ГЛАВА 1

Дом культуры в городском парке выглядит сущим отщепенцем. Вокруг него всегда людно, всегда гуляют и снуют куда-то люди, грациозные сосны вытянулись по струнке, будто караульные, но если хорошо приглядеться, станет заметно, как жизнь проплывает его стороной, словно обломок скалы огибает быстрая шумная река. Но не заблуждайтесь, он не выглядит лишним, отнюдь! Величественная колоннада с изящными капителями, увенчанные, словно прически греческих женщин, завитками — волютами; бельведер, напоминавший издали шлем могучего великана-стражника, стерегущего покои неведомого господина: такие черты нашего Дома культуры подчеркивают его богатое прошлое, но настоящее его полно глубокой печали. Приглядевшись, он наверняка напомнит вам немолодого уже франта, разодетого во что-то такое жалкое, что может быть считалось модным приблизительно одно поколение назад. Но этот франт достаточно оптимистичен и даже с амбицией, он уверенно прогуливается по главной городской улице совершенным хозяином жизни. Правда прохожие, встреченные им на пути, награждают его почему-то сочувствующей улыбкой, а не так, как бы ему хотелось — возгласами восхищения и овацией. Каждый, кто наблюдает его со стороны обязательно подумает: как странно и удивительно жили раньше старики, однако пора бы и честь знать. Старики, как известно, никак не бывают лишними, только бы им аккуратно поместиться в сторонке, как бы чего доброго не оказаться помехой на пути благоухающей молодой жизни.

Таков и наш Дом культуры — на первый взгляд благородный старик, слегка может быть напыщен, но весьма приятной наружности, но взгляни на него ближе — и будешь поражен глубиной его ужасных морщин, которыми испещрена его дубленая кожа, как будто ее неистово грызли короеды. Глаза его сильно выцвели и сложно определить какого были они прежде цвета, когда еще горело в них неиссякаемое пламя жизни. Страшная тяжесть обрушится на твои плечи, когда ощутишь ты в полной мере что пережил этот старик, что испытал, как уходило его время, как силился он остановить его, как сломленный он наконец смирился, но затаил в себе глубокую печаль. Такая тяжесть подломит колени любому, кто осмелится пустить старика в свое сердце хоть  на мгновенье, хоть мыслью едва коснешься его и перехватит дыханье — уж лучше оставить такого в покое и вовсе не замечать его. Словно одинокой памятник ожидает старик последнего своего мига — суровое напоминание каждому, что движение времени необратимо, а конец пути всегда один — лоскут сырой земли и забвение.

Наш Дом культуры пережил забвение дважды. Первый раз случился после февральской революции, когда разная дрянь почувствовала слабость старого режима и между прочим устраивала расправу то над помещиком, а то с революционным задором грабила имение отставного генерала. Наш Дом культуры прежде занимала большая семья отставного генерала Болдырева. На дом генерала напали его же крестьяне, узнавшие вдруг, что есть свобода и равенство, а царь немецкий шпион. Так ловко вывернул их мир наизнанку партийный большевик из столицы, в избе у старосты устроивший партийный съезд и с прямо объявил, что власть теперь он и те трое пьяных солдат, что подпирают стену в прихожей. Крестьяне сообразили сразу, что столичному большевику можно верить. По интеллигентным очкам в тонкой оправе и козлиной бородке можно было уловить, что человек перед тобой невероятного тонкого ума и таких деликатных манер, что чувствовалась благородная кровь. А не было между крестьянами такой привычки, чтоб взять и не поверить благородному человеку в очках. Семья генерала ужинала, собравшись за обеденным столом, когда в поместье вторглись бунтовщики.

Самого генерала подняли на вилы, остальные разбежались кто куда. Одних переловили по окрестностям и сдали новым властям, другим удалось выбраться и после сбежать за границу. Судьба первых, что не сумели вырваться из рук погромщиков, оказалась трагична и толком никто сейчас не расскажет, чем тогда кончилось дело, а если вы все же найдете нужного человека и спросите его, что случилось с Болдыревыми, то обязательно услышите что-нибудь про туман истории, который, увы, скрыл все свидетельства той трагедии. Достоверно известно лишь следующее: когда Болдырева убивали, старший его сын с супругой и маленьким сынишкой бежали в лес, а с ними единственная дочь генерала. Несколько дней они бродили в лесу, скрываясь от погони, пока мужики-охотники не послали по следу собак и испуганные и обессиленные были они загнаны в непроходимое болото и там схвачены. Супруга генерала Болдырева Настасья Павловна и сынок их младшенький Сашка чудом избежали расправы. Бог вывел их из леса к такой избе, где проживали двое крестьянских ребятишек, обучавшихся у Настасьи Павловны грамоте. Надо заметить, крестьяне, в большей своей массе, генерала уважали, он был по военному суров, но справедлив. А Настасья Павловна, имевшая натуру деятельную и непоседливую, в избытке располагавшая свободным временем,   пользовалась уважением куда более значимым, нежели супруг. Потому как решила вести жизнь благодетельную и богоугодную и для деревенских ребятишек организовала школу, где обучала детвору грамоте. Ее сразу признали и накормили Сашку хлебом и вместо того, чтобы отвести беглецов к старосте, что требовалось неукоснительно исполнить по постановлению новой власти, проводили в соседнее имение, где снова беглецов ждала удача.

Соседнее имение принадлежало с богатой родословной помещику Михаилу Игнатьевичу Купринскому. Был он вдовец и в некотором роде самодур с азартной душой. Все никак ему было не ужиться с новыми порядками, а в отречение царя он и вовсе не пожелал уверовать, считая случившееся масонским заговором. В его имении стоял расквартированный кавалерийский полк, скоро готовый ехать на фронт бить немцев, но получивший, вдруг, новые вводные: бить нужно совершенно иную сволочь. Снова начали рождаться по стране бурления в массах. Не то большевики, не то меньшевики, или еще другие авантюристы с амбицией, учили народ новому порядку и как великолепна жизнь без гнета старой, прогнившей власти. Где-то в окрестностях случился бунт и его жесточайшим образом, чтоб не повадно было остальным, необходимо было пресечь, истребив всех зачинщиков. Но где было найти такого неопределенного, без характерной видимой черты, врага, лихому командиру с усищами решительно было не ясно, но приказу следовало подчиниться.

— Черт побери что такое! — говаривал командир эскадрона, полковник Гурьянов помещику Купринскому, — царя нет, явилась вместо него какая-то дрянь и указы пишет. Войну проигрываем, а тут на тебе — революция, равенство! На фронте были у нас такие, солдат подговаривали бунтовать, так я приказал в поле их вывести и на глазах всего полка расстрелять. Знаете Михаил Игнатьевич, солдаты после того воевать как будто веселее стали, охотнее что ли, да и провокаторов больше никаких замечено не было. Что там в Петербурге, совсем с ума посходили?! Не знают как с бунтовщиками быть? Да, наплодила матушка Русь разной бестолочи.

— Все это масоны, говорю вам Гурьянов! Масоны и англичане затеяли смуту. Прячут от нас царя. Скоро объявится самозванец, как было уже однажды, и начнет либеральничать с Европой. Армия, Гурьянов, и церковь — наша надежда. Иначе смута, уж поверьте мне, поглотит всю Россию.

Настасья Павловна Болдырева с большим удовольствием указала полковнику направление, где можно немало было нарубить заговорщиков и кавалерия ринулась исполнять приказ. Чем кончилось дело Настасью Павловну нисколько не волновало, с ней был Сашка и останется старая власть или придет новая, ей было совершенно безразлично. Отныне вся жизнь ее была исполнена одним только Сашкой и нежели он, более ничего ей не было важно. Она жаждала одного — спрятать его от всех бед и уберечь во что бы это не стало. Все остальное сделалось каким-то для нее туманным и плохо различимым, а маленький Сашка был тем путеводными огоньком, который вел ее к свету сквозь сумрак окружавшего мира, где все вокруг  казалось было равнодушно к их печальной судьбе. Она молилась за него и не стесняясь падала на колени перед любым, от кого можно было получить помощь. Так расположила она к себе жалостью и слезами Михаила Игнатьевича Купринского.

«Уважаемая Настасия Павловна! А езжайте-ка в Крым. Нынче время опасное и решительно не ясно, кто свой, а кто враг. Не ровен час и за мной придут. Гурьянов наш как выдвинется, так и вы езжайте. В Крыму известно, Колчак и Черноморский флот, все безопасней. Слышал я и такое, будто из царской семьи много сослали в Крым. Нежели у нас, там будет много спокойнее. Да и Сашка ваш пускай море посмотрит. Двух человек к вам приставлю — сопроводят, покуда вокруг не станет безопасно»

Он приставил к ней двоих верных людей, дал лошадей и снарядил экипаж. И Настасья Павловна с Сашкой отправилась на юг в Крым. Люди Купринского сопровождали их сколько могли, да и бросили. Всюду было опасно. Всюду свистели пули и делилась жадно между людьми  власть. А женщина с ребенком такая обуза, с какой от любой погони не убежишь. Болдыревы остались одни и снова Настасья Павловна упорно молилась и падала на колени, требуя к себе и Сашке жалости и сострадания у первого встречного. Каким-то чудом ей всегда помогали, не спрашивая ничего взамен. Уже были для нее все люди необходимо разделены на своих и врагов. Но и те и другие не отказывали ей в помощи. Одни из сочувствия, другие не могли терпеть перед собою бабу на коленях, считая это слишком буржуазным. Так Настасья Павловна и Сашка, наконец, добрались до Екатеринодара.

В Екатеринодаре было не пойми что, по улицам разъезжали суровые казаки и кажется, все не могли решить, кому принадлежит теперь власть, но главное, совсем не видно было большевиков. Нашлись между казаков и такие, кто знал покойного генерала Болдырева и были среди них, которые служили под его началом. Впервые за долгое время Настасье Павловне не пришлось унижаться и просить помощи. В Екатеринодаре Болдыревы наконец-то оказались среди своих. Даже такие из казаков,  что сочувствовали большевистской идее, на жинку генерала с сыном глядели без вражды. Казалось, казаки больше рассуждали как идет война с немцами, нежели переживали за отречение царя от власти и ссоры среди них, пусть и случались, никогда не угрожали вырасти в погромы. Оказавшись в безопасности Настасия Павловна подумала оставить мысли о Крыме на неопределенное время. Решили последние Болдыревы остаться в Екатеринодаре.

В столице Кубани Настасии Павловне и Сашке было хорошо. Скоро они перестали беспокоиться, чем сегодня придется обедать. Хлеба всегда теперь было у них в достатке, необычайно вкусного, с густым ржаным ароматом, какого прежде они не пробовали. Им освободили небольшую комнату в доме, что принадлежал одному казаку, по которому с фронта пришла весточка, что сгинул на фронте героем, а супруга его с детьми вернулась в родную станицу жить к родителям. В комнате для них поставили две кровати, стол и стулья. Они совсем отвыкли спать на чистом белье, а тут для них приготовили мягкие пуховые подушки и теплое одеяло. Теперь каждый вечер, когда на улице совсем уже было темно и становилось необычайно тихо, Настасья Павловна зажигала свечу и ставила ее на стол в изголовье Сашкиной кровати. Садилась на стул к нему рядом, повернувшись таким образом, что вздрагивая, пламя свечи бросало загадочной формы тени на ее красивое лицо. Она гладила Сашку по голове и рассказывала ему старые сказки об удивительных землях и отважных рыцарях, которые все до одной уже Сашка знал, но так ему было хорошо и уютно, что он еще долго не хотел уснуть и все воображал перед собой свою прежнюю комнату и будто-бы они снова дома; вот-вот должен был постучаться отец и позвать за собой Настасью Павловну, мол, хватит баловать сына, солдат уже должен спать. И Сашка засыпал, представляя себя грозным рыцарем из сказок, который всех-всех обязательно защитит и особенно мать…

В Екатеринодаре Настасья Павловна с Сашкой пробыли до самой осени, пока не случилась новая революция и в город не пришли солдаты. Их было так много и они бесцеремонно выставили в самом центре главной площади свои ужасные артиллерийские орудия, что Наталья Павловна сперва решила, будто город захватили большевики и в ужасе потащила Сашку прятаться. Они как мыши сидели тихо в своей комнате дрожа от страха прячась за кроватью, ожидая вот-вот, что кто-нибудь ворвется в двери и тот кошмар, который, они думали, остался уже позади, снова вернется в их жизнь. Ледяными тисками стиснет на их шеях длинные пальцы та, от которой не жалея сил бежали они через всю страну и так сильна будет ее страшная хватка, что в этот раз сбежать от нее не выйдет. Но раздался стук в дверь, потом еще, потом кто-то за дверью стал стучаться сильнее и, наконец, они услышали свои имена, которые громко выкрикнул из-за двери знакомый им голос.

— Настасия Палллна! Сашка! Ну вы чего заперлись! Сейчас же откройте, или, ей-Богу, вышибу к черту дверь!

Испугавшись, что гость действительно вышибет дверь, Настасья Павловна вышла из укрытия и осторожно впустила его внутрь.

— Василий, голубчик, вы до смерти нас испугали! Мы с Сашкой прячемся. На улице солдаты, пушки, как будто город захватили большевики. Ну же, скорее успокойте нас! Кто все эти люди? Что происходит?

Сущий дьявол казалось стоял на пороге. Черная косматая папаха на огромной медвежьей голове густой шерстью словно  вросла в кожу этого существа. Еще более была похожа на шерсть дикого животного борода его, цветом — гуще и темнее смолы и широкая, как лопата. Существо это легко можно было спутать с рассерженным медведем, застигнутым зимой в берлоге, если бы не черкесска, укрывавшая его широкую грудь и плечи. Рассерженный медведь этот был Василий Саблин, хорунжий Черноморского казачьего войска. Правда такой он был казак, что в бою обходился без коня. Славно выходило у него рубить врага в ближнем бою, а метко стрелять ему помогал сам дьявол. Василий Саблин был пластун, умелый разведчик и сорви-голова. Такие казаки-пластуны на фронте могли втроем пробраться в тыл врага и такого там навести шороху, что после вылазки, подсчитывая ущерб, противнику не оставалось другого, как только помянуть нечистую силу, иначе объяснить, как в расположение, словно с неба, спустились бородатые призраки и в капусту нарубили немалое число пехоты, вдобавок уволокли еще пушку, — решительно было невозможно. В Русско-Японскую, Василий с отрядом других пластунов такую точно вылазку и совершил в самый тыл врага. Был приставлен к награде за то, что вместе с пушкой увели с бойцами важного языка и других пленных, которые и тащили на плечах своих пушку. А награду вручал ему сам генерал Болдырев.

Война имеет такое свойство связать близкой дружбой между собой людей совершенно разных и причины тому могут быть всякие. Одно известно, отвага простого солдата, принесшая победу в бою, не может оставить равнодушным ни одного военоначальника. Но если солдат ко всему прочему еще и презрительно хололен к своему подвигу — особенная честь для генерала отметить такого молодца личной приязнью. Казак Василий Саблин не считал, что как-то отличился в той вылазке, все для него было нипочем, а война всего лишь грязь и рутина. Ему что щи солдатские хлебать, что врага штыком колоть в окопе — разница только в кураже, но наваристые щи, конечно, ему были сильно важнее схватки с неприятелем. Генералу Болдыреву понравился удалой казак, а Василию Саблину по душе пришелся генерал, разделивший с ним как равный с равным неприхотливый солдатский обед. Сошлись они совсем близко и даже, можно сказать, стали друзьями, когда генерал стал с охоткой приглашать регулярно к себе в расположение Василия послушать его мысли, как например ему кажется, верно было бы бить японца, обойти его с фланга или ударить в лоб? Василий в выражениях не стеснялся и с присущей ему находчивостью указывал генералу, как по его мнению нужно было бить хитрого восточного врага. Оказалось, что прежде, чем бить японца, считал Василий, в своих рядах бы навести порядок. Да так бы следовало встряхнуть некоторых из высшего состава, чтоб стало им не слаще, чем иному самураю, на которого обрушивался во время боя казак Василий Саблин. В том числе прилетало от Василия на орехи и самому генералу, да только Болдырев, равно как и Саблин, ясно видел в чем причина неудач войны. Не готова армия была воевать в таких условиях, когда в тылу революционные брожжения и разная дрянь бунтует, простой солдат ропщет, а командный состав через одного бесхребетные авантюристы, без боевого опыта и чести. Невозможно было не допускать ошибок и раз за разом не уступить позиций своих врагу. Обо всем этом генерал Болдыреву было хорошо известно и ругать Василия за прямоту он не спешил. Вместо этого, подружились генерал и казак крепко и до самого конца войны часто вели они тяжелые разговоры о судьбе России и о службе в походной генеральской палатке, бывало что и ночь напролет. Мир с Японией вернул одного из них в станицу, в родную Кубань, второй сел в своем имении усталым от жизни стариком и до самой смерти не вылезал оттуда, все свое время посвящая семье и об оружии вспоминал только на охоте.

Как услыхал Василий фамилию Болдыревых, так и примчался к ним, бросив дела. Собирался он ехать снова на фронт, воевать с немцем и так оказался в Екатеринодаре, но как узнал, что вышло с генералом, решил, что долг его помочь Сашке с Настасьей Павловной. Услышав однажды, как маленький Сашка чудом вырвался из рук убийц родного отца, как до мельчайшей детали запомнил он последние секунды жизни его, как через всю страну бежали мать и сын, испытывая страшную нужду, твердо решил Василий, врагом его отныне станут те, кто устраивает в России революционные потрясения и делает все, чтобы свергнуть власть. Да и враг этот оказался пострашнее немчуры. Немец либо фронтом атакует, либо в окопе прячется, когда атакуешь ты, а этот плут за спиной вдруг может оказаться в родном твоем доме.

Охранял Болдыревых Василий, как в Русско-Японскую не охранял пленного японского языка. Был у них каждый день, приносил продукты и хлеба, а Сашке, как выдавалась минута, рассказывал, как дрался с японцами. Когда Василий встретил солдат, колоннами идущих через город к центру, он бросился не откладывая к ним в комнату.

— Настасия Пална, черт разберется только в наших новых порядках, но будь то большевики, уже бы началась стрельба, а в городе слышите? тихо. Сидите пока тут, а я схожу проведаю. Сашка! Помнишь чему учил? Ты за главного.

Сашка польщенный оказанной честью, раскраснелся, расправил плечи и побежал готовиться к обороне. Через час вернулся Василий.

— Не большевики. Но для чего явились — судачат разное. Мудреная получается история. Будто чтобы показать чья в городе власть. Власти, правда, ни у кого больше не стало. Одна склока. Приказ кажется у них таков: расположить пушки в центре города и ждать. А я вам так доложу Настасия Пална, солдат с таким приказом пить начнет скоро, бедокурить. Добром это не кончится, ей-богу, если пушки наведены — обязательно стрельнут.

Настасья Павловна настояла, что пока не узнают наверняка чьи в город пришли солдаты, будут скрываться. Четыре целых дня просидели они в комнате. Все это время Сашка, следуя приказу Василия, держал оборону, вооружившись вилкой. Впускал только в дом казака, не прежде, чем тот называл пароль в щелку замка. Такая игра развлекала маленького Сашку, превращая его на время будто-бы в настоящего солдата, какому не следовало бояться невзгод, а первым делом становилась перед ним обязанность защитить мать. И Сашка ничегошеньки совсем не боялся, во всем подражая бравому казаку. Особенно удавалась ему медвежья походка и свирепое лицо, каким сам Василий подчеркивал намерение свое кому-то наломать бока. Все эти дни ждали хороших новостей, но вести, что приносил Василий из города, никак нельзя было назвать хорошими, впрочем, сильно плохими они тоже не были. Действительно, в городе разные силы боролись за власть и, для порядка, одна сторона призвала в помощь солдат. Одни говорили, что солдаты — от новой власти и скоро начнут стрелять из пушек по городу, вторые утверждали, наоборот, солдаты, мол,  прибыли усилить казацкие полки для отпора ордам большевиков, надвигавшимся на Кубань,  их будто бы уже стоят эшелоны на соседней станции. Были и третьи, рассуждавшие следующим порядком: какие бы это солдаты не были, они для того и явились, чтоб в скором времени завязался бой, значит необходимо изготовить план их разоружить, а пушки изъять. Василий на этот счет говорил так:

— Ночью, когда одни уснут, другие в обнимку с горилкой дремлют, взять часовых на прицел и обезоружить. Пушки увезти, а командиров иногородних запереть и хорошенько допросить. Плохо то, уважаемая Настасья Пална, что простой казак больше верит песням большевиков, а что говорит ему атаман — делит надвое. Ведь как сладко поют черти! Простой же человек как рассуждает? Раньше был царь и значит власть ему от Бога была назначена. Нынче царя нет, значит и власти законной над человеком нет. Бери любой и владей как заблагорассудится. Вот большевики и взяли. Такого, черти, наобещали народу, страшное дело! Я к чему это говорю, Настасья Павловна, солдаты эти не последние, верно, будут еще. Значит прольется еще кровушка русская.

Недолго думая Настасья Павловна решила снова бежать в Крым.

— Милый Василий! Мы с Сашкой снова вынуждены бежать. Знаете, я было подумала, что Екатеринодар станет нашим новым домом. Но, господи Боже, что за напасть такая большевики! Они, точно, страшнее чумы. Вмиг заразили пол страны и лезут все дальше. И главное, откуда взялись! Такая ненасытная кровожадность словно родилась на пустом месте. Такие же точно убили супруга моего  Олеженьку и неизвестно что сделали с остальными… Господи! Как же так вышло то! Василий, миленький! Нет, решительно нет сил больше ждать! Надеюсь армия разберется и расставит каждого на свое место. Ну а мы пока в Крым, в Феодосию ? а дальше может быть будем бежать за границу.

Василий, пожелавший охранять Болдыревых до тех пор, пока Настасья Павловна и Сашка не окажутся в безопасности, оправился с ними. Когда добрались наконец, оказалось что и в Крыму большевики пробрались уже везде и ставят свои порядки. Будто-бы повсюду исполнялась власть каким-то Советом народных представителей, верным временному правительству, один Севастополь правда стал уже совсем большевистский, но чувствовалось в людях вокруг какое то напряжение, словно скоро гроза и каждый пристально норовит прищуриться в небо и слушает вдалеке приглашенные раскаты надвигающейся стихии. Казалось вот-вот громыхнет совсем рядом и такой прольется с неба потом, что упаси Боже остаться без укрытия. Ходили между людей слухи, что большевики вот-вот заберут власть и начнутся репрессии и погромы, как вышло в Севастополе, где резали и стреляли без разбору офицеров, насиловали женщин, а пьяные матросы и солдаты, натурально показали себя сущим зверьем. Говорили, что от большевиков спасут только немцы, с которыми заключен с одной стороны мир, но он до того хрупок, что через Украину маршируют войска и скоро пересекут границу с Крымом. Царская семья заключена под домашний арест и никакой силой не располагает. Получалось, что и в Крыму оставаться было опасно.

С Настасьей Павловной случилась сильная истерика и если бы не Сашка, наверное все бросила и опустила руки. Сашка плакал с ней вместе и решительно не понимал, чем утешить мать. Он чувствовал в глубине души, ставшее ему уже привычным, ощущение какого-то неотвратимого ужаса. Представлялось ему, что случится снова настолько кошмарное событие, которое вдруг определит конец всему, что он знал и любил. Исчезнет, как прежде, в одно мгновенье изчезли отец и вся остальная семья, его мать, исчезнет Василий и сам он, Сашка, тоже исчезнет. И так ему было страшно от этой мысли и одиноко, что он бросился на грудь к Настасье Павловне и стал истошно кричать:

— Мама! Маменька! Не бросай меня! Пожалуйста не бросай меня, маменька!

Настасья Павловна прижала его к себе крепко-крепко, словно доказывая Сашке, что все его страхи сплошной обман и никакие в мире обстоятельства ни за что на свете не заставят их разлучиться. Так и стояли они долгое время обнявшись, навзрыд проливая горькие слезы, пока у обоих не иссякли силы истязать себя. Тогда только задумалась Настасья Павловна, что теперь делать. Наверное не будь с ними Василия бросила бы Настасья Павловна сопротивляться судьбе и совершила бы не иначе какую-нибудь глупость. Но Василий каким-то чудесным образом, что им самим было названо «военная хитрость», снарядил для них место в одной рыбацкой лодке, на которой местные татары тайно мигрировали в Турцию. Непростой это был маршрут, опасный, но опасней всего было бы остаться и ждать, когда явятся враги. Даже немцы на их фоне смотрелись выгоднее, во всяком случае между ними есть воспитанные люди и военный устав, но в то, что немец мог оккупировать Крым, решительно не хотелось верить. Самое печальное, что Василий наотрез отказался ехать с ними. Как не уговаривал его Сашка, как не просила Настасья Павловна, Василий был тверд, как скала. Вбил отчего-то в голову, что пока не истребит всех до последнего большевиков, не успокоится. Ему, военному человеку, верно долг перед Отечеством не позволял сбежать из страны в смутное время. Когда-то, в Русско-Японскую, в походной палатке генерал Болдырев поделился с ним мыслями, что есть для него любовь к Отечеству и бравому казаку в полной мере сообщилась та преданность Отчизне и безоговорочная любовь к ней, из которой много позднее родилось и прошло маршем через всю Россию Белое движение.

Ничего такого Сашка не знал. Еще совсем ребенок, испытавший уже столько горя, никак не мог он взять в толк, как единственный друг его, с кого брал пример и равнялся даже в походке, готов бросить был его и мать, чтоб драться с беспощадным врагом, однажды забравшим уже от него отца. Сашка боялся, боялся жить дальше без Василия; боялся, что снова вернутся кошмары, начавшиеся после гибели отца и прекратившиеся, как появился в его жизни бесстрашный казак в мохнатой папахе; боялся ужасно за мать, которая так сильно постарела, что выглядела изможденной  старухой. Боялся Сашка и того, что вместо Василия не сможет ни за что стать он такой надежной стеной, об которую враг, если изготовится снова напасть на него и мать, разобьется скорее в лепешку, чем сделает больно одному из них. Василий, похожий на медведя, был такой непреодолимой стеной, а маленький Сашка, как бы ему не хотелось, от Василия перенял одну только походку, а от медведя в нем было не больше, чем у карася в пруду от хищной щуки.

Василий остался в России, где несколько долгих лет еще шла братоубийственная война, в которой один великий народ стрелял и рубил друг друга за право расскрасить свое туманное будущее в кроваво-красный или благородный белый цвет. Но красного пролилось по многострадальной земле так сильно, что многие годы вперед символом страны оставался цвет пролитой в войну крови. Никогда с тех пор не слыхали Болдыревы ни слова о Василие. Верно, сгинул отважный казак в бою. А если и остался жив, то наверное поглотили его с головой те удивительные перемены, случившееся со страной после Гражданской войны. Настасия Павловна и Сашка добрались до Турецкой стороны, а оттуда уже смогли выехать Европу и в конце концов оказались в Париже. В Париже тогда уже жило достаточно русских и более того, между ними нашлась родня Настасии Павловны. Так закончилось бегство Болдыревых.

Судьба распорядилась таким образом, что когда Болдыревы плыли морем в Турцию, имение их, превратившееся однажды в «Дом культуры», переживало первое свое забвение. Как сбежали от расправы Сашка и Настасия Павловна, как ушли остальные в лес, имение, оставшись без хозяев, подвергалось разграблению. Пришли чужие люди, злые как голодные звери и принялись в клочья рвать все, что им виделось олицетворением ненавистного ига, за поколением поколение гнавшее в поля гнуть спину, на века сковавшее в кандалы судьбу простого русского мужика. Оскверняли и грабили, лютой злобой своей рождая силу куда ужасней и разрушительней, нежели пытались уничтожить. Когда уже совсем все разграбили и исчерпана была жажда мести, примчалась кавалерия полковника Гурьянова и нарубила буйных голов с погромщиков, кого смогли изловить. Постоял кавалерийский отряд несколько дней лагерем, навели вокруг порядок, но пришел новый приказ и молодцы Гурьянова ушли искать врага в другом направлении. После них в дом явилась наконец сила, что нарождалась исторгнутая злобой целые годы в сердцах бесправных и угнетенных, что бродила? и ширилась, увлекая скудоумных и униженных и других еще, выжимавших этою силой привилегии себе и власть. Вместо комнат устроили кабинеты и залы для каких-то важных партийных заседателей и стало в доме Болдыревых снова шумно и многолюдно. Спорили между собой заседатели яростно и даже бывало дрались, расшибая носы о крепкий пролетарский кулак. Также отчаянно они иногда пили горькую, так, чтобы жизнь на волоске, с этаким гусарским размахом: жгли неразграбленную мебель, стреляли в стены и потолок. Однажды, хмельные, привели двух связанных человек и расстреляли в подвале.

Стены дома вытерпели все, только, словно стали они серого, мертвого как-будто оттенка. Как если бы пепел с пожарища задуло сквозняком в окна и нанесло на все, прежде яркое и живое. Словно были однажды стены живые и стали вдруг тлеть и выгнивать изнутри. Чем дальше бежали Сашка с Настасией Павловной от своего дома, тем меньше жизни оставалось в его стенах. Даже новые хозяева стали себя чувствовать неуютно в нем. Все им мерещились скрипы за стенкой и какие-то мрачные тени в углу, будто старые хозяева вовсе дом не покинули, а жили незаметно для остальных, призрачной невидимой жизнью. Скоро в доме совершенно прекратились разные заседания и стало в нем тише и безлюднее. Еще некоторое время спустя позакрывали все кабинеты и остался один склад и архив никому не нужных бумаг. Заходили в дом все реже и реже, а сам он все становился мрачнее, словно бы из него понемногу уходила жизнь. Вечерами  в нем давно перестали зажигать свечи и окна в лунном свете глядели на мир с таинственным, жутковатым блеском, как-будто в глазах мертвеца, вдруг, мелькнула искра жизни.

Дом Болдыревых стали обходить стороной и новая власть совершенно потеряла к нему интерес. Даже бесстрашная детвора избегала играть под его окнами. Пошел по округе слух, что покойный генерал Болдырев призраком ходит из комнаты в комнату, а глубокой ночью, когда бывает полная луна, выглядывает из окон и тихо зовет жену и сына, но завидев случайного прохожего, живо утаскивает его в подвал для расправы. Дом окончательно опустел. На стенах его, удивительно скоро, облупилась краска, деревянные рамы потрескались, а сам он как-будто осунулся и постарел. И каждый, кто видел дом прежде, когда еще жили здесь Болдыревы, непременно сказал бы, что дом этот совершенно лишился души и, быть может, навсегда умер.

 

ГЛАВА 2

Гражданская война стала страшным потрясением для России. Запущены кровопролитием были такие необратимые процессы, самым коренным образом изменившие историческое направление огромной страны, где легко, прежде, уживался либерализм и самодержавие, где литературой славилась смекалка простого мужика и строились карикатурные образы чиновников и помещиков, где черною икрой мог отобедать рыбак, а аристократ с чайною ложкой дрожал вожделенно над икрой баклажановой. Некие красные боролись за новые идеалы, которые в разрез шли с устоями прежней жизни. Белые защищали благородное старое время, воспитанные в большинстве церковью и имперским величием (самодержавием ( монархией). Но жизнь, как известно, склонна к переменам и, потому видимо, что мир необходимо меняется и движется, что, безусловно, есть природа самой жизни, красные войну выиграли.

Много страшного случалось в войну, но более того, куда страшнее события происходили после нее. Новый порядок будто-бы уравнял между собой богатых и бедняков, крестьян, рабочих и аристократов. Всем пришлось перекраситься в красный. Но, несмотря на кажущееся равенство,

некоторые оказались сильно краснее всех прочих. Такие товарищи, с оттенком красного куда насыщеннее всех остальных, терпеть не могли, ежели кто-нибудь собирался, вдруг, выйти из всеобщего равенства и перекрашивался в цвет посторонний. Наглеца ждала жестокая кара, а пролитая им кровь, как-будто посмертно, окрашивала обратно его в цвет равенства и всеобщей свободы. Все чужое, с неверным оттенком политической окраски, на долгие годы в стране оставалось под запретом. Запрещено даже было мыслить иначе. И не дай бог, кому-то, придет в голову высказать вслух  крамольную мысль, что, мол красный цвет уж больно напоминает кровь и извращенным кажется такое удовольствие, когда день за днем наблюдаешь, как все вокруг питается одной только кровью, служит ей и отдает честь. И что с ума можно сойти, как иногда хочется, хоть чуточку своего воображения и капельку совсем заветной мечты, основательно упрятанные от чужих ушей и любопытных глаз, окрасить в другие тона.

За происходящим в России Сашка и Настасия Павловна наблюдали совсем скоро уже глазами настоящих европейцев. Прогуливаясь по Парижу сложно было представить, как где-то по России через степь скачет в атаку конница, машут лихо шашками и улюлюкают всадники и вдруг, словно раскатами грома перед страшной грозой, одна за одной загромыхали пушки, вспучивая землю страшными ударами, взрывая и подбрасывая вверх комья земли, сбивая с ног лошадей и сбрасывая наездников, ломая об землю и тех и других, сминая и разрывая их в клочья; и следом, превращая все в кошмарную кашу из мертвых и раненых, зловеще стрекочет пулемет…

Новости из России приходили спутанные и больше казались выдумкой очередного эмигранта, из сильных чувств складывающего рассказ как сказку, с кучей ненужных эпитетов и подробностей. Иногда из России пребывали белые офицеры, напротив, скупой оперативной обстановкой с полей, рисующие картину еще более туманную и совершенно лишенную переживаний. А русские в Париже переживали страшно и ждали одной только победы. И все казалось победа была рядом, но появлялся новый русский в Париже и все запутывалось снова.

В первое время даже Сашка ждал эту самую победу, но шли месяцы и размеренно тянущаяся жизнь во французской столице, успокоила его. Съешь круассан на завтрак и жизнь, тут же, становится чудесней и, волей не волей, забываешь, что совсем недавно бежал через дремучие Российские леса, шарахаясь от каждой тени. Одно только обстоятельство не переставало беспокоить Болдыревых — как сложилась судьба Василия Саблина. Живой ли он? Бьет еще большевиков или сгинул? Правда,  когда кончилась наконец война, отважного казака стали вспоминать значительно меньше. Как будто не сговариваясь, и Сашка и Настасия Павловна, приняли тот факт, что раз война выиграна красными, то Василий, наверняка, последнее свое сражение проиграл и значит погиб. А раз так, мучить себя тревожными предположениями было неразумно и даже опасно. Если Сашка поступил так совершенно неосмысленно, по наитию, словно психика его сама выстраивала барьеры, лишь бы отгородиться от страданий, то Настасия Павловна обдуманно и последовательно решила для себя скорее забыть Россию и весь тот кошмар, что преследовал их с момента гибели мужа. А лица погибших, если возвращать их в памяти без конца, привносили  в жизнь, совершенно лишние в Париже, минуты мучительного горя. Настасья Павловна рассудила так: думать сейчас нужно о тех, кто остался жив, а вспоминать мертвых — только мучить себя, что, безусловно, дурная привычка, а вернуть, все равно, никого не выйдет. Тем более есть у нее Сашка, которому нужна от нее забота и непоколебимая уверенность, что все плохое осталось далеко позади.

В Париже Болдыревы жили в квартире Олега Сергеевича Власова, в прошлом крупного помещика и предприимчивого дельца, женатого на родной сестре Настасии Павловны — Екатерине Павловне. После первой революции ему совершенно ясно открылось, какая скоро ждет участь такого, как он, нажившего значительный капитал землевладельца, кому крестьянин не был в полной мере человеком, а больше скот. Человеком Власов был, в некотором роде, со смекалкой и дела свои вел чрезвычайно ловко. Распродал он быстро земли, собрал сколько успел капитала и обратил все в новое прибыльное дело во французской столице, вдобавок прикупил ценных бумаг. Детей с супругой они не завели, но в квартиру въехали такую, что вместился бы целый полк, однако родственнице с сыном, однажды постучавшей в двери, выделили одну комнату.

Болдыревым было довольно и этого, прежние лишения научили ценить их быт самый неприхотливый, а у Власовых им был предложен полный пансион: завтраки с хрустящей французской булкой и обязательно круассан, обеды и ужины, приготовленные каким-то особенным французским поваром, с длинной родословной, как у русского аристократа. А еще каждое утро они гуляли в Булонском лесу с прыткой лохматой собачонкой Власовых. И у нее удивительно длинная была родословная, вполне может быть весомее, чем у искусного повара. Неизвестно еще кто из двоих по родословной был выше другого, могло, вдруг, обернуться так, что повару надлежало бы исполнить реверанс и, между прочим, изворотливо шаркнуть ножкой, приветствуя лохматую собачонку.

В Булонском лесу, было похоже, завелась особенная мода среди русских — делать ежедневные прогулки и зачастую все гуляли с собаками. Новоприбывшие легко были заражены здешними привычками и вслед за соплеменниками, по сроку пребывания считавшиеся уже аборигенами, торопились достать с симпатичной мордашкой домашнюю псину, лишь бы не противоречить моде.

Не только в Булонском лесу, скоро по всему Парижу можно было встретить русских. Открывались повсюду русские рестораны и магазины, выступали по вечерам русские известные артисты. В православной церкви говели русские аристократы.

Однажды, гуляя по Парижу, Настасия Павловна разглядела кого-то в толпе и пристально, нахмурив брови долго наблюдала. Потом указала Сашке пальцем на одного мужчину с газетой и произнесла: «Смотри, Саша, это из-за него Россия на краю гибели!»

Чем провинился этот господин перед Россией Настасия Павловна не сообщила, но Сашка, на всякий случай запомнил его лицо. Много позднее он узнал, что это был Керенский…

Настасия Павловна, прежде посещавшая церковь без душевного томления, а по необходимости, в Париже стала страстно верующей. Стояла, не пропуская, все службы, молилась истово и завела с православной окладистой бородой духовника. Церкви в Париже в то время вообще были полны православного люда, похоже, русская душа за границей нуждалась в утешении более горячо, нежели на родной земле. Не исключено, правда, что русскому человеку в изгнании, лишенному дома и царя, кроме как в церкви, нигде не было покойно. Да и где, кроме церкви, между образов, пред которыми горьких слез пролито до краев полное человеческого горя мертвое соленое озеро; где ладаном пропитались стены; где заженная свеча символ тлеющей жизни, где как не в церкви русский человек ощутит себя истинно русским.

Сашка вынужден был таскаться в церковь с Настасией Павловной. Не то, чтобы он шел туда из под палки: он видел, как меняется в храме мать, как в полных печали глазах ее пламенеет таинственная сила, какая она становится сосредоточенная и как бы на своем месте, — ни капли не возникало в нем сомнений, что безусловно, событие это важное, но вместо полумрака церкви он лучше бы бегал по солнечным улицам Парижа. Тем более у него появились в Париже друзья. Раньше, когда жили в доме, дружба его никак не могла выйти за границы имения и дружил Сашка с деревенскими ребятами, которых Настасия Павловна обучала грамоте. Но в конце дня они убегали в свои избы и дружить Сашке до следующего урока было не с кем. Племянник его, почти с ним одногодка, Алешка, дружил с одними книгами и читал по-французски стихи, силой во двор не выгонишь. Сашка, бывало, отпускал ему за это хороших тумаков, как учили деревенские мальчишки. Сейчас вот и вспоминать стыдно. А вот французский он зря не учил. Среди его новых друзей, прежде всего, значились дети новых эмигрантов, кто оказался в Париже примерно в одно с ним время, но были, кто родился уже за границей, из семей эмигрантов еще старой формации. Из такой семьи была Маша Орлова, принцесса Мари, как звали ее родные. С виду натурально куколка с упрямо выпяченной нижней губкой, указывающей на характер весьма непослушный для особы столь юной, но известно, что повзрослев, такие непокорные девицы сводят с ума мужчин именно своим несносным характером. Мари Орлова была первая Сашкина настоящая любовь. «Месье Сашка, — говорила она ему — вы большой остолоп. Вместо того, чтобы во Франции жить по-французски, вы проказничаете и шумите, словно в России. Вокруг столько всего, а вы меня за косу тянете».

Говорила принцесса Мари с заметным акцентом и от этого слова ее звучали вдвойне обиднее. Сашка скоро перестал задирать Мари и тянуть ей косу, а однажды подрался из-за нее с Николенькой Нечаевым. Николенька утверждал, что принцесса Мари станет его женой, оттого, что его папенька богат как индийский раджа и купит любого. За что Сашка вызвал его на дуэль и в честном поединке разбил губу. Был страшный скандал. Настасии Павловне пришлось много выслушать разного от негодующего старшего Нечаева, где мол, воспитание и манеры вашего Сашки, что за русская вольница в самом центре Парижа. Вдобавок, Олег Сергеевич Власов, оказался партнером Нечаева в одном важном деле и накинулся с обвинениями сначала на Настасию Павловну, а потом и на Сашку. Настасия Павловна терпеливо молчала и все выслушивала и становилась лицом похожа на икону, виденную Сашкой однажды в церкви. Потом смиренно извинялась. Требовали извинений и от Сашки, но он упрямо молчал. А Настасия Павловна униженно плакала. Чувствовал Сашка, что ничего дурного не совершил, напротив, сразиться за честь дамы — особое право благородного рыцаря. А кто он, если не рыцарь, обязанный защитить мать и даму своего сердца? Отец бы его понял, а Василий и того лучше, наверняка подсказал бы как в поединке ловко применить хитрый прием, чтоб сбить соперника с ног. Николенька Нечаев, рассуждавший, что запросто может купить, что ему Сашке дорого, был его враг. Сашка считал, что по настоящему дорого, никакими деньгами не купишь, это предмет бесценный, к нему одна дорога и направление ее укажет одно сердце. Взять например Настасию Павловну, сколько ей пришлось испытать, чтоб к богу прийти? Сердце ее доброе, материнское вело сквозь пылающую Россию дорогой, что и крепкий мужик бы не сдюжил, а в конце пути ждала ее награда — тихий полумрак православный церкви и крепкая вера. Иногда Сашке казалось, что вера стала заменять ей всю настоящую жизнь и его Сашку, случалось, она словно не замечала, когда он, бывало, звал ее, а она только блаженно улыбается и взгляд такой особенный, будто, внутрь себя смотрит.

После драки с Николенькой Нечаевым Олег Сергеевич Власов сильно не возлюбил Сашку. Нечаев старший оказался злопамятен и решил отыграться на Власове, взял, да и изменил условия сделки, от которой Олег Сергеевич ждал хорошей маржи, а еле-еле вышло заработать хоть сколько-нибудь. В ответ он накинулся на супругу и Настасию Павловну, что мол, сорванца Сашку выпороть нужно как следует, да и не засиделись ли незваные родственнички в гостях? уж больно крепко сели на шею и пользуются хорошим к ним расположением хозяина, а вместо благодарности делают убытки. Настасия Павловна выбрала вместо защиты капитуляцию и без конца только извинилась, да обеими руками держалась за нательный крест. К счастью сестра ее, Екатерина Павловна, женщина с характером, в том сражении сестру и Сашку отстояла.

— Ты Олеженька будь добр, коней то своих осади. Прибыли твои да капиталы никуда поди от тебя не денутся, с лихвой все окупишь. Только перестал ты между этих дрянных бумажек людей различать, все тебе выгода мерещится. На сестру вот мою голос повысил, на Сашку кричишь. Да ведь он же ребенок совсем! Эка беда приключилась, губу рассадил Николеньке. Да заживет скоро губа-то и не вспомнит Николенька обиды на Сашку. А Сашка вот запомнит, как родной дядя его безжалостно драл за шалость. Ну, Олег Сергеевич, знай меру!

— Катенька! Звезда моя! —голосил в ответ Власов, — Ты знаешь, что за человек Нечаев? Это глыба, а не человек, не свернуть, не сдвинуть. Он с самим Юсуповым в приятелях, вместе ворочают такими капиталами, Катенька, Боже упаси в уме представить столько ноликов, ведь рассудок православный тяжести такой не сдюжит, дрогнет и помутнение в тот же миг на него опустится, или того хуже, инсульт, Катенька! Такие там тыщи, такие обороты… Я опасаюсь вообразить даже Катенька эти нули… Юсупов открыл салон мод! Ты представляешь? И одевает в меха и платья богатых американок! Убийца Распутина задает тон в моде среди Парижской богемы! А я скажу бесится с жиру! Нули нескончаемые вскружили ему голову! Нам бы Катенька нулей бы этих да единичек к ним накрутить поболее и, глядишь, не хуже Юсупова

организуем салон. Ты же Катенька любишь на парижский манер одеваться? Вот и будешь весь Париж благословленный в платья одевать. А тоже вот мысль хорошая — откроем ресторан русской кухни, гурьевская каша и блины с икрой. Как тебе? Ведь для нас с тобою Катенька стараюсь, с Нечаевым у нас с размахом, по-русски, дело шириться! А этот сорвиголова Сашка, своим безрассудством все портит. Ну бывает, малые дети за чуб друг друга оттаскали, ну разбил, вдруг, губу, случайно может быть, но

ты извинись! Из уважения к людям, что тебя в дом пустили и кормят за свой, между прочим, счет. А он, словно зверек какой, гримасы делает и, упрямец, на своем стоит. Дурно в гостях себя так вести себя Катенька! Будто мы и не родственники вовсе.

— Знаете что, Олег Сергеевич! — по имени отчеству Екатерина Павлова звала супруга когда хотела подчеркнуть ему, как серьезно настроена, а в ту минуту она была полна решимости указать мужу его место, — держите-ка себя в руках, будьте любезны! Между прочим вы говорите о моем племяннике, единственном, хочу вам заметить. И если вы не забыли Олег Сергеевич, вся семья его была истреблена. А вы все о нулях, да единичках. Совсем вы с вашим Нечаевым с ума посходили, облик человеческий теряете, Олег Сергеевич! Настасия Павловна моя родная сестра, а Сашка ее сын, поэтому потрудитесь относится к ним с должным уважением. Это все, что осталось от моей семьи, не забывайте, а значит, они и ваша семья тоже.

В тот раз Екатерина Павловна Сашку отстояла. Бездетная не по своей воле она полюбила Сашку как родного сына, в то время как муж ее был увлечен прибылями и оборотами, а жена была ему крепкий тыл, чтоб было чем отгородиться от суеты предпринимательства и не более того. Екатерина Павловна стала учить Сашку французскому языку и Российской истории, чтобы занять его время, когда ее сестру заметно стали больше волновать утренние и вечерние службы, нежели чем занят сын. Каждый раз из истории она приводила ему примеры нынешней жизни, чтобы непоседливый по натуре Сашка верно понимал самую суть исторических событий.

— Гляди Сашка и запоминай, история — наука без формул и уравнений. Не однажды бились великие умы все случившееся в мире свести к одному хитроумному расчету. Представь, превращаешь все события в цифры, между собой складываешь, одно с другим перемножаешь и открывается перед тобой будущее! Чудно было бы знать такую формулу, Сашка, тогда не одной войны бы не было. Но ученые просчитались, одна величина, всегда оставалась не точной. Это человеческий характер, Сашка, он оказался непредсказуем. В равных условиях разные люди ведут себя неодинаково. Но с другой стороны человеку свойственно наступать на грабли, о которые прежде не единожды был разбит чей то крепкий лоб. Казалось бы, вот, полвека назад один упрямец убился, второму бы обойти, не лезть на рожон, а он лезет вслед первому и убивается насмерть. Быть может это единственный закон истории неумолимо раз за разом свершающийся: однажды брошенные грабли ударят непременно снова в чей то упрямый лоб, — Сашка открыв рот слушал и воображал такие грабли, а Екатерина Павловна продолжала рассказывать, — Но все же история непредсказуема и удивительна, как бывает иногда непредсказуем и удивителен человек. А история Сашка, она всегда про человека. Потому и изучать ее увлекательно, как и наблюдать порой за отдельной человеческой жизнью. Вообрази Сашка, в Париже сейчас проживают два совершенно разных человека, каждый из них, в определенный момент истории был уверен, что спасает Россию и действовал непоколебимо. Один убивал с другими Распутина, расчитывая таким образом спасти царя, второй, в угоду воли новой власти, позволил царя погубить. Оба они теперь живут изгнанниками на чужбине, а Россия спокойно себе живет без них. Никто из них Россию не спас, однако первого называют героем, второго презирают. Это тебе урок истории, Сашка, все мы жертвы исторических событий и судьбу предугадать не в силах. Россия прекрасно будет жить дальше, может быть до следующей войны… Еще тебе Сашка один урок: история учит, что человек останется всегда одержим властью и другими страстями, а значит всегда будет между людьми смута и неприязнь, а значит войны не избежать.

Историю учить Сашке нравилось, а вот французский давался ему тяжело. Если бы не Мари Орлова и вовсе забросил. Но уж очень хотелось удивить ему эту маленькую  надменную мадемуазель. Однажды он вдруг заговорил с ней по-французски, а она нежно  улыбнулась ему и сказала: «Месье Сашка, а вы умеете удивлять», и тогда Сашка решил: «женюсь!».

Когда Сашка выучил наконец французский язык, попутно, он уже в полной мере набрался местных манер и был уже достаточно взрослый мальчик. Он уже и думать старался по-французски: легко и весело; русский язык в контрасте с всегда будто живо двигающегося в танце и сверкающего ночными огнями Парижем, казался несколько мрачноватым. А Сашке очень хотелось жить легко и весело, страшное прошлое он всеми силами старался забыть. Парижане словно нарочно по любому поводу всякий раз улыбались, будто не было недавно страшной войны, а все что им было нужно — это веселиться.

Как-то Сашка наблюдал парад ветеранов войны на Елисейских полях в годовщину перемирия. Страшное это было зрелище, совершенно неуместное на улицах послевоенного Парижа. Изувеченные, без рук и без ног волочились они, угрюмые, друг за другом отдать честь могиле неизвестного солдата. На лицах их застыли такие мучительные гримасы, словно только они вырвались из боя и оглушенные и обессиленные отступают в расположение к своим. Простые Парижане с ужасом и отвращением смотрели на процессию, будто никогда и не знали войны, а гуськом ползущие по улицам калеки — это уродливый и бессмысленный спектакль, который неизвестно для чего сыграл в этот прекрасный солнечный день дешевый захолустный театр. А вечером Париж, как ни в чем не бывало, снова улыбался и танцевал.

Сашке нравилось быть парижанином. Ему нравилось часто и без повода улыбаться и тайком иногда сбежать из дому погулять по ночному городу. Париж был прекрасен — шумный, яркий и весь полон жизни. И такой он был наполнен живой силой, что бывает родится в человеке, только стоявшем на краю смерти и внезапно избежавшем ее. Будто всякий, кто находился в Париже а то время, был опьянен этой подаренной ему Богом жизнью и желал только расстратить жизненную энергию на одно веселье. Сашка сам того не зная испытывал похожие чувства. Ему словно очень захотелось жить и все бежать и рваться куда-то далеко вперед, где непременно должна быть музыка и много, много улыбающихся людей…

Через два года после окончания Гражданской войны заболела Настасия Павловна. Заболела она как-то тихо и как будто случайно, но сразу стало понятно, что больна она безнадежно и уже не выкарабкается. Не помогали ни иконы, ни молитвы, а врачей она к себе почти не подпускала, а звала в бреду одного мужа и изредка был рядом с ней Сашка. Когда совсем ей становились плохо, Екатерина Павловна заботливо приглашала врача, но тот только хмурился и качая головой говорил, что отчего-то больная совсем не имеет желания жить и спасти ее может одно чудо. Но чудо не случилось. Также тихо и незаметно как прежде заболела, Настасия Павловна умерла. Для Сашки весь мир словно перевернулся. Он нисколько не сомневался, как заболела мать,  что скоро она расцветет снова и встанет на ноги. Не мог он на минуту даже представить, что в Париже, где отовсюду звучит музыка и всего больше людей счастливых и довольных, нежели приметишь в толпе чью-нибудь грустную мину, может кто-то взять и запросто умереть. А мать его и вовсе, он считал, после стольких испытаний обязана была жить вечно. Но теперь ее нет…

Сашка никак на мог примириться с этим. В первые дни после ее смерти он даже не плакал, только глядел на ее дверь и словно ждал, что она появиться из своей комнаты, ласково улыбнется и позовет гулять его в Булонский лес с лохматой собачонкой Власовых. Когда похоронили Екатерину Павлову, Сашка наконец будто проснулся и все понял. Понял, что остался один в целом мире и нет никого больше, кто бы ждал и любил его, как умеет только родная мать. Никому он остался не нужен и не существует в мире такого места, чтобы он мог назвать его домом. Дом там, где с надеждой ждет его мать. А ее уже никогда не будет рядом. Как не будет отца, брата, зануды-племянника, никого не будет… Он остался один. Сашка наконец заплакал…

После смерти Настасии Павловны Сашка был опустошен и сперва решительно не понимал как ему жить дальше. Все что направилось ему раньше в Париже, весь этот непринужденный, несколько небрежный даже, уклад жизни, вдруг стал ему противен. Вся эта музыка и улыбки казались ему насмешкой над его чувствами. Французские галантные манеры в поведении окружающих людей раздражали и злили. Екатерине Павловне, старавшейся утешить его, он сказал однажды:

— Я теперь решительно не понимаю Парижа, вокруг все улыбаются, а умер только что человек, все танцуют, а из захваченной России все бегут люди, словно нарочно французы насмехаются над горем.

Екатерина Павловна на это отвечала ему:

— Сашка, в Париже улыбаются и поют, оттого что любят жизнь. Только что Франция пережила войну и видела много смертей, но если мы — русские от горя становимся мрачными и замкнутыми, французы предпочитают петь и веселиться, чтобы защититься от смерти.

Сашка не хотел петь и веселиться, а по-русски становился мрачным и замкнутым. Екатерина Павловна, правда, все равно не давала ему покоя и заставляла учить из дня в день французский язык. «Сможешь говорить как француз, по закону Франции станешь гражданином Франции, а пока Сашка, нет у тебя страны и дома».

Сашке остро хотелось остаться русским, на  зло улыбающейся Франции, но язык он все равно учил. На родине тем временем умер главный большевик Ленин, а вместо него стал править другой большевик Сталин. Русские эмигранты все меньше стали говорить о реванше и, кажется, думали больше как устроиться на новом месте. Опьянение свободой французской столицы будто бы кончилось, а тем временем, жизнь продолжалась. Накопления, привезенные из России истратились, фамильные драгоценности снесены были в ломбард и белая эмиграция, совсем не привыкшая к тому, искала себе работу. Самые ловкие и элегантные, с офицерской осанкой, шли работать в рестораны и были представлены иногда как русские князья и, работая официантами, получали отличные чаевые. Некоторые, молодые совсем люди, из военных, знакомились с пожилыми американками, приехавшими в Париж развлечься. Плененные галантными манерами русских офицеров они становились добычей привлекательных, с русской изюминкой, жиголо и оплачивали долларами свои удовольствия. Но были и хитрые дельцы и такие, кто честно трудился на разного рода производствах, после гудка, означавшего окончание рабочей смены, разбредавшихся по своим углам и квартиркам.

Дельцы, подобные Власову, старались дела  вести по старинке, по канонам русского купечества: подмазать где нужно, чтоб капиталец как по маслу ходил между нужными людьми; иной раз нахрапом проложить себе дорогу — в общем делалось все так, как в Европе совсем не принято было поступать. Редким ловкачам удавалось приспособиться к новым условиям, как например Нечаев, уже совершенный европеец, а некоторые ломали себе шею, через русский «авось» спотыкаясь об французские законы. Олег Сергеевич Власов, с неуемной прытью обделывавший свои делишки, однажды, понадеявшись на злополучный «авось» неуклюже оступился и чуть не свернул себе шею. Но дела с того дня у него пошли не ахти. Счета лежали не оплаченные и долги только накапливались.

Екатерина Павловна, ставшая после смерти матери опекуном Сашки, позаботилась, чтоб к семнадцати годам он получил гражданство Франции. Языком худо-бедно он овладел и говорил вполне уже сносно. Франция признала на месте старой России новое государство с названием аббревиатурой и у русских эмигрантов не осталось никаких совершенно сомнений, что старую жизнь больше не вернуть. Возвращаться в страну большевиков и аббревиатур, в большинстве своем, никому не хотелось и выходило, что русская эмиграция во Франции —  граждане несуществующей страны, что безвозвратно сгинула в огне Гражданской войны. Стремились гражданство получить все, кто наконец в полной мере осознал свое настоящее положение.

Сашке на тот момент было решительно все равно, гражданином какой страны ему предстояло отныне жить. Он стал до того замкнутым, что больше всего времени проводил в одиночестве за чтением книг. Из комнаты выходил редко, а школу пришлось ему бросить, потому как Олег Сергеевич отказался платить за его учебу. Денег становилось у него все меньше и он экономил на любой мелочи.

— Постреленок этот Катенька, пускай работать идет. Лоб какой здоровенный вымахал, такого и на завод возьмут и полотером сгодиться в кабак. Сколько на него истрачено, помилуй Господи, пора бы отработать должок.

Екатерина Павловна защищала Сашку как могла, но денег действительно не хватало и пришлось Сашке идти работать. Устроился он полотером в русском ресторане. Олег Сергеевич поспособствовал и договорился с нужным человеком. Страшно было Сашке оторваться от книг, от подвигов и увлекательных приключений, а взять в руки швабру с грязною тряпкой и с усердием начищать пол, не обращая

порой внимания, какая вокруг накопилась грязь. Словно черти рогатые бесновались в аду ночь напролет — столько бывало разного мусора. Но ничего, Сашке столько приходилось испытывать разного страха, что натереть пол до блеска оказалось ему по силам. Зато сколько известных артистов ему посчастливилось встретить! Он слышал как поет Вертинский и громогласный Шаляпин, что-то непомерно щедрое и настолько широкое, что у Сашки сжималось сердце и становилось ему тоскливо и грустно. Он вспоминал тогда мать и отца и мерещился ему их старый дом, где все они были счастливы. Все чаще и чаще приходила ему мысль, что он совершенно чужой в этой стране, где все так любят веселиться, что словно скрывают тем самым печаль; что по настоящему искренне, кажется поют, только русские артисты…

Дела у Олега Сергеевича Власова совсем шли плохо. Он исхудал и стал бледен лицом, как будто-бы поразила его сильная болезнь. Пришлось переехать в квартиру вдвое меньше и еще больше сократить расходы. Сашка чувствовал что он становится лишним. Однажды он откровенно поговорил с Екатериной Павловной и она прежде расплакалась, а потом благословила его и помогла с переездом в маленькую комнатку, недалеко от квартиры Власовых, где Сашка с тех пор стал жить один.

 

ГЛАВА 3

Кем только не пришлось Сашке Болдыреву работать в Париже. И полы начищал в известном между русскими эмигрантами ресторане, и там же, когда возмужал и отрастил над верхней губой элегантные усики, официантом. Гости ресторана знали его как «князь Александр Болдырев младший» — жертва красного террора. Богатые одинокие женщины в бриллиантах, приезжавшие в Париж как на сафари, поохотится на русских князей, звали его за столик опрокинуть рюмку водки и совершенно не стыдясь приглашали молодого князя сделать к ним в номер визит после трудовой смены. За щедрые чаевые Сашка иногда соглашался. Пил коньяк и шампанское, проклинал красных и пел с поднятой рюмкой «Боже царя храни». Он как-то по особенному  натурально изображал униженного и оскорбленного русского аристократа, что, казалось, выдуманная его судьба, в самом деле была совершенной правдой. Он страшно тосковал по Родине после нескольких рюмок коньяка и чрезвычайно остро чувствовал к себе сострадание в такие минуты и, должно быть, по этой причине не стыдился принимать щедрые подарки от богатых покровительниц. Может Сашка всего-навсего был молод и такие встречи считал приключением, а возможно он неосознанно готов был открыться всякому, кто выказывая ему участие, задевал такие струны в его душе, о которых Сашка решительно не догадывался.

Собирал Сашка и французские автомобили на заводе «Рено», когда однажды понял, что измучился тосковать по Родине и устал пить коньяк. Да и как-то становилось ему иногда мерзко, когда он пьяный под утро возвращался к себе от какой-нибудь пожилой дамы, когда в нем все еще не мог успокоится «князь Александр Болдырев младший» и все скандалил и грозился, но вместе с тем пробуждался уже и Сашка Болдырев. В рабочем цеху познакомился он с русским эмигрантом, несколько старше его, и тот уговорил его вступить в патриотическое общество. Сашка даже понять не сумел, как Илья Афанасьев, так звали нового знакомого, смог легко убедить его. Красиво так говорил, ярко, с вызовом, мол «России нужна опора, чтоб преодолеть все преграды и вновь стать великой. Только молодая, крепкая и искренне верующая молодежь может быть такой опорой». Ловко этак он ввернул, что именно он, Сашка Болдырев, нужен России. Что, дескать, без него, Сашки, Россия решительно пропадет. И новое сильное чувство пробудилось у Сашки Болдырева в душе, завладело им и стало повелевать. Вдруг понял он, что никак не может оставить Россию и вынужден, во чтобы это ни стало, ей помочь. Чем именно мог он помочь России, Сашка не знал, но верно рассудил: Илья парень умный, раз подметил в нем особенную черту и значит можно ему верить. А Илья прямо заявил, взглянул торжественно в самые глаза и так и сказал: «У тебя, Сашка,  важнейшая миссия в спасении России. России без тебя никак нельзя». Страшно интересно было знать про себя, что ты особенный, что судьба целой страны в твоих руках. Не мог Сашка никак допустить, чтобы великая Россия, взывающая к нему, не дождалась от него помощи.

Общество звалось «Русские богатыри», имело устав и состояли в нем больше всего молодые люди из эмигрантов, но в управлении стояли  зрелые мужи консервативных взглядов. Целью общества было воспитать истинных сынов отечества и когда оно призовет, а не могло быть такого, что не призовет, сыны единым фронтом должны были выступить на его защиту. Главных элементов воспитания было два — физические упражнения для совершенствования силы и становления всякого молодого патриота в воина, вторым же элементом была воцерковленность и крепкая вера.

Оба элемента считались обязательными и на каждый из них тратилось больше всего времени и энергии молодых патриотов. Еще они изучали историю, слушали лекции, а летом, как было заведено прежде у одних скаутов, а теперь и «Русских богатырей», для самых молодых организовывали лагерь, в котором жили они в лесу как дикари, готовили сами еду и закаляли молодые тела физическими упражнениями. Быть русским патриотом Сашке нравилось. Однако, было ему невдомек, чем «Богатыри» смогут помочь России, находясь во Франции.  Война уже кончилась, большевики прибрали к рукам целую страну и до «Русских богатырей» из Парижа никому и дела нет. С другой стороны, всякий из «Богатырей» любил Россию безоговорочно и всей душой ради нее готов был на подвиг. Стоит заметить, что большинство ребят Россию совершенно не знало, а помнило одними урывками, но книги, что им предлагали к чтению, утверждали, что Родина — мать и во имя ее, только, и стоит жить.

Сашке нравилось, что от него ждут какого-нибудь самоотверженного подвига и, в некотором роде жажда его, направляла Сашкины шаги в патриотическом обществе. Но было в «Русских богатырях», что Сашке казалось не настолько нужным, как пытались его убедить. Никак не мог он в полной мере принять Веру и церковные обряды.

В самой церкви ему было хорошо. Народ вокруг молится и поет, пахнет ладаном и горящей свечой и какая-то все чувствовалась вокруг мистика и благодать. А вот к Богу вопросов у него накопилось. Отчего он допускает войну и насилие? Отчего позволил матери, которая только и делала что истово молилась и ничего более ее не интересовало, умереть так внезапно? Отчего зануда, его племянник, был растерзан убийцами? Где он столько нагрешить бы успел, когда из дома совсем не выходил. Силился Сашка в уме сложить что его беспокоило, с тем, как объясняет это религия и выходило что-то неопределенное и совершенно туманное. В конце концов Сашка оставил все как есть и беспокоить себя вопросами Веры перестал, но в церковь шел всегда с удовольствием.

«Русским богатырем» пробыл он два полных года, но уверовать в Бога так у него и не вышло. Может быть в конце концов потому и ушел. Неловко ему стало между другими «богатырями» чувствовать себя отщепенцем. Будто бы все они вместе как один одинаковые, но коснись дело религии и чувствовал Сашка себя подлецом, словно он волк в овечьей шкуре и замышляет подлость против остального стада.

Чего Сашке совершенно не хотелось, так это жениться. Все эти ухаживания, свадебные хлопоты, потом вдруг появятся дети и ради чего? Сашка наверняка знал, что если обременит себя семьей, жить ему станет совсем скучно. Была у него прежде любовь, да кончилось дело полным провалом. Сильно хотел он однажды женится на принцессе Мари, а она взяла и вышла за Николеньку Нечаева. С тех пор Сашка крепко уяснил: женщины самое большое зло, страшнее может быть большевиков. Жить одному, рассуждал он, должно быть, не в пример жизни в браке, легче и, в некотором роде, веселее. Во-первых, не придется снова быть обманутым, а во-вторых, что Сашка мог предложить будущей жене, когда сам даже не понимает ради чего живет. А если в жизни нет никакого толка, но жить все равно нужно, то лучше остаться одному, не обременять себя лишним и плыть по течению.

Когда во Франции случился финансовый кризис Сашкина холостяцкая жизнь сыграла ему на руку. Прокормить одного себя было значительно легче, нежели содержать супругу и нескольких вечно голодных ребятишек. Сашка видел как русская эмиграция, из тех, кому приходилось зарабатывать тяжелым трудом, совершенно превращалась в нищих, после сокращения с рабочего места. Многие уезжали в поисках лучшей жизни в Соединённые Штаты Америки, там, говорили, самые толковые могли сказочно разбогатеть. Сашке все американцы представлялись надутыми индюками, слишком уж они боготворили свой американский доллар и словно бы купили уже весь мир. В Америку с молодой женой и сыном уехал его знакомый Илья Афанасьев и звал Сашку с собой. Сашка подумал недолго и ответил ему:

— Я что здесь беженец, что в Америке не буду иметь никаких прав, но в Париже я слышу время от времени русскую речь и вспоминаю кто я и, черт побери, откуда взялся. А у меня кроме памяти Илюша и не осталось ничего.

— Дурак ты Сашка, тебе жить еще да жить, а ты словно старик плюнул на все и будто смерти одной ждешь.

— А я и есть старик! Душа моя как трухлявый  пень, одно хорошо не рассыпалась совсем. Я такой старик у которого ничего не осталось и какому уже все безразлично.

Илья только махнул рукой и больше они не виделись. А Сашка вновь ушел работать в ресторан, там «князя Александра Болдырева младшего» приняли снова в официанты. И Сашка вернулся к прежней разгульной кабацкой жизни. Пил водку и выпивши тосковал по утерянной Родине, чего в трезвой его голове могли лишь изредка коснуться мысли. Особенно радовался он когда на сцене ресторана выступали с гастролями артисты из России. Неважно какой это был артист, читал он стихи или пел, всякий раз репертуар приносил что-нибудь с русских полей — шум свежего ветерка, волнующего прикосновеньем листву и по кронам деревьев убегающего на необъятные просторы; пение птиц и запахи непременно соснового леса; блеск озерной глади в раннее летнее утро, укрытой по берегам дымкой густого тумана. Сашка помнил уже Россию смутно, но отчего-то особенно остро вспоминалась она ему в минуты глубокой печали, когда голова его окутана была хмельным угаром.

В том году, когда Иван Бунин получил Нобелевскую премию в Стольгольме, явился миру Антихрист. Дьявольским своим величием, рейхсканслер Германии Адольф Гитлер, сразу дал понять, что прежнему миру обязательно придет конец и где нибудь, совсем скоро,  выплеснется страшная сила, сминающая и сжигающая в адском пламени все встреченное на своем пути. Многие почувствовали сразу, что ждет впереди Европу и принялись готовится к войне, а некоторые не верили, наоборот считая Германию не готовой к новой битве и ждали живого примера, чтобы определить свою позицию. Первый пример последовал, когда Гитлер, устроив «ночь длинных ножей», силами своих верных СС вырезал всех, кто представлял угрозу его власти. Развернул показательные казни и в один-два дня живо со всем управился, став единоличным лидером.

Европа видела как Гитлер со всей яростью коварно расправляется с неугодными и хорошенько напрягалась. Хитрая Франция торопилась закончить свою колоссальную линию обороны «Мажино», переграждавшую немецким войскам дорогу, если б они осмелились снова вторгнуться и рассчитывала, что Германия, напичканная американскими кредитами, скорее направит свои танки на восток и сотрет в порошок молодую и неокрепшую еще Советскую республику.

Мудрый большевик Сталин живо вообразил себе какая впереди зреет угроза и предложил Гитлеру дружбу.

Но Гитлер, хитрая бестия, как известно надул всех. Его двигало вперед коварство и звериная жестокость и никто не оказался готов к его уловкам. Просчитался всякий, кто думал подвигнуть его повиноваться своей воле. Его воля оказалась крепче закаленной немецкой стали и скоро весь мир содрогнулся, столкнувшись с ней. Чтобы Сломить такую страшную силу понадобилась воля куда крепче стали, понадобился целый народ единый духом и непоколебимый в своем стремлении уничтожить врага. Но в те дни война еще казалась больше химерой чем реальностью и волновала не многих.

Для всякого русского в Париже германский феномен живо стал предметом споров и пересудов. Казалось русские эмигранты удивлены были решительной политикой Гитлера, им виделась твердая рука и напор, каким, мечтали они, обличить бы русского царя в 1917 году и, может быть, бардака в России вовсе бы не случилось. Сашка Болдырев далек был от политики и какие дела совершаются в Германии он знал мельком. Однажды в ресторане он услышал как знакомый русский офицер, в прошлом «слащёвец», убеждал, что Гитлер надежда всей Европы, только германский кулак, когда окрепнет в полной мере, сокрушит большевизм. Сашка в ответ ему рассмеялся.

— Помилуйте, если этот ваш немец ударит однажды по большевикам, верно, удар этот коснется всей России. Что ему вы и ваши мечты, что ему вся Россия, у него весь мир —  Германия. Не сомневайтесь, Германия жаждет реванша, как ждете его вы. Уж лучше наверно большевики, впрочем, мне, честно говоря, все равно.

Офицер, прежде уже опрокинувший несколько рюмок водки чуть не полез в драку. Хорошо Сашка еще в «Русских богатырях» обучился приемам самообороны, живо скрутил наглеца и усадил обратно на стул. Потом они выпили на брудершафт и обо всем как будто забыли.

Но Сашка лукавил, ему не было все равно. Тяжелое какое-то предчувствие, необъяснимое совершенно, скрутило ему сильно живот. Какую-то надвигающуюся опасность почувствовал он, еще в дымке густого тумана, неразличимую глазом, но грозную и неизбежную. Как будто пришло к нему озарение, что впереди непременно ждет беда. Словно, чем он дорожит, скоро, откажется под угрозой. Похожие чувства одолевали его, когда с матерью шли в Крым и за каждым углом ждала их опасность, а он, совсем еще юный, переживал, как бы так изловчиться, чтобы уберечь ее от беды. Матери давно уже нет, но как будто она снова живая и как прежде бегут они от надвигающегося ужаса и везде стережет их опасность.

Объяснить свои чувства Сашка не мог, но чем чаще в эмигрантской среде обсуждали Гитлера, тем становились сильнее его опасения. Накануне самой войны Сашку Болдырева наконец будто током прошибло. Он наконец понял отчего так волнует его этот Гитлер. Он понял, вдруг, что единственное что сталось в этом мире у него своего, что соединяет его с давно погибшей семьей — его дом, родное его гнездо. Место, где он родился и счастливо рос, пока враг силой не вырвал его оттуда. Так запросто и внезапно пришла ему в голову эта мысль! Вот что давно беспокоит его! Вот в чем причина его глубокой тоски, от которой мерещатся ему то отец, то иногда мать, то еще кто-нибудь из семьи. Так крепко он был привязан к ним, что связь эта держит его до сих пор и не отпускает. И только ею одной, неясным тревожным фоном сопровождавшую его везде, он и держится еще за жизнь, которая как будто уже потеряла всякий смысл. А Гитлер, забрали бы наконец его черти, угрожает эту связь разорвать. Как прежде сделали это уже большевики, он угрожает ворваться в его, Сашкин, дом, и разрушить его до основания. И вместе с ним погубить и Сашкину надежду, на то, что в мире есть еще частичка чего-то родного, ради чего ему стоит жить.

Вот чего Сашке не хватало. Дома, Родины ему не хватало! Самого чувства, что где-то в целом свете есть место, пускай клочок всего земли, но такой земли, где Сашка по-настоящему был бы своим. Вот какого чувства ему не хватало! Знать, что дом его, где отец жил и мать, где жил зануда племянник, где столько осталось памяти, по-прежнему открыт для него! О, такое знание большая сила! Знал бы это чувство Сашка раньше — горы свернул! А сейчас, только ему все стало ясно, появилися какой-то Гитлер и грозит всему миру!

Догадывался Сашка, что впереди мир ждет страшная война. Пускай говорят, что Гитлер остережется трогать Францию, что атаковать Британию — верная смерть, будто враг у него один — Советский Союз, но Сашка видел, как голодный немецкий зверь уже откусил Австрию и часть Чехословакии, а отведав человеческой крови, зверь обречен стать людоедом.

Как случилось у Сашки просветление, первая мысль, что ему пришла — бросить все и мчаться скорее в Россию, к своему дому. У него словно появился, вдруг, смысл, затмивший собой все остальные нужды и обличивший жизнь его в новую совершенно форму, с иным  направлением пути, с целью и надеждой. Сашке снова захотелось жить, но иначе, жить другими чувствами и такой буйной, беспредельной страстью, чтоб остановить его порыв не смог бы и сам дьявол. Сашка Болдырев не замечая ничего вокруг бросился хлопотать на получение Советского паспорта, но ему отказали. Ведь был он сын генерала при царской власти, нежелательный элемент в Советской республике. Поспрашивая между знакомыми он выяснил один путь, как можно было вырваться в СССР. Тогда шла Гражданская война в Испании. Националисты под предводительством Франсиско Франко бились насмерть с республиканцами. Первых поддерживали Италия и Германия, вторых СССР. Сашке было известно, что среди франкистов сражались белые эмигранты, отчаянные головы, готовые на все, лишь бы отомстить коммунистам. Некоторых Сашка знал лично и было такое, что пил с которым-нибудь на брудершафт. Но ему предлагали встать против них на стороне противоположной, за коммунистов! Встать на стороне врага, убившего отца и, может быть однажды, глаза в глаза посмотреть, в самый разгар боя, знакомому человеку, прежде чем выстрелить в него! Страшно было представить такое, но еще страшнее Сашке было снова потерять надежду.

«На войну не затем иду, чтобы людей убивать, а для того, как бы только пережить ее и зарекомендовать себя перед красными героем. Авось не придется в своих стрелять» — так рассудил Сашка и направился записываться добровольцем на войну. Попасть на войну оказалось не так просто. Сперва пришлось записаться в члены «Союза возвращения на Родину» и там наврать с три короба, мол всегда искренне тяготел к красной идее, в душе пролетарий и совершенный левак, а главное, ненавижу фашистскую сволочь. Дайте мне из чего стрелять и готов кровью заслужить звание Советского гражданина. «Союз» тем и занимался, что вербовал добровольцев из числа белых эмигрантов и отправлял их на  Испанский фронт. Уставшие от тяжелой жизни на чужбине белые офицеры, жившие часто впроголодь, шли туда соблазненные сладкими речами пропагандистов. Правда в «Союзе» от новых участников ждали верности и характера самого решительного. Сашка настолько увлекся мыслью о Родине, что врать у него выходило намного лучше, чем говорить правду. Столько всего наговорил, что ему поверили и скоро снарядили добровольцем на фронт. А может быть республиканские войска в Испании остро нуждались в бойцах и принимали в свои ряды всякого, худо-бедно умевшего держать винтовку. Дела на фронтах шли у республиканцев не очень.

Войска Франко всюду атаковали, имели господство в воздухе и, кажется, военачальники, руководившие армией, были мудрые полководцы, значительно отличаясь от врага,  всегда будто поспешавшего сверх меры, шагами выверенными и продуманными и потому, выигрывали войну стратегически. Уже националисты стояли под Мадридом и несколько раз пытались взять его и лишь безмерная отвага оборонявшихся и новая Советская техника спасали город. Фронт проходил по реке Эбро, разделившей враждующие армии по разным берегам. Когда Сашка и еще несколько добровольцев из русских эмигрантов прибыли в расположение, уже несколько месяцев шла тяжелая позиционная война. Республиканцы подготовленной атакой удачно форсировали реку и неожиданно обрушившись на укрепления франкистов, истребили все живое, захватив пленных и много оружия. Стремительным рывком продвинулись глубоко во фронт, но не дождавшись, как случалось на этой войне и прежде, необходимых резервов, были остановлены и отброшены назад. Две армии окопались на коротком участке фронта. Без конца шли обстрелы, доводя укрывшихся в окопах солдат до безумия, с воздуха утюжила позиции авиация и накат за накатом, редея под пулеметным огнем, вперед шла пехота.

Яростно защищались республиканцы, проигрывая врагу в количестве живой силы и бронетехники. Авиация франкистов, многим числом состоявшая из прославленных немецких асов, господствовала в воздухе совершенно, подрывались бомбами одна за другой переправы, еле прикрытые огнем немногочисленных зенитных орудий, но раз за разом инженерные части восстанавливали бреши.

Сашку и двух других русских добровольцев записали в интернациональную бригаду и бросили сразу в окопы. Руководил ими капитан? Егоров, боевой офицер, большевик, еще в Гражданскую умело побеждал белых, присланный в Испанию закаленным командиром, умением своим оказать пользу Испанской республике. Лихой он был человек, бесстрашный, в атаку шел первый, удалью своей поднимая в наступление бойцов. Сашке Егоров нравился, хоть и был закостенелый большевик. К слову, Сашка подметил, что в бою никакой, решительно, не было разницы, какая идеология движет бойцом, который бьется плечом к плечу с тобой рядом. Главное чтоб крепки были убеждения, приведшие его на фронт, а война сделает всякого сослуживца братом, если он смел и на него можно положиться. Егоров стал ему братом, хоть и был старше его почти вдвое.

— Ты чего Болдырев на войну пошел? Жил бы в своем Париже, пил коньяки и сигары потягивал, ругал бы Советскую власть. На кой дернул тебя черт, приехать сюда? — спросил он Сашку, когда пережидали в блиндаже очередной налет авиации.

Сашка Егорову ответил честно.

— Домой я хочу Егоров, в Россию. Увидеть дом в котором родился. Кажется мне, этим только поступком и смогу определить свою жизнь. Родился мол, Сашка Болдырев, сбежал от своего дома и без толку прожил жизнь. Как попало жил, искал все чего-то и не ведал совсем покоя. Вернулся однажды в родное место и наконец успокоился. И жить стал в полную силу и дышать в полную грудь.

Егоров подумал немного и тяжело вздохнул.

— Человек без Родины — одно пустое место, и не человек вовсе. Все равно что цыган, дрянь, а не человек… Но ты Болдырев отчаянная голова! Глуп как пробка, но храбрец! Был бы я француз, сам дьявол не вытащил меня на войну. Но слава Богу я русский! Отдувайся теперь…Черт бы побрал эту Испанию. Давай-ка брат закурим…

Быстро Сашка научился воевать. Оттого может быть, что не замечал за собой страха, различая в происходящем вокруг ужасе одну короткую дорогу, ведущую его к дому. Смерть, устроившая на коротком участке фронта кровавое пиршество, собирала богатый урожай, часто забирая жертвами Сашкиных однополчан. Вокруг стоял такой оглушающий грохот, что иногда Сашка словно терял себя, а находил не скоро, на дне окопа, сжимая судорожно уши. Танки противника — страшные бронированные чудища, иной раз подходили так близко, что били прямой наводкой по огневым точкам, засыпая выживших рваными кусками человеческого тела вперемешку с землей. Франкисты рассыпались в атаку цепью, укрываясь между с железным гулом ползущими вперед танками и, что было силы, войска республики поливали их пулеметным огнем и прицельными винтовочными выстрелами выкашивали вражеские ряды. Сашка, обученный стрелять метко, не однажды видел, как после его выстрела, словно споткнувшись, падал пехотинец врага и никогда больше не поднимался на ноги. Накат за накатом пехота франкистов неумолимо шла вперед, забрасывая гранатами пулеметные гнезда и прыгали в окоп самые смелые, где закалывали штыками оглушенных защитников. Республиканцы отчаянно контратаковали.  Дело доходило часто до рукопашной, когда словно звери, доведенные до иступления страхом смерти, бросалась друг на друга пехота, била врага прикладом, пронзала штыком, порой в дело шли и зубы и кулаки.

Однажды, когда республиканцы контратакой пытались захватить свои прежние позиции, Сашка спас жизнь Егорову. Верный себе Егоров, будто сам он танк и не боится пуль, шел вперед на врага, поднимая за собой солдат. За ним встал из окопов, кто остался еще жив, интернациональный батальон, и полные отваги бойцы устремились вперед. Половину посекло пулями, другие упали навзничь и лежали не шелохнувшись, прячась за телами убитых товарищей. Егоров, Сашка Болдырев и еще несколько бойцов, кого судьба уберегла от пуль, добрались до позиций противника и притаились в воронке, оставленной авиационной бомбой. По команде Егорова приготовили гранаты и поползли вперед. Пули ложились совсем близко, уходя в землю, поднимая фонтанчики из песка, или звонко свистели над головой. Кириллов, что полз от Сашки по правую руку, вздрогнул и навсегда  замер — пуля пробила ему голову. Сашка хорошо знал его. Убежденный белогвардеец, бежавший из России вместе с Врангелем, он ненавидел пуще всего большевиков и все бредил реваншем. Жил последние годы совсем нищим и разочаровался в прежних идеалах, называя дрянью и жуликом всякого белого офицера. Но здесь в батальоне его любили, за то, что играл на гитаре и пел совершенно магическим голосом казачьи песни…

Сашка уже отчетливо слышал как ругаются по- испански, в нескольких шагах от него, в окопе враги. Егоров снова дал команду и бросили вмиг гранаты, послышался из окопа вопль и слышно было как пытаются укрыться враги. Несколько взрывов смешались в один оглушающий грохот. Сашка совершенно оглох и смотрел пристально на Егорова, ожидая следующей команды. Егоров что-то прокричал, махнул рукой и бросился вперед, Сашка рванул следом за ним. Перескочив насыпь они прыгнули в траншею.

В окопе лежали разорванные убитые и ползали раненые, оглушенные и беспомощные националисты. Их быстро закололи штыками, чтобы впустую не тратить пули. Быстро глянули друга на друга и оценили силы: оставалось их всего четверо и один уже был ранен — шанс остаться живыми был решительно мал. Но каждый готов был идти до конца, каждый переступил уже ту черту, за которой страх смерти притупляется и совершенно стихает, а все другие чувства обострены до крайнего предела и подчинены одной только цели — выполнить приказ, будто в достижении его сосредоточено что-то более важное, чем сама жизнь. Только пересчитали оставшиеся гранаты, как вдруг из глубины траншеи выпрыгнули трое вражеских пехотинцев, спешившие на выручку своим, с винтовками на изготовку и в ту же секунду открыли огонь. Сашка, стоявший дальше других, не ведая того, буквально укрылся за фигурами своих товарищей, которых  выстрелы застали врасплох и втроем они сраженные опустились на землю. Сашка заорал что-то страшное и выстрелив в ответ бросился на врага. Националисты видимо не приметили его и первый из них был сражен пулей, второго Сашка заколол штыком. Третий, совершенно растерянный внезапным натиском, сбежал обратно в глубь укреплений.

Егоров был крепко ранен и испачкан весь своей собственной кровью. Двое других убиты. Сашка как мог перевязал Егорова, не переставая ежесекундно поглядывать в сторону, где скрылся сбежавший противник. Решил Сашка тащить раненого к своим. Атака, верно, захлебнулась, слышны были еще повсюду выстрелы и где-то рвались гранаты, но убывающая частота их говорила, что скоро все кончится, а значит нужно было спешить. Тащить его при свете дня — наверняка убьют. Лучше всего значит затаиться в той самой воронке от снаряда, где укрывались перед атакой. Сашка взвалил Егорова на плечи, который, стоит заметить, весил как добрый теленок, нашел выступ, встал на него и дюжим усилием выпихнул его из траншеи. Ползком, перетаскивая за собой тяжелого Егорова, добрался Сашка наконец до воронки и столкнул туда раненого товарища и сам скатился следом.

До глубокой ночи ждал Сашка Болдырев удобного случая, чтобы продолжить путь к своим. Все это время слушал он как стонет и бредит Егоров и размышлял. Отчего, думал он, Егоров вдруг сделался ему настолько близким человеком, чего ради рискует он для него жизнью. Ведь он же ярый коммунист и большевик. Такие как он однажды погубили его семью. Только ли ради того, чтобы открыть себе дорогу к дому? Или есть здесь что-то еще? Прислушавшись к себе почувствовал Сашка Болдырев, что к Егорову у него отношение особенное. Точно брат он ему родной, чью допустить погибель у него нет никакого права.

Вся судьба Сашкина складывалась таким образом, что никакая дружба, по ходу всей его жизни, будто-бы не могла к ней прицепиться. Появлялся, вдруг, кто-то и рано или поздно навсегда исчезал, занимая свое небольшое место в памяти. И было так наверное оттого, что чрезвычайная Сашкина судьба не имела под собой опоры. Шла себе как-то и так и эдак и совершенно без смысла. Никто по-настоящему ему на был нужен. Кроме одной семьи и Василия — казака, которого часто вспоминал он добрым словом. Не было в его судьбе главной какой-нибудь задачи, чтобы определяла маршрут, а только одни потребности. А как появилась капитальная цель, требующая сосредоточения всех его душевных и физических сил изменился сам Сашка и его отношение к миру. Люди, встреченные им теперь стали занимать его много более, чем прежде. Ему стало вдруг интересно, чем живет другой человек. А война добавила своих красок, добавила остроты, и кто оказывался с ним плечом к плечу непременно вызывал живой интерес, что за человек такой лезет вместе с остальными под пули. Когда смерть ходит рядом и выглядывает, предвкушая богатый улов, из-за каждого вражеского орудия, из-за каждой спины, идущего на тебя в атаку врага, всякий, кто вместе с тобой рискует жизнью, непременно становится братом. Даже убитый Кириллов, которого раньше, в Париже, он считал круглым дураком, на войне стал ему товарищем.

Глубокой ночью, когда голоса на позиции врага наконец умолкли, и только слышно было как шепчутся о чем-то часовые, чиркая изредка спичкой, прикуривая папиросу, Сашка решил двигаться дальше. Егоров давно очнулся и начал тихо стонать и пришлось умолять его быть потише. Стиснув зубы он терпел. Сашка объяснил ему положение вещей и указал, что нужно было Егорову собрать все свои силы и тихо, точно мышь, выползти из проклятой ямы, а он подтолкнет его. Сашка помог ему подняться. С большим трудом, едва сдерживая себя, чтобы не вскрикнуть от боли, Егоров полез вверх, а Сашка что есть мочи толкал его снизу. Мгновенье казалось Егоров не справится и скатится обратно в яму, прямо Сашке на голову. Он словно завис и не мог никак преодолеть последние сантиметры преграды. Вдобавок, Егоров, вдруг тихо заскулил от боли и тут же, со стороны укреплений врага кто-то отчетливо вскрикнул. Через секунду, в ответ ему, второй голос что-то быстро заговорил и послышался топот бегущих ног. Их услышали!

Егорову тем временем все никак не удавалось вылезти. Он стонал уже громче, но тело не слушалось его. Тогда Сашка, совершенно уже не скрываясь, хорошенько поднатужился и буквально на плечах вытащил наконец Егорова из ямы! Но это было еще пол беды. Нужно было еще доползти до своих, а если по ним, вдруг, начнется прицельная стрельба, так можно и остаться на этом поле хорошим удобрением для экзотических испанских растений.

Они поползли. Тишину ночи разорвали выстрелы со стороны вражеских позиций, но пули ложились много правее. Слава Богу их только услышали, но никак не могли рассмотреть их фигуры, низко прижатые к земле в непроглядномй темноте жаркой испанской ночи. Но, черт побери, Егоров издавал столько шума, что казалось крадется не человек, а слон, боками задевающий каждую мелочь. Снова в тишине кто-то коротко вскрикнул. Через мгновенье раздались два выстрела и пули просвистели совсем рядом. Сашка вдруг отчетливо понял, что им не уйти. Еще немного и шальная пуля достает одного из них. А за ним и второй, как бы он не жался к земле, обязательно получит свинца. Очень близко был от них враг и так далеко свои. Еще одна пуля просвистела у Сашки над головой, едва не задев.

— Ну что Егоров, — тихо спросил он — похоже что не уйдем, что скажешь ?

Егоров, еле дыша, зло взглянул на него .

— Дурак ты Болдырев, меня сегодня уже убивали. Если бы не ты, уж наверняка отдал бы концы. Дважды убить человека нельзя. А дуракам как ты, говорят в жизни должно везти. Ползи давай.

И они снова поползли, еще яростней, еще сильнее, словно наплевав на то, что все свои шансы выжить они уже исчерпали. Сашка неожиданно вспомнил одну молитву, что часто повторяла мать и принялся усердно нашептывать ее, коверкая и путая слова. «Если есть на свете Бог, — подумал он — в которого истово верила мать, сейчас ему самое время явиться».

Вдруг, словно отвечая на его молитву, с той стороны, где находились позиции республиканцев, последовал выстрел, за ним другой и следом еще два. Били прицельно на вспышки выстрелов, которыми враг пытался настичь Егорова и Сашку. Оказалось, часовые давно приметили, как оживился, ни с того ни с сего, противник, но не могли разобраться по какой цели ведется стрельба. Разбудили командира и тот, светлая голова, живо смекнул, что где-то между позициями в страшной ловушке свои, пытаются выбраться. Тут же им были вызваны четверо самых умелых стрелка и отдан приказ, во что бы то ни стало подавить огонь противника. Завязались перестрелка, которая быстро стихла. Франкисты не хотели становится мишенью для республиканских снайперов, а тратить пули, перестреливаясь на таком расстоянии — пустая затея. А кто бы не скрывался в темноте, пускай себе уходят, все равно всем давно уже ясно, что дни республики сочтены. Жизни нескольких бойцов ничего уже не решат.

Еле живые от усталости Сашка с Егоровым добрались к своим. Их встретили как героев. Сашку хвалили особенно: молодец, не бросил командира, вынес натурально на плечах, герой! Егоров тут же был отправлен в лазарет, а Сашку отпустили выспаться. Но выспаться как следует ему не удалось. С рассветом начался страшный обстрел, земля от взрывов содрагалась так сильно, что, казалось, началось землетрясение и еще мгновенье — земная кора надломится и все живое низвергнется в ад. Не сомкнув толком глаз Сашка ворочался, вздрагивая от каждого толчка и, измучившись совершенно, полез в траншею узнать как дела. А дела шли таким образом, что скоро могло все кончиться катастрофой. Самолеты противника снова бомбили переправы через реку и уничтожили последние, кроме одной, но и она была повреждена. К зенитным орудиям не хватало боеприпасов, большая их часть выведена была из строя и отбить налеты авиации противника не представлялось возможным.

В очередной раз франкисты пошли в атаку, зарычали танки и все вокруг запылало огнем, точно в преисподней. Шли накат за накатом, не обращая внимания на убитых, которых сотнями «косили» пулеметные очереди яростно защищавшихся  республиканцев. Противотанковые ружья пробивали броню, с гранатами смельчаки ложились под танки и подрывали себя вместе с ними. Перед самыми позициями пехота франкистов дрогнула и поредевшая почти в половину, отступила. В одном месте оборону все же прорвали и было уже закрепились, но неимоверным каким-то усилием республиканцы сумели контратаковать и в последний момент отбили позиции.

Атака франкистов захлебнулась, но последние свои силы республиканцы истратили на защиту. Не было резервов, неоткуда было ждать подкрепления, остатки частей были страшно измождены и вряд ли выдержали еще одну подготовленную атаку. Битва на реке Эбро закончилась. Ни одна сторона не смогла одержать выдающейся победы на врагом, и те и другие воевали мужественно и грозно, но в силу разных причин, одна из которых ошибки и крайняя медлительность в принятии решений руководства республиканской армии; неуклюжее, а иногда просто бестолковое управление высшего руководящего состава — все это привело к тому, что республиканцы вынуждены были оставить свои позиции и отступить. Остатки армии на лодках перебрались на другой берег.

После битвы на Эбро войска Франсиско Франко снова двинулись в наступление и серьезного сопротивления уже не встречали. Армия республики была совершенно деморализована и воевала крайне плохо. Скоро ослабевшая республика пала и война наконец закончилась, оставив власть в Испании режиму националистов с откровенно фашистскими взглядами.

Интернациональные бригады давно распустили и Сашка мотался по всему фронту отыскивая лазейку, как можно было бы вырваться на Родину. Но хаос был страшный, армия республики отступала во Францию, а туда Сашка как раз и не думал возвращаться. Перед самой границей, когда совсем он уже отчаялся, вызвали его в штаб. Оказывается, Егоров выписался из госпиталя и перед отбытием домой разыскивал его, но в сложившемся из-за отступления беспорядке, Сашка каждый раз от него ускользал. Добровольцу Болдыреву, которому следовало давно покинуть фронт, был отдан приказ: срочно явиться в расположение такой-то части и там на месте найти Егорова и дожидаться дальнейших указаний. Явится нужно было тотчас и без отлагательств Сашка принялся исполнять приказ.

Маленькая совсем деревушка, где стоял с войсками Егоров, была впереди, на пути к границе и Сашке полдня понадобилось до нее добраться. Егоров встретил его бледный, исхудавший, но веселый.

— Здорово Болдырев! Я гляжу, на берут тебя пули, а?

Они обнялись, закурили и Егоров рассказал новость, от которой у Сашки учащенно забилось сердце.

— Я ведь еще в госпитале все про тебя рассказал. Как воевал, как спас меня. Приходил ко мне военный советник Гунько. Он здесь, на испанском фронте, отвечает за идеологический вопрос между русскими добровольцами. Следит, чтобы каждый умирал непременно коммунистом. А я ведь еще в 1917 большевиком стал. Юнкеров в Петрограде стрелял. Он как узнал, что я на поправку иду, в герои меня записал. Дома, говорит получишь орден и новое звание. А я давай ему выкладывать как дело было. Как на плечах меня ты из ямы выволок. Как рот затыкал, чтоб я стоном своим врага не навел. Вот, говорю, мол, кто из нас настоящий коммунист. Сашка Болдырев, отчаянная голова! Сделай, говорю, Гунько милость. Походотайствуй парню, чтоб Родину смог увидеть. Из самого Парижа да в самое пекло сунулся! Чем не коммунист, а? Ни отца ни матери, память одна о доме и больше нет ничего у человека… Короче так, Болдырев, — Егоров сильно хлопнул Сашку по плечу — пока я тебя искал по всему фронту, Гунько все про тебя выведал. Не враг ты, говорит, молодой

Советской республике, но прощупать тебя все же придется. Потому берегись! Сейчас он явится и в самую душу тебе влезет. Советую, Болдырев, говорить правду, и так и эдак лис этот все из тебя вытянет.

Гунько не был похож на лиса, Сашке казалось, что перед ним кровопийца, вместо допроса нацеливший мертвые ледяные глаза ему на сонную артерию. Два часа мучил он его бестолковыми вопросами, которые часто повторялись, но каждый раз следующий вопрос ставился иначе, хитроумно и ловко, чтобы не ведая того, Сашка попался в ловушку и наговорил на себя лишнего. Делая паузы, Гунько закуривал и пристально заглядывал Сашке в глаза и тогда волосы на Сашкиной голове, казалось видевшему на войне такое, что и в аду не вздрогнешь, вставали дыбом. Жуткий был у Гунько взгляд, тяжелый. Видел в нем Сашка такую мертвую пустоту, которая могла родиться в человеке, совершенно равнодушном к человеческому страданию, питавшемся человеческой жизнью точно хлебом и в которого власти было уничтожить каждого, будто прихлопнуть комара. Сашка выкладывал все как на духу и ничего не скрывал, как советовал Егоров. Да и что ему было скрывать? За целую жизнь ни одной тайны не скопил.

Кончив допрос Гунько сказал:

— В Париже, в посольстве, на ваше имя будут  ждать вас документы. Поздравляю, вы можете вернуться на Родину.

 

 

ГЛАВА 4

Встретила Родина Сашку Болдырева радушной хозяйкой. Был конец лета и проезжая поездом до места назначения попадались ему, заглядывая в окошко, бескрайние поля, быстрые реки с отлогими берегами и густые зеленые леса. Отовсюду чувствовалось широкое безграничное раздолье, какая-то неукротимая сила, с какой неслась вслед убегающему поезду, словно казацкая залихватская песня, охватывая все живое вокруг до самого горизонта, русская могучая душа. Везде Сашке чудилось русское и родное. Казалось бы за окном такая же Франция, откуда он, благодаря судьбе и советскому офицеру Егорову, наконец смог выбраться в родные края. Но стоит пристальней приглядеться, стоит только повести носом на железнодорожной станции в медвежьем каком-нибудь углу, и тогда

вдруг примечаешь, как вольно и глубоко дышится грудью, какие всюду Творец применил свежие краски, а что за древняя избушка прячется среди деревьев? будто выглянет из нее тут же сказочная баба Яга; чувствуешь в полную силу, что мир вокруг полнится и живет единственно Русью.

После того, как Сашка вернулся с фронта, какое-то время он еще пробыл в Париже. Заехал попрощаться с Екатериной Павловной, которая одна оставалась ему во Франции по-настоящему близким человеком. Благоверный супруг ее Олег Сергеевич Власов сильно к тому времени сдал и совсем потерял хватку. Дела его шли из рук вон плохо. Французский характер ведения дел и партнеры, что оказались сильно его хитрее и предприимчивее, высосали из него все соки и оставили одни долги. Жили Власовы совсем иначе, чем могли позволить себе в другое время, когда Сашка проживал еще вместе с ними. Екатерина Павловна, правда, оставалась вполне бодрой и решительной женщиной, в отличие от супруга, который выглядел усталым стариком и говорил совсем тихо и мало, нежели раньше, когда по любому поводу мог возвысить голос и даже прикрикнуть.

Екатерина Павловна расплакалась, прощаясь с Сашкой и часто поминала Бога, хотя прежде церковь ее занимала совсем мало. Умоляла беречь себя и с Божьей помощью постараться найти могилу отца, где преклонить непременно колени и обязательно помолиться. Так требовал христианский обычай. Олег Сергеевич сухо пожал Сашке руку и пожелал удачи, не сказав более ни слова.

Перед самым отъездом заехал Сашка на могилу матери и долго стоял над ней, уставив тяжелый свой взгляд в надгробный православный крест, словно упершись в него для опоры, чтобы от тяжелых мыслей, одолевавших его, вдруг, не подогнулись колени. Оказалось, что более ничего значительного с Францией Сашку не связывало. А если и связывало, то давно связь эта была прервана и одна надежда, что он скоро окажется на Родине, была в тысячу раз значимее, чем все годы, проведенные им в Париже. Получив свои документы в посольстве Сашка Болдырев отправился домой.

Долгая была его дорога, но он не роптал. Напротив, было ему чудно ехать в вагоне через всю Россию в окружении русского простого народа. Видел он всякую публику. Ехал куда-то рабочий люд, крепкий и горластый, много было крестьян, что совершенно не отличались от тех крестьян, какие остались в его памяти с детского возраста. Было много военных, что впору было предположить где-то недалеко линию фронта и будто-бы там сейчас шла настоящая война. Ехали бабы с детьми и  солидные мужчины при шляпах, в костюмах и с кожаными портфелями, ехала куда-то молодежь, шумная и веселая, напомнившая Сашке французских студентов.

Он с детским каким-то восторгом наблюдал и подмечал всякого, каждому придумывал мысленно судьбу, воображая удивительные детали, переплетая со своею судьбой в невероятные сюжеты, будто в увлекательном романе. Все вокруг люди казались ему таинственно связаны с его жизнью и прошлой и настоящей и в каждом видел он лицо запоминающееся и родное. Чем дальше поезд его мчался через Россию, чем ярче становились Сашкины чувства, объемлющие все, что приходилось ему видеть вокруг себя. Не смутило его, а напротив, представилось ему как необыкновенное приключение, когда на самой границе за него крепко взялись советские чекисты, будто было это препятствие, через которое откроется дорога к долгожданному дому.

Снова задавали ему странные вопросы,  искали какие-то заговоры, выпытывали имена белогвардейских шпионов, спросили даже, не длинная ли рука капиталистической гидры помогла ему вытащить Егорова из ямы и может быть он, Сашка Болдырев, вражий шпион, обманом ставший героем и лаврами своими заслужил себе пропуск в СССР, где станет теперь шпионить. Как и прежде, на допросе у Гунько, Сашка отвечал честно и откровенно. Чекисты, допрашивавшие его, равно как и Гунько, все как один походили на кровопийц, подкрадывающихся к его горлу. Мертвые глаза смотрели прямо в самую душу и словно гипнозом тянули из Сашки слово за словом, точно для того, чтобы он потерял бдительность и тогда коварная гадина бросилась бы ему на шею и острыми зубищами разодрала сонную артерию. Но все прошло совершенно спокойно и ни один чекист не бросился рвать Сашке шею. В конце ему даже пожелали удачи. Одно правда огорчало его чрезвычайно. Родовой его дом принадлежал отныне государству. И никакая сила не сможет повернуть дело вспять. В советском государстве рассчитывать Сашка мог только на выделенный угол, при условии, что будет усердно трудиться. Вот трудом каждый советский гражданин был обеспечен как следует.

С другой стороны, никаких невыполнимых условий ему не было выдвинуто. Ежеминутно находиться под надзором было не нужно и в целом Сашка оставался предоставлен самому себе. Он попросился жить ближе к дому, в ту самую деревушку, где однажды посчастливилось двум отчаявшимся беглецам обрести помощь и удалось уйти от погони. Дали Сашке бумагу, обязывающую его явиться в областной центр, в город ****, где приходилось  ему бывать еще в далеком детстве вместе с покойным отцом. По указанному адресу заглянуть в отдел НКВД для получения нового предписания.

Сашка выполнил все порученное без колебаний. Пролетев поездом пол страны выскочил на нужной станции и живо помчался искать Народный комиссариат. На улице окрикнул Сашка первого встречного мужика и тот, нахмурив брови, услышав что от него хочет незнакомец с улыбкой от уха до уха, ткнул пальцем в нужную сторону и буркнул как добраться до места. Сашка поспешил дальше, а мужик поглядел ему вслед и подумал: «Пожалуй пьяный совсем. С такою довольною рожей трезвый человек к чекистам не сунется. Сейчас его мордой об пол как следует оттаскают и улыбка к черту сотрется с его довольной рожи».

Местные чекисты допрашивать Сашку не стали. Проверили только документы и сообщили следующее: в деревушке, куда он направлялся, теперь совхоз, настоящее чудо советской экономики. Жизнь его отныне неотделимо будет связана с этим совхозом. Там бывший барчук Болдырев станет трудиться во благо Советских идеалов. Правда непонятно было каким точно трудом будут вытравливать барчука из новоявленного советского гражданина. Что такое «совхоз» Сашка понятия не имел и какие необходимо иметь навыки, чтобы работать в совхозе ему не было известно. Но всякое дело, каким придется ему  расплачиваться, чтобы однажды увидеть старый дом, нисколько не пугало его. На допросах не единого раза не проговорился он и не спросил, где похоронена семья. Всеми силами скрывал Сашка, чего он действительно хочет, опасаясь, что узнав правду, вмиг лишат его чекисты надежды увидеть родное гнездо и развернут обратно.

Единственное что удалось выяснить Сашке о своем старом доме, что он стал центром досуга для работников совхоза и разделен теперь на две части. В одной его части собираются после работы доярки, пастухи и скотники и устраивают между собой игры, например шахматы и интеллектуально друг с другом соревнуются; а  другую превратили в музей старой дореволюционной жизни. Один из чекистов сказал ему будто-бы по секрету, но наверняка только чтобы расположить Сашку к себе и чтобы он, вдруг, оговорился и сболтнул лишнего, что музей страшно популярнее место между тружениками советских совхозов и колхозов. И свинарке и всякому овцеводу страсть интересно взглянуть как жил дореволюционной аристократ. Водят туда экскурсии из многих городов и поселков. И в одной из комнат, самой из всех скромной по размеру, представлены детские игрушки, жившего здесь однажды младшенького барчука. И так ладно устроена экспозиция, словно игрушки раскладывал сам маленький барчук во время забавы, да так и оставил.

Сашка как услышал про свою комнату, так дыхание у него сперло и чуть было не изменился в лице, но внешне остался спокоен и ничем себя не выдал. Ничего не поделать, но его, Сашкино детство, которого несправедливо лишили его, как-будто вынули из детской  постели чьи-то грубые руки и бросили в морскую пучину, оказалось нынче предметом внимания чужих людей. Совершенно чужие ему люди топчут сапогами его дом и пальцем тычут в его любимые игрушки, приговаривая: «Смотри-ка, какой чудный у младшенького барчонка был медвежонок, верно и думать не мог, что вырастет и станет белогвардейской гадиной! Однако ж, был ведь человек, ребенок! А стал палач».

«Ну и пусть! — думал Сашка — пускай себе ходят. Дом все равно только мой. Я в нем жил, отец жил, не они. Мне бы оказаться там, пройтись через гостиную, оглядеться, заглянуть хоть одним глазком в свою детскую и этим, может быть, успокоюсь и приму, наконец, жизнь».

 

Совхоз «Красные Зори» был чем-то очень странным и неуклюжим. Быть может все совхозы одинаково между собой похожи, но Сашка других совхозов на знал, а «Красные Зори» его немало удивил. Хозяйство было большое, но он совершенно не понимал как здесь все устроено. Он привык, что всякий труд оплачен деньгами, а здесь, бывало забьют одного порося на всех и между собой делят натурой. Справедливо будет заметить, что деньги за работу платили и они были в ходу, но вот купить на них можно было не много. Макароны? и сахар — пожалуйста, а вот вино, к которому во Франции Сашка сильно привык, пришлось ему скоро забыть на совсем.

Формально, по распоряжению Наркомата совхозов СССР, совхозом «Красные Зори» руководил директор Степанов, но безгранично правил другой человек — начальник политотдела Игорь Александрович Михальчук. Настоящая власть находилась в его руках. Он один мог и наградить и погубить, стоило только приступить некоторую черту. Бывало, в тяжелое время, стащит иной отчаявшийся может быть совсем немного, донесут на него Михальчуку, так по указке его человек непременно был осужден, никому не было от него поблажки. Сашке при первой же встрече он заявил:

— Я вашего брата насквозь вижу. В 17- ом году как ты всякого сброду было. Господа и офицерье. Я их собственноручно к стенке ставил и как бешенных собак стрелял. Думаешь я не понимаю зачем ты добровольцем на испанский фронт пошел? Зачем обратно в страну вернулся? Ты, Болдырев, иностранный шпион. Гниль свою капиталистическую к нам привез. Тлетворной заразой опаршивить хочешь наше советское счастье. Хрен тебе Болдырев! Только оступись и я тут как тут, смотри у меня!.

— Игорь Александрович, — отвечал ему Сашка — какой я шпион? Я кровь на фронте проливал, чтобы заслужить шанс вернуться на Родину. Ваши меня всего проверили, все карманы вывернули, каждую мелочь узнали.. Я жить сюда приехал, не трогайте вы меня. Дайте Родиной как следует надышаться!

— Ну поглядим. Скоро узнаем что ты за птица, — не отступал от своего Михальчук.

Не один Михальчук смотрел на Сашку, как на человека чужого и чрезвычайно подозрительного. Простой рабочий люд из совхоза принял Сашку в первое время весьма холодно и не учтиво. Не однажды слышал он за спиной ругань и сперва дали ему обидное прозвище — «Барчук». Но Сашка не обижался, он вообще на многое стал смотреть просто. Ну хочется им называть его так, пускай, он только посмеивался в ответ. Он видел, что простой русский человек по натуре своей недоверчив, однако, стоит испытать вместе с русским человеком всю тяжесть изнуряющего физического труда, стоит только встать с ним рядом за соху, в мозоли сбить от усилий ладони, стоит проклянуть крепким словцом несносное начальство и русский человек тогда раскроет перед тобой свою душу и отблагодарит самым искренним чувством. А Сашка Болдырев работы вовсе не боялся.

Так как не было у него не одного надлежащего навыка, в первое время он выполнял самую грязную работу. Где нужна была крепкая рука и усердие, там обязательно звали Сашку. С улыбкой он шел и выполнял требуемое. Было ему все в новинку, а тяжелый труд представлял он за оплату, которой в полной мере покрывал он долг перед судьбой, даровавшей ему удивительную возможность, наконец, оказаться дома.

Дом свой Сашка увидел в первый же день, как очутился в совхозе. Определили его в старую деревенскую избу, хозяева которой давно съехали в город. Объяснили как топить печь и где умыться, указали где расположен магазин, откуда можно было достать самые простые продукты и оставили одного. Бросив все дела Сашка Болдырев поспешил к своему старому дому.

Уже наступил вечер, и уставшее солнце медленно опускалось за верхушки деревьев темного густого леса, окружавшего деревушку, где был теперь новый Сашкин дом. Чтобы увидеть старый свой дом Сашке следовало совсем немного пройти через лес. Вела к нему та же разбитая дорога что и многие годы назад  связывала имение генерала Болдырева и ближайшую к нему деревню. Солнце совсем  было уже опустилось, но напоследок еще решило покрасоваться и полыхнуло ярким оранжевым заревом. Казалось что лес, через который шел Сашка, вдруг заблистал золотом. И мохнатые ели и горделивые, стройные сосны словно приняли от солнца его магическую силу и сияли волшебным мистическим светом. Грудь Сашки сжималась от восторга и предвкушения. Совсем не щадя растроганных чувств его память одна за одной открывала ему радостные картины из детства. Всплывали образы отца и матери, вспомнил Сашка старшего брата и сестру. Вдруг, показалось ему, что все вокруг: и лес и даже солнце, и самая малая птаха, укрывшаяся в ельнике, будто торжествует и взывает к нему, Сашке, словно просит его о чем-то, чего он, как не старался, никак не мог разобрать. Вот-вот казалось, сейчас наконец поймет он, чего от него ждут, но всякий раз мысли его путались от волнения и совершенно сбитый с толку вышел он из леса.

Старый дом Болдыревых стоял перед ним торжественно и молчаливо. Внешне такой же как и прежде, но будто уже старик, в каком совсем мало осталось жизни. Почувствовал Сашка, как что-то мрачное и тяжелое, обитающее внутри дома, словно передалось ему, словно пронзило ему грудь до самого сердца. Точно ждал дом все эти годы родную ему душу, с кем бы мог разделить свою нестерпимую боль, разделить утрату и одиночество. Уже стемнело и в одном оконце, где располагалась гостиная, горел тусклый свет. Наверное сторож из совхоза охранял то, что нынче превратилось в музей, а прежде полно было кипучей жизни, полно было улыбок и детского смеха. Прежде здесь жили люди, чья судьба переломилась в одно мгновенье, словно по щелчку.

Минули годы, но Сашка чувствовал, что боль его от утраты все также свежа, ведь рана сочиться еще свежей кровью и надрывает. Постоял Сашка, посмотрел на свой старый дом, превращенный в музей, где нынче зеваки толпятся и заглядывают восторженно в его прошлую жизнь, умиляются, тычут пальцами в самую его душу, рассуждают, как чудно жили клятые буржуи, где осталось его счастливое детство, злодейски у него отнятое, и заплакал…

Несколько раз в неделю Сашка после работы ходил к своему дому. Встанет молча, постоит, посмотрит, вздохнет печально и уйдет. Как многие ходят в церковь, чтобы в душе своей навести порядок, так и Сашка, с беззвучной мольбой, вставал напротив дома, будто перед иконой и долго думал о чем-то своем. Со стороны можно было подумать, что он в и самом деле молится, но так как Советской республике религии более не существовало, про него думали так: «Чудак-человек, увидел Родину так дурака и контузило. Одно слово — буржуй».

В совхозе к Сашке скоро привыкли. Работал он усердно и никогда не жаловался, одно только, как-будто, ему было важно, прийти вечером к старому барскому дому и постоять в тишине некоторое время. Причина слабости его не осталась в секрете. Быстро прознали кто был его отец и взглянули на него совершенно другими глазами.

Многим показалась удивительной та сила, что связывала этого странного, по меркам местных сельчан, человека, с местом, где прошло его самое раннее детство и где сгинула его родня. Более того местные жители, с молоком матери впитавшие в себя особенного характера привязанность к земле, от века к веку кормившую их, на любви к которой складывается быт и традиции всего русского народа, вдруг увидели в Сашке своего. С некоторой может быть придурью, но своего совершенно человека. Странности его они легко объясняли долгой Сашкиной жизнью за границей, где всякого человека возьми — откажется страшная сволочь и решительно мало людей настоящих. Сашка Болдырев пусть и не партийный, но свой, вон, пашет точно батрак, от зари до зари.

Жизнь Сашкина в совхозе шла своим чередом. Привык он и к тяжелому труду и неприхотливый быт совершенно его не смущал. Он чувствовал себя дома, а большего он и не желал. Один Михальчук, зараза, так сильно невзлюбил его, что строил ему мелкие козни и старался Сашку на чем-нибудь подловить. В совхозе у каждой бригады была своя трудовая норма, которую, по завету партии, непременно требовалось перевыполнить, но у Сашки норма была отдельная от всех, штрафная. Выписанная лично Михальчуком. Не по силам одному Сашке было выполнить столько работы и всякий раз отмечали его неудовлетворительным замечанием. Михальчук только радовался.

— Это тебе Болдырев не сыр ломтями в Париже трескать — говорил он ему, — по-настоящему трудиться, Болдырев, может только коммунист. А ты что такое? Ты не коммунист, ты даже не советский человек, ты лгун и обманщик!

Сашка не обижался, он не испытывал к этому человеку ничего совершенно, словно был он пустым местом. Однажды, по этому поводу пришла ему мысль: «Отчего, интересно, человек ему враг, а ему точно становится скучно, когда хорошенько хочется на него разозлиться и вместо того он вдруг решительно теряет к нему интерес». Пожалуй, предположил он, все потому, что этот совхоз, со всеми скотниками и доярками, с бригадами, с Михальчуком и беспробудно пьяным животноводом Юрченко, стал ему таким местом, какое навсегда для него отныне будет называться Родиной. Может быть грязной и голодной, но от которой Санка ни за что на свете не мог бы отказаться. И Михальчук, та еще сволочь, был этакой сварливой тещей из родного дома, что ежеминутно изливается желчью, но никогда не укусит.

Много в то время ходило разных слухов, что будет война, но никогда открыто о таком не говорили. Власть говорила прямо: войны никакой не будет, а кто утверждает обратное — провокатор. Провокатору — поругание и кара. Боялись в те времена спорить с властью и в чем-то ей противоречить. Даже во время застолья, между своими, о делах государственных, если нужно было сказать что-нибудь против, говорили шепотом. Но и между своими, случалось, находилась такая сволочь, что могла по секрету шепнуть чекистам. Получалось, что с одной стороны войну ожидали, но в тоже время, по наставлению партийного руководства, твердо были уверены, что ничего подобного случиться не может. Поэтому день, когда наконец немцы перешли границу и началась самая страшная война в истории человечества, стал для большинства русских людей большой неожиданностью, пусть и в глубине души, некоторые знали, что это наверняка случится.

В совхозе «Красные Зори» никакой паники в первый день войны не было. Сперва решили, что вышла ошибка, когда из города позвонили и сообщили, что по радио выступил Молотов и объявил о немецком вторжении. Но быть такого не могло, еще вчера было передано, что Германия, равно как и СССР придерживается пакта о ненападении. Наверняка вышла ошибка и на границе случилась провокация. Михальчук отдал распоряжение, каждому заниматься своим делом, а строить догадки запретил. Стоял теплый воскресный день и народ отдыхал от тяжелой трудовой недели.

В ту самую минуту, когда по радио Молотов негодовал над неслыханным вероломством фашистской Германи, Сашка Болдырев стоял перед старым имением своего отца и молча наблюдал, как новая группа экскурсантов, одетых так, будто только что вышли с полевых работ, возбужденно озираясь по сторонам направлялась к центральному крыльцу. Соседний колхоз, верно, направил новую группу культурно-просветительским маршрутом, учить, на примере жизни семьи царского генерала, как жить вредно и не по-большевистски роскошно. Сашка внутрь сам никогда не входил, но иногда, точно для того, чтобы намеренно испытать боль, наблюдал, как чужие ему люди с довольными рожами вламываются бесстыдно в его прошлое. Для чего он так поступал, Сашка вряд ли смог бы объяснить наверняка. Но всякий раз боль, испытанная им, когда толпились зеваки по родному дому, словно давала ему силы и необъяснимое желание жить. Может быть, Сашка просто боялся себе признаться, что эта боль и глубокая тоска, верные спутники его безутешной жизни, такие два чувства, благодаря которым жизнь его наполнена всегда смыслом, пускай пронизанным горем, но когда на миг они вдруг исчезали, так становилось ему непостижимо радостно, что забывалось все плохое и горестное и по-настоящему он становился счастлив. И весь этот водоворот эмоций кружился вокруг его прошлой жизни, и даже жизнь настоящая имела только такую цену, в какой могла быть воплощена как следствие и неотделимое продолжение жизни прошлой. И даже война, о которой узнали на следующий день, имело значение для него, лишь как явление, что может лишить его прошлого.

Не было паники и на следующий день, все знали, что доблестный русский солдат, как случалось уже прежде, погонит вражьи полки от границы через всю Европу и Гитлер умоется кровью своих солдат. Один Михальчук, как будто, знал больше остальных и был мрачен. Совсем вел себя тихо и много говорил с кем-то по телефону. Каждый раз, после телефонного разговора, повесив трубку он долго о чем-то размышлял и оставался один. После одного такого звонка он будто на выдержал и позвал к себе директора совхоза Степанова и о чем-то говорил с ним продолжительное время за закрытой дверью. Степанов в тот день страшно напился и пьяный все рвался кого-нибудь порубить старой кавалерийской шашкой.

На следующий день поползли между людей слухи, что немцы будто прорвались через границу глубоко и рвуться чуть ли не к Москве, а наши войска по всем фронтам отступают. Но все еще народ сомневался. Вера в русское оружие была крепка в народе. Верить русский человек умел крепко и непоколебимо, невзирая даже на победу в стране коммунизма. Пришла из города газета и в ней тоже написано было странное: русские войска бьются насмерть, но отступают, а со вчерашнего дня полным ходом в стране идет мобилизация. Перед всем совхозом выступили наконец мрачный Михальчук и с бордовой шеей и щеками после вчерашнего директор Степанов. Было объявлено, что началась война, какой сроду не случалось во всем мире и всякий гражданин должен быть готов отдать всего себя для победы.

Годных скоро стали забирать на фронт и бабы, провожая мужей, детей и отцов громко и протяжно выли, видимо чувствуя, что с этой войны суждено было вернуться не всем. Сашка не годен был служить в Красной армии, потому как нравственных ориентиров, положенных красноармейцу, он не придерживался, привычки имел вредные и развращен был страшно капиталистическими идеалами, что никакой нынче силой в советского человека его не превратить. Так в деле его указал Михальчук и удивительно, что с таким досье не отправили Сашку валить лес в далекой тайге. Но судьба, рукою начальника политотдела Михальчука, распорядилась оставить Сашку в совхозе. Работы оставалось впереди много, а мужиков в совхозе совсем мало.

Немцы вгрызались все глубже и глубже в самое сердце Советской республики. Скорость продвижения вражеских армий заставляла Советские власти принимать решения скоро, но не всегда вовремя. Совхозу «Красные Зори» следовало эвакуировать матчасть в глубь страны, чтобы не досталось ничего немцу. Эшелонами уходила техника на Урал, но враг с каждым днем был ближе. Михальчук руководил эвакуацией сам, Степанов помогал с погрузкой в совхозе и на станции его не было. Сашка Болдырев трудился на ряду со всеми и как и всякий в те дни, кто работал с ним рука об руку, ждал, что немец вот-вот войдет в деревню. Все знали, что бои идут где-то совсем близко.

Железнодорожная станция находилась близко к деревне и погрузка шла почти непрерывно. Однажды в небе послышался странный гул и из-под облаков вынырнул самолет, дважды облетевший место погрузки, заломив петлю он быстро ушел за горизонт. На станции началась паника — самолет оказался немецким. Бегали вдоль груженых вагонов вооруженные солдаты, хмурый Михальчук и вместе с ним молодой совсем офицер отдавали кому-то приказы, народ разбегался по-сторонам.

— Ну ка, непутевые, разойдись! Чего встали! Марья, дура ты, уходи живо со станции! — кричал Михальчук, — Болдырев! Чего стоишь истуканом, гони всех по домам! Живей! Живей!

Сашка помогал как мог и тем кто мешкался, указывал, добавляя иной раз крепкое словцо, куда следовало бежать.

Снова раздался противный гул и с неба опустились четыре мрачные тени, похожие на страшных хищных птиц гигантских размеров. Народ с криками стал разбегаться со станции. Солдаты вскинули винтовки и начали стрелять по приближавшемуся врагу. Страшно кричал Михальчук, широко размахивая руками. Марья, толстая деревенская баба, чей муж на днях ушел на фронт, села прямо на землю и выпучив глаза испуганно вращала головой. Кто-то споткнулся об нее и упал навзничь. Вдруг Сашка, который гнал одного мужика под зад в укрытие, услышал знакомый протяжный свист и в ту же секунду вздрогнула земля и начался кошмар. Взрывы с оглушающим грохотом переворачивали груженые вагоны и разрывали в клочья железо. Разорвалась цистерна с топливом и вспыхнуло адское пламя. Несколько человек, оказавшихся рядом вспыхнули как спички. Все совершенно смешалось и черным дымом заволокло всю станцию. Человеческих криков не было слышно, все поглотил грохот взрывов и скрежет железа.

Сашка лежал уткнувшись головой в землю, ладонями закрывая уши — грохот был страшный. Рядом с ним, вытянув руки в стороны, лежала на спине убитая Марья, удивленно глядевшая в небо. Немецкие самолеты ушли в небо и стало тише. Сашка бросился к Михальчуку, который, скрючившись лежал рядом с разбитым бомбой вагоном и, кажется, был ранен, но тот отмахнулся и повелительно гаркнул:

— Не трожь! Я сам… другим помогай!

Сашка кинулся поднимать контуженных и ошеломленных людей, направляя их в безопасную сторону. С неба снова опустился на землю тревожный гул. Немецкие самолеты заходили на второй круг. Вдруг, из-за облака, выпрыгнули две быстрые тени и живо пристроились в хвост немецким самолетам. Два советских истребителя шли на перехват. Завязался воздушный бой. Самолеты кружили над станцией, выстраивая немыслимые фигуры и поливали друг друга огнем из пулеметов. Один немецкий самолет задымился и рухнул глубоко в лесу. Станцию тем временем освободили от посторонних, последнего Сашка уводил Михальчука, сильно ушибленного, но без серьезных ранений. Воздушный бой еще некоторое время продолжался, еще один немецкий самолет был сбит. Советский летчик поплатился жизнью и отчаянным усилием взял на таран немецкий самолет.

До глубокой ночи тушили пожар, перекинувшийся на соседнее здание с горящей цистерны, уносили мертвых и вытаскивали тяжело раненых из под разбитых вагонов. Сашка один может-быть из всей деревни понимал в полной мере, что совсем скоро должно было случиться и убеждал Михальчука, которому точно отшибло слух и он только тяжело вздыхал и бессмысленным взглядом оглядывался по сторонам, что нужно скорее эвакуировать из деревни людей, потому что немец наверняка уже рядом. Михальчук на мгновенье кажется пришел в себя и посмотрел на Сашку так, словно страшно хотел расплакаться, но в глазах высохли слезы.

— Что же это, Болдырев… —  заговорил он с глухим стоном, — немец бьет русскую землю… как же это, а? Товарищ Сталин ведь обещал… А, Болдырев? Ведь обещал?

Сашка понятия не имел, что обещал Михальчуку товарищ Сталин, но всем сердцем чувствовал, что у Михальчука сейчас сильно болит душа, что грубая его натура стыдится, что русский народ, который железною хваткой он держал в повиновении и заставлял неуклонно бояться не подчинится его слову, терпел сейчас немыслимые страдания от чужеземного врага, а он, Михальчук и целая Советская страна и, вместе с ней, незыблемый вождь всего коммунистического мира товарищ Сталин, решительно ничем не могли ему помочь.

Сашка Болдырев совершенно понимал его боль, ему и самому, знавшему войну в таком ее виде, в каком можно узнать ее, столкнувшись с ней лишь лицом к лицу, когда своими глазами глядишь в ее мерзкую рожу, когда вместе с ней рука об руку переступаешь через чужую человеческую жизнь не оглянувшись, отчего-то было стыдно перед советским простым человеком. Гибла в огне русская земля и чувствуя себя исполненным в отношении ее кроткой и нежной любви, Сашка Болдырев никак не мог равнодушно смотреть на ее страдания. Мало того, он решительно полагал, что обладает полным правом по-хозяйски властвовать над ней. И потому вдвойне ему было больнее, что не во власти его было защитить людей, связанных глубоко с местом, которое он считал Родиной.

Через два дня в деревню вошли немцы. Шли так, точно у себя дома, совершенно не ощущая опасности, будто уверены были, что сопротивления никакого не случится. Некоторые выглядели сильно уставшими, но улыбались счастливыми улыбками победителей, сломивших сопротивление врага и явившихся за трофеем. Не было в них того напряжения войны, какое Сашка привык наблюдать на испанском фронте, какое и самому ему приходилось испытывать всякий раз, когда через прицел винтовки разглядывал он позиции врага. Казалось и войны будто никакой нет, так выглядело все обыденно, словно чужие солдаты заблудились и сейчас пройдут мимо.

Деревня замерла и народ испуганно ждал, попрятавшись по хатам, каким образом поведут себя незваные гости. Немцы встали в центре деревни и бесцеремонно начали ломится в дома, вытаскивая наружу всякого попавшегося на глаза. Попутно тащили со двора скотину , делая это весьма весело и подшучивая друг над другом. Видно было, что они в хорошем расположении духа и несмотря на угнанную скотину, многие жители предположили, что ничего страшного, особенно в таком роде, в каком советскими газетами было изложено о захваченных деревнях у самой границы, не происходит.

Всех выстроили и прибегнув к переводчику, не стройными и ломанными предложениями начали отыскивать между другими коммунистов и начальство совхоза. Из толпы выволокли Михальчука и с ним Степанова и нескольких еще мужиков. Старший офицер объявил, что деревня освобождена от гнета комунистов и каждый с сегодняшнего дня заживет счастливо и много свободнее, чем жил прежде. А коммунистов по утру казнят. Мгновенье стояла гробовая тишина и словно проснувшись и увидев наконец настоящее лицо немецкого солдата, доселе улыбчивое и по человечески живое, распознав в нем под добродушной улыбкой жажду истреблять все чуждое, деревенские бабы запричитали и тоскливо, по-бабьи, зарыдали.

Сашки Болдырева между остальными жителями деревни, которых согнали вместе, точно скот и выстроили перед немецким офицером, не было. Когда немцы еще только входили в деревню, не дожидаясь развязки, он схватил один топор и выскочил из избы. Хата его стояла с самого краю и успел Сашка осторожно уйти в лес. Нашел место повыше и из укрытия наблюдал, чем кончится дело. Он видел, как утащили куда-то Михальчука и Степанова, слышал как громко рыдали бабы и живо сообразил, что происходит. Еще слышал Сашка со стороны станции стрельбу и дважды громко что-то взорвалось. Там еще шел бой, а значит русский солдат еще бьется и вполне может быть с той стороны подойдет помощь. Но немцы, захватившие деревню, казались ему совершенно спокойными, словно знали такое, что Сашка предположить не мог. Действительно, стрельба на станции скоро прекратилась, а немцы в деревне разогнали народ по хатам, расставили часовых и принялись пировать.

Зарезали доброго хряка в хозяйстве Степанова и пошли по домам собирать на стол. Местный мужик Прокопенко, которого Сашка встречал всякий раз чем-то недовольного и сторонился его, зная за ним привычку в спину обязательно сказать пакость, взялся немцам помогать. Указывал ту избу, где наверняка можно было разжиться съестным и по их указке сам таскал награбленное. Слышались из домов крики, народ бунтовал, но замолкал тут же, как немец выказывал свое право грабить, угрожая оружием. Набрали достаточно, унесли и несколько бутылей крепкого самогона и взяли еще водки. Офицеры заперлись в избе Степанова с бутылью самогона, несколько солдат готовили ужин, другие разбрелись по деревне.

Сашка Болдырев выжидал. Он злился невероятно, совершенно отчего-то не испытывая страха. Ему бы испугаться как следует, да уйти глубже в лес и искать после как выбраться к своим, туда, где фронт еще держится. Но злость его встала словно стеной, заслонив широко всякий здравый смысл. Здравый смысл сказал бы ему очевидно, что необходимо спасать свою жизнь, но злость утверждала обратное, что нужно скорее защитить старый свой дом, которого снова хотят лишить его злые люди; что его новый дом — целая деревня и каждый в ней житель — получается семья его, а он в ней блудный сын и никак не мог он позволить себе сбежать, когда некоторым из них грозила смертельная опасность. Отчаянные это были мысли, но никак не мог Сашка преодолеть такую черту, за какой снова не оказалось бы у него ничего, а одно только бегство и неизвестность. Страшно ему было даже представить, что подобно вырванной из рук его в детстве любимой игрушки, сегодня заберут от него то, что так ярко вспыхнуло и осветило пустую и бессмысленную его жизнь и пронесло ураганом через пол мира к дому. Страшней это было всякого немца и неминуемой гибели. Перехватил Сашка топор покрепче и стал дожидаться ночи.

Пробрался он ночью в деревню, где-то — ползком через грязную канаву, где перебежками от дома к дому и отыскал сарай, где прятали Михальчука и остальных. Выпрыгнул из-за угла точно берсерк и двумя яростными ударами от самого плеча сокрушил двух часовых, приставленных охранять пленных. Один, правда, успел схватить свой автомат и испуганно вскрикнул, но тут же повалился на бок с разрубленной головой. В соседней избе, где остановились немецкие солдаты, вдруг чей-то голос торопливо заговорил. В ответ ему что-то прохрипел другой голос, казавшийся сонным и затем послышался топот сапог. Немцы были начеку и крик часового похоже услышали.

Сашка живо снял с убитого гранату, отдернул чеку и швырнул ее в сторону дома. Тихую летнюю ночь, освещенную мягким светом полной луны, отчего вокруг все казалось сказкою, вдруг разорвал страшный грохот. Сашка чуть не оглох, но быстро пришел в себя и подхватив немецкий автомат пустил очередь по окнам дома, где засел враг. Зазвенело разбитое стекло. Немцы всполошились страшно, думая, что русские солдаты вернулись освободить деревню. Тем временем Сашка отыскал ключи, вынув их из кармана убитого часового и освободил пленных. Выскочили из сарая люди ошеломленные, простившиеся уже с жизнью и бросились с испугу в разные стороны. Степанов, привыкший во всем полагаться на Михальчука и тут ждал от него приказа, глаза его совсем вылезли из орбит и весь он трясся от страха. Михальчук схватил Сашку за плечо и коротко бросил: «Совсем ты дурак Болдырев».

Немцы опомнились наконец, по всей деревни слышны были крики и резкие, словно удар хлыста, приказы офицеров. С разных сторон шла стрельба, как-будто немцы палили без разбору в каждую тень, а может быть пули настигали сбежавших из сарая пленных. Из дома, куда Сашка швырнул гранату, в одних штанах и рубахах выбежали двое солдат. Оба держали наизготовку короткие немецкие автоматы, готовые открыть стрельбу. Одного Сашка тут же скосил очередью, второй огрызнулся, выстрелив в ответ дважды и нырнул за крыльцо.

Глухо застонал Михальчук, облокотившись на стенку сарая — пуля пробила ему плечо и он истекал кровью. От ужаса, что смерть совсем близко, потерял самообладание Степанов и сел рядом, закрывая лицо руками. На одну секунду всего растерялся Сашка, на одну короткую секунду отчаяние одолело его, схватив, словно тисками, волю. Но бешеная злость его оказалась сильнее и снова вырвалась на свободу.

Поднял Сашка с земли от второго часового автомат, подхватил под руку Михальчука и сильно встряхнул его. Тот громко вскрикнул от приступа боли, но очнувшись, крепко встал на ноги. Крикнул тогда Сашка что есть силы: «Бегите за мной, скорее!», и поддерживая под руку раненого Михальчука повернул в сторону леса. Только бывший директор совхоза Степанов остался неподвижен. Леденящий душу страх управлял его волей. Меньше недели прошло, а он уже потерял все — веру в свои идеалы, свой дом и свободу. Усталым голосом тихо произнес он: «Я не побегу… Я им пригожусь. Меня не тронут!». Сашка тянул за собой Михальчука, он обернулся, быстро взглянул на Степанова и не сказав ни слова побежал вперед. Михальчук хотел возразить ему и тянул его руку, но рана мучила его и остановить Сашку не было у него сил. Вдвоем они побежали вперед к спасительному лесу.

Из деревни беглецы вырвались словно птицы из клетки. Помогло бегству, что немцы запутались совершенно, с испугу чуть не перестреляли друг друга, полагая, что в деревню ворвались русские солдаты и пока отыскивали врага между избами, переловили всех пленных, троих застрелив не месте, спутав  с вооруженными красноармейцами. У сарая, где держали пленных, нашли они Степанова, с поднятыми руками молившего о пощаде. Оставили ему жизнь в обмен на предательство — все рассказал он что случилось.

Тем временем Сашка Болдырев и Михальчук пробирались через лес. Остановились они отдышаться и обдумать свое положение. Михальчук прислонился спиной к дереву и тяжело дышал, силы его были на исходе — рана кровоточила и боль была нестерпимой. Лес их окружал дремучий и темный, сплошь густые высокие ели, между которыми и в ясный день лучи солнца путались в мохнатых лапах и до самой земли добирались не часто, а ночью, когда лунный холодный свет замирал у самых верхушек, отбрасывая на землю дивное мистическое свечение, бродили между деревьями лишь редкие тени, точно жуткие бестелесные призраки рыскали, отыскивая свои утерянные могилы. Сашке вдруг представилось что они с Михальчуком очутились в сказке, какую в детстве ему читала однажды мать, все было вокруг таинственное и удивительное и где-то впереди возвышался старый замок, могучие стены которого остановят всякого врага. Только враг преследовал их далеко не сказочный, а настоящее зло шло за ними по следу, благородной участи от которого, если угодишь к нему в плен, ожидать было напрасно.

— Ну что, Болдырев — заговорил тихо Михальчук, возвращая Сашку из мира сказки в настоящее, —куда дальше? Наших поди рядом никого нет. Слышал, на станции стрельба шла? Вдруг отбили?

Посмотрел Сашка внимательно на Михальчука. Даже в слабом свете луны было заметно как тяжело ему. Лицо было бледно и осунулось, словно он был оживший мертвец, пробужденный полной луной из могилы. Дернул крепко Сашка головой, что отогнать наконец от себя мысли ложные и обманчивые.

— Игорь Александрович, я столько в жизни бежал, чтобы сюда вернуться, встал наконец на ноги, грудь расправил, прирос сердцем и душой к этой земле, моей земле! И вот снова пришел враг, и снова бегство… А куда мне бежать? Ради чего? У меня ничего нет, кроме этого места… Буду оборонять отцовский дом и будь как будет.

Живо взглянул на него Михальчук и заметил Сашка, что взгляд его исполнен жалости к нему и снисхождения, точно он перед Михальчуком совсем ребенок и прежде услышал трогательную сказку, где погиб бесстрашный герой и плачет теперь, потому как смерть его несправедлива и требует ему жизни, а Михальчук всем сердцем понимает его печаль и жалеет, но знает, что завтра будет следующая сказка и там снова будет герой и что более важные на свете бывают вещи, а этот маленький кроха, наивно полагающий, что можно повернуть жизнь вспять и вернуть обратно прошлое, так трогателен, устраивая бунт против законов целого мира, умиляет его и хочется потрепать его за пухлую щечку.

— Дурак ты Болдырев. Тебе бы жить и жить и не важно где. Жить везде можно. А ты уперся в прошлое и отпустить не можешь. Страна у нас огромная, вот победим немца и живи себе дальше. Чего ты уперся в хоромы эти кирпичные. Чего искать жизни между четырьмя стенами? Смотри какие просторы вокруг! И так везде Болдырев, куда ни глянь. Прогнать только нужно проклятого немца…

Тяжело дышал Михальчук, рана саднила его, но Сашкино странное для него упрямство, одержимая привязанность к единственному на земле месту, когда вокруг, до самого горизонта и много-много дальше его, где непостижимое широкое пространство, что полнится кипучей беспредельной жизнью, зажгли его сердце новой силой и не чувствовал он нисколько боли, а только хотелось ему скорее растолковать дураку, как прекрасно и радостно жить на свете.

Михальчук чувствовал, как из него уходит жизнь, видел, что впереди его пустота, а этот дурак, совсем еще молодой, кроме грязного Парижа и дрянного Советского совхоза не знавший ничего, кажется готов был умереть совершенно ни за что. За старый отцовский дом, давно ставший ему чужим. Где давно не живут люди, а поселились в подвале мыши и ночью, говорил сторож, скребут маленькими лапками за стеной, точно старые хозяева с того света ищут проход обратно. Взбрело отчего-то в голову этому дураку, что кроме этого места нет ничего ему ближе. Что и место это и дом — это   то, без чего жизнь будто-бы лишена смысла! Каков дурак! Оглянуться бы ему шире! Что за красота вокруг! Какие просторы! Вот она — жизнь! Все это вокруг и есть сама жизнь! Для чего искать непостижимый смысл, когда самое большое счастье человека жить без оглядки на всякий смысл!

— Я умру сегодня, я это точно знаю — продолжил Михальчук — но очень хочется жить Болдырев, а ты напускаешь на меня хандру. Мрачный ты человек, неживой. Уходи в лес, найди своих, живи Болдырев! А меня оставь. Мне легче умирать будет, когда буду знать, что ты судьбой своей распорядился верно.

Тут Михальчук глубоко задумался, помолчал и через некоторое время заговорил снова.

— Понимаешь, хочется верить, что жизнь сильнее смерти. Страна наша сейчас на стороне жизни, а фашизм — воплощение костлявой дрянной старухи, у которой вместо косы оружие куда ужаснее, и страшно умирать Болдырев, зная, что нет впереди надежды. А ты со своей одержимостью, готовый умереть ради кирпичных стен и куска земли, убиваешь всякую надежду!

Не хотелось Сашке ничего объяснять Михальчуку. Нужно было идти дальше, наверняка немец устроит погоню. А этот лезет в самую душу и внутри ее режет ножом по живому. Бесноватый коммунист, все неймется ему. Но Михальчук умирал и Сашка видел, что осталось ему уже не так долго. И что-то в этом советском человеке, пускай Сашка совершенно и не понимал коммунизм, более того, был решительный его противник, нравилось ему и очень хотелось хоть чем-то облегчить его страдания.

— Игорь Александрович, я иду дальше и запрусь в отцовском доме. Придут немцы — буду биться. Ничего не хочу для себя другого. Ничего другого для меня за границей этого места не существует. Какая в сущности разница погибну я или останусь жить? Важно для меня, на какой стержень опирается моя жизнь, что ею движет. Без такого стержня жизнь пустышка и нет в ней толка. Вы поймите, Игорь Александрович, вот например вы непробиваемый коммунист и, вдруг, окажется что коммунистическая идея ложь и как вы после такого станете жить?  Чего ваша жизнь будет стоить тогда?

Сашка искал слова чтобы понятно объяснить свои мысли, но выходило путанно и Михальчук, кажется, совсем расстроился.

— Я прежде всего человек, Болдырев, а потом уже коммунист! Прожил бы и без него… Без всего можно жить, Болдырев, как ты не поймешь! Без всякой чепухи, что придумал человек, чтоб отгородиться от остального мира, я как никогда это понимаю сейчас… Умереть ты всегда успеешь, впрочем…раз ты такой упрямый дурак, пошли в твой дом, перед смертью хоть взглянуть ради чего весь сыр-бор.

Михальчук плюнул под ноги, обозленный Сашкиным упрямством и они побрели дальше.

Дом Болдыревых, освещенный бледной луной, был мрачен и точно одинокая холодная скала нависал над человеком в упрек его бестолковой возне, указывая ему, как глуп и беспомощен он, в отличие от вечного камня. Темные окна, словно мертвые, остекленевшие глаза слепо глядели в пустоту, не замечая ничего вокруг. Дверь была крепко заперта и Сашке пришлось изрядно потрудиться, прежде чем удалось выбить ее. Михальчук лег на холодную землю рядом и тихо стонал, последнюю часть пути Сашка совсем было нес его на себе, так он был сильно вымотан. Он дважды уже терял сознание и кажется начинал бредить. Сашка с трудом поднял его и помог подняться по крыльцу. Нашел в темноте диван и уложил на него Михальчука. Зажег керосиновую лампу и огляделся. Сердце его учащенно забилось.

Старый его дом был одновременно прежним и вместе с тем казалось, что все внутри его окаменело и замерло. Точно он провалился в беспамятство и забылся долгими крепким сном. Не чувствовалось в нем совершенно жизни, а напротив, все вокруг казалось не живым и запущенным. Мебель стояла та же, какой ее запомнил Сашка и было хорошо убрано, но похожая чистота бывает на кладбище, когда много цветов и могила ухожена. Похолодело на сердце у Сашки когда заглянул он сначала в свою комнату, где детские его игрушки расставлены были таким порядком, будто еще минуту назад он устраивал между ними баталию, а дальше в гостиную, где семья его собралась вместе в последний раз за обеденным столом. Жутко было заглянуть в прошлое, где каждый предмет напоминал о мгновениях счастливой жизни, однако все, казалось, закостенело в одну секунду и навсегда замерло, когда смерть забрала с собой из этого дома все живое. В одно короткое мгновенье кончилась навсегда жизнь целой семьи, а маленький Сашка, сумевший вырваться из хищных лап смерти, будто на самом деле никуда не сбежал, а жизнь его остановилась за этим самым столом и замерла навечно вместе с опустевшим домом. Сердце его продолжало биться прежним ритмом, а частичка души его точно выпорхнула из тела и осталась похоронена между стенами этого дома. Оттого-то Сашка не чувствовал никогда покоя, а все мучился жить, ведь душа его оказалась расколотой надвое и та ее часть, что носил он в себе, тянулась магнитом ко второй своей половине…

Уже рассвело, когда немцы вышли к дому Болдыревых. Степанов верно указал дорогу и сам сопровождал их. Рассыпались вокруг здания, окружили его и затаились. Пробудившееся солнце тем временем полыхнуло огнем по его холодным замершим  стенам, коснулось лучами одного окна, другого и заблестело в них живым блеском, точно дом вдруг очнулся и потухшие глаза его — окна взглянули на мир сонно и удивленно. Поднялся вдруг сильный ветер и пронесся по всему дому, поскрипывая рассохшим деревом и гулко хлопнув распахнутой дверью. И впрямь,  казалось дом наконец пробудился и будто сказочный великан расправит широко могучие плечи и выступит против врага… Немецкий офицер отдал приказ и трое солдат выдвинулись к крыльцу…

Михальчук лежал без сознания и не подавал признаков жизни. Сашка взглянул на него и вдруг подумал: «А что если прав коммунист и всякому человеку нужно отбросить все лишние и во что бы то ни стало жить? Что если можно хорошо жить не обременяя себя прошлым? Закоренелый коммунист убеждает меня, что жизнь прекрасна сама по себе, а лишние — это всякое убеждение, связывающее по рукам и ногам, что имеет над человеком власти больше, чем страх смерти».

   Вдруг, поднявшийся на улице ветер с силою ворвался в дом. От мощного порыва его казалось содрогнулись стены и точно стон, глухой и протяжный, послышался из глубины его — старое дерево скрипело натужно, словно старый дом силился заговорить с Сашкой. Хлопнула истошно дверь, словно предупредительный выстрел эхом прокатился по всему дому…

Сашка бросился к окну, выглянул живо на улицу и увидел приближавшегося врага. Трое немецких солдат крались у самого крыльца. Разбил Сашка с треском окно и короткой автоматной очередью срезал одного, навсегда пригвоздив к земле. Двое остальных бросились бежать. Еще одна очередь, выпущенная им вслед, сбила на землю второго. Тут в ответ немцы стали осыпать дом выстрелами, истерзывая плоть его, сбивали штукатурку и били по окнам. Сашка бросился на пол.

Вновь пошли немцы в атаку. Скомандовал офицер и еще трое поднялись из укрытия и кинулись вперед. Другие прицельно били по окнам, заставляя Сашку укрыться за толстыми стенами и не поднимать головы. Не видел он, как враги подобрались совсем близко и прижались вплотную к стене под самым окном, где Сашка Болдырев занял оборону. Не видел, как приготовлялись гранаты, нацеленные выбить его из укрытия и разорвать на куски.

Думал Сашка в ту секунду, лежа на холодном полу, осыпанный битым стеклом и штукатуркой, что дом еще стоит крепко, но придется, наверное, подлатать его, нанять из деревни мужиков и хорошенько взяться за дело. Кровля совсем, кажется, стала плоха, слышно как от ветра гуляет на чердаке сквозняк.

Первая граната влетела в дом и убила наповал Михальчука. Он так и не очнулся и умер молча и тихо, в отличие от шумной его жизни, полной пылкого стремления совершить коммунизм в целом мире. Он требовал во всем порядка и власти пролетариата, но когда пришел его час, открылось ему что-то особенное и тихая его смерть словно выражала собой смирение перед открывшейся ему истиной.

От взрыва Сашка совершенно оглох и не успел он оправиться, как влетела вторая граната и следом еще одна. Два взрыва слились в один и от сильного удара дрогнули стены. Страшный гул пронесся по всему дому, точно в глубине его ожил древний исполин и завыл от невыносимой боли. Из ушей у Сашки текла кровь и от сильного потрясения он плохо уже понимал что вокруг происходит. Он был одновременно где-то уже далеко и все еще здесь, в старом своем доме, где осталось его прошлое, к которому он был так привязан, что не представлял без него жизни. Все реальное казалось ему глупым сном, невнятным бредом, который скоро уже должен кончиться. В полубреду Сашке Болдыреву удалось даже отстреливаться, когда ворвались в дом немцы. Он успел тяжело ранить одного, прежде чем очередь из автомата ударила по нему и он погиб…

После гибели Сашки, немцы устроили в доме Болдыревых штаб и долго еще он был в их власти, пока, однажды, советская армия, наступая по всем фронтам, не прошла через эти земли и не освободила деревню. За железнодорожную станцию бились крепко, так как здесь образовался важный транспортный узел и у немцев сосредоточилось в этом месте немалое количество войск. Но за дом Болдырев они не держались и как только советские войска подошли совсем близко, немецкие офицеры за собрали вещи и документы и быстро выехали.

Все дни, после того, как Сашка погиб, с домом происходило странное. Его пытались привести в порядок и отремонтировать еще при немцах, но он словно сопротивлялся этому. Чтобы ни делалось в нем, чтобы ни старались приладить, все вдруг обрушалось и быстро портилось. Сыпалась штукатурка, дряхлела кровля, вздыбливался пол. Ремонтники падали со стремянок, расшибались, на ровном месте, вдруг, подворачивали ногу и всячески вредили себе, казалось совершенно без видимой причины. В доме отказывались работать, считая, что погибшие в этих местах Болдыревы обратились в привидений и стерегут его от всякого вмешательства, предпочитая привычное глазу убранство вместо чуждых преобразований.

Именно на то время, когда погиб последний его хозяин, пришлось второе забвение, которое пережил старый дом Болдыревых. Он словно умер вместе с Сашкой и как бы не старались люди, оживляя его, латая в нем дыры и меняя поврежденные части его на новые, он противился этому, отказываясь жить, а требовал, будто, единения и безжизненного покоя. Он точно бунтовал, когда пытались его оживить и сам себе наносил вред, делая все, лишь бы оставили его в покое. Так и случилось, когда ушли немцы.

Советская власть, занявшаяся после войны устройством новой лучшей жизнью, дом трогать не стала. Выглядел он мрачно и сильно к тому времени одряхлел. Ремонту не поддавался, а местные и вовсе обходили его стороной, рассказывая байки про героя-барчука, истребившего, будто-бы, неведомое число немцев и после гибели оставшегося сторожить свой дом, перевоплотившись в злобное привидение. Ходила между жителями деревни одна история, которую выделяли они особо, как верный признак, что дух Сашки Болдырева привязан навсегда к дому и мстит всякому, кто однажды навредил ему. Бывший директор совхоза Степанов, предатель, при немцах служивший старостой, сам взялся сделать ремонт, чтобы угодить своим покровителям. Силой нагнал людей и принялся за дело. Однажды немыслимым каким-то образом под ним проломился пол и он по самую грудь ушел вниз. Треснувшая доска проткнула ему живот точно копье. Так он и умер, зажатый в полу с выпученными от удивления глазами. Деревенские мужики долго боялись вытащить его, объятые суеверным ужасом, пока немцы, под угрозой расстрела не заставили их сделать это. Пол хорошенько осмотрели и пришли к выводу, что он еще крепок как молодой дуб и снова поползли между мужиками слухи, что Сашка Болдырев мстит за свою смерть и заберет каждого, кто ней причастен.

Когда кончилась война дом Болдыревых оказался бесполезен Советской власти и его, наконец, оставили в покое. Он долго пустовал и стал похож на руины. Внутри его все оставалось как было прежде и даже казалось, кто-то неведомый, исправно наводит порядок в комнатах и гостиной, но снаружи он был страшен. Штукатурка осыпалась и почернела и дикие растения вились по его стенам точно змеи, заползая в прорехи и заполняя пустоты, превратив его внешне в дремучую развалину.

Его скоро забыли. Советская власть, выстраивая после войны с неимоверной скоростью былое могущество, строило по-новому широко и бойко. Дореволюционная жизнь и обломки ее мало кого-нибудь интересовали. Старый дом царского генерала с осыпанным наполовину фасадом и обросший травой, словно трухлявый пень, остался сам по себе.

Забвение его длилось годы. Странно, что за это время он не истлел и не обрушился, но ко всему прочему, внутри он изменился мало. Казалось, стряхнуть хорошенько пыль и снова он засверкает, снова удивит чудным интерьером. Вспомнили про него, когда пришло новое время. Советский Союз — могучий исполин, под ударом стихи рухнул и его поглотила бездна. Наступили странные времена, когда всякий в стране вдруг узнал, что целые годы жил под гнетом режима, а теперь пришло время свободы. Можно было наконец размахнуться и зажить. Как следует размахнуться русский человек умел особенно хорошо, а правильно жить без верной подсказки могли единицы. Предприимчивые ловкачи баснословно богатели и между ними завелось обыкновение купаться в роскоши. Поэтому скоро родилась мода на старые дореволюционные атрибуты жизни.

За деньги купить можно было решительно все и у кого водилось их великое множество мог позволить себе любой каприз. Один такой сумасброд выкупил старый дом Болдыревых и затеял себе дачу, подальше от городского шума. Нужно отдать ему должное, дом он решил восстановить по старым чертежам. Обнаружились в архивах старые фото, на которых запечатлено было внутреннее убранство и пришло в голову новому хозяину полностью скопировать прежнюю отделку. Принялся он за дело. Наняты были лучшие умы, мастера невероятного тонкого вкуса, одного известного архитектора он выписал прямо из Италии и совершенно не жалел средств. И словно по волшебству, дом начал оживать. Точно из пепла возродилась жар-птица — годы, проведенные в забвении как-будто канули в небытие. Старый дом Болдыревых снова возвращался к жизни, но у нового хозяина его дела вдруг пошли наперекосяк.

Оказалось, что сумасброд этот страшный мошенник и успел обворовать даже самого министра. Выяснилось, что сделка по продаже старого дома прошла с нарушением всех мыслимых правил. Нарушены были важные государственные законы. Ко всему прочему выяснилось, что дом принадлежал прежде известному генералу, герою сражений, прославившего невероятно русское оружие. Что это даже и не дом вовсе, а музей настоящего мужества и благородства истинно русской души.   Сам генерал Болдырев был человеком несгибаемой воли и характера самого чрезвычайного, за что и был умерщвлен коварными злодеями, мстившими ему за то, что был твердый противник большевизма.

Мошенник, выкупивший дом, сбежал от суда за границу и, как случалось уже прежде, дом вернулся государству и стал музеем. Загородной дачей он так и не успел послужить, но в совершенстве был восстановлен и блистал настоящей изюминкой. Порядок внутри скопирован был в мельчайших деталях и даже игрушки младшенького барчука, о котором в округе ходили мрачные истории, напоминавшие сказку, были выстроены согласно старому архивному фото.

Музей не окупал себя совершенно и отчего-то был не популярен. Государство никак не могло продать дом героя-генерала и вынуждено содержало его. Тем временем соседняя деревня выросла до размеров небольшого городка, огромадная фабрика кормила его и новая городская власть начала преобразование округи. Возросшее значительно население требовало от властей досуга отличного от того, какой прежде предлагало руководство совхоза. Досуга хотелось с музыкой и чтоб непременно заезжий артист устраивал красочный бенефис. Срочно понадобилось место, куда бы вместить сцену, с колоритом ярким и, в некотором роде, помпезным. Строить такое место в бюджете не было средств, а в доме генерала Болдырева, очень кстати, оказался чудный, подходящего размера зал, где в прошлом, случалось, давали не однажды пышный бал. Было куда вместить сцену и расставить стулья зрителям. Так, вместо музея, старый дом превратился в «Дом культуры».

По сей день старый дом генерала Болдырева зовется «Дом культуры», несмотря на то, что культура в славном городишке, разросшимся широко за пределы деревни, стоявшей прежде на этом месте, большая редкость. Честно говоря, городские жители, одинаково как и жители деревни, чьими руками этот город образовался, пускай и тянулись искренне к чему-то высокому, иначе как организовать шумный и пьяный день города, а до того — день рождения совхоза, к культуре имели отношение самое далекое. Приезжали конечно артисты и случались, иной раз, весьма удачные постановки с аншлагом и прочим, но такое случалось не часто и сильно расположенными к культуре жители города никогда не были. Дом культуры стал такой достопримечательностью, про которую знает каждый в городе, но заглядывал туда может быть единственный раз в жизни.

Для молодежи в Доме культуры организованы были различные кружки, особенно выделяется из них драматический, но все это имеет свойство самое несерьезное, больше похожее на шутку, лишь бы занять ребенка чем-нибудь после школы. Дом Болдыревых часто остается пустой, охраняемый ночью одним только сторожем, чья компания вряд ли покажется ему в тягость — большую часть времени сторож беспробудно спит. А сам дом напротив, казалось пробуждается, в то время, как засыпает сторож. Никто не мешает ему больше насладиться покоем.

Самой глубокой ночью, когда тишина невероятно чувствительна и от каждого шороха воздух вздрагивает и разносит гулко всякое звучанье, в доме Болдыревых словно просыпается нечто. Вот, из дальнего угла слышится осторожный шорох, словно крадется кто-то в темноте; вдруг, за стенкой, будто нерешительно что-то ударит, раз, другой и вот уже смелее поднимается звук и кажется, что это не просто рваное бессмысленное перестукивание, а самая настоящая живая  мелодия. Вдруг, слышатся в коридоре шаги, частые и резвые. Будто маленький ребенок пробежал в свою комнату. Хлопнет неожиданно дверь, словно в доме гуляет сквозняк. Вот из детской, удивительно живо устроенной, как если бы и сегодня маленький барчук не прекращает свои детские забавы, слышится детский смех…

Иной горожанин ночью посторонится и обойдет дом Болдыревых мимо. Всякому известно, что ночью, в тусклом свете луны, можно разглядеть в окошке, как движется темный силуэт. Говорят, это последний из Болдыревых неусыпно стережет свою обитель…