1

Я – Вовка Сажин. Из окна моей квартиры виден двор. Сейчас я опишу его.

Два кирпичных двухэтажных дома соединены аркой. Это умное слово я узнал от дяди Пети. Он – инженер и сейчас сидит в шляпе. Играет в домино. Стол для домино и других мужских занятий стоит посередине двора. Он мешает тёте Дусе развешивать бельё, потому что дядя Вова постоянно отвлекается от игры и глядит, как тётя Дуся в коротком халате склоняется над тазиком с мужниными кальсонами.

Но я тоже отвлёкся. Сначала на дядю Вову, потом на тётю Дусю… А ведь во дворе есть еще много интересного народа. К примеру, почтальонша Тамара. Я не зову ее тётей, потому что на плече у неё висит сумка, а на голове пришпилен берет. Тамара разносит телеграммы, но когда их нет, любит разносить письма и газеты. Сейчас она беседует с Верой Петровной, которая родила ребёнка, но интересуется и другими детьми. Детей у нас во дворе много. Вот белобрысый  Колька. Он – сын тёти Муры и дяди Шуры. Их так и называют Шуры-Муры. Тётя Мура стоит на балконе и грустит. А дядя Шура в окне моет за неё посуду.

Впрочем, это всё – не главное. Об остальных я расскажу потом. Главное, что у меня во дворе есть школьный товарищ – Мишка Квакин. Сейчас он в школе учит арифметику, во втором «Б». А я сижу перед окном с градусником. У меня болит горло. Мама купит молоко, поставит его на плиту и вскипятит. Горячее молоко можно пить с маслом или мёдом. Но с мёдом оно противное.

Я опять отвлёкся. Так вот… Мишку Квакина в классе дразнят Лягушкой. Когда он даст затрещину обидчику, другой пишет ему на портфеле – Жаба. Я все ещё ношу в школу ранец, а Мишка обзавелся настоящим портфелем. Он живёт побогаче.

 

2

Мишке не повезло. О нём написал Аркадий Гайдар в своей книжке «Тимур и его команда». Я читал книжку. Но там Мишка Квакин – настоящий хулиган. А наш Мишка просто изредка шалит и даёт затрещины. А ещё он собирает металлолом – вместе со всем классом, а со мной – значки и марки. У Гайдара Мишка Квакин никакие марки не собирал.

Вот он придёт из школы и расскажет мне, где находится Тринидат и Тобаго. Спросит у нашей учительницы Марьванны. Я выменял эту марку у третьеклассника. Знаю, что в нашем городе такой больше нет.

Смотрите-ка – тётя Роза опять залезла на крышу и опять загорает! На ней – белый лифчик и розовые панталоны. Рядом для приличия она положила книжку.

Сейчас – конец мая. Скоро – каникулы. А я сижу перед окном и думаю. На градуснике – тридцать семь с половиной. Это мешает думать про наш двор, и я начинаю думать про Гагарина.

Юрий Гагарин полетел в космос в апреле. А вот если бы он полетел сейчас, в конце мая, он смог бы увидеть, как тётя Роза загорает на крыше?.. В розовых панталонах и белом лифчике. Наверное, нет. Во-первых, тетя Роза лежит там не каждый день, а только по выходным. Или когда берёт отгулы. Во-вторых… Голова у меня стала болеть, и я приложил её к холодному стеклу.

И тут мне показалось, что Юрий Гагарин – это я. Что перед моим лицом – стекло космического шлема. Его показывали по телевизору, когда Гагарин считал небеса – первое небо, второе, третье… Дядя Петя, инженер, тогда сказал, что это мелькают кадры, но ему никто не поверил. Какая-то бабка даже перекрестилась. Откуда она взялась в квартире дяди Пети – история умалчивает. Скажу только, что смотрели запись этого полёта уже потом. Причём – половиной двора.

Вон дядя Петя закричал: «Рыба!» и стукнул доминошкой по столу. Тамара вздрогнула и пошла по своим почтальонским делам. А мужики как сидели, так и продолжили сидеть. Слева от дяди Пети – пьяненький Петруха. Он – доминошник, но где живёт – никто не знает.

Самый интересный «персонаж», как говорит дядя Петя, – мужик на колёсиках. Он потерял ноги на железной дороге и теперь вынужден катать себя на тележке. К тележке приделаны четыре подшипника. Мне его жалко. Я сам катаюсь на подшипниках, но я-то – здоровый. И мои подшипники прикручены к деревянному самокату.

Всё!.. Надо ложиться в кровать. От количества имён у меня по-настоящему разболелась голова. Лучше я потом расскажу про одного Мишку. А все остальные пусть делают свои дела. Вон даже дядя Шура домыл посуду.

 

3

После горла у меня заболело ухо, и табель успеваемости моя учительница передала через Мишку Квакина. При этом он добавил: «Марьванна сказала, чтобы Вовка подтягивал свой русский. Пусть, мол, пишет диктанты». Моя мама только покачала головой, а я решил вместо тетради с глупыми диктантами завести свой дневник.

 

3 июня. Первый раз вышел на улицу. Погонял голубей. Нашёл три копейки. Мишка ушёл к бабушке на улицу Горную – погостить. У него – уже лето и бабушкино малиновое варенье. Прошлогоднее. А у меня бабушка живёт на Дальнем Востоке. И есть ли там малина – точно не знаю. Ладно, пойду клеить змея.

 

5 июня. Ура – Мишка вернулся!.. И даже принёс от бабушки банку варенья – лечить мое ухо. В нём до сих пор «стреляет». А ещё он рассказал про дедушкины удочки из бамбука. Дедушка у него умер год назад, а удочки остались. Вот вылечу ухо, и мы с Мишкой пойдём рыбачить. То-то дворовые коты обрадуются!

 

8 июня. Был дождь. И я снова сидел у окна. И мне снова показалось, что это – не оконное стекло, а стекло шлема космонавта. Может, мне уже сейчас надо записаться в космонавты?.. Только где?..

 

 

4

Я проболтался Мишке и про свой дневник, и про «шлем космонавта». Он тоже стал вечерами дома смотреть в окно, но честно признался, что Гагариным стать не хочет. Вот рыбалка – это другое дело! И Мурзик, бабушкин кот, будет тоже доволен. А ещё он сказал, что Гагарин сначала летал на самолете и только потом пересел на ракету. Эта мысль как-то не приходила мне в голову.

Я посмотрел на склеенного недавно воздушного змея. Стал приделывать к нему хвост из старой мочалки. А когда приделал, меня вдруг осенило – самолёт! Надо для начала сделать самолёт. Пусть небольшой, не такой, как у Гагарина. Но если на нём пролететь хотя бы метров десять, может, так будет проще записаться в лётчики, а потом и в космонавты?..

Побежал во двор. Свистнул Мишке. Мишка вышел из подъезда и спросил:

– Ну что, пойдём на Горную, к бабушке Любе?..

– Нет, – замотал головой я. – Мы будем строить са-мо-лёт!

Тут очередь мотать головой пришла Мишке.

– Не-е… Я-то думал пойти копать червей и проверить дедушкины удочки. А ты – самолёт!.. Кто на нём полетит?.. А главное – куда?..

Пока я объяснял Мишке, зачем надо строить самолёт, двор стал заполняться людьми. Вера Петровна привезла в коляске своего ребенка. Пришёл Петруха и стал дожидаться дядю Вову с его домино. Дядя Вова в окне доедал свою яичницу. Он недавно пришёл с работы и никуда не спешил. Петрович вынес свой баян и заиграл что-то трогательное.

– Амурские волны, – сказал Петруха и отпил из бутылки пива.

Мы с Мишкой шмыгнули под арку и там решили: завтра идём на Горную к бабе Любе, выпрашиваем ключи от сарая и начинаем подбирать всё, что плохо лежит. Для самолёта. А Мишкиной бабушке скажем, что будем делать этажерку из бамбука. Для подшефного детского сада. Дескать, в школе заставили. Я уже придумал конструкцию моего самолёта: крылья – из бамбуковых удочек, колёсики – от тележки. Мишка хвастался – мол, у дедушки в сарае осталась такая тележка, что на ней можно доехать хоть до самой Москвы. «До Москвы, – подумал я тогда, – это было бы хорошо! Ведь, наверное, там как раз и записывают в космонавты».

 

5

От папы пришла открытка. Из Воркуты. Никакой Воркуты на ней нет. Есть просто ракета, летящая вокруг земного шара. Ох уж мне эти ракеты! А ещё – простая-простая марка и чёрный штемпель поверх неё. Вот на штемпеле Воркута есть! Просто чёрные буквы на зелёной марке.

Мама пробежала глазами текст открытки и бросила её в мусорное ведро.

– Шлёт привет «своему» Володьке. Лучше бы денег побольше прислал из своей Воркуты! Небось, лопатой гребёт.

– Он там отбойным молотком работает, – я попытался заступиться за папу, но ничего не получилось.

– Знаем мы его работу! – окончательно вскипела мама. – Уехал, а как жить тут – не сказал. На мою зарплату и на его подачки. Дескать, не подавай на алименты – я сам буду вам присылать каждый месяц. При-сы-ла-ет!.. Ага. А у самого, небось, уже другой Володька завёлся. В детской коляске. Которому и молоко нужно купить, и новую соску… Да и мамке его – новые сапоги. В босоножках-то на севере много не нафорсишь!..

Мама ушла в магазин, а я подумал: «Какой другой Володька?.. Какие сапоги-босоножки?..» Мама развелась с папой года четыре назад. До этого они просто ссорились. Сначала – тихо. Потом – всё громче и громче. А зимой и вовсе развелись. Мама стала называть его «Сажин», а он её – «Воробьёва». До этого только мама называла папу «Сажиным». Да и то – редко. Обычно – после его получки, когда он приходил чуть-чуть «под хмельком». Тогда ему доставалась только холодная котлета и такая же невкусная картошка в тарелке с отколотым краем. Почему они всё-таки развелись, я так и не узнал. Папа спал в моей комнате на раскладушке и ночами скрипел ею, вставая курить. А курил он в ту зиму много!

В марте он уволился с работы, купил дешёвенький чемодан и уехал. Сначала – в Москву, а потом – в Воркуту. Мама сказала: «Завербовался». Я тогда ещё подумал: «Уж не в шпионы ли?..» Но мама успокоила: «В шахтёры. Будет  стахановцем». Кто такой «стахановец», я не знал, но мамино лицо мне не понравилось – как-то нехорошо на нём блеснула золотая коронка. С тех пор я её ни о чём «таком» не расспрашивал. Только пожалел, что папа теперь – на севере, а бабушка – на Дальнем Востоке. Ни туда, ни туда меня никто не отпустит. Даже с моим другом Мишкой. Даже с мешком сухарей и тремя банками сгущёнки.

 

6

13 июня. Мы взяли ключ у бабы Любы и пошли в сарай – строить «этажерку». И тут я вспомнил, что «этажерками», кажется, называли самые первые в мире самолёты. «Вот ведь совпадение!» – сказал я Мишке. А Мишка огрызнулся: «Тринадцатого самолёты не строят». Ему не понравилось, как пахнет столярный клей, который мы стали разогревать на костре прямо во дворе Мишкиной бабушки. Этот клей мы нашли за верстаком дедушки Гены. Покойного, как говорила о нём бабушка Люба.

А ещё мы нашли в старом шкафу два шёлковых флага. Синий и красный. Дедушка Гена, когда был ещё жив, работал на ипподроме. Сторожем. Вот он, наверное,  и принёс оттуда эти флаги. Может, ими начинали и заканчивали всякие там соревнования лошадей. Флаги выцвели, но для крыльев самолёта ещё вполне сгодятся. Я так думаю.

 

15 июня. Утром меня разбудил голос Тамары: «Клавдия! Квакина!.. Тебе письмо!..» Тётя Клава, она работает посменно, высунулась в ночнушке из окна и взяла конверт. Им удобно брать письма прямо из окна. Живут-то на первом этаже. Я как-то спросил Мишку: «А почему Тамара не бросает письма в почтовые ящики?..» Он ответил: «А их Петруха стал таскать. Деньги в конвертах ищет. На пиво». Я лёг и опять заснул. Проснулся от камушка, брошенного Мишкой в окно моей комнаты. «Ты чего?..»  – уставился я на него со второго этажа. «Скоро мы поедем! – крикнул он. – К бабушке Симе в деревню». «Ну и скатертью дорожка! – обидевшись, пробурчал я. – Без тебя дострою». А сам подумал: «Как это я дострою свою «этажерку» во дворе бабушки Любы?.. Без её внука».

Днём помирились с Мишкой и нашли в сарае ещё много нужных вещей. Да и уезжает он не завтра, а первого июля. Баба Сима зовёт сына чинить крышу, а Мишку, внука, дышать воздухом, настоянным, как она написала в письме, на грибах да ягодах.

Эх, почему некоторым так везёт?.. У них есть и мама с папой, и даже сразу две бабушки!.. Одной малиной можно обожраться.

 

7

Выходные. Почти полдень. Вера Петровна выкатила во двор коляску с ребёнком. Тетя Дуся опять развешивает бельё, но на неё никто не смотрит. Потому что дядя Вова, наверное, ушёл за пивом, и доминошники ещё не собрались. В тазу у тети Дуси – белые лифчики и панталоны. Розовые и зелёные. Глядя на них, я вспомнил тётю Розу и удивился: выходные, а её нет на крыше. Неужели зачиталась в прошлое воскресенье на солнышке, и спина её обгорела?..

– Мам, а ты не видела тётю Розу?.. – как бы между делом спросил я.

– Что, соскучился?.. Уехала твоя тётя Роза. Говорят, к жениху в Ярославль. Знакомиться с его родителями.

Я удивился, но промолчал. Хотя уши у меня почему-то покраснели. Я это и без зеркала понял. В такие минуты уши просто «горят». «Неужели я её ревную?..» – мелькнуло в красноухой голове. Слово «ревную» пришло на ум впервые. До этого я никого ещё не ревновал. Даже одноклассницу Светку Тотонкину, которая дружила то со мной, то с Мишкой. Но Мишка – друг. А здесь – какой-то «жених» из какого-то «Ярославля».

И тут я вспомнил, что позавчера мне приснился странный сон. Вроде бы сижу я у себя в комнате, а в балконную дверь кто-то царапается. Я подумал, что это – соседская кошка. Подошёл к балконной обшарпанной двери, а там… Вот-вот… А там, за дверью, стоит… тётя Роза! Как она слезла со своей крыши и взобралась ко мне на балкон, я во сне не видел.

– Вова, – говорит из-за стекла тётя Роза.– У тебя какая отметка по русскому?..

– Твёрдая тройка, – отвечаю.

– А вот и не твёрдая!.. Мне Марьванна сказала.

Я ещё подумал во сне: «Откуда она знает мою Марьванну?..»

– Открой шпингалет, – говорит тётя Роза. – У меня по русскому – пять с плюсом!.. Давай я тебя подтяну?..

И тут я проснулся. В ужасе. Не от вида тёти Розиных кудрей и белого лифчика – от этого слова: «под-тя-ну». Почему-то и в тот раз у меня покраснели уши, и я стал тереть их о подушку – то левое, то правое.

Может, это – какое-то осложнение после отита?.. Когда в начале июня в ухе перестало «стрелять», мама сказала, что это был отит, и я запомнил странное слово.

В общем, и слово странное, и сон, и теперь вот – мои красные уши.

Я решил: надо думать о марках, о самолётах и больше не обращать внимания на женские панталоны. Даже на тёти Дусины, пришпиленные к верёвке бельевой прищепкой.

 

8

25 июня. Ура!.. Мишка никуда не едет!.. Это его мама сказала, встретив меня в подъезде. Сказала, что её не отпускают с работы, что поедет Мишкин отец к своей бабе Симе, что она, Мишкина мама, Мишку на целую неделю с ним не отпустит. Пусть, мол, он сам таскает на крышу свой рубероид и сам ест грибы и ягоды. Она всё говорила и говорила, а я понял, что Мишкиной маме страсть как охота отведать деревенских грибов и подышать свежим воздухом!.. Ведь она работает на картонной фабрике. Какой уж там свежий воздух!.. Там, наверное, пыль и скрежет всяких станков и механизмов. Это слово – механизмы – я не раз слышал от дяди Пети, инженера. Он так его отчеканивал, что было ясно: у такого «механизмы» не зашалят!

Весёлый – я поскакал в магазин за булкой, кормить себя и голубей.

 

9

Всю неделю Мишка дулся – на папку, который вместе с рубероидом уехал в деревню, на маму, которая приходила с работы и жарила для мужа картошку, забыв, что муж – в деревне, что деревенская картошка ему теперь, наверное, больше нравится. Особенно – с деревенским огурчиком из дубовой кадки.

Это всё мне пересказывал Мишка, которому тоже, наверное, понравились бы солёные огурцы из дубовой кадки.

А я уговаривал его доделать наш самолёт и не грустить. Ведь крылья были уже готовы – синее и красное. Почему синее и красное?.. Очень просто! Красного флага не хватило на оба крыла, и мы сделали красным только одно. А второе – обтянули шёлком, отрезанным от второго дедушки Гениного флага. Смешно?.. А нам было уже не до смеха. Натягивая леску на крылья, чтобы шёлк не провисал, Мишка так порезал пальцы, что мне пришлось бежать к бабе Любе за зелёнкой.

– Ироды!.. – причитала баба Люба. – Куда вы всё лезете?.. Зачем вам понадобилась эта леска?.. Ну, склеили этажерку и ладно! Несите её в школу. Может, по пятёрке поставят, когда в сентябре начнутся уроки. И зачем задают такие задания?.. Что у вас там – шкафов, что ли, не хватает?..

Мишка тряс своими зелёными руками и пытался ускользнуть от ответов. А мне пришлось соврать: «Баб Люб, шкафов у нас хватает. Но из подшефного детского сада позвонили – некуда складывать игрушки. Вот мы и мастерим».

Баба Люба, конечно, не поверила. Однако сунула Мишке в зелёную руку трёшницу – «на бинты и на вату». С тем и ушла к себе в дом. А мы поплелись покупать мороженое – самое лучшее в мире лекарство.

 

10

Для самолёта есть практически всё – два крыла, их мы обтянули шёлком, хвостовое оперение, приделанное к ручкам дедушки Гениной тележки, его мы решили оклеить бумагой – где-то газетами, а где-то старыми тетрадями. Внизу мы прикрутили колёсики от старой детской коляски. Она года два пылилась в нашем подъезде. Я ещё подумал: «Может, Мишкина?.. Его семья побогаче и может разбрасываться колясками». Но Мишка «своей» коляски «не признал».

Осталось только назначить день полёта, вынести всё это незаметно из бабы Любиного двора и скрепить на какой-нибудь горке шурупами. То, что самолёт надо запускать с горки, – в этом ни у меня, ни у Мишки не было никакого сомнения. И тут меня осенило!..

– А если запустить прямо на улице?.. – неуверенно предложил я.

– На какой?.. – не понял меня Мишка.

– На бабы Любиной!.. – почти закричал я. – Ведь эта улица – Горная?.. Горная. Вниз идёт крутой спуск, и там кончаются дома. Только забор какого-то заводика. Если самолёт собрать вверху улицы и столкнуть его вниз, он пробежит мимо домов и взлетит метрах в десяти от забора. Усёк?..

– Усёк-то усёк, – почесал голову Мишка. – А ты уверен?..

В тот день я был уверен во всём. Даже в том, что буду космонавтом № 3. Надо только запустить этот самолёт, написать Гагарину, а уж тот посоветует, что делать дальше. У меня в голове менялись местами два варианта.

Первый – классе в десятом собрать настоящий самолёт (или планер), сделать на нём круг над городом и попасть в местную газету. Газету отправят в Москву, в институт космонавтов. Там подумают-подумают и запишут меня в «покорители космоса». Так теперь все говорят.

Второй вариант был более расплывчатым – безо всякого второго самолёта сесть после десятого класса на поезд и узнать, где живёт Юрий Гагарин. Он бы выслушал меня, проводил к своим друзьям-космонавтам. «Ведь есть же такие?..» – подумал я. Они посмотрели бы мои оценки, потрогали мои мускулы и решили – в какой ракете я полечу. В простой или более сложной. «Ведь пройдет восемь лет, – грыз я ногти. – Построят новые ракеты. Сделают новые скафандры. Может, даже полетят на Луну… А там… Там нужна арифметика».

– Арифметику я обязательно подтяну!.. – сказал я Мишке, забыв, что передо мной – не друзья Юрия Гагарина.

Мишка опешил, но ничего не сказал. Мысль о том, что буквально от бабушкиного дома надо будет запускать самолёт, почему-то тревожила его больше всего.

Полёт назначили на субботу. Народа в такой день по улице ходит мало. Ведь на работу никто не спешит. Да и машины проезжают в час по штуке. Летай не хочу!..

 

11

«Час  икс», как говорят взрослые, мы назначили на два часа дня. Что такое «икс», я не знаю. Знаю только, что так начинают войну или запускают ракету. Ракеты у меня пока нет, поэтому приходится запускать самолёт. Хорошо ещё, если он на самом деле запустится.

Во двор бабы Любы мы пришли с утра. Для видимости – немного повозились в сарае. Потом уложили крылья в тележку, завернули в газету шурупы и дедушки Генину отвёртку.

– А в кабине кто сидеть будет?.. – неожиданно для меня спросил Мишка.

– Как кто?.. – уставился на него я. – Никто! Она же маленькая, тесная. Да и самолёт никого из нас не поднимет. Хорошо ещё, если сам полетит!..

– А давай посадим пупса!.. – предложил Мишка и вытащил из-под раскладушки пластмассовую куклу. Одной руки у неё не было, не было и волос. Зато хлопали – открывались и закрывались – глаза.

– Она же – девчонка!.. – усмехнулся я. – А девчонки в космос не летают.

– А это – ещё не космос, – возразил друг. – Вон с парашютами – ещё как летают!.. И во время войны били фрицев. Их так и называли – «ночные ведьмы». Я в книжке читал.

Я посмотрел на безволосую однорукую куклу и снова мысленно усмехнулся: «А ведь действительно – ведьма! Зато легкая. Пусть полетает!..»

Кое-как усадив пупса в тележку и привязав его для надёжности леской, мы стали готовиться к побегу из бабы Любиного двора. Она время от времени показывалась в окне и собиралась, по словам Мишки, поливать в огороде огурцы.

«А вдруг подойдёт к нам и спросит – зачем, мол, обмотали «этажерку» какими-то тряпками?..» – пришла очередь почесать голову мне.

– Мишка, пойди и отвлеки бабу Любу, а я выкачу тележку на улицу! – скомандовал я.

Мишка удивился моему «командирскому» голосу, но поплёлся в дом. А я тем временем подхватил хвост самолёта, кое-как выкатил тележку из сарая и, не оглядываясь, порулил к калитке. Операция прошла блестяще!.. Эту фразу я слышал в каком-то кино. А у нас и начиналось самое настоящее кино.

 

12

Минут через пять Мишка догнал меня. Я уже стоял на горке, откуда к речке спускалась лента старого асфальта. Кое-где встречались выбоины, но другое место для «аэродрома» искать было поздно. Свернули на обочину. Встали под деревом. Руки и ноги у меня предательски задрожали. Не лучший вид был и у Мишки.

– В утиль везёте?.. – раздался над нашими головами мужской голос.

Надо признаться – я чуть не описался. Не от страха – от неожиданности.

– Ве-е-зём… – промямлил Мишка. – Ага, в утиль.

– Так сегодня – суббота, – засмеялся мужчина в кепке. – Все утильщики либо спят, либо пьют горькую!.. Ха-ха-ха!..

«Кепка» свернула в какой-то переулок. А я стал вытирать пот со лба. Прямо рукавом рубашки.

– Давай спустимся пониже, – предложил я. – А вдруг «кепка» вернётся и поймёт, какой утиль и куда мы везём?..

Спустились вниз по Горной метров на двадцать-тридцать. Спрятались за кустами и стали раскладывать свою конструкцию. Это слово раз десять я слышал от дяди Пети, инженера, а может быть, и конструктора. Теперь конструкторами были мы с Мишкой.

Прикрутили бамбуковые крылья к фанерной тележке. Дырки для шурупов мы просверлили заранее, в сарае. Нашли старую дедушки Генину дрель со вставленным в неё сверлом. Оставалось протянуть самую толстую леску под днищем тележки – от красного крыла к синему. Протянули и привязали.

– Это придаст прочность крыльям, – сказал я Мишке, хотя говорить не хотелось. Почему-то захотелось просто взять и убежать. И никогда не появляться на улице Горной.

С крыльями наш самолёт стал каким-то неуклюжим. Мы еле выкатили его на место старта. Выкатили и поставили под каждое переднее колесо по камушку.

– Давай дождёмся ветра, – предложил Мишка. – Уж с ветром-то он точно поднимется и перелетит через забор.

«Забор!.. – в голове точно что-то щёлкнуло. – Как же я не подумал?.. Он же может врезаться в забор, если свернёт чуть-чуть левее!..»

Стали ждать ветер и ежеминутно оглядываться – не идёт ли «кепка». «Кепки» не было, но справа по тротуару прошла какая-то бабушка. Хорошо, что она была подслеповатая и ни о чём нас не спросила.

И тут поднялась пыль. Ветки на березах закачались, листья зашуршали… То что надо!

Мы пнули камушки, они вылетели из-под колёс нашей «этажерки», и она медленно покатилась под горку.

– Толкай! – крикнул Мишка. Теперь уже его «командирский» голос резанул мое ухо.

«Ведь в летчики и космонавты готовлюсь пойти я, – мелькнуло в голове. – А он… он…» Что «он… он…» я не успел додумать. Когда я толкнул хвост самолёта, под ногу попался камень, и я со всего маху рухнул на землю, точнее – на выщербленный асфальт.

На то, что произошло дальше, я смотрел, уже стоя на коленях.

Наш самолёт с летчиком-пупсом подпрыгнул, как бы «ухватился» за встречный ветер и – о чудо! – полетел. Метрах в двух над землей. Он вилял из стороны в сторону и готов уже был упасть, как…

Вот тут и у меня, и у Мишки перехватило дыхание.

Из-за забора, в самом низу Горной, неожиданно выскочил какой-то автомобиль с какими-то коробками на крыше. Выскочил и повернул на улицу Горную. Навстречу нашему самолёту.

Как пишут в задачках, «из пункта А в пункт Б…».

Мы зажмурились. Через миг раздался какой-то хруст. Да-да, не треск, а именно хруст.

Открыв глаза, я увидел машину… Потом я узнал, что это был «Москвич». Я увидел машину, на ветровом стекле которой расползалось какое-то жёлтое пятно.

«Неужели это кровь?!. – мысленно замычал я. – Но почему – жёлтая?..»

Переведя взгляд чуть левее, я увидел обломки нашей «этажерки». Видимо, она чиркнула колесами крышу кабины автомобиля, что-то там раздавила в коробках и разлетелась на куски, грохнувшись об асфальт.

Мы с Мишкой попятились, пригнули головы и, петляя, как зайцы, задали стрекача. Свернули в переулок, потом – в другой… Этим мы как будто заметали следы. Мы, преступники, бежали с места преступления.

Только в центре города, перемахнув какой-то забор какого-то парка, мы немного отдышались

Штаны мои были порваны – и на коленях, и на пятой точке. На колени я упал ещё на улице Горной, когда толкал «этажерку». А на пятой точке… А вот про неё ничего сказать не могу. Прижал уши и просто бежал, бежал, бежал…

У Мишки же не оказалось одной из сандалий. Наверное, осталась под забором.

 

13

Сначала мама ничего не заметила. Я умылся над раковиной в кухне. В ванной комнате мама стирала бельё. Для этого она включила газовую колонку. В ведре плавали мои трусы и майки. Она брала что-то из белья, терла куском хозяйственного мыла, потом «жамкала», как говорила она, на стиральной доске и только после этого бросала в другое ведро – с горячей водой, которая текла из крана.

– Давай свои штаны – замочу хотя бы, – обернулась мама.

– Они рваные, – промямлил я, переодеваясь в синюю футболку и сатиновые шаровары.

– Когда успел?.. – мама подняла брови. Гнева у неё в глазах не было. Она уже, наверное, махнула на меня рукой и только пугала, что я, «как батя», пойду в шахтёры. В такие минуты мне было жаль и маму, и своего «батю», и даже себя. Мне не хотелось ехать ни в Воркуту, ни в какой-либо другой город, где под землёю ходят шахтеры и стучат отбойными молотками, добывая уголь.

– Играли в футбол на «поляне»… С ребятами…– соврал я.

«Поляна» была совсем в другом районе города, точнее – в другой стороне от улицы Горной. Этим я тоже как бы заметал следы.

Мама, конечно, как всегда, не поверила и бросила мои рваные штаны в корзину со своим рабочим халатом.

А я сел за свои кляссеры с марками и стал ждать милиционера.

 

14

3 июля. Милиционера я прождал дня два. Сидел дома и перебирал марки. Потом опять сидел дома и читал «Приключения Тома Сойера». Там ещё есть его друг – Гекльберри Финн. Ох, и смешные у них имена!.. Нам проще – Вовка и Мишка. Хотя в эти два дня я делал вид, что Мишку совершенно не знаю.

Он осмелел и как-то бросил в моё окно камушком – позвал гулять. А я даже не выглянул. Пусть думает, что дома никого нет. Пусть никто во дворе не запомнит, что Вовка и Мишка где-то шлялись (это взрослые так говорят), а теперь сидят у подъезда и о чём-то шепчутся. В общем, как мог, заметал следы. Уже, наверное, в третий раз. «Заметать следы» – так говорят про шпионов или преступников. А какие мы шпионы?.. А вот преступники… На этот счёт я не совсем уверен. Ведь грохнулась наша «этажерка» на чужую машину. Ведь могла убить какого-нибудь дядю. А у того – жена, дети… Может быть, даже старушка-мать. Такая же, как баба Люба. И чего у него там растеклось по ветровому стеклу?.. Жёлтое. Загадка.

 

4 июля. А вот и разгадка!.. Милиционер пришёл!.. Не ко мне – к Мишке. И как он его вычислил?.. Я про милиционера говорю. С чёрными усами. Я видел, как милиционер вёл Мишкину маму, а она плакала и вытирала платком то глаза, то нос.

4 июля. Вечер. Мишка меня не выдал!.. Вот это – настоящий друг!.. Вот это… Даже слов не подберу. Не умею я писать ни дневники, ни диктанты. У Мишки бы получилось – у него четвёрка по русскому. И глаза – добрые. А у меня бывают злыми. И я Мишкой иногда «командую».

Часов в семь вечера он постучал в дверь моей квартиры. Звонок не работает. Ведь папка – давно в Воркуте, а я чинить звонки ещё не умею. Постучал, а не бросил в окно камушек, как обычно. Почему?.. Наверное, тоже заметал следы и меня выгораживал. Если совсем коротко, то Мишка рассказал вот что…

Его нашли по… обложке тетради. Точнее – не нашли, а вычислили. Всей городской милицией. Ведь я его ещё тогда спрашивал: «Ты все обложки с тетрадей снял?.. Прежде чем оклеивать хвост самолёта». Он тогда ответил – дескать, все или «почти» все. А что такое это самое «почти», я понял только сейчас.

Оказалось, на хвосте нашего самолёта была приклеена обложка, где красовалось: «Тетрадь ученика…2-го «Б» класса… Квакина Михаила». «Ну не дурак  ли?..», – подумал я, слушая Мишкин рассказ. Но думать было уже поздно.

Хотя в школах ещё кое-где кое-кто работал, городская милиция решила не ходить по ним и не расспрашивать. Мишка сказал, что номер школы был замазан чернилами ещё на уроках. Поэтому Мишка и не обратил внимания на эту зелёную обложку тетради по арифметике. Ну, класс и класс, ну, Квакин и Квакин. А не сообразил – фамилия-то редкая!.. По ней-то Мишку и вычислили. Как сказал милиционер с усами, «прошерстили» все улицы и все домовые книги в нашем районе. Узнали адрес. Узнали, где работает  Мишкина мама. Пришли на картонную фабрику. Как раз была её смена. «Опросили», как сказал милиционер. Пошли «брать» Мишку. «Брать» – это уже я придумал. Насмотрелся фильмов про воров и бандитов.

В общем, у Мишки был не «опрос», а самый настоящий «допрос»!.. Но он молчал, как партизан. Только сказал, что самолёт «этажерочного типа» сделал сам. У бабушки во дворе. А потом вывез на улицу Горную и там запустил. Да ещё как запустил!.. С последствиями. А про меня – ни слова!..

 

5 июля. Вчера не дописал. Хотелось то плакать, то обнимать Мишку, который к тому времени уже ушёл домой. Стоять в углу и есть потом холодные макароны.

5 июля. Опять вечер. Снова приходил Мишка. Говорит: милиционер ходил на Горную к бабе Любе – тоже делать «опрос». А может, «допрос»?.. Это уже я так думаю. И она призналась, что внук был не один, а с «мальчонкой». «Мальчонка» – это, надо понимать, я. Дескать, шустрым-шустрым. Дескать, и голос-то у него – «командирский». Он, мол, и «командовал».

Опять сижу – разглядываю марки и жду милиционера.

 

6 июля. Мама тоже ждала милиционера. Мишкина мама её предупредила  – дескать, не ходи на работу, дескать, надо позвонить и взять отгул. Даже объяснила – почему. Причём – «в красках». Мишка, мол, ни в чём таком не виноват… Это всё твой Вовка. Мама ругаться с Мишкиной мамой не стала. Даже спорить не захотела. Взяла меня за ухо и посадила на стул. Стали ждать стука в дверь. Звонок-то не работает.

Прождали часа два. Я даже холодных макарон в это утро не поел. Сидел в кухне и почти что плакал. Было жаль и маму, и Мишку, и Мишкину маму, и даже его отца с его рубероидом… Бабу Любу?.. Её я тоже, конечно, пожалел, но как-то не очень искренне: «Зачем она стала выгораживать Мишку?.. Ведь мы дружим. А раз дружим, то и награду, и наказание будем делить поровну. Так мы решили ещё в первом классе, когда разбили в коридоре школы стекло».

О своём «допросе» писать не буду. Стук в дверь. Мама вскакивает. Милиционер входит. Достаёт какие-то бланки. Задаёт вопросы. Что-то пишет. Странно: ручку он достал из какого-то планшета. Такие в кино показывают. У офицеров. А где же непроливайка?.. Её-то он откуда достанет?..

Оказалось, ручка эта – необычная. Автоматическая. Это ему в милиции выдали. Чернила у неё – внутри. Внутри-то внутри, но мне от этого не легче. Рассказал милиционеру почти всё: и про мою идею стать космонавтом, и про бамбуковые удочки покойного дедушки Гены, и даже про пупса, который сел в кабину нашего самолёта буквально в последние минуты перед полётом…

– А чего там у него растеклось?.. Такое жёлтое-жёлтое… – спросил я у милиционера, узнав, что водитель «Москвича» жив и даже не ранен.

– Он ещё спрашивает!.. – нахмурился усатый милиционер, кивнув  моей маме на меня. – Яйца это были!.. Куриные яйца.

– Чего-чего?.. – опешил я.

– Яичница получилась. На всю Горную. Собаки потом дня два подлизывали. А вот гражданину Никифорову Н.Г. – сплошной убыток. Будем вычитать сразу из двух зарплат. Из материнской зарплаты Михаила Квакина и из зарплаты твоей матери.

Когда я услышал «твоей матери», мне стало плохо. Меня чуть не вытошнило. Сразу вспомнились все дворы и подворотни, где я слышал похожие слова. Причём – из таких же прокуренных ртов.

Мама расписалась в каком-то заполненном рукой милиционера бланке и увела меня из кухни в комнату. Я бросился лицом в подушку и стал реветь. Как девчонка. Как пластиковая кукла, у которой не только оторвали руку, но и вырвали все волосы. Я бредил.

 

15

Что в итоге?.. Обычно так говорит мама, когда берёт с работы документы и что-то подсчитывает на кухне. Она у меня бухгалтер. На швейной фабрике. А сейчас вот я говорю, как бухгалтер.

Что-что в итоге?.. Мишке запретили со мной дружить. Мама и папа. Он вернулся из деревни и хотел задать Мишке ремня. Но так как меня пороть некому, решил, что так будет не честно. Мишку – выпорют, а меня – нет. Ограничился месяцем без мороженого. Правда, Мишкина мама добавила неделю мытья посуды, чего Мишка делать не любит.

Ради дружбы я был готов мыть посуду за Мишку, но меня едва ли пустили бы к нему в квартиру.

Мишка украдкой сказал, что дружить со мной никогда не перестанет. А вот уехать в деревню, к бабе Симе, ему в августе, наверное, придётся. И не на грибы-ягоды – просто «подальше от хулигана Вовки». Это он повторил слова кого-то из родителей. А я ещё их жалел!.. Плакал в подушку… Может, зря?..

Мама написала папке в Воркуту – дескать, сын не только от рук отбивается, но и «просит ремня». Так и написала. Я видел из-за спины. Чужие письма читать нельзя, но ведь я теперь – «хулиган», а хулигану читать можно. Хоть «Приключения Тома Сойера», хоть чужие письма.

Ещё… ещё мама купила мне автоматическую ручку, как у милиционера, и чернила для неё. В качестве награды?.. Ага!.. За что?.. За разбитый самолёт и за её разбитые надежды на спокойную жизнь «разведёнки»?.. «Разведёнка» – это её слово. После него она обычно идёт на кухню и плачет. В общем, ручка эта, оказывается, мне нужна, чтобы весь август писать диктанты. А она, мама, их проверит. Вот тогда-то она и купит – или не купит – бо-оль-шой ремень.

Эх, скорее бы вырасти, окончить школу и… поехать в Воркуту!.. Я так решил. Мне уже расхотелось лететь в космос. Ведь за восемь лет, которые я просижу за партой, в космос слетают пять…– нет, десять!.. – космонавтов. А может, если у Хрущёва будут лишние ракеты, и все сто!.. Быть сто первым что-то не хочется. Лучше уж взять папкин отбойный молоток, когда папка уйдёт на пенсию, и давать стране угля. Эту фразу я слышал не раз. Обычно к ней добавляли что-то матерное. Причём не только подвыпившие мужики, но и самая настоящая пацанва.

Вон куда меня занесло – в шахту!..

Пойду вытру слёзы. Умоюсь. Завтра куплю открытку и напишу папке, чтобы никому не отдавал свой отбойный молоток. Я даже свою марку «Тринидат и Тобаго» готов приклеить к открытке. Она у меня не гашёная. Вот как мне осточертели все эти мечты и все эти игры в «этажерку»!..

Прости, мама!.. Я – недостойный сын. Купи мне чемодан.

Кажется, я снова брежу.

 

16

Чтобы Мишка не очень грустил без мороженого возле горы грязной посуды, я подсунул ему через открытое окошко «Приключения Тома Сойера». Там ещё есть Гекльберри Финн. Пусть отвлечётся. Пусть сравнит их дружбу и нашу. Может, наша-то и не хуже?..

Вечером он пробрался на второй этаж, тихо-тихо постучал в мою дверь и шёпотом спросил:

– Ты – один?..

– Один. А что?.. Входи.

– Нет, входить не буду, – замотал головой Мишка. – Ты знаешь… Знаешь, а ведь мы – тоже не разлей вода!.. Как думаешь?.. Только, может, немного скучные. И кто из нас больше похож на Тома – сам не пойму. Вот дочитаю – решу. Не грусти. Можно написать Гагарину. Можно – самому Хрущёву, Никите Сергеичу. Ведь Хрущёва даже милиционеры боятся!.. Запишут тебя в какую-нибудь школу, которая поближе к космодрому. Ну, откуда ракеты запускают. А там и учить станут – на космонавта. Тебе только русский подтянуть. А по арифметике у тебя – твёрдая четвёрка. Я же видел.

– Нет, Мишка, – тоже шёпотом ответил я. – В космонавты я уже что-то не хочу. Быть сто первым… Бр-р… Скучно. А Том Сойер – он весёлый. И не важно, Мишка, кто из нас – Том, а кто – его друг Гек. Главное – ты меня не выдал!.. Я даже в шахте буду помнить об этом.

– В какой шахте?.. – не понял Мишка. Он стал озираться и спускаться по лестнице.

– Я в Воркуту поеду, к папке… – успел сказать я ему вдогонку. – Пиши мне. И не забывай наклеивать марки на конверты. Красивые. Я ведь кляссеры возьму с собой.

 

17

12 июля. Я заметил, что после полёта нашей «этажерки» всё вокруг как-то изменилось. Мишка сидит дома и моет посуду. А ещё – читает про Тома Сойера. Я стал больше жалеть маму. Тоже мою посуду, хожу в магазин и даже чищу картошку. Я теперь больше думаю. Причём – обо всём на свете. Может, мы с Мишкой просто повзрослели?.. Буквально за месяц.

Я даже не побоялся сбегать на улицу Горную и отыскать там отвёртку, отставленную в траве в день полёта «этажерки». Ну как полёта?.. Раза два подпрыгнула, поднялась над землёй и врезалась в яичницу. Впрочем, яичницей эти коробки на крыше «Москвича» стали только через миг после удара.

Отвёртка покойного дедушки Гены мне и самому теперь пригодится – чинить звонок, ремонтировать радио… Не нести же её бабе Любе после всех приключений и «допросов»!.. Да и куда старушке отвёртка?..

Я покосился на бабы Любин забор, но даже не погрозил ему кулаком. В прежние времена мог и камнем запустить. Хотя сама баба Люба, как я теперь понимаю, вовсе ни при чём. Пустила козлов в свой огород!.. Ну не козлов и не в огород… Но всё равно – жаль старушку. И милиционера, наверное, испугалась не на шутку. Она же ещё при Сталине жила. А там милицию все боялись.

12 июля. Вечер. Пишу маминой ручкой. Чернил много. Хватит и на диктанты, и на дневник. Я хотел узнать у мамы, где она эту авторучку купила. Молчит. Или на меня всё ещё злится, или – секрет. Ага!.. Говорит: в бухгалтерию привезли десять штук. Чтобы быстрее считать цифры и не ставить клякс. Вот она и попросила одну для сына. Разрешили. Не знаю – верить или нет. Может, и правда. Может, и нам в школу привезут. Тогда отменят чистописание перьевыми ручками, которые надо макать в непроливайку. А пока… Пока такие новые ручки привезли, наверное, только в милицию и в мамину бухгалтерию. Повезло!..

 

26 июля. Мне кажется – я влюбился. Нет, не в тётю Розу, которая загорала на крыше, а теперь вернулась из Ярославля. И не в одноклассницу Светку. Её я всё-таки уступлю Мишке. Как другу. А вот молодая аптекарша… Её я, наверное, не уступил бы никому!.. Даже самому красивому жениху в белой рубашке с чёрным галстуком. И не беда, что я буду учиться всего лишь в третьем классе. Я сам хожу в магазин. Сам чищу картошку. Даже попробовал починить звонок. Правда, мама сказала, что там – ток, и отобрала отвёртку.

Как зовут молодую аптекаршу, я пока не знаю. Но я уже купил у неё зелёнку. Раз. Два – бинт и вату. А ещё… Ещё я накопил денег на гематоген!.. Мама говорит, что таблетки мне ещё не продадут. Я об этом не знал. А вот гематоген… Решено – завтра пойду за гематогеном!.. Не в шароварах и драной рубашке, а в зашитых мамой штанах и белом свитере. Смешно?.. В такую жару – и в свитере!.. А если я болею?.. Если мне гематоген ну просто до зарезу нужен?.. Интересно, а на две упаковки хватит?.. Тогда она возьмёт гематоген не с витрины, а из какого-нибудь шкафчика. И я увижу, как на ней сидит её белый халатик и какая заколка у неё на девчачьем хвостике. Хвостик на голове у неё – как у Светки Тотонкиной. Только Светка – рыжая, а моя аптекарша… А какие у неё волосы?.. Я почему-то запомнил только её глаза. Смешливые глаза большой девочки.

Да, определённо – я влюбился.

 

18

В аптеку я хожу теперь каждую неделю. Я забыл про Тринидат и Тобаго. Почти забыл. Я стараюсь не вспоминать о полёте «этажерки». Даже Мишкины рассказы о том, как он стоит на воротах и почти не пропускает голы, теперь мало интересуют меня. Ему стали покупать мороженое, а его мама – опять моет посуду.

Теперь меня занимают названия лекарств. Я даже попросил у соседки пустые пузырьки с наклейками. Ну, чтобы лучше запомнить. Вот познакомлюсь по-настоящему с Мариной… Мою аптекаршу зовут Мариной. Приду к ней в гости… А о чём мы будем говорить?.. Я ведь, кроме зелёнки и йода, почти ничего аптечного и не видел.

И тётя Роза меня теперь совсем-совсем не интересует. Теперь она загорает по выходным не с книжкой, а с какой-то бутылочкой. Мама говорит: «Это у неё – коньяк. Видимо, нагостилась в Ярославле». Я стал понимать, почему мама так ехидно относится к тёте Розе. Тётя Роза поехала к своему кавалеру, а от мамы её «кавалер», мой папа, наоборот, уехал. И очень далеко – в Воркуту. Вот она и грустит, вот она и злится безо всякого повода.

 

19

3 августа. Марина живёт в трехэтажном доме на улице Кирова. Дом тоже старенький, но на окнах – красивые занавески и даже шторы. Интересно – купит мне мама на первое сентября белую рубашку?.. Галстук можно и не надевать. Чёрный. Тем более, что его у меня нет. А папа галстуков не носил. Я посмотрел в шкафу. Так… на всякий случай.

Эх, любовь-любовь!.. Когда я окончу школу, Марина может уже куда-нибудь уехать. Вон у нас в стране сколько городов!.. Буду сидеть у окна и страдать.

Забыл написать: скоро Мишка всё-таки поедет к своей бабе Симе – туда, где его уже месяц ждут грибы и ягоды. Он никого ещё не любит и может весь день играть в футбол. Ему хорошо. А мне?.. Мне тоже хорошо, но как-то по-другому. Я стал смотреть в окно и мечтать. Вот если бы я был космонавтом… Тогда Марина брала бы у меня автографы и расспрашивала о том, как выглядит Земля с высоты… Птичьего полёта?.. Смешно! С какой высоты на Землю смотрят космонавты – этого я не знаю.

Мишка дочитал «Приключения Тома Сойера» и всё собирается вернуть мою книжку. Что ещё?..

Мои диктанты никто не проверяет. Мама устаёт на работе от цифр. Приходит домой и кладёт на лицо мокрое полотенце. Какие уж тут буквы?.. Буду сам себя проверять и ставить себе двойки. Решено!

Так я выработаю силу воли и смогу без страха разговаривать с Мариной в её аптеке. Разговаривать так, чтобы я не заикался, а уши мои не краснели. Решено!

 

20

Поиграл во дворе с Пошей в пристенок. Продул тридцать копеек. На что я теперь буду покупать зелёнку?.. Поша – это настоящий хулиган с настоящей золотой фиксой. Он курит «Беломор» и не боится милиции. Где он живёт?.. В старой водонапорной башне, которая стоит неподалеку от улицы Горной. Почему мы не запустили свою «этажерку» прямо с этой башни?.. Сам не знаю. Во-первых, там, кроме Поши и его матери, живут другие люди. Их заселили туда, когда водокачка вышла из строя. Из технических помещений, как говорит дядя Петя, сделали квартиры. Жильцы поднимаются туда по огромной винтовой лестнице. А во-вторых… Во-вторых, мы с Мишкой всё-таки боимся фиксатого Пошу. У него есть свинцовый кастет и две татуировки. Они у него под рубашкой, а рубашку он никогда не снимает. Даже на «поле», где иногда играет в футбол, раздавая налево и направо затрещины.

А ведь я хотел сходить в аптеку ещё и за гематогеном!..

Притащился Петруха, и они с Пошей «пошли по делам». Какие у них могут быть общие дела – легко догадаться. Если нет трёшницы на вино, они покупают пиво. Но и на пиво нужна хотя бы какая-то мелочь. Тогда Поша ловит малчишек возле булочной и требует у них сдачу. А Петруха, как он сам говорит, «стоит на стрёме».

Да, без моего Гека, без Мишки Квакина, я, похоже, скоро попаду в настоящую дурную компанию. И тогда усатый милиционер будет приходить к нам домой каждую неделю. Скорей бы уж Мишкина мама наедалась деревенскими грибами и ягодами!..

 

21

Август. Грустно. Перед самым отъездом Мишки  узнал… На всю страну прогремело – как не узнать?!. В общем, узнал, что Юрий Гагарин – не один. Нет, как человек Гагарин – один, а вот как космонавт…Получается, если в космос космонавтов будут посылать каждые четыре месяца, то мой номер будет даже не сто первым, а… Вот это-то «а» меня больше всего и задевает. Я даже про Марину перестал думать. Уже два дня не вспоминал и не проходил мимо аптеки.

Но вернёмся к Титову. Ах, я ещё не написал этой авторучкой, с кем Гагарин дружит больше всего?.. Титов, Герман Степанович. С ним и дружит. Он ведь целые сутки кружил над Землёй. Марьванна, пишу с заглавной! Знаю, что это – наша планета и вокруг неё летают космонавты.

Ну как летают?.. Конечно, не как моя «этажерка». И зачем только я её вспомнил!.. И без того грустно. Вся страна радуется, а я – грущу.

Интересно, а скафандр у Титова был свой собственный или ему отдали гагаринский?.. Какого они роста?.. Вот бы узнать. В газетах не напишут. А по радио… Радио я даже выдернул из розетки. Вчера. Сижу и смотрю в окно.

Эх, Герман Степанович, Герман Степанович!.. Почему вы, космонавты, так рано родились?.. Родились и уже летаете. А я родился, и мне придётся лезть в свою шахту. Тоже, пишет папа, почётно, но всё-таки как-то не так.

Пойду с горя мыть посуду. Тринидат и Тобаго уже не помогают. Да и где они на нашей Земле… ау, Марванна!.. на нашей планете – до сих пор не знаю. Не у Титова же спрашивать, который целые сутки летал и видел этот Тринадат, наверное, раз сто.

 

22

Да, из окна моей квартиры виден двор. Но что его описывать?.. Два кирпичных двухэтажных дома соединены аркой. Это умное слово я узнал от дяди Пети. Он – инженер и сейчас опять сидит в шляпе. Играет в домино. Стол для домино и других мужских занятий по-прежнему стоит посередине двора. Он мешает тёте Дусе развешивать бельё, потому что дядя Вова по-прежнему отвлекается от игры и глядит, как тётя Дуся в коротком халате склоняется над тазиком с мужниными кальсонами.

Скоро будет сентябрь. Кальсоны высохнут, и тёти Клавин муж пойдёт на работу. А я… Я пойду в школу. В третий «Б». Мишка тоже пойдёт. Но у него – портфель и оба родителя. У меня рядом со мной – только мама. Нет, не купит она мне новенький портфель! Не хватит на двоих одной зарплаты. Так и понесу свои летние диктанты в своей измятой тетради в старом, протёртом в двух местах ранце. Марьванне – на проверку. Вот двоек-то наставит!.. Ничего – не выпадут. А выпадут – мама будет меньше плакать и утираться платком.

Мишки во дворе нет. Он ест в деревне грибы и ягоды. А баба Сима гладит его по головке и слушает Мишкину маму. Та рассказывает ей про нашу «этажерку» и про то, с каким хулиганом Мишке приходится жить в одном доме. Мишкину маму отпустили с работы до первого сентября. То ли отпуск, то ли какие-то отгулы. Она тоже ест грибы и ягоды, рядом с Мишкой, но по головке её никто, наверное, не гладит. Ведь баба Сима – «свекруха». Это – словечко Мишкиной мамы. А свекрухи любят не всех.

Так… «Приключения Тома Сойера». Поглядим – дочитал ли Мишка до последней страницы. Возвращая, сказал – прочёл от корки до корки. Но ведь он тоже умеет приврать. Так… где моя закладка?.. Я её специально не убрал. Решил «проконтролировать» друга. Думал – остановится, например, на странице 101… Далась мне эта «космическая» цифра – сто один да сто один!.. В общем, остановится Мишка на странице 102 и машинально забудет там мою закладку. Так и не узнает, как Гекльберри Финн…

Что это?.. Бумаженция. Каракули. Причём – Мишкиной рукой. Аккурат на странице 102. Читаем. Это чужие письма читать нехорошо, а каракули… Тем более – Мишкины…

 

Москва. Кремль. Герману Титову.

 

Дорогой Герман Степанович!

Вас все теперь знают. Поэтому пишу без адреса. Просто на Кремль.

Вы тоже теперь всех знаете. Осталось узнать Вовку Сажина, моего друга. Он просто бредит космосом!.. Знаю, что третьеклассников в космос не берут. Скафандров таких нет. И русский язык надо подтянуть. Это ясно – и мне, и Вовке. Но он хотел спросить у Гагарина, как попасть в космонавты.

Не спросил. Гордый. А может, стеснительный, чего раньше я за ним не замечал.

Дорогой Герман Степанович, а можно теперь уже у Вас спросить?.. Про то же самое. Гагарин, наверное, теперь далеко  – ездит, как говорит моя мама, по миру. А Вы остались в СССР за старшего. Космонавта. Так вот… Как Вы-то сами из летчиков перешли в космонавты?.. Напишите. Адрес Вовкин я указал на конверте.

Мы ведь уже и «этажерку» запустили. Почти. И русский исправляем. Но этого для космоса, наверное, мало. Может, с парашютом прыгнуть?.. Хотя бы разок. Только где его достать?.. В газетах что-то не пишут.

Простите за то, что отвлекаю Вас от митингов и шествий!

У нас в школе тоже, наверное, 1 сентября будет митинг. Если успеете ответить, Вовка на этом митинге обязательно зачитает Ваше письмо!

Михаил Квакин,

почти пионер

 

Я дочитал Мишкино письмо, и из глаз покатились слёзы. Вот это друг!.. Вот это… И как складно написал!.. А ведь по русскому – всего лишь четвёрка. И всё обо мне да обо мне. О себе – ни слова!

Эх, Мишка-Мишка, где ты сейчас?..

Если это – черновик письма, то где же само письмо Герману Титову?.. Уже заклеено в конверте и брошено в почтовый ящик?.. И едет оно в Москву, в Кремль?..

А на конверте – мой адрес!..

Чудеса!..

Надо будет починить свой ящик для писем в подъезде, который, наверное, Петруха раскурочил, и заглядывать туда каждый день. Может, Герман Степанович не слишком уж занят?.. Может, к 1 сентября успеет ответить?..

Вот я и стал взрослым.

Теперь и мне могут написать космонавты.