Ежедневное соблюдение времени сна, бодрствования, приема пищи, прогулок и игр максимально снижает уровень стресса ребенка, и, кстати, родителя.  Я сильно радуюсь, что мы с дочкой наконец наладили режим. Все, казалось бы, может быть нормально, предсказуемо и понятно.

Уже с конца лета я перестала бешеным, голодным и оборванным серым голубем вылетать с коляской на улицу с целью укачать девочку, где, заслышав нарастающий грохот от окружившей нас со всех сторон стройки или визгливый лай карманных четвероногих существ с отвратительно выпученными глазами, именуемых почему-то собаками, или, как было прошлой зимой и весной, отчаянный крик свободы школьников, закончивших высиживать скучные, совершенно ненужные им уроки, гонялась от одного куста к другому с ощущением, что вот-вот наброшусь с кулаками на любого, кто издаст хоть какой-нибудь маломальский звук. Вместо этого теперь я укладываю дочь в кроватке, которая стоит в нашей спальне, которая плотно закрывается дверью, и в абсолютной тишине, крадучись, на цыпочках, осторожно наступая на уже вычисленные мной не скрипящие полоски ламината, удаляюсь в другую комнату, чтобы почитать.

Молниеносно рушится весь наш с большим трудном выстроенный домашний мир, в котором, как водится, должны главенствовать неведомые мне чувства безопасности и спокойствия, когда внезапно сверху раздается сильный стук, затем еще один, затем целая очередь, будто кто-то решил выломать кусок стены, и уже совершенно логичным видится постепенное увеличение громкости, как тихие игры детей классически перерастают в беспорядочный шум и неугомонный крик. Стук сменяется треском и гулом перфоратора.

Дочь еще маленькая, ей необходимо спать два раза в день: первый — в 11 часов, второй — в 16.

Узаконенное в Москве тихое время: с 13:00 до 15:00.

На часах 11:30. Осознание, что в этом своем личном сумасшествии, в невозможности уложить кричащую от усталости девочку я одна, вводит в ступор, не позволяет двинуться с места. Я сижу возле кроватки, по которой кувыркается полусонный ребенок. Я эгоистично думаю о том, что сегодня не удастся почитать, помыться, побыть в изоляции и тишине.

Вдруг все звуки исчезают. Исчезает и напряжение в теле, чье место занимает теплое удовольствие, как если лишаешься чего-то совсем несущественного, присутствующего всегда, а потом получаешь это несущественное вновь, следует совершенная детская радость.

Но через пару минут звуки возвращаются. Срываюсь с места, надеваю заляпанные детским пюре шорты, такого же вида футболку, рукой провожу по взъерошенным грязным волосам, стараясь создать себе более уверенный и презентабельный вид, беру девочку на руки, поднимаемся к соседям.

– Добрый день. Вы здесь надолго?

– Здрасьте. Ну… (разводя руками), часок другой…

– Не могу уложить ребенка.

– Ну… (вновь разводя руками), работать тоже когда-то надо.

Разворачиваюсь. Спускаемся к себе. Не без чувства выполненного долга я раздвигаю диван в комнате, где будто бы немного тише, где обычно читаю и провожу время с собой, стелю пеленку и под звуки не стихающего перфоратора укачиваю дочь. Периодически вздрагивая, она уже без сил засыпает.

Через полчаса ремонт закончился. Настало время законной двухчасовой тишины.  Я сижу рядом с крепко спящим маленьким человеком, не двигаюсь, думаю о том, насколько гипертрофированы во мне все чувства и ощущения, насколько я неспособна адекватно воспринимать малейшие отклонения от выстроенного в моей голове собственного скудного мирка с его непоколебимыми планами и распорядками, насколько сложно ужиться самой с собой, когда то и дело терзаешься объективно незначительными, но субъективно порой почти невыносимыми проблемами, которые все же выносишь, поскольку продолжаешь существовать в той же точке, не меняя ровным счетом ничего ни в себе, ни вокруг себя; и, что еще сложнее при всех вводных, нести ответственность за собственного ребенка, обеспечивать ему покой, которого в себе поди поищи, и создавать эту самую безопасную, уютную домашнюю атмосферу.

Аня Москвина