Семья — это не то, что нам дали, а то, что мы смогли сохранить.
Глава 1. Виктор
Стоял июньский зной. Духота в воздухе повисала густым облаком, а солнечные лучи палили так, что можно было жарить яичницу прямо на улице города. Шёл седьмой час вечера, но прохладнее не становилось: ни дуновения ветерка, ни тенистой аллеи — только горячий асфальтированный тротуар, от которого становилось ещё жарче. Читать далее
В государстве Доминион всё было подчинено одной цифре — демографической. Из-за страшного кризиса рождаемости, длившегося десятилетиями, улицы пустели, а деревни зарастали бурьяном. Правительство запаниковало и приняло закон, равного которому не было по жестокости: «Восемнадцать исполнилось — кольцо на палец получи». Читать далее
«И снится Вере Павловне сон, будто:
Доносится до нее знакомый, — о, какой знакомый теперь! — голос издали, ближе, ближе, —
Wie herrlich leuchtet
Mir die Natur!
Wie glänzt die Sonne!
Wie lacht die Flur![1]
И видит Вера Павловна, что это так, все так…
Золотистым отливом сияет нива; покрыто цветами поле, развертываются сотни, тысячи цветов на кустарнике, опоясывающем поле…; взошло солнце, радуется и радует природа, льет свет и теплоту, аромат и песню, любовь и негу в грудь, льется песня радости и неги, любви и добра из груди — „О земля! о нега! о любовь! о любовь, золотая, прекрасная, как утренние облака над вершинами тех гор!..“» Читать далее
В меру весёлая комедия.
Картина первая.
Современный дом, где просторные межквартирные площадки. Грузчики затаскивают диван на первый этаж. Ставят, отдыхают. Причинов – хозяин дивана, находится с ними.
Первый грузчик. (теоретик). К Причинову. Старик, зачем ты выбрал такой тяжеленный диван? Магазин не мог его продать из-за веса четыре года. Этот гротеск производителя.
Причинов. Гордо. Он лучший – мощный, крепкий, надёжный. Предыдущее ложе не выдержало энергичных действий.
Первый грузчик. Позволю заметить, чем движения медленнее, тем глубже ощущения. Не надо проскакивать мимо наслаждений. Читать далее
запоздалая рецензия на книгу
Кому угодно назови эту фамилию, спроси откуда она, и в девяноста случаях из ста услышишь безошибочное: как же, это Пушкин, поэма «Полтава». Да ещё и процитируют:
Уходит Розен сквозь теснины,
Сдаётся пылкий Шлиппенбах.
Фамилия, что и говорить, историческая, звучная, к нашей классике отсылающая. Вот потому-то я почти машинально взял в руки книжку, на обложке которой значился автором некий Николай Шлиппенбах. Читать далее
***
Проваливаюсь в кромку дней
Недолюблённого поэта.
Хватает слова и идей,
Но не хватает капли света. Читать далее
Там в широкой степи, на просторе ковыльном,
Где рисует рассвет кумачовый узор,
Крест высокий стоит у дороги поклонный.
Ветер вольный в округе надрывно поёт. Читать далее
Когда папулька наконец умер, в больницу пришел фотограф, представляющий орган по контролю табачной продукции, и сфотографировал тело. Читать далее
Уже давно снится мне, грешному, один и тот же страшный сон: под заунывное пение одетых в рванину псалмопевцев молодая девка в грязно-белой сорочке идёт по талому снегу к ручью. Она ложится на берег лицом в ледяную воду и раскидывает руки, словно Христос. Двое мужиков – братья-помощники – подходят к ней: один держит ей руку и спину, второй — спину и голову. Девка начинает дёргаться — молодое тело сопротивляется умерщвлению. Она трепещет всё больше и больше, раздаётся задавленный звук, затем тело обмякает. Помощники отпускают её, безумный наставник Христофор славит Всевышнего, который получил ещё одну невинную жертву. Я молча смотрю на всё это и ничего не могу сделать для спасения своей невесты, ибо руки мои связаны.
Истинной русской интеллигенции, признающей лишь свободу духа и жажду познания, посвящается.
Светя другим, сгораю сам. Латинское изречение
I
Пятница начиналась как обычно.
Димон по прозвищу «Кастет» стоял у подъезда, лениво перекатывая во рту застарелую безвкусную жвачку, и думал про пятничное обязательное пиво.
Рядом толкались пацаны — Серый и Малой — и каждый ждал, что вечер чего-нибудь да принесёт: денег, махаловку с чупакабрами какими залётными, а может, и бабы повеселее-посговорчивее где подвернутся. Читать далее
Обветренное лицо от нескончаемых экспедиций, руки, что умело привыкли чертить и твёрдо держать карту; каждый шрам на моих пальцах — это след от упрямого прикосновения к неизвестности: ожог от ледяного ветра высокогорья, порез от острого края окаменелости, глубокая царапина от колючих зарослей, сквозь которые приходилось прорубать путь. Мои глаза, вечно прищуренные от яркого солнца или слепящего снега, давно разучились смотреть на мир просто так. Во всем, что меня окружает, я подсознательно ищу скрытые закономерности. Читать далее