ОТ ПОСТОРОННЕГО, ПРИСЛАВШЕГО РУКОПИСЬ:

 

Не будучи по природе своей жалобщиком или брюзгой, всё же вынужден заявить, что помойка близ нашего дома обслуживается из рук вон плохо. Баки вовремя не опоражниваются, крупногабаритный мусор не вывозится.  А мусора нынче ужас как много. Люди выносят его буквально кубометрами. Одной упаковки от различных покупок столько, что в первый же день бак, только что бывший пустым, уже полон. А ведь мы, домовладельцы, оплачиваем вывоз мусора,  притом оплачиваем отдельной графой и немалые, поверьте, деньги.

В последние дни ко всем прежним прелестям добавился выброс ремстройотходов. Какой-то жлоб, должно быть, толстосум, приобрёл квартиру то ли в нашем доме, то ли в доме рядом, и давай ломать, перепланировать, обустраиваться по своим явно нехилым возможностям. Забивает наши баки без зазрения совести всяческими строительными обломками, россыпью отбитой штукатурки, целыми пластами выломанных паркетин и бытовым ненужным хламом, оставшимся явно от прежних жильцов.

Неудивительно, что, выйдя к бакам с картонной коробкой из-под пылесоса, набитой разной приговорённой к выносу мелочью, я сразу приметил её, выделявшуюся относительно свежим, небросовым видом. Довольно пристойно она лежала поверх вороха скомканных драных обоев. Обыкновенная тетрадь, какие называли прежде «общими», в тёмновишнёвой дерматиновой обложке. Не знаю, есть ли нынче такие в продаже, эта выглядела словно из какого-то прошлого, может недавнего, может, далёкого. Любопытство моё взяло верх. Осмотрел вначале, нет ли грязи на обложке. Нет, обложка была чистой.  Взял, пролистал – разборчиво, плотно исписана до последней страницы. Попробовал прочесть, строку, другую, третью… Почерк нервный, неустойчивый, то ученически каллиграфичный, то урывчиво спешашащий. Что-то вроде дневниковых записей, но никаких дней, чисел, даже года не проставлено. Неясно, когда писано, хотя бы приблизительно. Записки, в общем. Может ─ сумасшедшего? Не знаю, не берусь судить, хотя читал в неспешной обстановке уже дома. Читал, но понял очень мало. Местами, правда, было интересно. Сама тетрадь – вот,  в натуральном её виде, как она была.

 

*       *       *

«Никто никогда не прочтёт эти строки.

Во всяком случае, пока я жив, такому не бывать.

Это лучшая гарантия того, что я пишу исключительно правду, ничего кроме правды. Впрочем, не уверен, что и сам себе не буду лгать непроизвольно. Ложь – внутреннее свойство человека, не зависящее от наружных обстоятельств. Не раз уже я замечал, что лгу без всякой надобности даже на бумаге, хотя уже в момент писания отлично сознаю, что лгу, и ложь моя бессмысленна.

Кажется, над этим задумывались древние мудрецы. Не помню, до чего они додумались, а я додумался и без них. Не потому ли лгут люди и в книгах, и в письмах, и даже в дневниках… Да нет, что там в дневниках, и в мыслях лгут, даже в мыслях, ─ так не потому ли лгут себе даже в мыслях, что боятся? Но кого?.. Понятно кого – бога. Да, боятся именно его, хотя убеждены, что его не существует, как вот я, например, убеждён. В бога мы, так называемые атеисты, не верим, но самым краешком мысли, уголком души мы допускаем, что есть там, наверху, Некто, а может быть, Нечто, знающее дела наши и мысли наперёд. И мы наивно, малодушно пишем не то, что хотели бы написать и даже думаем не то, что действительно лезет нам в голову, а то, что безопаснее в данный момент нам думать и писать.

Конечно, я не о тех трусливых, примитивных обывателях, которые боятся выглядеть неблагородно в своих собственных глазах, они – ничтожества, я их в расчёт не беру. Я говорю только о крупных личностях, о тех, которые чего-то стоят. О таких как я, допустим. Не особенно самокритично, но зато правдиво. Буду так и далее писать без всякой оглядки на высшие силы. По сравнению с открывшейся передо мною грандиозной перспективой, по сравнению с вершиной, на которую мне вскоре предстоит взлететь, каким мещанским вздором выглядит всё остальное, какой мелочью!

Вот только  этот тихий женский плач…

Его не слышно иногда по два-три дня, я успеваю позабыть о нём, и вдруг в самый неподходящий час и миг он поднимается из темноты двора, словно из-под воды. Не раз и не два я пытался опознать это окно, вглядывался в чернильную мглу, вычислял направление звука. Безрезультатно. Все окна одинаково неразличимы и фальшиво молчаливы, форточки у многих приотворены даже зимой в мороз, а звук в классическом дворе-колодце, это же такой раздел акустики, который надо изучать да изучать. Единственно, в чём я уверен ─ время суток. Он звучит лишь в темноте после заката, иногда к полуночи, иногда уже под утро, но непременно в темноте. Мне самому удивительно, что ночные всхлипывания какой-то лунатичной истерички заставляют меня так злиться и нервничать. Я знаю, что нервы мои в идеальном состоянии, как и вся в целом психика, уж это-то я знаю совершенно точно. Поэтому возникающее у меня иногда подозрение, что звуки эти, этот плач, мне только чудятся по причине расшатанных нервов, такое подозрение я отметаю самым решительным образом.

 

*       *       *

Как её зовут, я не знаю. Конечно, она говорила и, должно быть, не однажды, но к очередному её появлению, каковые случаются, по моим наблюдениям, раза два или три в месяц, я непременно забываю. Вот она стучится, и я узнаю её по стуку. По стуку я определяю человека даже лучше, чем по голосу. Звонок у меня не работает, почему – неизвестно, может, его вовсе нет, но мне он и не нужен. Для верности гляжу в глазок, в лестничном сумраке различаю её угловатый силуэт, склонённую в ожидании стриженую под мальчика голову, угадываю лицо, кажущееся при таком освещении лишённым плоти, чёрные провалы глазниц на черепе, словно вылепленном из сырой глины. Испытывая двойственное чувство раздражения и отчасти радости её приходу , отпираю, впускаю её. «Здравствуйте», ─ тихо говорит она, почти шепчет, она всегда говорит, будто шепчет, и это очень хорошо, громких голосов вообще не выношу, а в собственном моём жилище громкий голос способен довести меня до нервного расстройства.

Мы проходим в кухню, я молчаливо слежу, как она выгружает из сумки снедь. Это всегда что-то нехитрое, недорогое и в малом количестве. Багет, например, пачка сливочного масла, упаковка печенья, варёная колбаса в нарезке. Зачем она это приносит, не могу представить. Я её об этом не прошу, с едой у меня и без того не так уж плохо. Смотрю, как она раскладывает на столе эти сиротские гостинцы, но думаю не о них, думаю о том, что вскоре предстоит, и в который раз осознаю, что этого мне вовсе не хочется.

Она бесшумно идёт по квартире, наводя по пути тот минимальный порядок, какой ей представляется необходимым – подбирает мелкий сор, вытирает пыль с доступных ей поверхностей, подметает в углах, моет посуду, замачивает сложенное в ванной заношенное бельё. Я не мешаю ей, но не хочу и помогать, хожу за нею по пятам и наблюдаю за её санитарно-гигиеническими манипуляциями. Выражение лица у меня при этом, вероятно, снисходительное пополам с одобрительным: ну-ну, давай, если не лень, тебя об этом не просили, и благодарить не станут, но в общем спасибо, правильно действуешь. Затем я оставляю её довершать начатое и удаляюсь в кухню, ставлю чайник, накрываю на двоих.

Мы сосредоточенно пьём чай, закусываем. Если в радиоприёмнике есть музыка, я выпускаю её на волю, но совсем негромко, потому что я и музыки громкой не выношу, не только человеческого голоса. Трапезничаем мы, как и всё, что мы делаем, в полном безмолвии, нарушаемом только по крайней необходимости. «Ещё?», – роняю я вполголоса, когда вижу, что чашка её опустела. Она едва заметно шевелит головой отрицательно или утвердительно и в свою очередь предлагает мне бутерброд движением руки и вопросительным взглядом. Я отвечаю также жестом, принимаю бутерброд или отвергаю его.

Мы не говорим ни о погоде, ни о ценах, непременно возросших, ни о городских, а тем более о мировых новостях, мы не говорим даже о нас самих. Нам не о чем и незачем говорить, и оба мы ничуть не страдаем от этого. Что до меня, то я не только не страдаю, я буквально наслаждаюсь. Это дивная, неописуемая радость – человек, с которым говорить не обязательно, тем более, когда человек этот женщина.

Женщина, которая молча, без всякого принуждения и без всяких условий исполняет свои женские обязанности, существует на свете в единственном экземпляре. Это она, моя невзрачная безмолвная подруга, имени которой я не знаю, потому что постоянно его забываю. Впрочем,  и она не называет меня по имени. Скорее всего, она тоже не знает его. Раньше, может быть, и знала, но забыла. И прекрасно, и чудесно!

Сидя с нею за кухонным столиком, я иногда размышляю, а нужно ли вообще человеку имя. Если да, то для чего? Утверждают: чтобы отличать людей друг от друга. Чепуха! Одинаковых имён и фамилий тьма-тьмущая, и тем не менее, никто не спутает полных тёзок даже если у них один год, месяц и день рождения. Имена, фамилии и, уж тем более, отчества – блажь человеческая, украшения, наподобие татуировок. Как всякое искусственное украшение, они только мешают нам понимать человека. Следовало бы упразднить этот нелепый обычай, этот пережиток старины, неудобный для государственной власти. Его нужно заменить каким-то новым правилом, каким-нибудь эквивалентом вроде индекса, вроде набора букв и чисел в самых разных комбинациях. Однофамильцев в таком случае не будет. Миллиарды уникальных неповторяющихся комбинаций, и никаких однофамильцев, никаких тебе тёзок. Постепенно это можно будет сделать. Сразу люди не поймут, начнут противиться, упрямиться, а постепенно можно сделать что угодно. Вот когда я стану тем, кем вскоре должен стать… И это будет скоро, уже скоро!

Думая об этом, я одновременно думаю и о другом: о том, что чаепитие сейчас закончится, мы просидим в кухне ещё сколько-то времени, почти уже утомившись от общества друг друга и скучая, а затем поднимемся и перейдём в единственную обжитую комнату, где у меня стоит кровать, большая, ещё от родителей оставшаяся, чтобы улечься и начать делать то, что делать мне совершенно не хочется. Это нежелание заранее пугает меня, цепенит, и потому, когда мы впрямь оказываемся у ложа, и она, испуганно уставившись в одну точку, (всегдашнее её выражение в такие минуты), начинает стягивать с себя одежду, я уже близок к тому, чтобы сказать «не надо, стой!» и навсегда остановить это бессмысленное действие. Но когда она полностью оголяется, и я вижу какая она вся некрасивая, худая, плоская, безгрудая, похожая на сироту-подростка из приюта, меня словно подменяют, мне становится и жалко её и противно, и я быстро наливаюсь первобытной слепой похотью.

Я отлично сознаю, что это противоестественное, недостойное меня желание, что я не должен, не имею право желать этой женщины, я даже сознаю, что желаю её именно потому, что она очень мало походит на женщину, и понимание этого окончательно распаляет меня. «Я никогда не стану гомиком, никогда, ─  мысленно твержу я.  – Это женщина, а я мужчина, и я с нею именно и только потому, что мы с нею ─ женщина и мужчина, только поэтому. Я – настоящий стопроцентный мужчина, я сейчас докажу это ей и себе!».

И я наваливаюсь на неё, распинаю её жалкое тело на мятых измызганных простынях и с ненавистью овладеваю ею. Сотрясаю и придавливаю всей своей тяжестью я её так, что, кажется, душа должна была вылететь из неё прочь. Но душа её отнюдь не намерена покидать своё хилое обиталище, а обиталище, то есть, тело, обнаруживает чёрт знает какую выносливость. Вот она уже начинает отвечать на мои агрессивные выплески, кусает меня, щиплет, бьёт, хватает за непредназначенные для этого места. В момент оргазма она кричит почти в полный голос низко и глухо, впрочем, скорее хрипит. В таком хрипе мне чудится что-то предсмертное, но затихает она подо мною похорошевшая, румяная, с мечтательно прикрытыми глазами и подобием улыбки на вспухших губах.

Мы молчим – опять молчим! – лёжа друг подле друга и думаем, несомненно, о разном. Думает ли она, не уверен. Я – думаю. Думаю, что надо прекращать эти постыдные унижающие мою духовную сущность соития. Понимаю при этом, что никуда мне не деться,  она будет приходить, я буду принимать её, ложиться с нею и делать то, что делал только что. Буду делать потому, что это нужно для здоровья, для моего мужского естества, которое иначе может впасть в соблазн иного плотского греха, гораздо худшего. Нет, никогда! Мне этого нельзя, уж лучше это будет с нею, лучше уж терпеть её, держать возле себя, не отгонять.

Но почему оно-то, это существо, держится возле меня так бескорыстно и упорно? Ответ один и очень ясный: оно с самого начала (которого я, кстати, не помню) почувствовало исходящую от меня неодолимо притягательную силу воли, интеллекта, психологизма. Такому человеку, говорит ей подсознание, следует подчиняться и служить, как служат высшему повелевающему человеку. Даже нет, не человеку – Господину. И ещё она наверняка подозревает, смутно чувствует, что служение это будет вознаграждено. Бедняжка, если бы она знала, сколь великий удел мне назначен! Если бы она была способна хотя бы заподозрить, сколь близок мой, а значит и её звёздный час. Разумеется, я не забуду о ней. Когда я стану тем, кем должен вскоре стать, я сделаю её… Но этого пока ещё я не решил. Пока не знаю. Поручу кому-нибудь из приближенных.

 

*       *       *

Какое-то время перед тем как заснуть я буду рассматривать сложный узор трещин и разводы от протечек на потолке. В детстве рассматривание потолка перед сном и фантазирование по поводу орнамента из трещин было непременным моим делом. Сколько символов, образов, загадочных знаков открывалось мне в переплетении тонких ломаных линий. Воображение рисовало мне великанов, птиц, зверей, цветы, деревья, сказочных существ. Теперь же я без интереса созерцаю сложную, намного большую мозаику из трещин и расплывшихся жёлтых пятен, и не чувствую никакого влечения к распознованию в них каких-нибудь образов. Гляжу бездумно в серо-жёлтую поверхность потолка, и чаще всего ни о чём не мыслю. Когда же начинаю мыслить, получается мышление раздвоенное: о прошлом времени и о будущем.

О прошлом: как мог я до сих пор жить и не готовиться стать полновластным правителем пусть не вполне благополучной, пусть находящейся в непростом сейчас положении, но при этом обширной, многонаселённой и чрезвычайно богатой страны?.. Непростительное с моей стороны упущение, я обязан был загодя это почувствовать и приступить к подготовке. Но ничего, я наверстаю, я умею концентрироваться и собирать в кулак волю.

О будущем:  необходимо приступить к составлению плана первоочередных мероприятий – манифестов, указов, приказов, распоряжений. Они, те, приходившие недавно,  должны явится не сегодня-завтра за ответом. Мой ответ готов, решение я принял. Впрочем, это не моё решение, нет, не моё. Какие-то высшие силы подсказали им придти ко мне, а мне – принять решение в положительном для меня и для них смысле.

Но надо, наконец, раскрыться, пояснить, как это было, что случилось.

 

*       *       *

Они пришли под вечер, что-то около шести. Тарабанили в дверь кулаком. Поскольку дверь обита дерматином, под которым войлок, смягчающий и глушащий удары, стучать нужно сильно и долго. И они стучали столько, сколько нужно, чтобы я услышал сквозь двойную дверь. Услышав, я не бросился отпирать, нет, я не так прост. Я вздрогнул, я встревожился: кто это может быть? Кто там, за дверью? Я не ждал никого. Зачем же мне какие-то непредвиденные неизвестные мне визитёры?..

Очень осторожно и вполне бесшумно отворив первую дверь, я попытался разглядеть незваного пришельца в глазок. Свет на лестничной площадке очень тусклый, лица было не разобрать. Несомненно, это был мужчина, и притом не один. Стучавшие переговаривались негромко, короткими фразами. И было их не двое – больше. Я присмотрелся, и мне показалось, что они в форме. Милиция? Полиция? Группа захвата? Омон?.. Что нужно им от меня? Я чист, я не повинен ни в каких деяниях. Мне ничего ни от кого не нужно. Мне нужно только, чтобы меня не беспокоили, не трогали, не приходили ко мне ни с какими вопросами, ни с хорошими, ни с плохими. Я не желаю видеть никого, тем более каких-то личностей в погонах!

А они всё тарабанили и что-то говорили через дверь вроде «откройте, мы по делу!.. не бойтесь, откройте!..». Следовало затаиться и сидеть не шевелясь, не издавая звуков, но эта вколоченная воспитанием законобоязнь, эта робость перед человеком в мундире, они пересилили инстинкт самосохранения. «Кто там?», ─ чуть слышно спросил я. «Откройте, пожалуйста, вам нечего бояться…» ─ и по имени-отчеству. Вежливо было так сказано, вкрадчиво. Они знали меня, знали моё имя, знали отчество, наверняка знали всё, что им нужно. Вот что меня убедило и обезоружило. Как под гипнозом, я открыл им дверь, уже не боясь и ни на что не надеясь.

Их было пятеро. И действительно, в форме. Но никакая не милиция и не полиция, и даже не военные, то есть не очень военные. Как бы военные, но не совсем. В последние год-два таких немало появилось, вроде как в военной форме, но частично, если приглядеться – просто нарядились, чтобы показать свою воинственность, патриотичность. И ничего хорошего от этой публики я ожидать не мог. О, боже мой, зачем я их впустил…

Вид у них был, однако, не угрожающий, скорее даже, неуверенный, притом понятно было, что у них есть цель, пришли они не по ошибке. Я говорю «они», хотя, конечно, уследить за каждым в ту минуту я не мог.

Заговорил один, невзрачный, неприметный, малого ростика и прыщеватый.

─ Мы это… вообще по делу. В дружеской, как говорится, непринуждённой обстановке. То есть, поговорить. Понимаете, да?

Ничего ещё не понимая, я сделал утвердительный кивок и продолжал молчать.

─ Расположиться где-нибудь, присесть. Для товарищеской дружеской беседы. В соответствующей обстановке. А?..

Что мне оставалось? Я глухо пробормотал «прошу» и указал рукою куда проходить, причём вместо того, чтобы пригласить их в нежилую комнату, где есть много стульев и стол, направил их в мою спальню, где нет ничего, кроме кровати. Сообразив это, я допустил ещё одну оплошность, принявшись перетаскивать стулья вместо того, чтобы перенаправить их, а они стояли в это время посреди комнаты, переминаясь и осматриваясь. Странно, но пока я таскал стулья, сделав при этом три ходки, я почти успокоился и сумел разглядеть визитёров.

Один видный из себя, приметной внешности, лет сорока, упитанный, с большой залысиной вверх ото лба, длинными, артистически напущенными на уши волосами и свисающими по-моржиному усами. Было понятно, что он у них главный. Он смутно напомнил мне портрет композитора Даргомыжского, висевший в детской музыкальной школе, в неё меня запихнули родители, когда я учился в третьем, кажется, классе. На нём, как и на всех остальных,  было что-то вроде униформы: камуфляжная куртка с погончиками без просветов и звёздочек, тёмный свитерок под курткой, обычные штатские брюки и обычные полуботинки. Камуфляжное кепи он снял и оставил в прихожей на вешалке. При нём был как бы ординарец – юноша, заговоривший со мною в прихожей, с розовыми на лбу прыщиками и цыплячьим пушком на безвольном подбородке. Из остальных троих только один был чем-то примечателен, чернявенький такой, с бородкой, с усиками, горбоносенький, субтильного телосложения. Другие двое были так себе, ни описать их внешность, ни запомнить, они мало говорили, если говорили вообще.

Когда я обеспечил визитёров стульями, они уселись в ряд все пятеро, словно в кинотеатре в ожидании сеанса, я – вместо экрана перед ними, на кровать присел, на самый её краешек. Вот так мы получились визави, те пятеро и я. Они смотрели на меня, поскрипывая стульями, должно быть, изучали.

─ Удивляетесь, конечно, нашему визиту, ─ начал Даргомыжский. Голос у него был звучный, а манера строить речь литературная. – Я не ошибся, удивляетесь?

─  Да нет, не очень удивляюсь.

─  Почему же? Разве вас предупредили? Вы уже знали о нашем возможном приходе?

─ Откуда я мог знать? Никто не предупреждал. Не удивляюсь потому, что  с некоторых пор ничему не удивляюсь.

─ Это в высшей степени похвально. Просто замечательно. Мы так и надеялись, что вы окажетесь уверенным в себе, хладнокровным, твёрдым человеком. Это верный признак высокого происхождения и высоких способностей.

Тревога и недоумение, должно быть, слишком явно отразились на моём лице.

─ Да-да, мы знаем о вас… нет, не стану утверждать, что всё, мы не гэбисты, чтобы брать на пушку, это не наш метод. Не всё, но многое. Столько, сколько нам необходимо.

─  Я вас не понимаю, о чём речь,  ─  глухо пробормотал я.

—  Да вы не беспокойтесь, мы пришли как друзья. Мы и есть ваши друзья в действительности, просто вы ещё не знаете этого. Но мы вам объясним, вы поймёте. Вы курите?

Однако же, это всё больше напоминало разговор следователя с подследственным. «Вы курите? Пожалуйста, сигарету… Итак, вы утверждаете… А между тем, нам известно…».  Сердце у меня заныло в предчувствии нехорошего оборота событий.

─  Иногда курю, иногда нет. Сейчас, пожалуй, закурю. Если угостите, конечно.

По знаку Композитора мальчишка с прыщиками на лбу вскочил, извлёк из кармана камуфляжной куртёшки пачку сигарет, протянул вначале старшему – конечно, по привычке, ─ тот глазами указал начать с меня. Я прикурил от поднесённой зажигалки, после этого юноша наделил сигаретами остальных. Все разом задымили. Позы визитёров сделались непринуждённее, Композитор, а за ним и другие, закинули нога на ногу. На двоих были новенькие армейские берцы, от них исходил специфический обувной запах.

Даргомыжский говорил между затяжками неспешно и многозначительно.

─ Не сомневаюсь, вы о нас читали или слышали. Кто-то сочиняет о нас небылицы, дескать, мы квасные патриоты, юдофобы, ксенофобы, упёртые солдафоны и тому подобную чепуху. Не станем унижаться до опровержения этого бреда. Да, мы патриоты, да, мы сторонники и сподвижники, но мы люди мирные. А что касается юдофобства и евреев, вот, пожалуйста…

Он указал движением ладони на субтильного носатого брюнетика по левую от себя руку, и брюнетик живо поднялся и двинулся ко мне с протянутой ребром ладонью.

─ Болтакс… Шимон Исаакович Болтакс, ─ внятно представился он. – Для знакомых и друзей ─ Семён. Можно Сеня, если проще. Многие меня зовут Сеней. А если полностью – Семён Савельевич. В общем, как удобно. Как хотите, так меня и называйте.

─ Э-э… очень приятно, ─ не слишком, по-моему, убедительно отреагировал я на Болтакса и Шимона с Исааковичем.

─  Позвольте, тогда уж мы все представимся, ─ сказал Даргомыжский.

У меня есть один крупный недостаток, с которым я давно борюсь, но побороть никак не могу: при знакомстве я не запоминаю имён и фамилий. Жму человеку руку, выслушиваю имя-отчество, киваю, улыбаюсь – всё вылетает немедленно, как в трубу. А уж когда я напряжён, взволнован, когда ощущаю смутную опасность… Одним словом, никого я не запомнил. Только какие-то обрывки: Васильевич… Николай… Арнольдович… Михаил… Болтакса, однако, не запомнить я не мог. Тот прыщеватый молодой, который заговорил со мною в прихожей, назвался, кажется, Синебрюховым.

─  Ну вот,  теперь,  когда мы познакомились, теперь можно перейти к сути дела.

Даргомыжский проговорил это в принятой им со мною преувеличенно дружеской тёплой манере, но в выражении его лица скользнуло беспокойство, правильный ли он взял тон. «Ну-ну, давай выкладывай, не медли, что там у тебя за дело», ─ мысленно подбодрил я его. Мною овладело лихорадочное, болезненное нетерпение.

─ Я призываю вас выслушать нас со всем возможным вниманием. Вопрос слишком важен, чтобы излагать его наскоро. Мы уверены, что вы именно тот человек, который терпеливо нас выслушает и поймёт. Вот такой для начала наводящий вопрос: как вы относитесь к тому, что сейчас происходит?

─  Э-э… в каком смысле?

─ Во всех, абсолютно во всех смыслах. Впрочем, можете не отвечать, ответ и без того понятен. С беспокойством относитесь, с тревогой за страну, как всякий подлинный патриот. Здесь мы с вами вполне совпадаем. Тёмные силы сплотились и злобно гнетут нашу родину. Мировой чёрный интернационал атакует её. В эти трудные дни мы должны ответно сплотиться и стать плечом к плечу – и либералы, и демократы, и коммунисты, и анархисты, и, тем более, монархисты. Родина у нас у всех одна, страна с названьем кратким Русь. Она взывает: патриоты всех оттенков и мастей, объединяйтесь! Забудьте ваши разногласия, думайте только о своей стране. Встаёт вопрос: в каких границах мы видим будущую процветающую Родину? Но в данный момент речь о другом. Не сочтите за труд дать ответ: вы за какую форму государственного устройства ратуете?

─  Ни за какую я не ратую. Почему вы вообще решили, что я за что-то ратую?

─  Ваша осторожность в высшей степени похвальна. Вопрос трудный и в данное время небезопасный. Но вы дворянин, и потому несложно предположить, к какой форме вы тяготеете естественным образом.

Что он такое несёт, что плетёт? Что здесь происходит, в моей тихой и спокойной ещё четверть час назад квартире? Вида я, однако, не подал, продолжал сидеть недвижно на кровати, лицом старался не выдать полной спутанности мыслей.

─ Полагаю, мы не ошибаемся. Раскроем карты полностью. Единственной жизнеспособной формой государственного устройства России является, безусловно, монархия. И не какая-нибудь там конституционная, формальная, для представительства. Нет, только абсолютная. Аб-со-лют-ная! Причём, это не только единственно жизнеспособная, но и единственно законная форма. Отречение государя в марте 1917 года было совершено под дулами винтовок взбунтовавшейся тыловой солдатни, дезертиров и уклонистов, оно не имеет юридической силы. Кроме того, не забудьте, отрекался он в пользу брата, а отнюдь не в пользу какого-то Временного правительства и уж тем более не в пользу какого-то там съезда Советов, прости господи. О большевиках, эсерах и тому подобной сволочи я уже не говорю. Главное, монархия в стране была прервана насильственно и беззаконно. Однако, прервана – ещё не значит уничтожена. И теперь в эти трудные дни однозначно сам собою поднимается вопрос о реставрации. Вы можете скептически воскликнуть: да разве это возможно, разве получится? Отвечаю со всей уверенностью: да, возможно, да, получится. Все великие свершения великих людей начинались с их малого шага. Начнём с малого, получится и у нас нечто великое. Час пробил. Родина завёт. Престол ожидает своего законного венценосца. Вот главное, что мы желали донести до вашего сознания.

Возникла пауза. Они смотрели на меня, изучая реакцию. Я по возможности старался сохранять самообладание. Сумел даже задать ироничный вопрос:

─  Почему же именно до моего?

─  А вы не догадываетесь?

Ну, догадаться было можно, не ахти какая сложная шарада. Упоминание о моём, как они полагают, дворянстве, о своей организованности, о том, что час пробил. Пришли завербовать в свою опереточную гоп-компанию. Боже мой, ну что за народ! Эта театральщина, эти потуги на какую-то миссию, это же бездарно и неинтересно. Кто их разыграл, кто выдумал моё дворянское происхождение и дал мой адрес? Явно кто-то из знакомых, очень давних и уже забытых. Я в последние годы ни с кем не общаюсь. Разве что случайно, где-нибудь на улице… С кем я встречался в этом месяце и в прошлом?.. Не могу припомнить. С кем же, с кем же?.. Вслух я произнёс:

─ Кажется, догадываюсь. Вы предлагаете мне вступить в вашу партию, или как называется ваша организация… движение, фонд, ложа?…

Композитор встал, приосанился, втянул свой изрядный живот, выпятил по-строевому грудь и торжественно, глядя прямо мне в глаза, отчеканил:

─ Мы просим вас взять на себя историческую ответственность стать претендентом на престол государства Российского.

Поразительнее всего, что я даже не удивился. Более того, я успокоился. По крайней мере, выявилась степень их шизовости. Только бы не оказалось среди них припадочных, начнётся кутерьма, соседи внизу будут обеспокоены.

─ Чем же обязан такой чести? Неужели просто шли мимо, шли-шли, и вдруг решили – а завернём-ка мы в этот дом, постучим в первую попавшуюся квартиру да предложим престол первому встречному? ─ Мне даже удалось изобразить ироническую кривую улыбку, впрочем, скорее нервическую.

─ Вопрос законный. Отвечаю. Вас знает один из наших людей, он предложил вашу кандидатуру, она была рассмотрена и после обсуждения утверждена. Заметьте, выдвигалось несколько кандидатур, но победила именно ваша.

─  Я хочу знать, кто этот человек.

─ Разве это важно? Впрочем, раз это имеет для вас значение, к тому же вы с ним всё равно встретитесь…  Вы помните такого – П.?

Он назвал фамилию, которая в первые секунды ничего мне не сказала. Но тут же из какого-то нижнего пласта памяти эта фамилия выплыла. Конечно, был, был такой человек. В институте, в одной группе со мною, на третьем и четвёртом курсах. Не бог весть какой был этот человек, сколько я помню, мало мне интересный, но бойкий и шумный. Искал со мною дружбы, заискивал, пресмыкался и, похоже, вправду был уверен в моём благородном происхождении. Тот факт, что фамилия у меня звучная, историческая, по-дворянски звучащая, это простая случайность, никакого дворянства в роду нашем не прослеживалось, иначе отец непременно хвалился бы этим. Вероятнее всего, я так высокомерно держался с этим П., так сторонился его и смотрел на него свысока, что он невольно проникся уверенностью в том, что кровь у меня голубая. Кстати, сам он по слухам был «голубым», и отнюдь не по крови. Во всяком случае, так говорили на факультете. Отчислили его с четвёртого курса формально за академическую задолженность, а реально, как мне говорили, за вот это самое, что называть своим именем тогда не полагалось. После отчисления он исчез на какое-то время с моего небосклона и просто забылся. Как-то он повстречался на улице, подошёл ко мне, жал руку, что-то спрашивал, я отвечал, но никаких серьёзных разговоров, никаких откровений и предложений встречаться, дружить.

─ Предположим, я помню такого. И всё равно не понимаю. Мало ли у нас звучных фамилий? Голицыны, Шереметевы, Орловы, Оболенские, Энгельгарды, Фредериксы…

─ Ну, о последних даже речи быть не может. Фредериксы, Бенкендорфы, Нессельроде… Мы, слава богу, люди русские, не германцы какие-нибудь, не чухонцы. Ну, и остальные… Нам, знаете ли, важно не только происхождение. Всё в целом, все, как говорится, параметры.

─  Что за параметры, простите?

─ Ну, в общем, в комплексе, в охвате. Человек, для которого уготован российский престол, должен быть безукоризнен и неуязвим. Поверьте, многие кандидатуры обсуждались, и Оболенские в поле зрения попадали, и Шереметевы. Что-нибудь оказывалось да не то. У вас, например, возраст хороший. Неполные сорок – это акме, расцвет мужчины, это ещё молодость, но молодость уже зрелая, рассудительная. Здесь ни юнец не годится, ни старичок маразматичный. Образование у вас вполне приличное гуманитарное, а это важно, что ни говорите. У властей на службе никогда не были, должностей не занимали, в партиях никаких не состояли. Семейное положение также важно – вы неженаты.

─  Разведён.

─ Неважно. Неженаты в данный момент, это главное. Со временем появится возможность вступить в династический брак, кандидатуру подберём из знатных фамилий Европы. Ну, затем, не удивляйтесь, важна внешность. Монарх обязан даже своим физическим обликом олицетворять здоровую часть нации, быть её как бы зеркалом. Звучит как будто комплимент, но он заслужен, будьте в этом уверены.

─  Спасибо, действительно комплимент. Я польщён, польщён…

─  Родственников ближайших, насколько мы знаем, у вас нет. Это верно?

─ Верно. К сожалению, к счастью ли, родственников не имею. Отец и мать в могиле, я у них единственный ребёнок, братьев и сестёр у меня не было.

─ И это тоже в вашу пользу. Глава государства, единоличный правитель, у которого много родственников, это, знаете ли, осложняет его жизнь и управление державой. Наполеону его братья, сёстры, пасынки, бывшие жёны ох как мешали жить и работать.

─  В Наполеоны я не стремлюсь.

─ Как знать, как знать… Он поначалу тоже не метил в большие фигуры. А, извините за такой вопрос, он очень личный, но всё-таки… Правда ли, что ваша матушка не вполне естественно ушла из жизни, покончила, как утверждают, с собой?

─  Я не считаю возможным это обсуждать, то есть, отвечать…

─ Конечно, конечно, имеете полное право. Кстати, и отец ваш, он в том же вузе преподавал, в котором вы учились, тоже был не без странностей, тоже страдал неким расстройством. Его, якобы, отстранили от преподавания по этой причине.

─ Он сам ушёл с работы, сам уволился. Он был марксистом по убеждениям, поэтому на работе возникали трудности.

─ Мы так и думали, что это наговоры про его ненормальность. Вот такая ещё деталь, как… э-э… хм!.. квартира. Что поделать, надо будет где-то собираться, обсуждать мероприятия, намечать шаги по развитию монархического движения. Штаб-квартиры, или, как сейчас принято говорить, офиса, у нас пока нет, увы, и ещё раз увы. А вот у вас… ─ он широко расставил руки, словно обнимая невидимый шар, ─  у вас квартира полногабаритная в три комнаты, для этого словно создана. О, нет, нет, не подумайте, что хотим делать из неё официальную резиденцию. Она останется вашим частным жилищем, вашим тихим, укрытым от посторонних глаз пристанищем. Но, знаете, собраться, обсудить вопросы в дружеской непринуждённой обстановке. Без чинов, как говорится. В традициях российского дворянства. Как на это смотрите, встречаться у вас можно будет?..

─  Да как смотрю…  Пока не знаю. Вначале необходимо… э-э…

─ О, да, мы понимаем! Вам нужно всё обдумать, взвесить наше предложение, принять по нему ответственное решение. Вам нужно время. Три дня – достаточно?

─  Даже не знаю. Наверно, достаточно.

─ Тогда мы вас сейчас оставим. Но хотелось бы перед уходом взглянуть на ваши апартаменты, чтобы иметь, так сказать, представление.

─  Но позвольте, а как же Романовы?  ─ спохватился я.

─  Какие Романовы? ─ с непритворным удивлением переспросил Даргомыжский.

─  Да наследники, какие же ещё. Великая княгиня, сын её Георгий, или кто там у них…

─ Ах, эти!.. – воскликнул главный и саркастически осклабился.  – Нашли тоже наследников. Романовы – песня испетая. Они скомпрометировали династию распутинщиной и отречением, они и есть главные виновники перерыва в самодержавном правлении. Да и какие они Романовы, давным-давно одно название, а по крови и по сути ─ немчура. Нет, мы постановили, что с домом Романовых кончено. Необходим новый род, новая династия на многие века.

─  Дайте, пожалуйста, ещё сигарету.

Прыщеватый юноша с готовностью протянул пачку, щёлкнул зажигалкой. Пока я жадно затягивался и дымил, Композитор и ещё двое пошли по квартире с осмотром. Возвратившись минут через десять, Композитор что-то говорил, о чём-то меня спрашивал, я отвечал машинально, слушал его без внимания, улавливал слова обрывками.

─ Квартира изрядно запущена, придётся подновить, небольшой косметический ремонтик… А зачем, простите, окна у вас везде газетами заклеены?.. А супруга ваша бывшая отсюда выписана, да?.. Ах, даже не была прописана, вот это хорошо…  Телефончик-то для связи всё-таки нам дайте, вы же не без телефона существуете наверняка… По марксизму-ленинизму книг у вас на полках очень много, это от отца, по-видимому, так ведь?.. Да, мы в курсе, что он преподавал общественные науки, а сам исповедовал Маркса…  Люциферовой идее служил ваш папаша, но к вам это не относится, сын за отца не отвечает, как правильно сказал один политик…  На что же вы сейчас живёте, если не работаете нигде, не служите, уж простите за такой вопрос?.. Вы теперь не просто частное лицо, теперь вы крупная фигура, каждый шаг ваш должен быть продуман… Избегайте попадать в сомнительные ситуации… Ваш товарищ П. не мог придти сегодня, очень сожалел, шлёт самый горячий привет… Сейчас вам хочется побыть наедине с собою… Мы вас покидаем… Разговор наш должен оставаться в полной тайне… Россия призывает вас к служению, ждёт от вас верного слова… Через несколько дней мы придём, чтобы услышать ваше решение… положительное, как мы надеемся…

Когда они уже вышли на лестницу, и я намеревался дверь захлопнуть, тот прыщеватый юноша, косноязычный, первым заговоривший со мною при их появлении, просунулся назад и шепотком предупредил:

─ Вы это… чтобы никому, смотрите… Чтобы вообще не что-нибудь такое… Не советую… Ну, ничего. Извиняюсь. Это я так…

И усунулся окончательно.

Дрожащими руками, весь мокрый от нервической испарины, я запер накрепко обе двери и совершенно обессиленный рухнул в прихожей на стул.

Вот оно! Настал тот самый день. Я знал, что он когда-нибудь настанет. Не знал, конечно, когда именно и в каком виде, но ни секунды не сомневался, что будущее за мною. Я чувствовал, я верил. Нет, не верил, просто – знал! Пускай в таком немножко странном виде, пускай шансов на первый взгляд мало. Старший верно сказал: все великие свершения начинались с самых малых. Главное, что начинались. Начались и у меня. Теперь не упустить. Не упустить, не упустить…

 

*       *       *

Вечером, не слишком поздно, что-то около шести, я сидел в своей кухне за своим чайным столом и использовал его по основному назначению, то есть, пил чай. Пить чай – великое искусство и религиозный ритуал не только у китайцев и японцев, но особенно у меня. У меня, может быть, даже более, нежели у каких-то китайцев и уж тем более у произошедших от китайцев японцев. Китайцы и японцы здесь вообще ни при чём. Чай есть национальный исконно русский напиток. Россия есть родина чая. Русский человек без чая, это всё равно, что японец без икебаны и кимоно. Лучший в мире чай ─ российский, краснодарский. Вся сила русского работника от чая. Само слово «чай» исконно русского происхождения, оно ещё в каком-то веке вычленилось из идиоматического выражения «давать на чай».  На Дальний Восток наш бодрящий напиток и обозначающее его слово распространились из Индии, куда в свою очередь были завезены купцом Афанасием Никитиным во время его хождения за три моря при царствовании Анны Иоанновны.

Я пил патриотический российский краснодарский чай из тонкостенного прозрачного стакана, другой чайной посуда не признаю, и любовался заварным фаянсовым чайничком, стоявшим передо мною на чайном подносе, который в свою очередь стоял на чайном столе, стоявшем в свою очередь в чайном углу кухни, которую я в свою очередь называю не кухней, но чайной. Не понимаю, чего странного в том, что я называю кухню не кухней, а по её фактическому назначению. Странности тут ни малейшей, ибо чай давно стал основным моим напитком, а чаепитие – главной духовной потребностью.

Так вот, я любовался фаянсовым белым чайничком. Дело в том, что мой белый фаянсовый чайничек достоин того, чтобы им любоваться. Главное же дело в том, что я способен на такое любование, а на это способны лишь  эстетически высокоразвитые индивиды. Уверен, что немало чайников в  Российской Федерации имеют красивую форму, но разве много найдётся владельцев, которые способны её оценить так глубоко и так тонко, как я? Единицы! А между тем, поразительно, до чего сильные чувства способна пробудить какая-нибудь обиходная простая вещица наподобие настольной лампы, пепельницы, вазы или вот фаянсового заварного чайничка. В моём чайничке есть что-то от лебедя и даже от лебединого озера. Изящное грациозное существо с гордой шейкой, плавно переходящей в клювик, из которого при наклонении струится ароматная дымящаяся жидкость цвета морёного дуба, кристально прозрачная.

Признаюсь, иногда я испытываю к подобным неодушевлённым предметам что-то вроде сексуального влечения. Во всяком случае, испытываю куда большее удовольствие чем от общения с теми, кто должен вроде бы доставлять удовольствие по своему природному предназначению. Но об этом ниже, позже, в следующий какой-нибудь раз.

К указанному вечернему часу моя нервная система пришла в относительную норму, а до этого она долго пребывала в неспокойном состоянии. Ещё бы, ведь не каждый день ко мне приходят депутации с предложением стать во главе возрожденной Российской империи. По крайней мере, привыкнуть к этому я ещё не успел.

Едва дверь за неожиданными гостями захлопнулась, мне стало по-настоящему дурно. Отсидевшись в прихожей на стуле, я кое-как дотащился до кровати, упал на неё, накрылся одеялом с головой и почувствовал, что засыпаю. В трудные, малоприятные минуты жизни я умею ненадолго спастись бегством, погрузившись в сон, такая у меня защитная реакция, особенность моего организма. Проспал совсем немного, час, не больше, но сон меня укрепил, психическое моё состояние ощутимо улучшилось. Мысли теперь не метались, а выстраивались в ясную логическую цепь.

Итак, что мне известно? Этих молодцов навёл на цель мой давнишний знакомец по университету П., которого я не любил, считал ниже себя, но который передо мною заискивал, искал дружбы со мною или хотя бы товарищеских отношений, а я от него сторонился. То есть, он считал меня высоко стоящим по сравнению с собою существом. К тому же, у меня фамилия такая, исторически звучащая, дворянская. Случайность, разумеется, да только кто же знает, может, вовсе не случайность. Может, он чувствовал, что не случайность, и эти, сегодня пришедшие, тоже чувствовали. Пришли ко мне, увидели меня, поговорили, и почувствовали – вот он, человек, именно тот, что им нужен. Так и было сегодня, так оно и было. И я уже почувствовал, что они не ошиблись. Я – тот, кто нужен, я могу, я способен!

Всё правильно говорил обо мне их старший, похожий на композитора Даргомыжского. Во-первых, у меня акмэ, я в самом-самом расцвете своих мужских сил. Для женщин, считали древние греки, акмэ приходится на двадцать пять лет, для мужчин – на сорок, стало быть, у меня ещё два года форы, вот какой я по-мужски молодой и витальный. И про внешность мою привлекательную, и про хорошее здоровье, и про образование, и про квартиру, всё правильно он говорил. Про квартиру не совсем приятно было слышать, это должен я признать, квартира всё же что-то такое, чего лучше не касаться. Но не нельзя быть оторванным от реальности прожектёром. На данном этапе квартира будет служить официальной резиденцией, одна комната как личные покои, другая как рабочий кабинет, третья как совещательная зала. Кухня – чайная, как и была, как есть в настоящее время. Так будет мудро и вполне нормально. Не будь у меня столь обширной оставшейся от родителей полногабаритной, «профессорской», как её иногда называли, квартиры, неизвестно ещё, пал бы выбор на меня. Хотя я думаю, что пал бы, по моим другим достоинствам, так они у меня велики.

А вот Наполеона он напрасно упомянул, этот их старший, похожий на композитора. Тот персонаж для меня не такой уж заманчивый образец. Да, собственно, какого он имел в виду Наполеона? Наполеонов было трое, и все трое кончили очень плохо. Неизвестно даже, кто из них кончил хуже. Первый прозвездил, прошумел, пронёсся по Европе, да и по Азии немного поскакал, аж до Москвы допрыгал шустрик эдакий. Прыгал, прыгал, и допрыгался в конце концов. Великий полководец, скажите на милость, а великий этот сдался победителям. Причём сдался дважды, это вообще выходит за пределы понимания. Первый раз когда сдался, ему пошли навстречу, условия такие назначили, вроде почётной ссылки или даже отставки, так он, хитрец эдакий, всех надул, сбежал и за старое взялся. Ну, ему Ватерлоо сделали, чтобы знал своё место. А чтобы больше не залупался, высадили на пустынный остров, вот там и живи теперь, голубчик, до морковкиного заговенья. Там он и отдал свою душу, то ли богу, то ли дьяволу, только он, скорее всего, ни в того, ни в другого не верил, и кому душу отдал, осталось неясно.

Второй Наполеон вообще недоразумение. Наполеоном он пробыл два дня, если я правильно помню. Сынок полуфранцузский, полунемецкий, неразбери-пойми что за сынок. Но всё-таки Наполеонов сын, тут деться некуда. Когда папаня отрёкся в его пользу, он автоматом стал считаться императором, да только кто же ему это разрешит после того как его папа столько дел наворотил. Не успел даже узнать, что он император, как стал бывшим. Бедолага, что тут говорить. Жить ему, конечно, не дали, опасались, что по стопам папаши пойдёт, порошочков подсыпали, и поминай как звали двадцати лет отроду.

И третий Наполеончик подстать первым двум. Племянничек первого, твою мать! Решил, что гены передались, и помогут ему прошуметь на весь белый свет. И ведь прошумел, сукин сын. В Россию попёрся, точно по дядиным стопам, только дядя севернее взял, а тот южнее, в Крым направился, Севастополь ему нужен был, а не Москва. И точно, получил Севастополь, как дядя в своё время получил Москву. А толку с этого ноль, что тому, что другому. Даром, что Наполеон, но ещё хуже – третий. Третий, как известно, лишний. Переоценил свои силёнки и свой племянницкий умишко, на Германию задрался. По соплям получил, армию погубил, а сам в плен угодил. Хотел дяде уподобиться, и нате – уподобился. Дядя хоть с почётом пошёл в плен, а тот с позором.

Вот такая горемычная династия. За образец её мне брать? Слуга покорный!

 

*       *       *

Итак, они вернутся за ответом. К их приходу я должен тщательно обдумать и решить.  Но что решать? Что тут решать, когда судьба сама направила на меня указующий перст. И главное – я чувствовал, что рано или поздно это будет. Кто-нибудь придёт. Или напишет Или позвонит. И призовёт. Такое просто обязано было случиться. И случилось. Мой ответ уже готов.  Теперь задача быть психологически готовым к их приходу, к окончательному утверждению моей кандидатуры и к введению меня в должность.

Почувствовав, что нечто мешает моему безмятежному наслаждению чаепитием, я насторожился. Какое-то постороннее неприятное ощущение. Шум, пока ещё не громкий, но достаточный, чтобы раздражить меня, послужить мне помехой. Окна кухни и одной из комнат у меня выходят во двор, другие две комнаты смотрят на улицу. Звук шёл со двора. Вначале показалось, что начался женский плач, начался в неурочное светлое время, и чёрт бы побрал эту дуру, конец теперь моему удовольствию. Но вскоре я понял, что это не плач.

Во дворе происходило что-то непонятное, а непонятное следовало понять, чтобы определить, не появилась ли угроза моей личной безопасности. В нынешнем моём новом статусе безопасность – важнейший из факторов. Пришлось отставить чашку с недопитым чаем, подойти к окну.

Двор выглядел обыкновенно. Серыми, чёрными, красными, синими тушами, уткнувшись мордами в стены, теснились легковушки. Оставшееся пространство в середине двора засыпано мусором, нанесённым сквозным ветром из обеих подворотен. По этому замусоренному пространству, крича и жестикулируя, ошалело металась незнакомая старушонка. Она обращалась к кому-то невидимому, высунувшемуся, должно быть, из окна, и указывала в тот угол двора, где находилось что-то или кто-то, также для меня невидимый. Оставалось растворить пошире окно и высунуться самому, чтобы увидеть. Прежде чем я сделал это, я расслышал в истошных старушечьих выкриках такие фразы как «скорая помощь»… «вся в крови»… «разбилась»… В таком случае спешить было нельзя.

Я возвратился к столу, двумя пальцами, большим и указательным, взял чашку с недопитым чаем. Чай слегка подостыл, однако сохранил ещё часть своего аромата. Аромат есть даже в полностью остывшем чае, если чай хороший, настоящий. Летом при жаре хороший охлаждённый чай – напиток освежающий и облегчающий, не побоюсь сказать, божественный. Прихлёбывая ещё тёплый чай, я за полминуты произвёл аналитический разбор увиденного и услышанного.

Для начала я исследовал слово «разбилась». Речь не могла идти о каком-то предмете, о тарелке, например. Разбившаяся тарелка не может быть «вся в крови». В крови может быть человек или животное, например, кошка. Но для кошки не станут звать «скорую», кроме того, старушонка, какая бы ненормальная она ни была, не станет из-за кошки так уж паниковать и вопить на весь двор. Значит, лежит человек. Он разбился. Человек этот женского пола (разбилась,  вся в крови). Но каким образом могла разбиться в моём дворе женщина? Не на машине же, попав в аварию. Хотя машин в моём дворе до чёрта, никакой аварии здесь не было, уж это я бы услышал. Выходит, разбилась, упав с высоты. Но с какой высоты здесь можно упасть? Ответ возможен один – из окна. И уж конечно, не первого этажа. И потому мой окончательный ответ таков: из окна не ниже чем второго этажа выпала женщина, и лежит сейчас во дворе вся в крови. Я представил место, где она лежит, куда указывала мечущаяся старушонка, и вся картина окончательно нарисовалась перед моим мысленным взором.

Чувство, которое я испытал вслед за этим, можно определить как глубокое удовлетворение. Это было вполне законное, вполне заслуженное удовлетворение. Я проделал большую, к тому же быструю, аналитическую работу, давшую блестящий результат, а убедиться в его точности я смогу очень скоро. Подожду приезда «скорой». Минут десять, даже больше, у меня ещё есть.

Поставив на огонь большой чайник с водой, я подошёл к холодильнику, на котором стоял радиоприёмник с фиксированной настройкой на три популярные станции, и нажал  кнопку №1.

 «…массированному обстрелу дальнобойной артиллерии и атаке беспилотных летательных аппаратов. Пострадала инфраструктура нескольких жилых районов и ряд многоэтажных зданий. Судя по сообщениям, есть некоторое число жертв, количество их уточняется. Наши корреспонденты…».

Я перещёлкнул на станцию №2.

«…в то же время эти новые санкции не смогут существенно повлиять на экономику нашей страны. Большинство специалистов предрекают инфляцию в этом месяце не более одиннадцати процентов, хотя отдельные экономисты считают такую цифру заниженной. Недружественная санкционная политика западных стран…».

Щёлк! – кнопка №3.

«…продолжают наращивать и без того беспрецедентно большую авианосную группировку в Саргассовом море. Всё указывает на самые серьёзные агрессивные намерения руководства США. Предыдущий ракетный удар был, по-видимому, только проверочным, предупреждающим. Теперь же американские адмиралы и генералы настроены более решительно. Мир вновь оказывается на пороге…».

Да дьявол их всех побери!..

Я крутанул ручку настройки, и мне сразу повезло, полилась музыка. Что-то камерное, спокойное, фортепианное. Прислушиваясь к рассыпчатым хрустальным переборам рояльных струн, я вышагивал по кухне и размышлял о роли музыки и степени её необходимости для человека. Нужна ли она вообще, и если да, кому и для чего?

Вот, она звучит, и что из этого? Посторонние отвлекающие звуки, порождающие бессмысленные мечтания. Мне ли в моём новом сверхответственном положении позволять себе подпасть под их воздействие? Не зря же один умный человек сказал когда-то: не музыку надо слушать имеющим власть, а по головам лупить, по головам! Конечно, есть такая музыка, которая мобилизует, вот такую слушать можно, даже нужно. Возможно даже, в принудительном порядке. А мечтательную эту – под запрет. Не навсегда, конечно, нет, не навсегда. На годик, может, на два, пока ситуация не устаканится. Ох, сколько от неё, от музыки, смятения в умах и душах. Да и я от неё натерпелся, увлекался в своё время, молодым был, дурковатым. Чего только  я не слушал в юности своей туманной…

Папаша мой, терпеть не мог рок-музыки, ни громкой, ни спокойной, никакой терпеть не мог, он только советских композиторов признавал вроде Тихона Хренникова и Вано Мурадели, а всё остальное для него было какофонией и крамолой. Помнится, сижу однажды, балдею, слушаю со своего «Панасоника» Джорджа Харрисона песню «My Sweet Lord»,  тут заходит предок ко мне в комнату и слушает так внимательно, строго так, словно меня инспектирует. А там хор дружно подпевает Джорджу:  «Аллилуйя! Аллилуйя!», а потом и того круче: «Харе Кришна! Харе Рама!». Папаша слушал, слушал, да как возмутится: «Как ты можешь слушать такую мерзость!».  ─  «Так я же не на полную громкость», ─ возразил я. Это его почему-то убедило, и он ушёл спокойный.

Заварив новую порцию чая, я успел и напиться его, и наслушаться фортепианной музыки, прежде чем во дворе послышалось фырчание автомобиля, хлопанье дверок, служебные бесстрастные голоса. Определённо, прикатила «скорая».

По чёрной лестнице я неспешно спустился во двор. Выпавшую из окна женщину уже успели положить на носилки и задвинуть в белый с красными крестами «уазик». Возле машины курили водитель с медбратом, а внутри хлопотала над пострадавшей молодая врачиха. Мне были видны спутанные окровавленные женские волосы, неприлично задранное не то платье, не то домашний халат, и  голые, тоже окровавленные,  ноги, одна из которых была вывернута совершенно неестественно против коленного сустава. Врачиха, явственно волнуясь, прилаживала капельницу. Почувствовав моё присутствие, она на мгновение подняла на меня озабоченные, отсутствующие глаза.

─  Ну и как? – спросил я, кивнув на носилки.

Она сокрушённо помотала головой и прикрыла глаза: копец, дескать, шансов никаких. И всё-таки продолжала прилаживать свою капельницу. Я взглянул вверх на окна. Одно, на третьем этаже, было распахнуто. Всё в точности совпало до деталей, мой анализ ситуации был верен. Я уже собрался уходить, но тут врачиха, оторвавшись от работы, сообщила:

─  А знаете, что она сейчас сказала, вернее, прошептала?

─  Ну?..

─  Что это она сама выбросилась, что никто не виноват.

─ Если сама выбросилась, то конечно, кто же виноват. Это очень важное признание не забудьте сообщить о нём правоохранительным органам. Такие происшествия они обязаны регистрировать и производить дознание.

Я повернулся и неспешно двинулся к своей лестнице. Когда же подметут наш двор, замусорен просто донельзя. Власти нет нормальной, нет нормальной власти, вот в чём дело. Она будет, очень скоро она будет. Будут чистыми наши дворы, и город будет чистым, и страна. Вот подождите, вот увидите, всё будет по-другому…

И ещё одна мысль появилась невнятная, вроде догадки: уж не та ли выбросилась из окна, которая плакала с наступлением темноты? Почти наверняка та самая. Определённо та, другой не может быть. Если этот так досаждавший мне плачь прекратится, стало быть, я угадал. Логически предположить другое невозможно. Ну и хорошо. Нет худа без добра, как говорится. Только всё же для чего вот так бросаться из окна? Не понимаю я таких людей. Другие способы есть, более надёжные, не причиняющие беспокойства окружающим.

 

*       *       *

Ненавижу так называемую художественную литературу. Само это словосочетание стало в последнее время вызывать у меня отвращение и тошнотное состояние. Это надо же – ху-до-жест-вен-ная ли-те-ра-ту-ра… Тьфу!

Самая скучная книга не свете – «Война и мир». И самая при этом длинная. Потому и скучная, что слишком длинная, я в этом убеждён. Всякая длинная книга является скучной. Чем длиннее, тем скучнее, вот железное для всякой книги правило. Тянет и тянет волынку этот якобы великий граф про всяких там наташ, андреев, пьеров, долоховых, денисовых, сонечек, анатолей, петенек, княжон, князьёв, графьёв и прочих никчёмных людишек. На всю эту километровую эпопею один только персонаж и заслуживает моего интереса. Понятно, что за персонаж.  Он близок мне, он многим на меня похож. Такой же целеустремлённый, собранный, логичный, у него такой же острый ум и, самое главное, тяга к великим свершениям. Родственная мне душа. Человек, про которого можно и нужно читать. Граф его явно не любит, пишет о нём без симпатии и даже без уважения. И мне понятно почему: завидует. Себя считает великим, и потому другого великого не переносит. Как же, это он, Толстой, наполеон в писательстве, а тот действительный Наполеон,  тот нехороший, мелкий человек. Смешно же, ну, смешно! Да, кончил плохо, я об этом говорил, не вижу здесь противоречия, ведь раньше-то, когда лупил всех, был велик, я это признаю! К тому же сам себя короновал, а это вообще достойно восхищения.

Другая бесполезная, бессмысленная, высосанная из пальца книжонка – «Так говорил Заратустра». Если кто-нибудь посмеет утверждать, что «Заратустра» есть нечто мудрое, достойное внимания и постижения… я не знаю что сделаю с таким кретином. Во-первых, всё в этой жалкой книжонке вторично, всё сделано под Библию и в то время в пику ей, из явной к Библии патологический ревности. Он ведь тоже гением себя считал, этот Ницше, а тут путаются под ногами всякие другие гении, Библию сочинившие, вернее то, что в Библию вошло из сочинённого. И всё у этого больного Фридриха глубокомысленно, выспренно, кучеряво, крикливо. Провинциальная болезненная вывихнутость, вот что это такое. Удобнее всего свалить на перевод, но этот номер не пройдёт. Перевод у меня качественный, дореволюционный, ещё 1898 года, ещё, прижизненный, а после подправленный в 1907 году. То есть, очень неплохой, нормальный перевод. И всё же я три раза (!) пытался одолеть эту бредятину, да так и не смог. Просидел немало дней над этим лабиринт-кртоссвордом, и теперь уверен на все сто: херня! Быть может, я один такой? Да нет, я вовсе не один. Когда Жюля Ренара спросили, что он думает о Фридрихе Ницше, тот ответил: «Что я о нём думаю? Что в его фамилии (Nietzsche) слишком много согласных». Ай да молодец француз!

Толстых трое, и все трое графы. Из троих приемлем самый первый, старший. Он хотя бы с настоящим императором общался, дружил в детстве и потом был близок, это в его писаниях ощущается. О всяких разных Шекспирах, Сервантесах, Диккенсах, Мопассанах,  Тургеневых, Гоголях, Лесковых, Буниных, Набоковых, Горьких, Катаевых, Шолоховых, Корнеях Чуковских, о них я даже говорить считаю ниже своего достоинства.

Так называемую художественную литературу (тьфу на неё и ещё раз тьфу!) надо, конечно, читать и даже знать (только немного, иначе можно испортить себе психику), чтобы в конце концов придти к ошеломительному умозаключении, к какому пришёл я – что это самое вредное, жалкое и фальшивое порождение человеческого извращённого ума.

 

*       *       *

Самая увлекательная, восхитительная, самая гениальная книга из всех, какие я знаю и какие читал, называется «Пожары-катастрофы».

Эта книга мне досталась на халяву. А если честно, я её украл. Ну, слямзил, стибрил, умыкнул, увёл. Заприметил я её на инструктаже по пожарной безопасности, которому подвергся при устройстве ночным сторожем в одну шарашкину контору. Она лежала на краю стола в стопке всяческих инструкций и пособий, выделяясь только большей толщиной. Ожидая вышедшего по нужде пожарного инструктора, седоволосого под бобрик стриженого отставника-барбоса, я, подчинившись отчётливому наитию, вытащил книгу из стопки, пролистал, сразу понял, что ей цены нет, и задался чёткой целью её реквизировать. Позднее мне это благополучно удалось.

Там, в этой книге, собраны реальные истории, документальные рассказы о трагических пожарах в разных странах за последние лет сто. Это гениально уже само по себе. Но любое, самое забойное событие можно подать так, и этак, либо принизив и лишив в глазах читателя значительности, либо показав во всей красе так, словно видишь киноленту. В этой книге всё сделано лучшим образом. Как сделал бы я сам, если бы мне поручили такую книгу сделать. И это несмотря на то, что вышла она ещё при застойном социализме, там декреты Ленина приводятся о пожарной охране, и буржуазная пожарная охрана критикуется, и говорится, что пожары у них чаще и последствия ужаснее, чем в Советской России. При этом все картины огненных стихий срисованы из их источников, содраны из их журналов и газет, из специальных пожарных изданий. Словно у них одних такие пожары случались, а у нас сплошная благодать, лишь отдельные очаги возгорания. До революции – да, полыхали большие пожары, вот о них написать было можно.

Есть в этой гениальной книге исторический пожар Москвы после вступления в неё французов. «Не обращая ни на кого внимания, возбуждённый Наполеон быстрыми шагами переходил от одного окна к другому. Везде он видел одну и ту же страшную картину: огонь и дым окружали со всех сторон Кремль. Вправо от Грановитой палаты за кремлёвской стеной в небе распростёрлось густое тёмно-красное облако дыма, оттуда доносились гул и треск рушащихся построек. То горело Зарядье и Китай-город с его москательными лавками…».

Есть пожар Зимнего дворца в декабре 1838 года, тушением которого, оказывается, руководил собственнолично Николай Первый. Императором он был решительным, волевым, жестоким, каким и должен быть венценосец, но распоряжаться на пожаре лучше было поручить другому человеку. Похоже, если бы не мудрое в кавычках  распорядительство этого монарха, пожар мог не иметь таких катастрофических последствий. Так и стоят перед глазами у меня горы дворцовой мебели, картин, скульптур, зеркал, воздвигнутые прямо на снегу перед пылающим дворцом. А сам дворец превратился в обугленную головёшку, его потом пришлось восстанавливать из ничего.

А какова величественная картина гибели Апраксина двора в мае 1862 года! «Неожиданно над пожарищем поднялся ввысь и закружился над городом громадный чёрный столб дыма, в клубах которого то вспыхивали, то гасли тысячи ослепительно ярких огней – это пожар достиг на рынке лавок перинного ряда. Ураган поднял высоко в небо горящую массу подушек и перин, перьев и пуха…»  Горящая масса перьев и пуха, поднимающаяся столбом в небо! Это даже если просто вообразить, и то дух захватывает. А вот такое созерцать: «На всей громадной площади торговых рядов, в каменных лавках и магазинах Апраксина двора и дальше в сторону Фонтанки бушевало сплошное море огня и дыма…».

Ну, затем пожары в государстве рабочих и, извините за выражение, крестьян. Неинтересные они, советские пожары, судя по этой книге, не масштабные какие-то. Ничего такого в них хватающего за душу. Сплошное мужество, находчивость и героизм участников – и пострадавших, и огнеборцев. Поэтому фиг с ними, с отечественными пожарами советской эпохи, перейдём к заграничным. Вот это, доложу я вам, пожары!

Одна только глава «Пожары в театрах» ошеломляет, восхищает меня всякий раз, как принимаюсь её перечитывать. Вообразите себе венский, мадридский, нью-йоркский, чикагский театры позапрошлого века с керосиновым или газовым освещением, со множеством занавесей, задников, кулис, отделанные все деревом и тканями, без продуманной в то время ещё системы пожаротушения и без запасных выходов. Как они горели, как они горели, эти театры! Какие воистину апокалиптические картины разворачиваются передо мною, читателем! Сердце сжимается от ужаса и восторга, когда читаешь и словно бы видишь всё это воочию.

«Неожиданно на глазах тысячи ничего не подозревающих зрителей тяжёлый бархатный занавес заколебался, а затем стремительно взвился к самому потолку, обнажив пылающую сцену. Не прошло и двух минут с момента возникновения пожара, как огненная масса и густой едкий дым распространились на весь зрительный зал, неся людям смерть».  И вот свидетельство одного из актёров театра, очевидца и участника события:

«Неожиданно погас свет, наступила непроницаемая темнота, раздались стоны и крики, каждый устремился к выходу, образовалась неописуемая давка. Вырвался я из тисков толпы нечеловеческими усилиями – каким образом, я теперь не могу вспомнить. Чувствовал только, что скольжу по чьим-то телам и головам, всякое сочувствие и сострадание к ближнему исчезло. Пробиваюсь через груды стонущих тел, теряю последние силы, падаю. Но ужас близкой смерти придаёт мне новых сил…».

Результат: 600 задавленных, растоптанных, сгоревших. Это Вена, год 1881-й.

Или Нью-Йорк, год 1876-й. «Мужчины и женщины бросились к выходу, многие в образовавшейся толкучке были раздавлены и растоптаны насмерть. Некоторые вырвались из давки ценой невероятных усилий, почти без одежды, покрытые синяками и ссадинами. К прибытию пожарных огонь охватил сцену, зрительный зал, фойе и подсобные помещения. Очень скоро обрушились несущие конструкции, и здание обвалилось. О количестве погибших и покалеченных узнали только на следующее утро, когда стали разбирать обгоревшие остатки здания».

А вот какие сцены разыгрывались в полыхающем мадридском театре «Новедадес»:

«Не находя выхода из театра через забитую телами лестницу, люди стали прыгать с ярусов прямо в партер, калеча себя и других. Спасшиеся впоследствии рассказывали, что некоторые мужчины с ножами в руках яростно пробивались к выходу, беспощадно расправляясь с женщинами и детьми».

А?.. Каково? По-моему, гениально. Описания таких картин читаются с огромным интересом, по третьему, по пятому, по девятому разу. Не только с интересом, нет, не только. С упоением читаются и с замиранием души, вот с чем ещё. Да, непередаваемое радостное опьянение чужой бедой, притом сознание своей неуязвимости в настоящий момент, полнейшей безопасности на фоне общей гибели. Одна лишь сцена из театральных пожарных трагедий меня разочаровала, оставила неудовлетворённым.

«Во время спектакля начался пожар в одном из американских театров в Техасе. Зрительный зал был переполнен, паника и катастрофа казались неминуемыми. Тогда одна из актрис нашла своеобразный способ организованно очистить театр от зрителей. Она вышла на авансцену и полным трагизма голосом объявила скорбную весть о том, что их любимый директор театра только что в порыве ревности зарезал свою любовницу и покончил с собою, их тела перенесены в соседнее помещение, поэтому труппа более не силах продолжать спектакль, актёры просят зрителей в достойном спокойствии покинуть зал, билеты будут действительны на любое следующее представление. Поражённая таким сообщением публика в полной тишине, спокойно вышла из зала, а затем из театра. Через несколько минут пламя вырвалось из-за кулис и охватило зрительный зал».   

Вот так всегда. Стихия готовится дать людям урок, явить им грандиозную трагическую картину, но находится некто сообразительный, и стихия вынуждена отступить. Не знаю, не знаю. Лично мне такая развязка интересной не кажется. Спасительница, тоже мне. Себя спасала в первую очередь, можно не сомневаться. И ведь не прогадала эта актрисуля:

«На следующий день благодарные зрители собрали и вручили артистке значительную сумму денег».  И ведь не отказалась взять деньжата, не посовестилась, потому что сказано: вручили. Финита ля трагикомедия!

А вот потрясная картина гибели кемпинга на берегу Средиземного моря в Испании. Полсотни лёгких летних домиков, автомобильная стоянка, чудный галечный пляж. Большинство туристов ─ западные немцы, приехавшие на своих машинах. Чуть  выше кемпинга по склону горы протянулось шоссе, по нему среди разных прочих машин двигалась автоцистерна со сжиженным пропиленом, это, кто не знает, горючий такой газ. И вот именно в момент, когда цистерна поравнялась с кемпингом – цистерна наверху, кемпинг внизу – она воспламенилась и взорвалась от неизвестных технических обстоятельств. Огненный поток напалмом прошёл вниз по склону, уничтожая на своём пути всё. Уцелели только те туристы, которые находились вне лагеря да ещё те, которые, купаясь, заплыли далеко в море. Купавшиеся вблизи берега сварились как пескари в ухе.

«Душераздирающие стоны и крики доносились со стороны кромки моря, там у берега обожжённые люди барахтались и погибали в кипящей воде. Казалось, весь берег представляет огромный костёр, в центре которого раздавались взрывы и в небо высоко взвивались языки пламени и дыма – это взрывались газовые баллоны компактных кухонь при домиках…»

Картина видится глазами одного мужчины, уцелевшего купальщика, который на своё счастье был хорошим пловцом и потому заплыл далеко от берега:  «Жену и дочь мне так и не удалось найти. Да и невозможно было их опознать среди чёрных, обгоревших, изуродованных трупов».  

А как чудесно поданы пожары в ресторанах, дансингах, отелях, магазинах, небоскрёбах! Это же такие всё картины, такие одноактные пьесы, такие моментальные снимки с натуры. Люди на пожаре – что букашки, брошенные в костёр. Так и корчатся, извиваются, сучат своими тоненькими лапками, пока не затихнут. В этом очистительном огне сгорает всё искусственное, напускное, человеческая сущность обнажается подобно проволочному каркасу при сгоревшем абажуре.

Вот, пожалуйста: горит огромный небоскрёб в Сан-Паулу, Бразилия. Группе людей удалось выбраться на плоскую крышу, которой огонь ещё не достиг. С крыши их снимали вертолётом. «Когда на крышу здания, преодолевая огненный барьер, опустился вертолёт, то пожарные потребовали, чтобы первыми покинули крышу раненые. Услышав это, многие стали падать, симулируя отравление. Одному мужчине удалось разбить себе нос и вымазать лицо кровью. Сразу же нашлись люди, объявившие себя родственниками командира спасательного отряда, они кричали, что по праву родства должны покинуть крышу первыми. Особенно усердствовали люди среднего возраста, не очень уже молодые, но ещё не старые. После пожара командир комментировал: «Самыми трудными для спасения были те, кому за сорок, они совершенно не помогали, только рвались вперёд всех».  Тут есть о чём задуматься, по поводу этого возрастного вопроса, не правда ли?..

Или вот ещё, дансинг во Франции возле Гренобля. Новый, только что открывшийся очаг культуры (очаг, вот горькая метафора!) загорелся ярким пламенем, когда гремела музыка и молодёжь отплясывала рок.

«Огонь распространялся с очень большой быстротой, облицовочный горючий пластик вспыхивал как порох. При горении он плавился, выделяя едкий ядовитый дым. Зал охватила паника. Юноши и девушки ринулись к выходу, но на пути их встал стальной турникет. Повернуть его было невозможно, он открывался только после нажатия педали в кассе, а в ней никого не было. Запасные выходы оказались запертыми. В ужасе молодые люди бились об эти неприступные преграды, молили о помощи…  Когда пожарные взломали двери, то увидели массу обгоревших до неузнаваемости трупов. Груды человеческих тел, вернее того, что осталось от них, громоздились на стальных поручнях турникета. Видавшие виды репортёры спрятали фотокамеры. Снимать такое было выше человеческих сил».

Волшебно, грандиозно, бесподобно! Я весь дрожу и ликую, и одновременно ужасаюсь – и тому, о чём читаю, и тому, как воспринимаю читаемое. Но я не желаю думать о природе своего восприятия, то есть, о своей природе. Она такая, какая есть, и такой она будет, поэтому она права. Плевать на всё и всех. Я – это я!

Ещё процитировать что-нибудь из этой книги?.. Нет, хватит, полагаю.  Что я собирался показать и что я показал? Что в каждой из приведённых маленьких трагедий в десятки, в сотни, в тысячи раз больше художества, образов, чувств, мыслей и даже философии, чем во всей так называемой художественной литературе. И это для меня непререкаемая истина, железная закономерность. И потому Геродот для меня выше Гомера, Голиншед выше Шекспира, летописец Нестор выше загадочного автора «Слова о полку Игореве», «Дневник писателя» выше «Братьев Карамазовых», а поваренная книга 1952 года издания с цитатами из Сталина и Микояна юмористичнее и сатиричнее всего Булгакова и всяких прочих Ильфов и Петровых. Книга эта, кстати, является моей настольной и любимой книгой, такой же, как «Пожары-катастрофы».

 

*       *       *

Презираю тех, кто записывает в дневнике свои сны. Продерут утром зенки, сразу хвать бумагу с карандашом и скорее, чтобы не забыть, пока не вылетело из их пустой головы, строчат, строчат, строчат. Что-нибудь вроде вот этого: дескать, плывёт он по синему морю на собственной белопарусной яхте, стоит за штурвалом, яхта летит по волнам, а вокруг яхты дельфины несутся, сопровождают её, путь ей указывают. И у каждого дельфина в зубах алая роза, потому что яхта называется «Роза» и окрашена такой милой розовой краской. И сирены поют,  завлекают, зовут в загадочную дивную страну. И подплывает он к острову, и сирены ведут его в кущи… Ну, и тому подобная сладенькая чепуховина.

Сама такая писанина, сама эта привычка хвататься утром за перо и заносить в дневник свои ночные бредни, это ведь плебейство и убогое мещанство, простительное разве что пятнадцатилетней школьнице из какого-нибудь Загундяйска, начитавшейся романов про красивую любовь. Конечно, сны видит каждый, только сразу их забывает. Но хоть раз в жизни да запомнит человек самый яркий свой сон.

Стыдно признаться, и я вижу иногда сны и, конечно, их забываю. Начисто забываю, словно их и не было. Но некоторые из них важные мне запомнились. Совсем особенные сны, знаменательные для меня, пророческие. Например, такой сон у меня случился, я его, конечно, не записывал в дневник, так, на отдельную бумажку, чтобы сразу не забылся. Будто еду я в санях зимой сквозь лес. Лошадь белая в сани запряжена, бежит легко, сани летят по снегу бодро, весело. Под дугой колокольчик поёт, вот прямо как в песнях.  И вижу – волки догоняют. С двух сторон охватывают и сзади на сани запрыгнуть пытаются. Смертельная для меня опасность, но я не боюсь, настроен твёрдо и решительно. Достаю охотничьё ружьё (а я в жизни ружья не держал, не стрелял ни единого раза), и бах! – один серый готов, бах! – другой, бах! – третий, четвёртый, пятый… А их не убавляется, как была большая стая, так и несётся за мною, в сани запрыгнуть, загрызть меня звери стараются. Стрелял, стрелял, и вдруг смотрю – патроны кончились. Казалось бы, конец. Но нет, я не сдаюсь. Встал в санях во весь рост да как гаркну: «А ну, пошли к такой-то матери, кыш отсюдова, твари подлые!»… И что же? Оробели, стали замедляться, отставать, потом совсем остановились, только мне вослед смотрели злобно и трусливо вместе с тем.

Нравственную свою силу я показал в этом сне, свою власть над животными существами. Кто может повелевать животными, тот может повелевать и людьми, вот какой вывод я сделал из этого вещего сна.

Или вот ещё сон, даже более знаменательный, более для меня важный. Кто-то приговорил меня к смерти. Кто? Почему? К какой смерти?.. Неизвестно. Никаких обоснований, пояснений. Просто объявили, что приговорён, и через самое малое время умру. Я возмущался, утверждал, что невиновен, но никто меня не слушал. Единственная мне поблажка: разрешили выбрать гроб по собственному вкусу. Что ж, пошли гроб выбирать. Сопровождающий повёл меня в какое-то хранилище гробов, там их огромное количество, лежать рядками, словно лодки  борт к борту. Выбрал я один, который поприличнее. «Вот этот», ─ говорю. – «Валяй, бери, вытаскивай из ряда». Вытащил, поставил я гроб на попа, и что же? Гроб коротковат, в стоячем положении до подбородка только достаёт. «Бери другой», ─ командует сопровождающий. Другой вытаскиваю, ставлю на попа, и он тоже короткий. «Безобразие, сплошной брак», ─ ворчит сопровождающий, и сам вытягивает, ставит на попа другой гроб. И этот низковат, до носа только мне дотягивает. И какой бы гроб мы ни подняли бы, все они не по мне сделаны, не по моей мерке. Сопровождающий уже в отчаянии, чуть не плачет, а поделать ничего не может, все гробы неподходящи для меня. Пробормотал он что-то вроде «сейчас, погоди, я вернусь», но уже мне понятно, что он не вернётся и что я свободен. И ушёл я спокойно никем не удерживаемый, и о приговоре больше никакой речи не было.

Любой бы сделал на моём месте вывод, что мне суждена долгая-долгая жизнь, а если вспомнить первый сон – жизнь будет долгой и повелительной, высоко над другими.

 

*       *       *

О, ветер, ветер дальних странствий,

Подуй, подуй ещё сильней,

Царишь ты на морском пространстве,

                                                Ты всех гулливей, всех вольней.

 

       Ты дуешь, ветер, сильно дуешь,

       Всё дуешь, дуешь неспроста,

       Когда ж меня ты поцелуешь

    В мои усталые уста?

 

Когда ж меня обнимешь, ветер,

Когда в дорогу позовёшь,

Когда из крупноблочной клети

                                                Меня на волю извлечёшь?

 

        Мне снился парусник крылатый,

        Парил он, в воздухе вися,

        Ему муссоны и пассаты

Все изорвали паруса.

 

Да, я желаю дальних странствий,

Желаю штормов и штилей,

Хочу изведать я опасность,

                                                Хочу я потягаться с ней

 

      Вина янтарного налью я,

      С улыбкой мудрой пригублю.

      Друзья, за рваный парус пью я,

      Люблю его и вас люблю!

 

Это одно стихотворение. А вот другое, покороче, но зато покруче.

 

                                                                    Ночь!

                                                    Надежда трепещет во мне.

                                                                    Прочь!

                                                    Взметнулася тень на стене.

                                                                    Глядь!

                                                    На небе восходит луна.

                                                                    Сядь!

                                                    Нужна ты мне только одна.

                                                                    Тишь…

                                                    Ни  скрипнет, ни стукнет ничто.

                                                                    Слышь,

                                                    Вдали прогудело авто.

                                                                     Зыбь

                                                      От ветра идёт по реке.

                                                                     Выпь…

                                                      Вскричала она вдалеке.

                                                                     Прочь!

                                                      Уйди поскорее, уйди

                                                                     В ночь.

                                                      Неможется сердцу в груди.

 

Любому, кто прочтёт или услышит с голоса эти стихи, станет понятно – если, конечно, это не совсем тупой и бескультурный человек, – что перед ним образцы настоящей, незаурядной поэзии.

Первое стихотворение – чистейшей воды романтизм. В нём есть реминисценции из классики («Ветер, ветер, ты могуч…»,  «Ты волна моя, волна, ты гуллива и вольна…»,   «Белеет парус одинокий…»).  Есть неожиданные оригинальные находки («усталые уста», «из крупноблочной клети», «рваный парус» вместо надоевшего всем «белого»). Всё стихотворение дышит безбрежным простором, солёным океанским воздухом, перистыми облаками, жаждой приключений в духе повестей А.Грина вроде «Бегущей по волнам». Автор… впрочем, нет, лирический герой, предстаёт перед читателем как мечтательная, порывистая, искренняя душа, скорее всего, молодая.

Второе стихотворение, сколь ни странным это покажется на первый взгляд, сложнее по форме и богаче содержанием. Звучащее как бы юмористически, как бы пародирующее кого-то, оно в то же время рисует нам выпуклую, почти осязаемую  картину ночной безмятежной природы: и тишину, изредка нарушаемую проезжающим вдалеке автомобилем, криком дикой речной птицы, и смутную тень на какой-то стене, эту загадочную неясную тень, то ли самого героя, то ли той волнующей воображение незнакомки, к которой явно обращён весь взволнованный монолог; и реку с мелкой рябью от лёгкого ночного ветра, и луну, серебрящую сонную реку…

Оба эти стихотворения – мои. Я их автор. Сообщаю об этом без ханжеской притворной скромности. К чему мне скрытничать сейчас и здесь? Никто и никогда, ни одна живая душа не узнает об этих обнажённо искренних записках, которые я взялся вести сам не знаю зачем.

Стихи начал писать подобно всем художественно одарённым  натурам, в юности. Какие страстные, какие вдохновенные стихи выходили из-под моего пера! Я перечитывал их снова и снова, и ясно видел, что они талантливее многого, что печаталось повсеместно. Да что там многого – талантливее всего! По молодой неопытности предлагал их разным литературным журналам, ожидал похвал и публикаций, был в этом уверен. Удивлялся и огорчался отсутствию не только публикаций, не только похвал, но вообще какой-либо реакции. Когда настаивал на ответе, присылали какие-то кособокие уклончивые в две строки отписки, дескать, не подходят, не видим возможности, не находим оснований. Почему? Что это значит – не подходят?  Ведь не уступают прочим, это очевидно. И вдруг меня как озарило: нет, не то, не так. Не уступают, это каждому понятно, но не в этом дело. Превосходят! Выбиваются из их шеренги, возвышаются над нею. Оттого и нежеланны на подмостках, где всё схвачено и распределено заранее.

Как ожил я, как воспрянул, поняв подлинную причину. Помню, даже задрожал от радости, когда сообразил. Мафия, литературно-поэтическая мафия. Кругом, во всех редакциях, во всех издательствах. Евтушенки разные, вознесенские, бродские, кушнеры, окуджавы.. А прочих, значит, чтобы не мешались, побоку, чтобы местечко на Олимпе не дай бог не потерять, чтобы тесниться не пришлось. Поэты, тоже мне, одно название…

Стихи писать перестал, на прозу перешёл. Рассказы начал сотворять и маленькие повести с критическим уклоном. С критическим, но в то же время и с патриотическим. Цензуры уже не было, пиши, казалось бы, что хочешь и как хочешь, но уж я-то не дурак, прекрасно понимал, что можно, а что нет, где лучше осторожность проявить, а где зачтётся смелость. Талант мой никуда не делся, он как был незаурядным, так и оставался, только теперь в прозу воплотился. Писал оригинально, стилистически свежо, с метафоричностью и экспрессией. Вот отрывок наугад из одной моей психологической повести.

«Ну и что же, что же, что же, что же из всего этого следует, лихорадочно соображал Забундеев, быстро одна за другой перебирая в своей голове теснившиеся и роившиеся внутри него мысли, что же, как же и вообще оно зачем, если мне фактически она безразлична эта Мариэтта и все другие, то есть её подруги, вздыхатели, ухажёры и весь круг её общения да и не только круг не только круг мне безразличны многие и многое сказать что безразлично всё вообще я отстраняюсь избегая контактировать я сам отдельный и особенный они где-то там, а я где-то здесь или нет они где-то здесь, а я где-то там это будет вернее поэтому я смотрю  на них со снисходительной усмешкой какие они все правильные законопослушные ни одного шага в сторону установившийся порядок боже упаси приглушенные стоны  стоны со всех сторон стоны вполголоса чтобы никто их не слышал».

Считаю, что написано мастерски. Мне удалось передать поток спутанных мыслей, но скорее ощущений, моего героя Забундеева, его взволнованность в связи с этой загадочной Мариэттой, его стремление вырваться из трясины обыденности, да ещё это периодическое отсутствие пунктуации, это ведь смелая новация, которой я рассчитывал заинтересовать редакторов, если конечно у них есть хоть капля вкуса, на что я надеялся.

Но мафия и в прозе процветала, всё везде было под мафией, всё ею схвачено-законопачено. Ни одного рассказика, ни одной повестушки ни одна сволочь не напечатала. И даже на письма мои не отвечали, хотя вежливые были мои письма: дескать, что же, как же там у вас, почему не публикуете, ведь оригинально же и талантливо, и актуально тематически, и сбалансировано политически. Нет, ни звука в ответ, ни даже писка. Сволочи! Сволочи, сволочи, сволочи!..

Понял я. Понял я этих псов у кормушек, из которых они кормятся и потому бдительно охраняют их от «самодеятельных», как одна редакционная паскуда выразилась, авторов вроде меня. Самодеятельный – это такой у них выработался синоним одарённости и независимости мысли. И воротит их от настоящей одарённости и независимости как чёрта воротит от ладана. Звери алчные, пиявицы ненасытные, что они оставляют для честных, талантливых юношей? Одну лишь так называемую свободу. Свободу бродить одиноко по улицам, мучаясь от обиды и ненависти ко всему, что вокруг. Свободу писать, как сами они выражаются, в стол, в идиотской надежде на будущие поколения. Свободу наблюдать, как другие  пишущие, близкие им и полезные, такие же мафиози, печатаются во всех толстых и тонких журналах, выпускают свои бездарные книжонки, жрут, пьют, проматывают в ресторанах гонорары, то есть, деньги. Мои деньги проматывают, по праву – мои!..

Вот по какой причине и с какого времени ненавижу я так называемую художественную литературу

Я запомнил этих мерзостных рептилий, с которыми мне доводилось встречаться в период моих хождений по редакциям. Всех их запомнил в отвратительной их лживости и богомерзкости. И я найду их всех, когда придёт моё время, когда настанет час моего всемогущества. А он близок, уже близок, я это ощущаю вполне ясно.

Только что в голову мне пришла ошеломительная мысль. Возможно, я сейчас пишу сильнейшую, гениальнейшую свою вещь. Исповедь. Взволнованную, страстную, правдивую. Богатую событиями, мыслями, переживаниями. Благородную по основной своей идее.  Жаль, что никто никогда её не прочтёт, ибо я так решил, а решений своих  никогда не меняю.

*       *       *

Тот старший, который приходил с другими, похожий на композитора, спрашивал, на что я живу. Не помню, что я ему ответил, кажется, ничего не ответил. Просто не смог ответить тогда. И сейчас не смог бы, потому что сам не знаю. Живу ведь, существую, это главное. Вода из кранов течёт, свет горит, газ в кухне с шипением из горелок выходит. Так что мне ещё? Правда, почтовый ящик доверху уже забит бумажками, счета так называемые, словно я обязан их оплачивать. Держите карман шире, не дождётесь. Это вы мне скоро будете платить, да ещё подобострастно будете спрашивать, доволен ли я вашим газом, вашим светом, чистая ли вода идёт у меня из кранов, достаточно ли горячая.

Должны уже скоро придти за ответом. Ну, это лишь для вида за ответом, для приличия. Ответ им сразу был понятен, можно было и не спрашивать. Сразу бы могли провозгласить меня верховным правителем, сюзереном или как там у них. Впрочем, почему «у них»? Нет, у меня, конечно – у меня! В этот приход должна быть церемония. Психологически я к ней готов. Но что-то надо и на стол поставить, чайный прибор, например. Сервиз у меня есть неплохой, от родителей, выставить его будет не стыдно. Но к сервизу ещё что-то нужно.

Я посмотрел в холодильнике, посмотрел в шкафу, посмотрел в тумбе кухонного стола.  Сахар в достаточном количестве остался, сухарики остались, чуток сливочного масла осталось, четвёртая часть пачки, две конфетки «Барбарис», хлеб серый в нарезке три ломтика, вермишель в нераспечатанном ещё пакете. Слишком мало для гостей, особенно для предстоящей важной церемонии. Необходимо было действовать, а для этого выйти из дома.

Выходить из дома на улицу – это опасно всегда, а теперь стало вдвойне, втройне опаснее, имея в виду мой особенный статус. Теперь я не сам по себе, моя безопасность отныне не только моя, на улице теперь я должен быть сверхосторожен.

Одевшись по-уличному и вооружившись большой сумкой, я подошёл к первому, наугад, стеллажу с книгами. Невольно я подумал о родителях, оставивших мне такую обширную библиотеку. Большинство книг, к сожалению, так называемая художественная (тьфу на неё!) литература, но много и научного, публицистического, мемуарного. На год, может быть, на два, мне должно книг хватить. Только бы цены на старые книги не падали, но не похоже, чтобы собирались падать. Понимающие люди говорили мне, что на дореволюционные книги цены будут только расти, а дореволюционных у меня как раз большинство. Так которую нынче?.. Случай предстоял особенный, и денег нужно было выручить как можно больше.

Взгляд мой скользил по книжным полкам вверх, вниз, вправо, влево, останавливался, примерялся, приценивался, скользил дальше, возвращался, и окончательно остановился на толстом корешке цвета глубокой морской воды. На тёмном аквамарине тиснение золотом: виньеточки и название «Евг.Марков. ОЧЕРКИ КРЫМА. Издание товарищества М.О.Вольф». Рывком я вытянул большущую, тяжеленную, словно каменная плита, книгу из поредевшего уже ряда – что-то я выдёргивал уже отсюда, причём не так давно – и прежде чем опустить её в сумку, не удержался, раскрыл. Вообще-то я не раскрываю книг, приговорённых к жертвоприношению, но тут сердце защемило, накатило на меня, нахлынуло.

Как, однако, издавали тогда книги, в 1902-м году, как издавали! Обтянутая коленкором, твёрдая, как дубовая древесина, обложка. Формат Большой энциклопедии. Мелованная плотная бумага, широченные поля по всему окоёму, одних фотоиллюстраций ─ половина книги, многие во всю страницу, оборотная сторона, разумеется, чистая. Уйма бумаги ушло ни на что, просто так. Расточительность непостижимая, но результат того стоил, результат просто роскошный. Но как же больно перелистывать эту книгу, как становится тоскливо и горько.

Ах, Крым ты, мой Крым! Я ли не исходил, не изъездил тебя от Перекопа до Ялты, от Евпатории, до Керчи. Незабываемое золотое студенческое время, когда можно было с парой тысчонок в кармане взять да дёрнуть к морю в августе или в июле, снять в Гурзуфе комнатушку, и за две недели накупаться, набродиться по горам, загореть до черноты, напробоваться местных вин, тогда ещё очень дешёвых, намиловаться под чёрно-бархатным звёздным небом с пензенской или воронежской студенточкой, набраться распирающей звенящей бодрости, а затем, возвратившись на невские берега, добрый месяц ещё приходить в себя, не в силах сразу встроиться в этот гудящий, суетящийся сумрачный город…

И вот этот незнакомый мне Евгений Марков, посмотрите, что он пишет:

«Если тебе хочется, читатель, в наш обыденный прозаический век погрузиться на несколько недель в живой родник неподдельной красоты, неподдельной поэзии – тебе нечего искать Италии и Андалузии, ты найдёшь всё, чего жаждешь, у себя на родине, на Южном берегу Крыма».

Каково? Нет, я сдаюсь, я не могу высказать, до чего это здорово. Но вот ещё точнее, ещё красочнее и поэтичнее:

«Вот что, читатель, в одно и то же время смущает и чарует твою фантазию, когда ты переносишься на Южный Берег Крыма. Между твоим настоящим и твоим прошедшим разверзается бездна, и ты чувствуешь себя в плену у какого-то нового для тебя мира. Зато когда ты покидаешь Южный Берег, когда волшебные декорации остаются вдали от тебя, душа твоя томится по ним как по потерянному раю».

Умри, Евгений Марков, лучше не скажешь. Ни ты не скажешь лучше, ни кто-то другой, ибо лучше сказать невозможно. И ещё отрадное сознание, что мы уберегли наш Крым, сумели вовремя вернуть его, не отдали на поругание враждебным ему силам. Как был он нашим со времён Екатерины, так и остаётся, слава богу.

Уберегли, да только не совсем…

Фотоснимки в «Очерках Крыма» чёрно-белые, но сделаны мастерски, и дают полное представление о красоте крымской природы. Красоте, тогда почти ещё не тронутой. А что теперь, даже думать не хочется. Уже бывая там студентом два десятка лет назад, я видел стройки, стройки, стройки, здесь и там, выше и ниже, у самой воды и в предгорьях, в можжевеловом лесу и среди кипарисов, и даже на самой вершине Ай-Петри, у станции канатной дороги. Бесконечные мини-гостиницы, кемпинги, кафе, магазины, жилые дома, гаражи, заасфальтированные парковки. Куда ни глянешь, везде урчит, ворочается техника, сносит кустарник и реликтовые деревья для очередной застройки, везде копошатся рабочие в касках. У них это называется «развитие Крыма», и ещё циничный лозунг «земля должна работать». На кого работать? На застройщиков, конечно. На волков этих позорных, на козлов! Но кто-то должен их остановить. И кто, если не я? Одним из первых моих указов будет: немедленный снос всего построенного в последние двадцать лет. Не подчинившихся – на Колыму. Вот там большой простор для их застройки, там они будут трудиться, развивать Магаданскую область. Сегодня же занесу это в план своих первоочередных государственных распоряжений. И ещё не забыть приготовить речь для депутации с моим благосклонным согласием и обещанием не пощадить своих сил.

Захлопнув книгу, опустил её в сумку, отчего та сразу потяжелела до невозможности, и быстрым решительным шагом двинулся прочь из квартиры.

 

*       *       *

Стоит мне переступить порог жилища, как мною неотвратимо овладевает ощущение опасности. Только за толстыми стенами, только запершись на все замки можно быть спокойным за свою неприкосновенность. Во враждебном внешнем мире, где обитает множество злоумышленников, необходимо быть всегда готовым к отражению. Грош цена тому, кто не находится ежесекундно в состоянии настороженности. Первое моё правило безопасности – не пользоваться общественным транспортом. В автобусе, в троллейбусе, в метро возможно всё. Враг может стоять рядом, может стоять вплотную к тебе, может даже прижаться к тебе, и ты бессилен этому воспротивиться, ты находишься в его полной власти. Если даже ты уверен, что всё кончилось, ты вышел из вагона, а он ничего так и не сделал, не спеши радоваться. Он мог незаметно сунуть тебе в карман, в твою сумку отравляющее вещество или таблетку с подслушивающим устройством. Соприкасаясь с тобою, он мог телепатически внушить тебе вредные мысли, которые постепенно тебя погубят. Он мог даже загипнотизировать тебя, о чём ты долго не будешь догадываться. Нет, и ещё раз нет, в общественный транспорт я ни ногой.

Я и по улице-то иду ускоренным шагом и вид со стороны имею наверняка беззаботный, слегка глуповатый. Это у меня такая маскировка, напряжённость, озабоченность свою показывать нельзя. Покажешь – привлечёшь внимание злодея, а ему того и нужно. Ты должен выглядеть простачком, пролетарием без больших денег в кармане и без больших извилин в голове. Да, приходится быть актёром хотя бы отчасти. Умный всегда может притвориться глупым, а вот глупый притвориться умным никогда не сможет.

В связи с принципиальным отказом от транспорта ходить иногда приходится много и долго. В этот раз идти было не слишком далеко, минут за двадцать я дошёл до места. От Пяти углов по улице Рубинштейна до Невского, там перешёл его и оказался на Литейном. По левой стороне Литейного – до книжного большого магазина. Там есть букинистический отдел, там редкую и дорогую книгу могут справедливо оценить и либо сразу выкупить, либо выставить на продажу с процентом от выручки. Ни то, ни другое меня не интересовало. Следовало пройти ещё чуточку, завернуть в примыкающий дворик, где кучкуются книголюбы и филателисты, и вот здесь попытать своё счастье.

Народу в этот час было мало. Я поначалу решил не тратить времени, сразу уйти назад со своим сокровищем в сумке, но всё же задержался. И тут мне повезло, просто как в сказке. Стоило мне присесть на ребро низкой оградки, расстегнуть сумку, вынуть из неё «Очерки Крыма» и положить эту массивную, издалека заметную книгу на колени, от кучки из пяти или шести человек отделился мужчина лет пятидесяти, подошёл и, наклонясь, стал книгу рассматривать.

─  Продаёте?

─  Если купите – продам.

─  Разрешите посмотреть?

─  Пожалуйста, смотрите.

Присел рядом на ребро оградки, стал листать, рассматривать каждый лист. По тому, как внимательно всё рассматривал, даже нюхал листы, не пахнет ли плесенью, не хранилась ли в сырости, было видно опытного библиофила. Даже на свет посмотрел один лист, затем ещё один. Наконец спросил:

─  Что просите?

─  Книга не дешёвая, сразу предупреждаю.

─  Дешёвых я не покупаю. Так сколько?

─  Десять.

─  Нет, это слишком.

─  Я не навязываю.

─  Вам же надо продать, а не просто посидеть здесь, показать кому-то.

─  За показ я денег не беру, хотя стоило бы, а остальное моё дело.

─  Понятно, дело ваше. Назовите последнюю цену.

─  Десять. Самая последняя.

─  Ну, как хотите…

Сказал, но с оградки не вставал и не уходил. Верный признак того, что товар зацепил. Спросил, изображая равнодушие:

─  Сколько здесь ещё пробудете?

─  Народу нет, сидеть нет смысла. Сейчас и уйду.

─  Телефончик оставьте, я подумаю, может позвоню, встретимся ещё раз.

─  Нет, не даю телефона, решайте сейчас.

─ Эх-х-х… Видно, день у вас сегодня удачный. И книга мне приглянулась, и деньги при себе. Восемь – и по рукам…

Я лихорадочно  соображал. Десять тысяч я и не рассчитывал получить. Цифру назвал для начала, для подхода к реальному торгу. Но этот дядька был способен заплатить и явно заинтересован. Он сказал «восемь». Я скажу «девять», а потом снизойду до восьми, на них и сговоримся. И только так подумал, как пронзило: да ведь это Крым! Я торгуюсь по поводу Крыма, за сколько его уступить. Но Крым, он не продажный, Крым продать нельзя, Крым наш на веки вечные. А чёрта лысого не хочешь, дядя?.. И сказал, как отрубил:

─  Десять. Только десять. Цена последняя, я уже говорил.

Снисходительно улыбнулся. Торговался явно для понта. Видно, что и с деньгами у него порядок, и на «Очерки Крыма» запал так, что не оттащишь. Из «дипломата» достал что-то вроде бумажника, из бумажника извлёк и передал мне две розовые пятитысячные купюры. Теперь уже моя очередь настала посмотреть на свет бумагу: всё нормально, настоящие банкноты. Передал ему «Очерки» уважительно, с полунаклоном головы. Один интеллигентный человек в отношении другого интеллигентного человека должен проявлять интеллигентность. Одновременно поднялись с оградки и пошли своей дорогой каждый.

Таких денег в кармане у меня давно уже не лежало. Теперь будет чем порадовать гостей в предстоящей судьбоносной торжественной встрече. Лишний раз я доказал себе, что гениален, провернув такую сверхопасную, сверхсложную и сверхуспешную  денежную операцию. Последнюю, по всей видимости, в моей жизни. Скоро деньги не будут иметь для меня никакого значения.

 

*       *       *

Странная внешность у этого гражданина, купившего «Очерки», размышлял я, шагая  с полегчавшей сумкой в обратную сторону, к дому.  Странная не тем, что в ней есть нечто, обращающее на себя внимание, нет, странная как раз полным отсутствием запоминающихся особенностей. Совершенно безликая личность, если судить с общепринятой обывательской точки зрения. Но я-то не простой обыватель, я сужу о человеке не по внешним признакам и даже не по выражению лица. Лицо вовсе не зеркало души, вопреки поговорке. Лицо есть маска, ширма человека, но, конечно, человека умного, стремящегося скрыть настоящую свою сущность, которая почти всегда у человека низкая или ничтожная. Умный человек, понимая разоблачающую функцию своей внешности, всячески камуфлирует её, драпирует. И потому внешность есть главная помеха для понимания подлинной сущности человека. Внешность – нечто лишнее, ненужное. Будь это в моей власти (а, возможно, оно будет) я бы внешность взял да отменил. Упразднил бы её как досадную помеху.

Суть человека не во внешнем. «Скажи мне что-нибудь, чтобы я мог увидеть тебя», — призывал древний мудрец. У животных, например, нет внешности. Искусственной внешности, я имею в виду. Они не напяливают на себя тряпки, не стригутся, не красят губы и волосы, не носят очков. Животные, принадлежащие к одному виду и к одной породе, все одинаковы внешне. И всё же это не мешает ни им отличать своих от чужих, ни нам, людям выделять среди них лучших и худших, понятливых и бестолковых. Самым мудрым будет тот правитель, который воспретит своим подданным изменять любым способом натуральную свою внешность, и вообще выделяться из сонма других.

Одинаковая одежда, одинаковая обувь, отсутствие растительности на голове, отсутствие на лице краски и очков… как это упрощает общество, способствует раскрытию действительных личностных качеств и, конечно, способствует управлению государством. Для скудоумного человека все солдаты в строю выглядят на одно лицо. Чепуха! Именно солдаты-то в строю наглядно индивидуальны, потому что мои зрительные силы не отвлекаются на постижение искусственных деталей, таких как одежда, обувь, стрижка, причёска, макияж и так далее.

Папаня мой покойный в середине семидесятых был в Китае в числе делегатов от компартии, так он, потом до конца жизни с одобрением рассказывал о единообразии многомиллионных народных китайских масс. Образцовый, как он говорил, порядок и опрятность. Все до одного в штанах темно-синего цвета, хоть мужчины, хоть женщины, и в тужурках из той же материи.  Приятно было посмотреть, и чувствовал он себя там помолодевшим, словно комсомолец в юношеские года.

 

*       *       *

У входа в продуктовый магазин, по правую от двери сторону, издыхала кошка. Распластавшись на боку и вытянувшись, словно в беге, она судорожно дрыгала задними лапами, словно пытаясь оттолкнуться и стронуться с места. Наверняка звериным своим подсознанием она понимала, что это место стало её смертным ложем. Густая алая кровь толчками выбивалась из её оцепенело приоткрытой пасти. Глаза ещё выражали что-то – недоумение, отчаяние, досаду – но только не боль, боли она не чувствовала, в этом я был уверен.  Она, видимо, перебегала улицу, и угодила под колёса автомобиля. Кто-то сердобольный из прохожих оттащил её с проезжей части и оставил там, где ничто не помешает ей  спокойно испустить последний вздох. Очень правильно сделал тот человек. Однажды я видел погибшую и оставленную на дороге кошку, так её за каких-нибудь две или три минуты раскатало в грязно-красный блин почти вровень с асфальтом. Пренеприятное зрелище,  должен сказать. Впрочем, и эта живая пока ещё кошка, да притом у двери магазина, зрелище не из приятных.

Всё же в магазин я зашёл и взял необходимое к столу. Пусть скромно, но достойно я смогу теперь встретить гостей: буженина в нарезке, упаковка сыра «Эрдамон», маковый рулет к чаю, полкило яблок и, что самое важное, бутылка шампанского, французского, настоящего. Подумал было взять две, но удержал себя от чрезмерных протокольных трат. Собственно, не я, а они должны бы потратиться на торжественное, посвящённое именно мне мероприятие. Но ладно уж, потрачусь и я на первых порах. Оставалось только купить свежей зелени, укропа или петрушки, но это лучше всего покупать у Кузнечного рынка. Злачное местечко, грязноватое и неприглядное, но там местные тётушки продают пучками зелень со своих огородов, свежайшую, только что срезанную и доставленную сюда с Московского или с Витебского вокзалов.

Здесь, у рынка, меня тоже ожидала уличная сценка, и тоже не из приятных. Пьяный хам какой-то развалился на панели, перегородив людям дорогу, сократив и без того неширокую пешеходную часть. Люди брезгливо его обходили, а другие¸ ничтоже сумняшеся, перешагивали.

Лежавший был по виду натуральный бомж, лежал он крайне для себя неловко – вниз лицом, которое расплющилось о заплёванный пыльный асфальт. Был виден свёрнутый набок нос, рыжеватая недельная щетина, свалявшаяся грива пепельных волос. Измызганная рубаха задралась и обнажила белую как мел, белую до странности, поясницу, крайне, сказал бы я, неаппетитную. Ноги в собравшихся гармошкой серых штанах и в полуразвалившихся кроссовках без шнурков раздвинулись, будто в беге, одна рука подвёрнута под грудь, другая вытянулась вдоль корпуса с крабообразно вывернутой пятернёй.

Я стоял, не уходил, стараясь разглядеть, не понимая для чего, черты заросшего звероподобного лица. Что-то удивляло, притягивало меня в этом человеке, что-то неестественное, требующее разгадки. Цвет лица. Почти лиловый. Цвет не до конца созревшей сливы. И при этом подозрительная неподвижность, полная одервенелость. Неужели?..

В тот же миг, как до меня дошло, что я склонился над мертвецом, я глухо вскрикнул, шарахнулся в страхе, кого-то сбил с ног, сам не удержался на ногах и упал – упал, как позже оказалось, тут же, рядом с трупом, даже малость зацепив его, и на какие-то секунды потерял сознание. Потом, я помню, поднимался с помощью прохожих, шёл, сжимая в онемевшей руке сумку с покупками, карабкался по лестнице в холодной испарине, совершенно без сил, и одно только стремление, одно желание пульсировало во мне: не потерять сознания ещё раз прежде чем открою свою дверь, перешагну порог, и запрусь, запрусь на все замки!..

 

*       *       *

Долго приходил в себя. Потом до ночи вдохновенно работал над торжественной речью. Называть её тронной, думаю, преждевременно, но и эта будет важна. Эта ─ скорее программная. Неизвестно ещё, какая будет важнее. Для истории будут обе важны. Писал её очень старательно. Несколько раз переписывал заново, уточнял и отделывал, подбирал формулировки. Получилось, кажется, неплохо. Вот что получилось:

«Господа! На днях ваша депутация посетила меня и сделала важное, в высшей степени ответственное для меня предложение. Ни принять его немедленно, ни сходу отвергнуть, было для меня невозможно. Дни, прошедшие с нашей встречи, я посвятил его обдумыванию. Трудными были эти раздумья. Их плоды я имею сейчас довести до вашего сведения.

Господа! Обратившись ко мне с просьбой баллотироваться («баллотироваться» я, конечно, зачеркнул) принять сан монарха земли русской, вы тем самым побудили меня добровольно возложить на себя колоссальную ответственность. Вся полнота государственной власти будет сосредоточена в моих руках. Одновременно будет положено начало новому царствующему дому, новой российской императорской династии.

Обратимся немного к истории, господа. Как известно, Россия испытала на себе правление поочерёдно двух династий. Рюриковичи явно не до конца справились со своею задачей. Последний из них царь Фёдор оставил страну фактически без присмотра, что породило долгий период смуты, едва не окончившийся гибелью государства. Романовы перестали быть Романовыми уже со смертью Петра Великого, чьё величие мне лично представляется крайне сомнительным. Не удивительно, что, несмотря на отдельные успехи отдельных монархов, финал династии Романовых был прискорбным. Последний император Николай Второй, истощив свои монархические возможности с одной стороны и долготерпение народных масс с другой, довёл страну до военной, экономической и нравственной катастрофы. Тем самым он открыл дверь тёмным, злокозненным силам, которые не преминули воспользоваться слабостью государственной власти.

Не в самом лучшем положении находится, к сожалению, наше государство и в настоящее время. Безусловно, нынешнее правительство делает многое для обуздания экстремистских деструктивных сил, но его усилия в этом направлении недостаточно энергичны и недостаточно радикальны. Всё ещё преобладают так называемые либеральные идеи, допускающие антигосударственные проявления.

Господа! Сейчас в этой моей речи нет смысла разворачивать подробную программу действий по оздоровлению России. Для этого у нас будут другие заседания, форумы, съезды. Однако, нельзя не наметить хотя бы нескольких первоочередных мер. Первым делом следует обеспечить преемственность власти, её непрерывность. Нельзя полагаться на одно родственное наследование, должен быть заботящийся об этом орган. Первым же своим указом я создам Совет Управления Престолонаследием (СУП), он станет определять наследника в соответствии с интересами государства. Для выполнения конкретной работы он будет создавать Подкомитет Управления Престолом (ПУП), а тот соотвественно при необходимости создаст при себе Комиссию, такой временный орган будет называться Подкомитет Управления Престолом и Комиссия (ПУПиК), этого, я думаю, будет достаточно на первые годы нашей работы. Забавно звучащие запоминающиеся аббревиатуры позволят населению полюбить эти совещательные органы при монархе. Как видите, я не стремлюсь к полному единовластию, нет, я открыт для коллегиальности, для вашего, господа, соучастия в моих предстоящих деяниях.

Что ещё необходимо будет предпринять безотлагательно? Любой уважающий себя и свой народ правитель обязан произвести упорядочение. Вспомним это древнее русское слово, означающее наведение порядка в наиважнейших областях. Твёрдо и бестрепетно должны мы покарать всех, кто сеял неразумное, недоброе, недолговечное. Возьмём к примеру издательскую и журнально-литературную отрасль. Здесь с давних времён прочно засели враги всего талантливого, смелого, передового. Годами ходят по редакциям одарённые юноши, не получая доступа к широким читательским массам. Эти редакционные кровососы, эти алчные звери, эти трутни, перекрывают молодым авторам все пути, публикуют лишь сами себя да своих бездарных родственников и приятелей. Мы вычистим эту гниль, господа, мы вышвырнем их, как вышвыривает кухарка протухшую рыбину, и я лично намерен проследить, чтобы ни единая особь из этой негодяйской братии не избежала заслуженной кары. И всё, что было ими незаслуженно отвергнуто в прошлые годы, всё это будет издано под моим личным, господа, покровительством и наблюдением. А этих, с позволения сказать, редакторов, ждут отдалённые края с суровым климатом.

Господа, я буду краток. Нам предстоят великие свершения. Наша цель ─ великая Россия. Так называемые независимые государства, временно вышедшие из-под нашего контроля, должны вернуться под нашу благотворную отеческую опеку. Крым мы уже вернули, но это лишь начало. За Крымом должна последовать вся восточная и юго-восточная часть бывшей УССР вместе с Харьковом, Одессой, Николаевом. За Одессой совсем близко лежит Приднестровье, оно тоже наше. Один бросок, и мы на берегах Днестра. Побив бандеровцев, заберём и Бендеры. С Белоруссией понятно, Белоруссия и есть Россия, это видно из её названия. Затем вернём тем же путём, как и в 1940-м году, то есть, путём народного волеизъявления, Эстляндию, Лифляндию и Курляндию. Не захотят свободно волеизъявляться, пусть пеняют на себя. Финляндия находится в том же ряду, и пусть не надеется отсидеться за бывшим своим Выборгом, сама она вскоре сделается бывшей. О всяких там Киргизиях, Таджикиях, Туркмениях, и говорить не стоит, просто  надо действовать, и действовать немедленно как только власть окажется в моих (я зачеркнул «моих») в наших руках. Или вот ещё Монголия. Достаточно взглянуть на карту, что бы проникнуться уверенностью – она должна быть в составе России, и просто по недоразумению до сих пор оставалась вне её границ.

Преждевременно пока ещё говорить об Индии, Иране и Пакистане. Можно лишь пунктиром наметить наш будущий мощный бросок к Индийскому океану. Он будет непременно этот мощный внезапный бросок. Омоет свои кирзовые сапоги наш солдат в этих тёплых недоступных нам пока ещё водах. Я лично (выделил «лично» жирным курсивом) готов повести наши победоносные войска в предстоящий исторический поход.

В заключение два слова о дальневосточных рубежах. Япония всё ещё жаждет реванша, покушается на наши Южные Курилы. Чтобы перестала покушаться, заберём Хоккайдо, пусть на него покушается в следующее столетие. И, наконец, наша высшая цель, господа – Аляска. Русская, российская земля, исконное наше владение, захваченное обманным путём американским империализмом. Нелёгким будет решение этой задачи, но я не сомневаюсь, что мы сможем и её решить. Наш Тихоокеанский, самый мощный в мире, флот сумеет восстановить наш суверенитет над этой землёй.

Я закругляюсь, господа. Предложение мне возглавить страну принимаю. Наши цели ясны, задачи определены. Через великие потрясения ─ к великой самодержавной России. Да сгинут либералы, коммунисты, анархисты, пацифисты, содомиты, кришнаиты! Собравшись с силами, под духоподъёмным руководством православной церкви, вперёд, к победе просвещённого российского абсолютизма!».

По-моему получилось неплохо. Сдержанно так, без перехлёстов, с соблюдением собственного достоинства и принципов исторического материализма. Очень много сил, духовных, умственных и физических затратил я на проект этой речи. Но она того стоила, она даёт начало новой эры в развитии нашей страны, а может быть, и всего человечества. Насчёт руководящей роли православной церкви я немножко покривил душой. Руководитель из неё как из меня солист балета. Пустоболты в рясах при цепочках и крестах на пузе. Бормочут что-то неразборчивое, гримасы ханжеские строят, тень на плетень наводят, никакой от них пользы, одна показуха. Пришлось сделать реверанс в их сторону, иначе могут не понять пожилые сограждане. Пусть будет эта церковь для блезира, для картинки в телевизоре. Нет проку от неё, но и вреда не столь уж много

Очень устал. Четвёртый час ночи. Иду, ложусь спать. Предчувствую – они придут завтра, то есть, уже сегодня.

*       *       *

Опять, опять, опять он.  Этот тихий подвывающий женский плач со двора. Как стемнело, я его услышал. Он и не думал прекращаться. Та, которая разбилась, значит, это не она. Так кто же?.. Разобраться, надо разобраться. Не желаю его слышать, не хочу, хоть уши затыкай. Пусть замолчит, пусть перестанет немедленно…

Нет, не перестаёт. Ну, хорошо, пускай. Я должен успокоиться и вспомнить. Что-то было, и совсем недавно. Вот, буквально только что. Или не только что? Или давно? Пропало чувство времени, я не могу сообразить – что было перед чем, что раньше, что потом. Вначале я родился. Был ребёнком. Была мама. Зачем она покинула нас с папой, приняв целую пригоршню нимесулида, да ещё запив перегидролем. Очень жестоко это было с её строны. И у отца от этого сделалось что-то нервное, и у меня. Это было уже позже, я учился в институте. Школа, институт, женитьба. Где моя жена и мои дети? Кажется, мы развелись, она ушла. А дети? Нет, позвольте, детей у нас не было. И прекрасно, и замечательно. Жить с нею было мучительно, она меня не понимала совершенно. Быть женой человека моего масштаба, и даже не пытаться понять моей сложной, противоречивой, погруженной в космогонические проблемы души…  Меня это чрезвычайно огорчало.

Вот, я вспомнил, вспомнил! Они были. Приходили. Что же это, как это могло… Теперь я вспомнил совершенно ясно. И это был кошмар, то, что случилось. Надо вспомнить по порядку. Хладнокровно – просто вспомнить…

 

*       *       *

Их было шестеро на этот раз. Шестым – мой институтский однокашник П., которого я не узнал вначале, до того он изменился. Не сказать, что сильно постарел, нет, просто у него теперь была другая роль, в которой я его ещё не видел.

─ Старик, я рад, честное слово, сколько лет не виделись! ─ с порога воскликнул он и полез обниматься.

Я был покороблен. Что за панибратство? На улице, в толпе, при неожиданной встрече, это можно было бы простить, но здесь, при посторонних, в обстановке, близкой к официальной… К тому же принимая во внимание мой статус, о котором он не мог не знать. Кем он может быть мне, этот П., при нынешнем раскладе сил? Ну, от силы свитским генералом, одним из нескольких, никак не больше. Министром я его ни за что не назначу, помня его слабые способности в учёбе и сомнительную нравственную репутацию. Одет он был, как все они, в неопределённую как бы в военную форму, как часто одеваются те, кто косят под резервиста, отставника или отпускника с театра боевых действий. Ряжеными иногда зовут таких, но я отнёсся с уважением, как должно.

Деликатно отстранил его, пожал руку и, обращаясь ко всем сразу, сказал:

─  Здравствуйте, господа. Рад вас видеть. Проходите, пожалуйста, я вас ждал.

─  А уж я-то как рад тебя видеть, ты даже не представляешь! ─ продолжал панибратствовать П.  – Поверишь ли, ещё год назад, когда узнал, что твой фазер в лучший мир отошёл, сразу подумал: обязательно надо зайти, выразить соболезнование, поднимем поминальную чарку, вспомним старое, золотые студенческие деньки.

─  Проходите, проходите, господа, располагайтесь, ─ игнорировал я его.

─ Да вот, понимаешь, всё как-то недосуг было. Жизнь, рутина, хлопоты разные, да и время сейчас сам знаешь какое. Я и теперь занят по горло. Народный фронт у нас, патриотическое движение, может, слышал?..

И все они держались в этот раз слишком  вольно, совершенно против этикета. Ни торжественности, ни серьёзности, ни почтения к моему, пускай только предстоящему, высокому титулу. Проходили шумно, с разговорами, со смехом, словно в театральный зал перед весёлым зрелищем. Руку жали  не все, и без поклона или хотя бы полупоклона. «Даргомыжский» даже умудрился потрепать меня по плечу во время рукопожатия. Неприятно. Не могу даже сказать, до чего неприятно. К тому же они были все слегка навеселе. Недопустимо. Обязательно скажу об этом старшему потом, с глазу на глаз.

─ Газетки с окошек, я вижу, не удалили, это и с улицы видно, ─ заметил старший.  – И правильно сделали. Я и сам подумал, пусть так остаётся. Что-то вроде маскировки. Для конспирации, вернее говоря. Есть любопытные, которые любят подглядывать в бинокль из соседних зданий. А нам это зачем? Мы ничего противозаконного делать не собираемся, но важна приватность, правда же? Все мы друзья, компания тесная, так зачем же нам выставляться на обозрение?..

─  Дамы и господа! ─ балагурил лысоватенький субтильный человечек в камуфляжных штанах, заправленных в явно великие ему десантные ботинки. ─ Гостеприимный хозяин распахивает перед нами свои чертоги. Здесь мы обретём желанную свободу, не стесняемую нескромными посторонними взглядами. А ну, швейцары, отворите двери, приготовьте нам отдельный кабинет! Я требую шампанского, я хочу ананасов! ─ кривлялся он, изображая голосом и телодвижениями капризную даму.

─ Ешь ананасы, рябчиков жуй… ─ затянул, тоже почему-то женским голосом, прыщеватый юнец.

─ Жирно вам будет, сосите вы… ─ неожиданно вполне мужским баритоном отозвался долговязый с усиками.

Невероятно! Я был шокирован. Громогласного мата терпеть не могу, а уж в моём собственном доме,  в обстановке предстоящего торжественного акта…

Даргомыжский, приобняв меня за талию, говорил по пути в кухню:

─ Значит, как я понял, вы решили принять наше предложение, и решили войти в наше патриотическое мужское сообщество?

─  Э-э… в общем, да. Но я полагаю, мы отдельно и в соответствующей обстановке…

─ Конечно, конечно!  Отдельно и в соответствующей! Но к чему излишняя официальность? Лучшая обстановка – товарищеская, непринуждённая. Мы же не коронуем вас немедленно, лишь объявляем претендентом, и даже не объявляем, а только обсуждаем такую возможность.

Юнец и некто незнакомый мне носатый орудовали в кухне, выгружали из сумок принесённые ими напитки и яства, шустро нарезали ветчину, сыр, хлеб, вскрывали банки со шпротами и икрой, запихивали в холодильник бутылки с пивом и водкой, звучно звякали тарелками и стаканами. Фактически получался банкет. Для чего такая пышность? Я сторонник строгости и скромности в ритуалах, подобных намеченному. Впрочем, раз уж они принесли всё с собой, а мои продукты и моё шампанское останутся для следующих мероприятий, возражать не было смысла.

В комнате накрывал на стол долговязый, которому помогал лысоватый, сновавший между комнатой и кухней. Старший отдавал короткие распоряжения, а между ними объяснял мне:

─ Какое-то время придётся работать в полуконспиративном режиме. Будем маскировать наши собрания под дружеские пирушки. В случае чего делаем удивлённые глаза: какие такие собрания, какая монархическая организация, у нас обыкновенное застолье с выпивкой, разве что дамы не присутствуют, мы их не приглашаем. Кстати, как вы смотрите на это?

─  На что именно?

─  На то, чтобы без женщин.

─  Положительно смотрю.

─ Вот именно. Мужское общество, мужская дружба, крепкая мужская преданность без этих бабских финтифлюшек. Вы, должно быть, иногда встречаетесь с какой-нибудь сеньорой или сеньоритой?

Мне послышалась в его вопросе озабоченность судьбой наших собраний или даже монархической идеи в целом. Вспомнив безымянную свою появляющуюся когда придётся подругу, я смутился. Не хватало мне быть уличённым в подобной связи. Хороша сеньора, ничего не скажешь. Всё, с нею покончено отныне и навеки, больше она не перешагнёт порог моей квартиры. Вслух же я сказал:

─  Не до сеньор сейчас, без них проблем хватает.

─ Вот это правильно, вот это вы верно подметили! ─ воскликнул он одобрительно и с некоторым, как показалось мне, облегчением.

─ А позвольте, разве мы не будем сейчас делать информационного сообщения? Я полагал, декларация о намерениях…

─ Будем, будем обязательно. Всё будем и всё у нас будет. Но не сразу. Многое предстоит ещё выработать, согласовать, придти к единому мнению. Консенсус необходим в таком деле, консенсус! Будем собираться, строить планы, вырабатывать платформу, сочинять программу. А программы лучше всего сочиняются под шашлычок плюс коньячок. Что, скажете, не так?.. Ха-ха-ха!.. – он рассмеялся, почему-то всё стараясь обнять меня то за талию, то за плечи.

Я принуждённо улыбался. Этот ужин, этот затеваемый почти банкет с большим количеством бутылок, это как-то чересчур. Но ведь они потратились, всё принесли с собою, ладно уж, не стану возражать.

─ А квартиру приведём в порядок непременно, ─ строил планы Даргомыжский. – Маляров наймём за счёт организации, а то запущена донельзя, это не годится. В одной комнате с потолка штукатурка обвалилась, на полу лежит грудой, вы даже убрать её не потрудились. Впрочем, вашей вины нет, на последнем этаже протечки неизбежны. Что последний этаж, это даже неплохо, верхних соседей нет, жаловаться на шум будет некому. Нам ведь придётся засиживаться допоздна, обсуждать насущные вопросы, дискутировать до третьих петухов, иной раз и заночевать придётся. Вы, надеюсь, ничего против иметь не будете?

─  Да нет, помилуйте. Только условия у меня…

─ Условия будут, условия создадим.  Вложим кое-какие средства, если потребуется. Для интересов дела ничего не пожалеем. Но и вас  прошу в свою очередь не жалеть.

─  Я, конечно, всё, что в моих силах. Речь как раз написал, зачитать собираюсь.

─  Ах, речь… ну, да, речь, безусловно, в соответствующий момент.

Вот уже и стол готов в одной из обитаемых комнат. Выдвинут на середину, окружён стульями и табуретами по числу седоков, пестрит бутылочными этикетками, белизною тарелок, телесной мякотью ветчины и колбас нескольких сортов, нежной желтизной ноздреватого сыра, горкой нарезанного чёрного, видимо, «бородинского», хлеба. Торжественный призыв к столу: кушать подано, господа офицеры!

─ Друзья мои, ─ поднялся, держа на отлёте стакан с водкой, Даргомыжский, и все тотчас смолкли с уважительным ожиданием. – Друзья! Мы собрались сегодня за этим столом, мы, люди доброй воли и возвышенных мечтаний. Впрочем, почему мечтаний – нет, идей! Возвышенных идей. Мы исполнены решимости идти в нашем деле до полного его успеха. Впереди у нас долгий и тернистый путь, и я рад сообщить вам, что нашего полку, как говорится, прибыло. – Он с улыбкой повернулся, слегка наклонился ко мне, сидевшему с ним рядом по левую руку. – Так давайте же поздравим и поприветствуем нашего нового единомышленника и сотоварища. Будем здоровы, господа. Ура!..

Двое или трое негромко проговорили «ура», стаканы все разом взметнулись, и водка с мягким клёкотом проскользнула в отворённые для неё страждущие глотки. Я тоже выпил налитую мне в стакане на два пальца водку, но остался в замешательстве и недовольстве. Почему он назвал меня «сотоварищем», почему не новым лидером, не сувереном, сюзереном, не кандидатом на худой конец, если о короне говорить пока рано? Необходимо было немедленно сгладить это неприятное недоразумение. Поднявшись, я достал из кармана листки с заготовленной речью.

─ Господа! Благодарю за тёплые слова. На днях вы посетили меня и сделали мне важное и в высшей степени ответственное предложение. Дни, прошедшие с нашей первой встречи, я посвятил его обдумыванию. Трудными были мои раздумья. Не преувеличу, назвав их мучительными. Плоды их я намерен сейчас довести до вашего сведения. Господа! Обратившись ко мне с просьбой…

─ А вы что же, пардон, всё это собираетесь сейчас зачитывать? ─ перебил меня Даргомыжский, привставая и заглядывая в рукопись. – Этак, сударь, вы нас уморите, не доживём до следующей стопки.

─ Да уж, пожалуйста, не мучайте нас пресс-релизами всякими, ─ подал голос долговязый, уплетавший ложкой консервы прямо из банки. – Тут жрать, мать её в душу, хочется хрен знает как… ─  прибавил он уже вовсе не по-дворянски.

─ Старик! ─ перекрывая возникший гомон, прокричал с другого края стола П.. ─ Старик, кончай ты эту тягомотину, потом огласишь как-нибудь. Давай лучше по второй, ин вино веритас!

─  Но как же, господа… простите, как же…

Я от растерянности потерял направление мысли. Где я нахожусь? Что происходит? Почему меня не слушают?

─ Га-аспода-а!.. – резво вскочил какой-то неизвестный, толстенький, курносенький, курчаво-рыжеватый. Камуфляж на нём был нараспашку, видна была майка защитного цвета с низким вырезом и запутавшийся в изобильной растительности нательный крест. – Предлагаю тост, господа! За нашего предводителя, за человека, которому мы обязаны тем, что сидим сейчас за этим уютным изобильным столом… (наконец-то они опомнились, и мне будет воздано должное). ─ За выдающегося политического и общественного деятеля, о котором уже начинает говорить страна, а вскоре заговорит во весь голос. Да что там страна, я не сомневаюсь – весь мир вскоре заговорит о нём! За человека, которого мы все любим и глубоко уважаем. Одним словом, господа – многая ле-ета-а-а!..

─ Многая ле-е-та-а, многая ле-е-та-а!.. – подхватила компания, и все потянулись чокаться… с Даргомыжским. Тот поднялся, приосанился, выпятил грудь и, бормоча, «я признателен, господа, я растроган», охотно перечокался со всеми, в том числе со мною.

А я-то?.. Как же я?.. Происходило невозможное, непостижимое, кошмарное – меня не замечали.  Мысли мои совершенно расстроились, наползала какая-то серенькая пелена.

И уже наливали по новой, и какой-то  новый тост выкрикивали, звякали стаканы и тарелки, пахло аммуницией, армейскими ботинками, мужским потом и одновременно парфюмерией. Справа от меня, вальяжно отвалившись на спинку стула, восседал предводитель, слева шумно хлебал пиво лысоватый. Институтский мой знакомец, пошатываясь, пробирался ко мне явно с целью чокнуться или облобызаться.

─ Мы хотим, чтобы вы больше знали о «Тампаксе»! ─ кривлялся и писклявил, подражая женщине, чернявенький. – Моя мама первой предложила мне использовать «Тампакс». Спасибо «Тампакс», теперь я могу брать уроки балета каждый день!

─ За наше братство! ─ взвизгнул прыщеватый юнец и вскочил, высоко вздымая стакан. ─ За наше истинно мужское братство, за мужскую нашу дружбу, за дружбу между мужчинами, господа офицеры! Ура!..

─  Ур-ра-а-а!..

─  Дай хоть я тебя по-настоящему обниму, старик, ─ добрался-таки до меня мой однокашник, ─ сколько лет не виделись, чёрт побери. Ты всё такой же денди неприступный, папенькин сынок, не подойди к тебе так просто, не потрогай…

И он стал активно меня «трогать», то есть, обнимать, дыша в лицо мне непрожёванной колбасой и водочным духом. К ужасу своему, я увидел, что лысоватый и прыщеватый обнимаются и целуются, причём совсем не по-товарищески и отнюдь не по-мужски. П., уследив мой взгляд, забормотал:

─ Да, мы не допускаем в наше общество женщин. Мы их не признаём как политически дееспособный элемент, не видим их в упор. Такое наше дело, старик, мы должны отдаваться ему без остатка. Мы как тамплиеры, рыцари святого храма, давшие обет безбрачия для сохранения идеи в чистоте. И мы надеемся, и лично я надеюсь, что ты оценишь, так сказать, и поддержишь, и войдёшь в нашу когорту…

Я уже был вне себя, меня трясло. Передо мною мельтешили и кружились взмокшие распаренные рожи, подступала тошнота. Прочь, прочь из этой комнаты, в которой и дышать-то уже нечем, до того воняет рыбными консервами, сигаретным дымом, сапогами и пороком!.. Попытавшись встать, я пошатнулся. П. меня поддержал, подставил плечо, приобнял за талию и куда-то повёл.

Вот мы уже вдвоём в какой-то комнате. Я почему-то её не узнаю, не понимаю, что это за комната, что за квартира. Света здесь нет, окна заклеены газетами, не видно почти ничего. Воздуха, хочется воздуха, нечем дышать… Почти в беспамятстве рву на себя ручку оконной рамы, отлетают загнутые гвозди, трещит рвущаяся сухая бумага, окно распахивается, я вижу тёмное, почти уже ночное, небо в ярких звёздах, в комнату врывается осенний зябкий воздух.

─ Ну, зачем ты открываешь, ─ недовольно пробурчал П., одной рукой пытаясь затворить окно, другой крепко сжимая моё плечо. – Холодно же, чёрт побери. Давай поговорим в открытую, как старые приятели. Послушай, здесь кровать или диван хоть есть?.. Ты был тогда гордец, профессорский сынок, аристократом держался. Понятно, папаша завкафедрой и ты здесь же рядом. Особняком, особняком, прямо белая кость. Да я не упрекаю, не подумай. Ну, завидовал немного, признаюсь. Надменности твоей завидовал, умению себя подать, фамилии завидовал такой звучной, дворянской. Заметь: фамилии завидовал, а вовсе не дворянству, которого у тебя нет и не было. Дворянства в вас с папашей столько же, сколько во мне негритянства. Все мы из псковских да новгородских скобарей вышли. Ну, чего так вздрагиваешь, чего таращишься? Ну, да, выдумал я твоё дворянство, наплёл этим… ─ он мотнул головой на дверь, через которую доносились из другой комнаты выкрики и взвизгивания подвыпивших тамплиеров, ─  …а им того и нужно было. А какая разница? Они дворян природных отродясь не видали, главное, чтобы фамилия звучала и чтобы человек был фактурный. Перед этим незадолго встретил Лободеева, он сказал, что твой папаша окочурился и что с женой ты не живёшь. Трёхкомнатная квартиры, и ты в ней один, это же редкая ситуация. Короче говоря, подходишь ты как номинальная фигура. Мы с тобою развернёмся здесь на всю катушку. Ты у нас настоящим лидером станешь, а не номинальным, есть у меня один планчик. Сейчас этот за главного, но его пора уже скидывать, он заелся, возгордился, возомнил себя Георгием Победоносцем, мы вдвоём с тобой его осилим, если дружно будем жить, если будем доверять друг другу. А я тебе не только доверяю, я тебя люблю. Люблю и уважаю бескорыстно по-мужски. Как ты относишься к мужской любви, к мужским любовным отношениям в античном духе?.. Почти все великие в древности любили мужчин, а не баб, этих капризных, крикливых примитивных существ. И ты меня поймёшь, я знаю, ты же умный, одарённый, ты откликнешься, и мы с тобой плечом к плечу…

Говоря это, он всё сильнее и сильнее стискивал моё плечо, и вдруг с жаром обхватил меня, припал ко мне и зашептал что-то такое вроде «мы весь мир с тобой завоюем, всё перевернём, только давай любить друг друга как античные герои…».

Дальше всё произошло помимо моей воли. Зазвенело и посыпалось на улицу оконное стекло, я очутился на подоконнике, затем на карнизе снаружи, подо мною распахнулась  тёмная бездна улицы, и то ли я, то ли кто-то другой, всхлипывал и выкрикивал:

─ Вон отсюда! Убирайтесь все! Все до единого! Мужланы, хамы! Извращенцы! Попробуйте прикоснуться ко мне! Брошусь!.. Брошусь вниз!.. Помогите!.. Полиция!..

Внизу на улице останавливались прохожие, задирали головы, а я балансировал на краю карниза, одной рукой держась за фрамугу, другой размахивая, чтобы привлечь к себе внимание. Я чувствовал, что могу, действительно могу полететь в эту пропасть, и это будет самый героический и самый логически безупречный мой поступок за всю мою очень долгую и такую красивую жизнь.

Мне было слышно, а потом и видно, как они уходят. Долго переругивались в дальней комнате, возились, убирая со стола недопитое, недоеденное, укладывая в сумки. Собирались, сквернословя в мою сторону. Потом хлопнула за ними дверь. Потом они показались на улице.

─ Слезай, идиот, не позорься, сейчас в самом деле ментовка приедет, в дурдом увезёт!  ─  крикнул снизу П..

Но только после того как они совсем скрылись из виду, только после этого я посчитал безопасным ступить с карниза в комнату и спуститься на пол. Сразу вслед за этим что-то со мною сделалось.

*       *       *

Много звёзд. Чудесный вид. Но именно моя, как назло, не видна. Буду ждать, когда небо очистится полностью. Впрочем, облачность не может послужить помехой. Я легко пройду сквозь неё, а когда выйду в открытый космос, направление определить будет уже несложно. Это только для учёных все звёзды одинаковы на вид, а для меня они сугубо индивидуальны.

Настроение приподнятое, самочувствие отличное. Как странно, что ещё недавно я о чём-то беспокоился, переживал. Из-за чего, не помню. Глупости какие-то и пустяки. Возможно, кто-то приходил. Возможно, было что-то неприятное. Или напротив, что-то доброе? Нет, не могу вспомнить и не хочу вспоминать. Не хочу! Теперь это не имеет никакого значения.

Я получил известие о том, должен срочно прибыть на одну из планет, название которой мне известно, но я не могу доверить его даже бумаге. Обозначу её для условности литерой «ипсилон». Ситуация требует. Надо спешить. Дела там в общем обстоят неплохо, государство сильное, богатое, но обстановка стала осложняться. Стали думать, к кому обратиться за помощью, и, естественно, моя кандидатура получила большинство. Сыграл роль факт, что я владею всеми известными межпланетными языками, а также наличие у меня неприступной квартиры, вход в которую я надёжно забаррикадировал всей мебелью, которую осилил передвинуть.

Опасаться нечего, неудача может постичь только непосвящённого, а мне-то хорошо известно, как надо действовать. Сконцентрировать в голове умственную энергию – раз, развести крестообразно руки – два, сделать глубокий полный вдох – три, и наконец, отчётливо произнести ключевое слово «БЭТМЭН». Полёт будет длиться не более получаса. Скорость огромная, но практически незаметная. Главное, пошире распахнуть окно, чтобы не зацепиться в момент старта.

Правда, случился один неприятный, досадный момент. Я уже был готов, сконцентрировался, ногу даже поставил на табурет, чтобы на подоконник подняться, и тут в дверь постучали. Знакомый стук, давно знакомый, но сейчас совсем не нужный. Нашла тоже время придти, когда я занят сверхважным государственным мероприятием. Зла на неё не хватает, на эту «сеньору». Кто её звал, кому она вообще теперь нужна?

В прихожую всё же прошёл, тихонько так, осторожненько, в глазок дверной заглянул. Всё правильно, это она, притащилась дурёха несчастная. Затаился. Терпеливо ждал, когда ей надоест стучать. Сидел тихо, звука не издал. Стучала долго, но в конце концов ушла. И слава богу, слава богу, теперь моему полёту никто не воспрепятствует. Никто и ничто!

Приглашению на Ипсилонию я нисколько не удивился. Напротив, удивился, что его так долго не присылали. Видимо, в ипсилонском конвенте процветает бюрократизм, но я быстро наведу в нём соответствующй порядок. Очень мудро я поступил, приняв от них приглашение. Тем более, оказалось, что на Ипсилонии тоже есть Крым, точно такой, как у нас, только лучше. Он ещё не застроен, находится в своём природном виде, как представлено у Евгения Маркова в «Очерках Крыма» за 1902 год. Замечательно. Я сделаю в их Крыму свою летнюю резиденцию. Не забыть только возвести Ливадийский дворец, без него управлять будет трудно. Впрочем, скорее всего, он там уже построен к моему прибытию.  Всё складывается наилучшим для меня образом.

Небо, кажется, яснеет, очищается. Сейчас закончу писать, и в дорогу, вперёд. Окно уже распахнуто. Прохладно. Много звёзд. Ночное небо всё-таки не лишено определённой красоты.

Теперь пора. Я внутренне готов. Меня ждут трудные дела по управлению Вселенной, а она ещё куда как далека от совершенства».

 

РУКОПИСЬ, СЛУЧАЙНО ОБНАРУЖЕННАЯ В МУСОРЕ, НА ЭТОМ ОБРЫВАЕТСЯ

 

март  2026 г.