Я не принадлежу к тем библиофилам старой школы, которые по запаху отличают бумагу Сытина от бумаги Сабашниковых, а при слове «оцифровка» морщатся так, будто им предложили залить чернилами прижизненного Пушкина.

Я человек современный. Во всяком случае, мне хочется так думать.

Мои каталоги давно хранятся не в картонных коробках, а в гугловском облаке. О новых поступлениях я узнаю раньше половины московских букинистов. Несколько перекупщиков звонят мне первым, если умер владелец хорошей библиотеки и родственники ещё не успели понять, что именно им досталось.

Интересно, что наследники обычно первым делом начинают распродавать книги. Иногда ещё до сорокового дня. Мебель оставляют, сервизы делят, часы несут к оценщику, а книги готовы отдавать коробками, почти на вес. Им кажется, что они освобождают квартиру от пыли. Мы, настоящие коллекционеры, разумеется, не спешим указывать им на эту ошибку.

Я совсем не похож на Льва Аркадьича. Вот он старомоден в самом прямом смысле этого слова. Даже не старомоден – стар. Не в смысле возраста, хотя ему сильно за восемьдесят, а в смысле принадлежности к исчезнувшему виду людей, для которых книга начинается не с текста, а с прикосновения. Он может равнодушно отнестись к содержанию романа, но надорванный корешок воспринимает как личную обиду. Лев Аркадьич сначала смотрит не на титул, а на инскрипт, экслибрис и состояние форзаца. Для него книга начинается там, где обычный читатель ещё ничего не видит. Он говорит «провенанс» так, будто речь идёт о родословной древнего рода, а фоксинги рассматривает с брезгливой нежностью врача.

Мы знаем друг друга лет тридцать. Дружбой это назвать трудно. Коллекционеры вообще плохо дружат. Между ними всегда стоит книжный шкаф, а в шкафу то, чего нет у другого. Но отношения у нас давние, почти доверительные.

Квартира Льва Аркадьича расположена в старом доме у Чистых прудов, в глубине двора, где даже летом пахнет сыростью, кошками и подвалами. Лифт, как всегда, не работает. Я поднимаюсь на четвёртый этаж, отдышавшись, нажимаю звонок, и Лев Аркадьич открывает почти сразу, в домашнем пиджаке, мягких туфлях и при галстуке.

В тот вечер на столе у него лежат две книги. Первая вполне приличная, но не редкая: сборник начала двадцатых. Вторая, довоенное издание с инскриптом человеку, чьи собственные книги давно забыты, зато автографы почему-то ценятся.

Я смотрю, хвалю сохранность, спрашиваю о провенансе и уже собираюсь перейти к обычному разговору о болезнях, ценах и падении вкуса, когда Лев Аркадьич открывает верхний ящик письменного стола.

Достаёт он оттуда, кажется, лупу. Или карандаш. Не помню. Зато я прекрасно вижу маленькую серую книжку, лежащую в глубине ящика рядом с очками в потёртом футляре, таблетками и старым ножом для разрезания страниц.

– Что это у вас?

Лев Аркадьич задвигает ящик. Чуть поспешнее, чем следовало бы.

– Ничего особенного.

– Тогда покажите.

Он медлит.

– Не стоит.

– Почему?

– Потому что вы захотите её купить.

– Уже хочу.

Он смотрит на меня устало, почти сердито.

– Андрей Михайлыч, не всё продаётся.

– Это вы мне рассказываете? Но покажите хотя бы.

Он смотрит на меня долго, пожалуй, слишком долго.

– Покажу, – говорит он наконец. – Но при одном условии. Обещайте, что не станете пролистывать её до конца.

– Дорогой Лев Аркадьич, вы меня пугаете. Но почему?

– Неважно.

Я смеюсь.

– Вы говорите как владелец проклятого фолианта из английского романа.

– Возможно, – говорит он. – Только это не фолиант.

Я, конечно, даю слово. А данное мною слово я не нарушаю. Иногда это причиняет мне неудобства, иногда убытки, но привычка есть привычка. Лев Аркадьич снова выдвигает ящик, достаёт серую книжку и кладёт передо мной.

Книга тоненькая, маленькая, почти карманная. Мягкая обложка. Дешёвая бумага. Вид самый невзрачный. Из тех книжек, которые на букинистическом развале кладут в коробку под столом, а не на витрину.

На обложке нет имени автора. Только инициалы: И. Р.

Ни фотографии, ни биографической справки, ни самоуверенной строки «об авторе».

– И что это? Самиздат для родственников?

– Почти.

– Тираж?

– Тридцать три экземпляра.

Вот тут я заинтересовался по-настоящему.

Тридцать три экземпляра, это уже не литература, а шанс. Правда, шанс двусмысленный. Такая ничтожность тиража почти всегда означает, что книгу выпустили за счёт автора, а автор, скорее всего, до смешного беден, самолюбив и никому не нужен. Но именно из таких жалких обстоятельств иногда и вырастает будущий раритет.

На титуле значится название: «Монологи на грани». Ниже: «цикл миниатюр».

Дальше идёт оглавление.

Одиннадцать рассказов.

Я перелистываю несколько страниц. Никакого особого раритета я пока не вижу. Таких изданий хватает в любой частной библиотеке, хозяин которой однажды решил напечататься за свой счёт и раздарить книженцию знакомым.

Содержание я толком не разбираю. Вижу только обрывки фраз, короткие монологи, чужие голоса, неприятную исповедальность интонации.

– Неприятная вещица. Но я бы её приобрёл.

Лев Аркадьич чуть ли не выхватывает книжку из моих рук.

– Она не продаётся.

– Милый Лев Аркадьич, на первый взгляд книжка интереса не представляет. Но вы держите её не на полке, а в запертом ящике письменного стола и ставите довольно странное условие, прежде чем дать мне её посмотреть. Значит, в книжице имеется секрет. Хотите, угадаю? Бракованный экземпляр? При таком тираже это сразу делает книгу уникальной.

– Нет, не так. Просто…

Лев Аркадьич медлит, колеблется, но решается наконец:

– Просто в ней есть лишний рассказ.

– То есть?

– В оглавлении одиннадцать. А в книге двенадцать.

– Ну я же и говорю, типографская ошибка. Или вклеена чужая тетрадь?

– Нет.

– Тогда что?

– Я.

Я не сразу понимаю.

– Что значит «я»?

– Этот рассказ обо мне.

Вот тут у меня впервые возникает мысль, что Лев Аркадьич, кажется, всё-таки впал в маразм. Не в книжное старомодное безумие, к которому я привык, а в самый обыкновенный старческий маразм, где каждая случайность начинает относиться лично к тебе.

– Имя ваше указано?

– Нет.

– Но рассказ про вас?

– Да.

– Вы его прочли?

– Нет.

– Тогда откуда знаете?

– Начал читать.

– И?

– Закрыл на второй странице.

Тут моя догадка о маразме почти подтверждается. Старик не прочёл рассказа, но уже знает, что он о нём. Более того, отказывается показать мне этот рассказ именно потому, что он о нём.

Случай, в общем, почти клинический.

– Простите, Лев Аркадьич, но звучит это странно.

– Конечно.

– И вы сами понимаете?

– Прекрасно.

– Тогда покажите.

– Нет.

– Почему?

– Потому что он обо мне.

– Но вы же не дочитали.

– Но прочитал достаточно.

– Я бы не закрыл.

Он смотрит на меня с усталым любопытством.

– Неужели?

– Не закрыл бы.

Он немного молчит и вдруг говорит совсем другим голосом:

– Одного я не понимаю. Это постоянный рассказ или переменный? Он всегда о том, кому принадлежит книга? Или о том, кто её читает?

Я снова не понимаю. Но, странным образом, он вдруг перестаёт походить на безумца. Безумец на его месте защищал бы свою тайну. А Лев Аркадьич рассуждает о ней почти как исследователь. Точнее, как человек, которому выпало наблюдать нечто невозможное и который до сих пор надеется найти этому какое-то объяснение.

– Хотите проверить? – спрашиваю я.

Он не отвечает.

– Я открою двенадцатый рассказ и начну читать. Если пойму, что он о вас, сразу закрою. Даю слово.

Он долго смотрит на книгу. Потом убирает ладонь с обложки.

Я начинаю листать книжку, практически не сомневаясь, что никакого «лишнего» рассказа там нет. Вот кончается последний, одиннадцатый, рассказ. Я переворачиваю страницу. Вижу: дальше и вправду следует текст.

Я читаю от силы секунд двадцать. Сначала ещё можно уверять себя, что это случайное совпадение, ловко подстроенная интонация, что-то вроде фокуса для доверчивых стариков. Потом попадается одна подробность. Совсем мелкая. Такая, о которой не знал никто и которую я сам давно научился не знать.

Я захлопываю книгу и почти отшвыриваю её от себя.

Лев Аркадьич спрашивает только:

– Про меня?

– Нет, про меня.

Он долго молчит.

– Но почему же вы её захлопнули?

– Потому же, почему и вы.

Лев Аркадьич кивает. Не удовлетворённо, а почти скорбно.

– Стыдно? – спрашивает он.

Я смотрю на серую обложку.

– Стыдно. И страшно.

– Страшно потом, – говорит Лев Аркадьич. – Сначала именно стыдно.

В комнате ничего не изменилось. Те же книжные шкафы, та же лампа, тот же письменный стол, те же старческие таблетки у края скатерти. Никакого грома, никакого сияния, никакого холода, идущего от обложки. Только мы двое сидим перед тонкой серой книжкой и уже знаем то, чего знать не могли.

– Это невозможно.

– Конечно.

– Такого не бывает.

– Разумеется.

– Это похоже на чудо.

– Похоже.

– Но мы с вами давно в чудеса не верим.

– Не верим, – говорит Лев Аркадьич. – Но, кажется, являемся свидетелями.

Мы долго, очень долго молчим. Потом Лев Аркадьич вдруг говорит:

– Первый рассказ называется «Ждите ответа».

– Я не читал первого рассказа.

– Знаю. Там у человека, у героя, экзема. И эти отвратительные наросты на собственной коже складываются в надпись: «Ждите ответа».

– На экземе?

– Да. Он идёт к врачу. Ему нужна мазь, рецепт, что угодно. А ему предлагают ждать ответа.

– От кого?

– Не сказано.

– И он ждёт?

– Нет. Он хочет избавиться от экземы.

– Естественное желание.

– Более чем. Но, возможно, он тем самым закрывает канал связи.

– Связи с кем?

Лев Аркадьич пожимает плечами.

– С Богом. Или с дьяволом. Там же не указано.

Книга лежит между нами, закрытая.

– И к чему вы клоните? Что тот невидимый собеседник нашёл другой канал?

– Не знаю.

– В двенадцатом рассказе?

– Может быть.

– Но это ведь не ответ.

– Нет, – говорит Лев Аркадьич. – Ответ был бы милостью.

– А это?

Он смотрит на книгу.

– А это рассказ.

Мы сидим ещё немного. Вернее, делаем вид, что сидим как прежде. Он говорит о чём-то постороннем. Я отвечаю невпопад.

Потом он убирает книгу обратно в ящик.

Когда я ухожу, он провожает меня до двери.

Почти год мы с Львом Аркадьичем не общаемся.

А потом мне звонит незнакомая женщина.

– Андрей Михайлович?

– Да.

– Меня зовут Надежда. Я племянница Льва Аркадьича.

Я сразу понимаю. Известие о смерти узнаёшь по интонации. Я только спрашиваю:

– Когда?

– Три дня назад. Вчера похоронили. Простите, но ваш телефон я нашла только сегодня.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Я приеду, можно?

– Да, конечно. Он оставил для вас записку. Вы упомянуты в завещании.

Через час я уже у Чистых прудов.

Квартира после смерти хозяина всегда выглядит непристойно. Пока человек жив, даже пыль лежит как будто с его разрешения. После смерти всё сразу становится имуществом.

Надежда открывает мне дверь. Женщина лет пятидесяти, усталая, аккуратная, с тем лицом, которое бывает у людей, внезапно назначенных ответственными за чужую жизнь после её окончания.

В комнатах уже стоят коробки. На стульях лежат стопки книг. Какие-то бумаги перевязаны бечёвкой. На письменном столе Льва Аркадьича лежат очки в потёртом футляре, старый нож для разрезания страниц и несколько блистеров с таблетками.

Верхний ящик приоткрыт.

Книги в нём нет.

Надежда протягивает мне конверт. В записке всего несколько строк.

Лев Аркадьич просит передать мне на память о нём книжку «Монологи на грани», если я соглашусь её взять.

– Вы согласны? – спрашивает Надежда.

Я мог бы сказать — нет. Я уже знаю достаточно, чтобы не хотеть знать больше.

– Согласен.

Она выходит в соседнюю комнату и возвращается с серой книжкой в руках.

– Он как раз её читал, когда… – говорит Надежда. – Перед самой смертью. Мы так его и нашли. На кровати. А рядом эта книжка. Раскрытая.

– Раскрытая?

– Да. Я ещё подумала: надо же, умер с книжкой. Красивая смерть.

– А вы её читали?

Надежда удивляется:

– Какое там. Столько всего сразу навалилось. Не до чтения.

Домой я возвращаюсь с серой книжкой в портфеле и думаю о том, что это? Последний подарок мне от Льва Аркадьича, последняя весточка от него из иного мира? Или его месть?

Наверное, он все-таки решился и дочитал свой рассказ. Перед смертью. Потому что потом уже не будет. И, значит, стыдно не будет.

Дома я кладу книгу на письменный стол. А потом просто сижу и смотрю на неё. Открывать и не думаю. Думаю о том, что это один экземпляр из тридцати трёх.

Где остальные тридцать два? Этого я знать не могу. Но я точно знаю, что у этих тридцати двух людей «Монологи на грани» не стоят на книжной полке. Эта книжка спрятана в самом надёжном месте. Спрятана так, чтобы её никто не увидел.

Никто. Даже самые близкие. И в первую очередь именно самые близкие.

Они-то думают, что прячут свою тайну. Свою страшную страницу. Своё постыдное, случайно напечатанное признание. Они боятся, что жена, сын, дочь, любовница, друг, сосед, сиделка откроют книгу и прочтут о них то, чего читать нельзя.

Они не знают того, что знали мы с Львом Аркадьичем, а сейчас знаю только я. Что книга эта почти милосердна. Она не выдаёт человека другим. Не доносит. Не разоблачает перед свидетелями. Не превращает стыд в скандал. Никто их тайну не узнает. Зато узнает свою. Потому что у каждого есть свой двенадцатый рассказ. Свой монолог от первого лица. Его можно дочитать до конца. Но никто никогда не дочитывает.

А книжка, что ж… Она оставляет каждого наедине с самим собой. С собой настоящим, о котором он догадывался, но знать не хотел.

Так что любой обладатель книги может давать читать её всем, кто этого захочет. Если, конечно, ему этих «всех» не жалко.

Я кладу книгу в коробку, а её – в нижний ящик письменного стола. С тех пор она там и лежит.

Иногда я открываю нижний ящик и смотрю на коробку. Не на книгу даже. На коробку.

Мне не нужно брать её в руки.

Я знаю, что она там.

Знаю, что надо сделать, чтобы узнать про себя всё.

И знаю, что делать этого нельзя.

Пока жив, нельзя.

Я понимаю: мой двенадцатый рассказ будет мучить меня всю жизнь именно потому, что я его никогда не прочту.

А может, всё-таки прочту?

Напоследок. Как Лев Аркадьич.