НИЦЦА
Лоренцо Морель, или просто Лори, стоял на заднем сиденье открытого Ниссана, который выруливал с главной площади Массена и, стреляя дробью мотора, набирал скорость. Позади расплывался фонтан с дредастым Аполлоном, мерк шахматный кафель и уменьшалась фигура полицейского. Лори махал ему рукой, будто скидывал с головы панамку, и желал добрейшей из всех добрейших ночей.
Ниссан бесновато раскручивал колёса, шатался в обе стороны и обнюхивал бетон дорожных путей. В одну секунду они чуть не заехали в переулок, где точно забодали бы пьяного, как и они, француза и насадили бы на капот парочку манекенов и кружевных трусов. Незнакомец-водила насилу успел дернуть руль на улицу Сен-Франсуа до Поль. Лори наклонило назад – и он, точно ковбой цепляясь за кожу салона, с паническим криком пустился укрощать быкоподобный Ниссан.
Если честно, Лори вообще не понимал, как оказался в автомобиле, но от этого у него во рту сладил привкус провансальского варенья.
– У вас тут, как в России! – орал безумный водила по-английски, не глядя на дорогу. – Там под ногами у тебя портвейн! Сам выпей и мне открой!
От странного, рычащего английского Морель патриотически протрезвел и отёк, отчего его подбородок превратился в мятый пуфик с точкой от чужого зада.
– Я не понимать английской язык! – визжал Лори типичную французскую штуку, вытягивая из-под переднего сиденья портвейн и отвинчивая слабо завинченную крышку. – Не дрянь пьём?
– Такой пятьсот баксов стоит! Ане нравится!
По всей видимости, Морель должен был знать какую-то Энни, Анну, Энн: короче говоря, кого-то на N, – отчего он с видом дальнего родственника кивнул, не забыв поднять и опустить бутылку.
Когда они выехали на Английскую набережную, луна закатилась за чёрные облака, как пенистый плесневелый лимон – в мазут. Обшивку машины заскреб солёный воздух и запашок пыли – и водила вдавил в газ ещё больше, шмякнул по магнитоле костяшкой и отпустил руль.
– Лорик, освободи место! Ля-ля!
В нечищенных колонках зашипели басы: «Бам! Бум! Бам!» Довольный водила перелез на задние сиденья и раздвинул по-христосски руки.
– Теперь гляди на небо, Лорик! Там она!
Но ничего, кроме звёздной карикатуры на Элвиса Пресли и собственных похорон, Лори бы там не увидел. Он упал на ручник – Ниссан не останавливался. Нужно было давить тормоз. Тогда, каким-то невообразимым способом, он вжал педаль головой и, кувыркаясь, поблагодарил католического бога.
Автомобиль вкопался в набережную.
– Больной… сумасшедший…
Пропихивая в горло чёрный кислород, у Лори задрожала мясистая губа; во лбу сосуды разбухли, словно макароны. Водила же празднично выскочил из Ниссана и, дирижируя бутылкой, напевая: «Найс! Нис! Нас! Ласковый прибой!», – пошёл вперёд.
– Меня Марат, кстати, зовут!
В свете габаритов показалась его голая обколотая спина и еврейская кипа, к которой зачем-то пришили заячий хвостик. Тощие ляжки обхватывались резинкой голубых плавок Calvin Klein, сделанных из дорогого целлофана.
– Ублюдок! – Морель истерически рассмеялся, хотя сразу после этого ему захотелось кинуться с кулаками на своего водилу.
Марат швырнул портвейн на дорогу.
– А машина?!.. Здесь будет полиция!?.. Штраф! Ницца!..
– У Фрэди Мэркури была машина, Лори?!
И они пошли вместе без выяснений и остановок. Страх какой-нибудь бабушки Бьянки или Буджардини, бдительных за ночными балаганами, шлёпал склизким рыбьим хвостом по затылку Лори. Надо скрыться. Надо домой. Но дом далеко! Край города. Машина? Фу! Какая гадость! Он пьян! А девушка? К девушке? Фу! Он пьян! Ну и как вернуться? Фу! Как же всё некрасиво!
Ковровый асфальт Ниццы и патлатые пальмы в его глазах перестали быть всё время в расфокусе, точно при катаракте; и то же самое, как видел Морель, было с Маратом: тот гораздо энергичнее толкался ступнями, отчетливо ставя их на землю, и шевелил взглядом в поисках чего-то (Морель думал, что выпивки). Они трезвели.
– Тут, как в России, – гримасничал Марат, когда они вернулись на Сен-Франсуа де Поль и им пахнуло жареным маслом, – цветы у вас продаются щас?
– Тут по улице.
– А шлюшки где-то стоят? – всё это было так быстро, что Лори почему-то тревожился:
– Негритянки…
– Аллилуйя! Ане очень понравится.
Ещё одно слово – и Лори (он так себе пообещал) не пошёл бы дальше, но его опередили: Марат сел на бетон и потребовал сигарет Malboro (обязательно две, чтобы курить в двух руках одновременно). За всю ночь они впервые остановились; и впервые – молчание. Марат раздувал дым и рисовал колечки.
– Как я тебе сейчас? – начал он так приглушённо, словно ему на грудь положили двигатель грузовика Mercedes, и это было почему-то жалко. Лори даже отвернулся, ведь думал, что Марат сейчас заплачет. – Сфотографируй меня.
– Зачем?
– Союзнице отправим.
– Ане?
Тут он выбил чем-то крепким и длинным, вроде полицейской дубинки, короткий смешок.
– Ты любишь свой город?
Для Мореля это был ещё один бредовый вопрос, на который тот с отмашкой кивнул.
– Кто такая Анна?
Марат не говорил об этом ничего, глядя поодаль своего спутника бесцветными глазами.
– Как в России, – сигареты сами собой упали на бетон. – На любом острове курится так же, как там.
– Ты русский?
– А какая разница теперь?
Но Лори уже не мог удержаться от главного вопроса:
– Где сейчас Анна?
И всё кончилось. Достав из заднего кармана плавок две купюры по «500» евро номиналом, Марат впихнул их в возражающие руки Лори и, поднявшись через корточки и не прощаясь, пошёл обратно к Ниссану.
– В России.
Догонять его уже никто не стал.
Рассказ молодого автора — всегда вызов. По-моему, «Ницца» написана плотно, музыкально и намеренно сбивчиво, имитируя пьяное, рваное восприятие ночи на Лазурном Берегу.
Два героя: местный Лоренцо Морель (Лори) и русский Марат, почти незнакомые, катаются на открытом Ниссане, едва не разбиваются, бродят по набережной, курят, говорят о некой Анне. В конце Марат даёт Лори 500 евро и уходит, бросив «В России».
О чём этот рассказ? Наверное, о невозможности встречи. Марат — человек без прошлого (обколотая спина, кипа с заячьим хвостиком, портвейн за 500 баксов), он говорит «как в России» о самом разном: о портвейне под ногами, о цветах, о шлюшках, о курении на острове. Ницца для него — декорация, сквозь которую просвечивает тоска по родине и по Анне, оставленной там. Лори не понимает его, но финальные деньги — не плата и не милостыня, а жест безнадёжной связи: «Союзнице отправим». Или — откуп? Сложно сказать.
Что в рассказе ново и привлекательно для меня? Скорее всего, язык. Автор работает с синтаксисом довольно смело, используя фразы: «стреляя дробью мотора», «во рту сладил привкус варенья», «патриотически протрезвел и отёк», «подбородок превратился в мятый пуфик с точкой от чужого зада». Это довольно свежо, нервно и вполне узнаваемо для современной прозы.
Вторая половина рассказа, когда герои трезвеют, психологически точна: Марат становится жалким, а Лори — растерянным.
Но в рассказе также присутствует избыточная метафоричность, которая перегружает текст («луна закатилась как плесневелый лимон в мазут»).
Сюжет почти отсутствует, но для короткой формы это иногда допустимо.
Рассказ заслуживает быть опубликованным, если журнал ориентирован на молодую аудиторию или экспериментальную прозу. К примеру, в сетевом или молодёжном литературном издании рассказ заметят: у него есть голос, настроение, какое-то послевкусие. Самое главное здесь это не рассказ про Ниццу, а про то, как везде, даже на Ривьере, человек носит свою Россию с собой.
По мнению автора, как читателю, мне надо было найти ключ к рассказу. Я не стал его искать. В итоге автор оказался прав, в голове остались пьянь, лихачество, бред… И «мятый пуфик с точкой от чужого зада». Простите, уважаемый автор.
Не очень нравятся предварительные авторские комментарии об экспериментальности текста. Прошу прощения, экспериментальность не оценил.
Если честно, я довольно скептически отношусь к авторским предисловиям, которые обычно предупреждают читателя об экстремальной новизне и экспериментальности предлагаемого текста. Они как будто заведомо настраивают на то, что вы, скорее всего, ничего не поймёте, но на самом деле в этом кроется глубинный замысел, и не стоит подходить к произведению с общих позиций поиска смысла. Видимо, это некоторым образом и предопределило моё отношение к рассматриваемому рассказу.
Возможно, действительно где-то в сети подобные произведения будут популярны и найдут свою аудиторию. Насчёт «Новой литературы» — тут есть о чём спорить. Определённая новизна — да, есть. Она и в образности, и в стиле повествования. Недосказанность и простор для читательской интерпретации в целом являются одной из главных черт молодой современной прозы.
Ещё на филологическом факультете более двадцати лет назад мои тогдашние преподаватели пытались рассказать нам, студентам, что цель любого автора (будь то художественная или любая иная литература) — это именно закодировать в тексте некий смысл. Задача же читателя, напротив, — этот самый смысл раскодировать и, цитируя предисловие, «подыскать ключ». Признаться, тогда мне подобный подход казался довольно чуждым, да и сейчас милее не стал. Было в нём что-то искусственное, как мне казалось, превращавшее процесс взаимоотношений автора и читателя в какую-то странную неискреннюю игру.
Если же абстрагироваться от субъективных моментов, то сам образ Ниццы здесь можно рассматривать как некое пространство, в котором в силу обстоятельств (каких именно — об этом автор умалчивает) сходятся вместе люди разных культур и менталитетов. Марат — не самое типичное для россиянина имя, а вот впечатление на иностранца он производит определёнными выходками из серии «какой же русский не любит быстрой езды?». Некоторые элементы сюжета здесь всё же можно найти и опять-таки самостоятельно додумать историю знакомства двух персонажей, ставших попутчиками в этих шальных гонках.
Что показалось не очень приятным — это сама общая атмосфера, которая постоянно уточняется сравнением «как в России». Возможно, есть и такие соотечественники, что, терзаясь внутренней ностальгией, ищут определённых приключений — лихачества, пьянок и девочек. Вероятно, и за поведением Марата скрыта своя боль, а автор намеренно о ней умолчал. Без поисков ключа текст не кажется «бессмысленным сном», скорее, он выглядит неразумным буйным кутежом. Каждому ли читателю захочется разгадывать подобные шифры? Не факт. Остальное — вопрос вкуса.