Малый зал филармонии объят был совершенно удивительной мелодией, проникновенно лившейся со сцены. Она то взрывалась яростно, то нежными переливами плыла между рядами, ложась на слух публики волшебным звучаньем. Играл концерт для фортепиано с оркестром, солировал неподражаемый Леонид Пряников.

 

Леня Пряников, молодой еще человек, несколько неопрятного вида, с вытянутым лошадиным лицом, носил в себе талант самого невероятного свойства. Когда пальцы его касались клавиш фортепиано — музыка совершенно оживала. Играл он божественно! Длинные худые его руки будто летали по клавишам и чудилось, что они отдельный живой организм и, независимо от остального тела, выделывают сами немыслимые пируэты. Всякая мелодия, чтобы он не отыгрывал, имела в себе талантливое начало и вызывала на лицах слушателей блаженные улыбки.

 

Однако, силой своего таланта, нередко, Леня Пряников мог вызвать и противоположную эмоцию. Слушатели его на концерте бывало не выдерживали всей глубины того звучанья, что самым чудесным образом рождалось из под гибких Лениных пальцев, невидимыми нитями вплетаясь в их душу и безвозвратно пленило ее, а самые чувствительные граждане не сдерживали себя и плакали, словно дети.

 

Стоит заметить, что Леня Пряников имел и массу наград, отмечающих его талант в таком свете, что его превосходство над другими исполнителями было неоспоримо. Наградные грамоты, дипломы и даже присутствовали медали, как будто Леня Пряников был не музыкант, а олимпиец, каких только премий он не был лауреатом, все жилище его было завалено наградами. Но жил Пряников весьма скромно.

 

Комната в коммуналке размером со спичечный коробок и он, словно сверчок, погребенный в ней. Стул и кровать, да еще стол, о трех ногах исполин, готовый опрокинуться в любую минуту. Разный по углам хлам, совершенно ненужный ему и все свободное пространство покрытое грамотами и дипломами. Комната досталась ему в наследство от сгинувшей давно матери, упавшей в объятия зеленого змия так стремительно, что сердце ее не выдержало долго и однажды навсегда остановилось, а отца своего Леня Пряников никогда не знал…

 

Тем временем концерт подошел к концу. Пряников встал и торжественно поклонился залу, в ответ гром аплодисментов обрушился на него. Он знал, что аплодировали именно ему, другого подобного таланта представить на сцене было немыслимо. Чувство, что весь этот непостижимый восторг, направленный на одного его, не принадлежит более никому, а всякий в зале человек в его власти, трогало его необычайно. Он словно парил над залом, точно ангел, заглядывая в блаженные лица и общий восторг удерживал его в воздухе. Но кроме того он чувствовал, что совершенно выбился из сил и думал только, как бы добраться скорее в свою комнатку и рухнуть на скрипучую кровать. Всякое выступление свое Леня Пряников переживал так, точно это целая жизнь, а в конце ее неминуемо следует умереть. Он после запирался у себя в комнатке и в самом деле будто умирал.

 

Неделю лежал не шелохнувшись, раскинув в стороны руки и совсем был похож на покойника. Соседи говорили, что он не выходил из комнаты совершенно и неизвестно, чем питался его организм все эти дни. В первое время подозревали, что Леня Пряников погружается в длительный запой, в наследство от матери приобретший пагубную привычку, однако, всякий запой сопровождается буйством, или гремят за дверью бутылки, но заточение Лени сопровождалось полным штилем в отношении всякого звука или движения и по этой причине бдительные соседи Пряникова стали шептаться у него за спиной, подозревая, что всему виной черная магия, а сам Леня Пряников чернокнижник, продавший дьяволу душу.

 

Варвара Павловна, пенсионерка жившая напротив, уверяла остальных, что ночью, далеко за полночь, в комнате музыканта раздаются странные звуки. Будто нечто скребется в самую дверь, словно старается выбраться наружу, но не достигнув успеха жалобно скулит. Потом вдруг невероятный раздается грохот, как если бы существо за дверью имело весьма крепкий лоб и носило на голове два дюжих рога, какими с наскока било об стену.

 

— Душа его черна как ночь, — говаривала Варвара Павловна — мать его грешница, впустила в душу дьявола и он ходил к ней ночами и стучал копытами, а сынок ее по наследству перенял знакомство и талантом его зверь наградил. Чернокнижник!

 

Варвара Павловна решительно настаивала, что имеет место жертвоприношение, будто бы Пряников водит девиц ночами, когда бывает полная луна, режет на части и скармливает зверю. А сам пьет свежую кровь, питающую его невероятный талант. Днем они спят, а ночью кормятся и как иссякнет их жуткое угощение, Пряников снова выходит на сцену, очаровывает новую девицу, искушенную его гениальным исполнением и жуткая трапеза повторяется снова.

 

Остальные соседи порядком были напуганы. Варвара Павловна, в некотором роде, была женщиной известной. При коммунистах располагала немалой властью и связями. В большие кабинеты входила без стука и была запечатлена с Брежневым на одном фото. Не поверить Варваре Павловне, с ее то репутацией, было бы опрометчиво, однако,  предположить, что известный музыкант в образцовой коммунальной квартире тайно потрошил женщин, после чего лакомился кровью, а свежую плоть скармливал рогатому черту, требовалось воображение самое яркое, которого в массе своей жители квартиры были лишены. Остановились на том, что безусловно, Пряников скрывает в своей комнате тайну, вполне может быть — мрачную, но рогатого черта, гремящего копытом, Пряников скрывать у себя не имел никакого права.

 

Собрались однажды все дружно и принялись стучать ему в дверь. Решительно хотели настоять, чтоб всякого черта, не состоящего в квартире на регистрационном учете, Пряников прогнал прочь, иначе последуют меры самые решительные. Предводительствовала Варвара Павловна, несшая впереди всех икону, она неустанно молилась и воинственно потрясала кулаком. На стук никто не отворил. С новой силой принялись стучать, но не единого звука из-за двери не послышалось. Будто Леня Пряников и в самом деле ночью обпился теплой крови и бездыханно спит. Когда наконец собрались уже выносить дверь он внезапно отворил ее…

 

Варвара Павловна громко охнула и широко перекрестилась, остальные отпрянули от дверей. На пороге стоял Леня Пряников, но примечательный облик его, знакомый всякому почиталю искусства, поразительным образом переменился и узнать его смог бы не каждый.

 

Он невероятно был бледен и кожа его приобрела синюшный оттенок, как бывает у мертвеца или глубоко больного человека. Черные цыганские глаза провалились глубоко в череп и зыркали оттуда, исполненные нечеловеческой ненависти. Было заметно, как Леня Пряников страшно исхудал, хоть и прежде он не отличался полнотой, но чтобы ребра его  стремились из кожи вон, натягивая ее словно старую резину, а руки — сухие ветки, готовы были разломиться надвое, зацепись он ими неосторожно: настолько худым живого человека вообразить было просто немыслимо.

 

Тем временем Леня заговорил.

— Чего вам?

Голос его был неузнаваем. Глухой нечеловеческий скрип, раздавшийся из глубины мрачного, сырого подземелья. Варвара Павловна почувствовала, как дрожь пробежала по ее телу, а ноги ее вдруг стали ватные и она не могла ступить ни шагу. Леденящий ужас охватил всякого, кто вторгся в заточение Лени Пряникова.

 

Варвара Павловна набравшись смелости, ответила ему.

— У вас грохочет по ночам, Пряников! — живо начала она, однако поймав не себе тяжелый изподлобья взгляд талантливого музыканта, осеклась — Да что вы себе позволяете!.. Не сметь!!!

В голосе ее определенно слышался испуг и потому наступление на Пряникова выглядело неубедительно. Остальные от страха плотнее придвинулись друг к другу и наблюдали. Леня Пряников медленно обвел взглядом всю группу, замершую у его порога, словно запечатлевал каждого в своей памяти и гневно рявкнул:

— Пошли вон!

 

Варваре Павловне стало дурно, она прикрыла ладонью рот и громко икнула, остальные вдруг вспомнили неотложные дела и живо все разошлись по своим комнатам. После того случая соседи Лени Пряникова перестали его беспокоить. Варвара Павловна стала еще более истово молиться и повесила на дверь чеснока, ароматы которого густо наполнили коридор и всякий, кто проходил по нему, непрестанно морщил нос. Собрались еще раз соседи вместе и общим советом решили, что всякий человек вправе иметь увлечения сообразно характеру, например Николай Борисович сушит у себя тараканов, однако какой от этого вред? Одна польза. Пряников натура тонкая, весьма может быть такому таланту необходимы иные средства, чтоб удовлетворить свои страсти.

 

Наверняка приглашает ночью друзей, дело ведь молодое, буйное. Возможно раздавят бутылочку, за каждым такой грешок водится. А после бутылочки, глядишь, у одного и рога и копыта и хвост мерещится. Навоображают себе всякого и шумят, чего ж бранить молодежь? А вспомните, как Голопуз Юрий Никитич шумел бывало после бутылочки? Никогда правда одной не ограничивался, жаден был крайне до этого дела, однако, какой издавал шум! И копытом бил и рогами в стену, а какие издавал звуки необычайные! Как завоет иной раз — кажется из самого ада черти кричат. Всякую дрянь приводил в гости со двора, никак не могли найти на него управы. А гляньте на него сейчас — чрезвычайно нравственный перед нами человек, моралист. Богобоязненный христианин. А кто из нас мог представить его с иконой? Нежели совершенно пьяным представить его не хватило бы воображения.

 

Голопуз Юрий Никитич, тучный бородатый мужчина, тут же порозовел щеками, когда все стали заглядывать к нему с любопытством в глаза и находили в них необычайную кротость и богоугодное смирение. Слово взяла Варвара Павловна.

 

— Говорю вам, колдун, упырь, не человек! Явится к вам ночью — вспомните меня! Алкает он крови вашей, а вы его выгораживаете. Голопуз, пьянь последняя, Бога в душу пустил, а этому дьявол на ухо шепчет.

 

Но никто Варвару Павловну уже не слушал. Страха перед Леней Пряниковым оказалось достаточно, чтобы живо придумать оправдание всякому против него подозрению, а что он страшно худой и собой похож на мертвеца — так поглядите его концерт, какую силу и энергию прилагает он, чтобы удовлетворить самому тонкому вкусу. Всего себя отдает искусству и тает в бессилии после каждого выступления.

 

Правда состояла в том, что человеческой крови Леня не употреблял и избегал настойчиво всякого насилия, однако тайну в себе носил и тщательно скрывал ее от всего мира.

 

Талант его зародился еще в раннем детстве, когда вместе с матерью, работавшей уборщицей, он находился в консерватории. Музыка лилась там отовсюду и Леня, ни отчего более в жизни не получавший радость, полюбил наслаждаться ею. Мать тогда уже крепко была заражена ядом зеленого змия и Леня Пряников невыносимо мучился, наблюдая ее падение. Нередко у них бывали гости — грязные лохматые люди, пахнувшие отвратительно и еще более отвратительно звучащие. Игрушками его часто были пустые бутылки, которые он расставлял особым порядком и палочкой, постукивая по стеклу, извлекал из них разные занимательные звуки. Самым чудесным образом звуки рукою его складывались в затейливые мелодии, весьма живые и понятные.

 

Гостей ужасно развлекало, когда худой черноглазый мальчишка, своею смешной палочкой, наигрывал стройные, приятные мелодии, будто они его публика, а он артист самой высшей пробы. Однажды, поддавшись искреннему чувству наслажденья, маленький Леня Пряников сыграл удивительно тонко, мелодия вышла настолько гармоничной и приятной на слух, что гости, находившиеся в комнате, сначала умолкли, а как он закончил, разразились бурными аплодисментами и живо стали поднимать за него тосты. Даже мать, скупая обычно на похвалу сыну, погладила Леню по голове и ласково улыбнулась.

 

Но вдруг, с Леней Пряниковым произошло страшное. Из носа его пошла обильно кровь, он часто-часто задышал, ноги его подкосились и он рухнул на пол, потеряв сознание. Когда он очнулся, у постели сидела мать. Лицо ее было заплакано, но глаза выражали столько искреннего к нему чувства, которого прежде ему доставались самые крохи, что Леня Пряников, не помня себя, начал рыдать.

 

Оказалось, что он пролежал без сознания целых полчаса и все это время казался совершенно мертвым. Мать никак не могла отыскать его пульс и уверяла, что сын ее перестал дышать. Испугавшись не на шутку, гости выбежали вон, а она живо вызвала скорую, которая, отчего-то, все не едет, переложила его на кровать и тихо плакала, заглядывая с надеждой в его остекленевшие глаза.

 

Талант Лени Пряникова раскрылся тогда впервые и всякий раз после случалось с ним нечто похожее, когда умение его улавливать невидимую тонкую материю, оплетая ее своими чувствами и рождать из нее самую чудесную музыку, овладевало им. Он словно оплачивал цену, необходимую, чтобы талант его открылся. И плата была непостижимо высокой. Леня Пряников оплачивал талант самой жизнью и когда он проявлялся, Леня буквально умирал.

 

Сперва это происходило сразу и на короткое время, но чем талант его ширился, тем дольше становилась пауза между высшим проявлением его гениальности, выражавшейся на сцене его безупречной игрой, и той страшной минутой, когда его совершенно покидали силы и он без малейшего признака жизни лишался сознания.

 

В первое время Леня Пряников страшно пугался, когда вдруг, на ровном месте выключалось его сознание, но сил этому сопротивляться у него не было совершенно. Он будто внезапно засыпал, а просыпался разбитый, как после тяжелой болезни. Его сильно лихорадило, а руки и ноги, словно чужие, плохо подчинялись ему.

 

Стоило ему только как следует увлечься, отдаться мгновению, почувствовать, как сквозь него от самого неба проникают невидимые лучи, касаются нежно ладоней и движимые невидимой энергией руки его, вдруг начинали производить музыку самую невероятную и поистине волшебную. Гибкие пальцы подчинялись могучей всеобъемлющей силе, играли так страстно, так глубоко, что он терял самообладание и власть этой силы охватывала все его существо и руководила им, а он пребывал в экстазе и подчинялся божественному вдохновению.

 

Но пожар, бушующий в душе его, постепенно угасал и он тщеславно отдавался другой музыке, ласкающей его утонченный слух — гремели аплодисменты и чувства его возбуждались неистово, самообладание возвращалась к нему, а сила, движимая им на время концерта теряла над Леней Пряниковым власть и чем талант его становился ярче, тем больше эта сила забирала из него жизни. Все дольше и дольше оставался он без сознания, а когда пробуждался, облик его был ужасен.

 

Как будто мертвец восставал из гроба — обтянутый кожей выпуклый череп, торчащие из груди ребра, угасшие безжизненные глаза, провалившиеся в глазницы и всякий раз требовалось ему немало времени, чтобы привычный его вид вернулся к нему обратно. Как по волшебству снова он оживал и становился прежним человеком. Силы в считанные дни наполняли его и юная свежесть окрашивала его щеки в розовый нежный цвет.

 

Страшно было то, что он мучился невероятно, когда пробуждался. Тело было разбито и болела ужасно каждая его клеточка, что даже дышал Леня Пряников аккуратно, чтобы от глубокого вдоха тело его не содрогнулось от боли. Вдобавок, из зеркала на него глядело чудовище, которое будто бы поглотило настоящего Леню и наблюдая его и осознавая, насколько кошмарен его внешний вид, характер Лени Пряникова становился совсем скверным.

 

Он ненавидел весь свет и одно только приносило ему радость — музыка. Он играл вдохновенно и искренне и всякое его выступление производило фурор. Аплодисменты ласкали ему слух и он чувствовал себя истинным богом. И физическое страдание и духовное как бы не мучили его, сильнее их многократно была его страсть стоять на сцене под громом аплодисментов и словно парить величественно над залом, расправив широко могучие крылья. Было это проявлением дьявольской силы или же божьей благодатью, Леня Пряников решительно не понимал, однако знал, что безусловно, дар его — проявление высшей силы, что возносило его на такую высоту, где человеку обычному совершенно нет места, а царствуют одни боги.

 

Леня Пряников готов был раз за разом умирать и мучительно возрождаться, чувствовать ничтожество своего положения, испытывать невыносимые душевные страдания, когда истощенный совершенно вставал он перед зеркалом, только чтобы непременно талант его превосходил все остальные и была такая минута, когда аплодисменты всего зала назначены были только ему.

 

Соседи, во главе с настырной Варварой Павловной, застали его, когда он только пробудился и перед ними предстало то жуткое существо, которое еще не стало Леней Пряниковым, а мертвая плоть с прогнившим рассудком, злое и ненавидящее всякую жизнь стояло перед ними. Существо это было голодно и питалось собственной злобой и болью и каждый, кто глядел на него, чувствовал, что душа этого существа покорена мраком и ужасные внутри его обитают мысли.

 

Леня не считал себя злым, он знал, что характер его подчинен таланту и чувства, возникающие в нем, лишь проявление его силы. Люди, как таковые, ему не были интересны, однако таланту его требовалось вожделение, тщеславие внутри его взывало к преклонению человека перед могуществом той силой, какой его наделила судьба. Им движила страсть сыграть на сцене так глубоко и ярко, чтоб всякий человек восхищенно глядел на него. Ему нужны были такие, над кем талант его поднял бы высоко над головами и чтобы с высоты своего полета целый мир казался ему ничтожным…

 

Впереди Леню Пряникова ждал главный концерт его жизни. Большой зал филармонии обещал быть наполнен под завязку и больше всего слушателей ожидалось самого утонченного вкуса, какие чувствуют музыку сердцем и именно они, удовлетворившись сполна талантом исполнителя, щедро воздают ему по заслугам. Леня рассчитывал произвести впечатление немыслимого размаха, чтобы оглушить слушателя настолько глубоко, что после концерта остались бы перед ним не люди, а рабы. Он знал, что если как следует проявится его внутренняя сила, успех окажется невероятным.

 

Репетиция за репетицией приближали его к дню, когда он должен был превзойти самого себя и совершить настоящее чудо. Он на жалел себя и играл всякий раз как в последний, истрачивая безудержно свой талант, но не давая ему проявиться в полную силу. И вот этот день настал.

 

Зал был полон предсказуемо публикой чуткой к высшему искусству и всякий пришел увидеть и услышать Леонида Пряникова — артиста, кто подчинил себе абсолютно умение возбуждать слух человека до такой невероятной степени, когда оглушенное сознание его уносилось в невиданные сказочные места, где чувствовалось живо божественное присутствие и раскрывались замыслы мироздания.

 

Леня чувствовал на себе всеобщее внимание и приготовлялся выразить свой талант в полную его силу. Мысли его летали уже так отдаленно, куда и чувства его скоро должны были воспарить и ярко воспламенить в неописуемом экстазе. Концерт начался…

 

Чудо, как играл Леонид Пряников! Никогда прежде публика не слышала ничего величественнее. Словно на сцене явилось существо совершенно потустороннее и необыкновенная его сила выражалась рождением удивительной музыки, решительно околдовавшей зал. Пальцы его неуловимо летали по клавишам фортепиано и черно-белые переливы волнами прокатывались то в одну, то в другую сторону, живо выплескивая мелодию яркую и животрепещущую.

 

Публика пребывала в экстазе. Безумный восторг волной прокатился по залу и люди захлебывались, утопая с головой в неукротимой стихии. Гений Леонида Пряникова раскрылся еще глубже, еще более внушительнее и поднял его обладателя на доселе невиданную высоту, где царствовали величественно небожители, сотворенные восхищением толпы.

 

Леня Пряников чувствовал, как внутри его рвется наружу нечто, безудержное и могущественное, чему не в силах он был сопротивляться и всецело покорился ему. Нечто выкручивало ему суставы, на куски разрывало душу, но вместе с тем приносило невыносимое блаженство. Внутри его бушевал страшный пожар, выжигавший его жизненную силу, но остановить его Леня не пытался, а словно в топку, разжигая его жарче, подкидывал возбужденные свои чувства и жизненную энергию. Он был напряжен невероятно и чувствовал, что превзошел сегодня самого себя.

 

Буря аплодисментов, последовавшая громогласно, после того, как Леонид Пряников встал и поклонился залу, подтвердила, что сегодня произошло чудо. Такую силу таланта, какую сегодня, на глазах всего зала, раскрыл совсем еще юноша, находившийся только в начале своего пути, невообразимо было представить в живом человеке. И всякий полагал, что на сцене не человек, а существо более совершенное. Существо, имеющее власть над человеком немыслимой силы, перед которым с трепетом каждый жаждал одного — пасть ниц и отдаться воли его…

 

Леня Пряников, оглушенный овациями, стоял перед всем залом, чувствуя, как руки его обратились в крылья и не ощущал под собой опоры. Ему чудилось, что ноги его оторвались от пола и взмахом могучих крыльев он воспарил над залом. Сверху вниз восторженно глядел он на публику, боготворившую его и гордая улыбка озарила его уставшее, юное лицо. Вдруг, внутри его с хрустом что-то надорвалось и Леня Пряников вздернув руки к самому небу, замертво рухнул на сцену…

 

 

Громко зазвенел будильник. Леня Пряников тяжело пробудился от глубокого сна, оторвал от подушки голову и ужаснулся. Что за странный нынче ему приснился сон. Такие кошмарные видения, а будто наяву он в страданиях умирал и всякий раз мучительно пробуждался. Он вспомнил гниющую плоть своего мертвого тела и провалившиеся глазницы. Жуть! Леня живо замотал головой, стараясь разогнать пелену того кошмара, что так удивительно казался ему  реальностью. Приснится же такое!

 

Вместе с соседкой по коммуналке Варварой Павловной вчера они крепко выпили. Варвара Павловна нянчила его в детстве, помогая матери и часто говорила, что получится из Лени настоящий артист, настолько бойко он стрелял глазками и под всякую музыку энергично сжимал кулачок. Когда матери не стало она опекала его и следила, чтобы Леня был сытый и одевался тепло на улицу и не имея своих детей, стала ему второй матерью. Повод вчера был весьма замечательный — Леню повысили по службе и сам директор лично хвалил его и перед всем цехом крепко жал руку.

 

Леня вспомнил, как аплодировали коллеги его и заливисто, по-мужицки, басовито кричали ему: «Уррра!». Он зажмурился, отдавшись приятному воспоминанию и что-то теплое в душе его мягко пробудилось и стало ему, вдруг, хорошо и радостно. Невообразимое чувство гордости, испытанное им вчера, вытеснило все прочие чувства и захватило его целиком. Чудилось ему, будто он — слесарь пятого разряда Леонид Пряников, поднялся над кроватью под самые облака, а все остальные завидуют его успеху и кричат восхищенно «Браво!».

 

Встряхнул Леня снова головой и приятное  видение исчезло. Но чувство превосходства над целым миром, охватившее его накануне, подогретое вчера теплыми словами Варвары Павловны, что чрезвычайный Ленин талант еще только начал раскрываться и жизнь еще обернется для него удивительной сказкой, Леня Пряников отпускать никак не хотел и держал его у самого сердца. Заварил он себе крепкого кофе, выпил живо его залпом и заторопился на завод, в родной цех, доказывать миру свой невероятный талант.