Чтобы вы сделали, если в одну секунду остались совершенно одни, решительно без всяких средств к существованию и без всякой надежды, что случится хоть что-нибудь, мелкое стечение обстоятельств или событие яркое, широкое, словно эхом готовое прокатиться через всю вашу судьбу, способное разжечь в вас слабый огонек новой надежды? Самое глубокое отчаяние охватывало вас хоть однажды? Самое глубокое разочарование жизнью, что ставит порой под сомнение саму идею жить, приходило к вам хотя бы раз? И что же вы делали в минуты самой мрачной безысходности, когда одно только приходит на ум — кончить все разом?
Влас Егорович не сделал решительно ничего, когда случилась с ним страшная беда, когда иной бы напротив, собрал все силы и бросился жить, как не жил никогда прежде, страстно, с напором. Влас Егорович в самый значительный миг отпустил совсем вожжи и в полной мере сделался равнодушным ко всему. Он как будто и не унывал, однако, и сказать, чтобы он жил, что горела в нем искра, как случается светится внутри человека неутомимый огонь, влекующий его внутренним своим жаром шагнуть прямо в объятия шумной, стремительной жизни — такого про Власа Егоровича сказать было нельзя. Все ему стало вдруг совершенно безразлично.
Власу Егоровичу совсем нечего было есть, но все же, изредка перепадали ему самые крохи и этого вполне хватало ему. Может быть и не хватало вовсе, однако Влас Егорович безучастно, будто не обремененный нисколько нуждой, съедал самую малость черствого хлеба и шел себе дальше, словно как в старые времена отобедал как положено, для бодрости угостившись крепким ароматным кофе. Прежде, наверняка обед улучшил бы его самочувствие до мягкой, блаженной улыбки, а в нынешнюю пору лицо Власа Егоровича выражало полное безразличие ко всему и ни одного раза, после случившейся беды, теплая улыбка не освещала мрачную его физиономию.
Физиономия его не то чтобы всякий раз оставалась мрачной, скорее оттого, что никакая эмоция не захватывала Власа Егоровича так сильно, чтобы выразиться на лице сколько нибудь внятно, всегда мимика его была покойна и бездвижима, отчего встречавшиеся ему люди, привыкшие видеть в улыбке признак добродушия, считали Власа Егоровича угрюмым и нелюдимым человеком. Но в самом деле все было решительно не так. Влас Егорович был невероятно тонкий и воспитанный человек и мягкий характер его располагал всякого относиться к нему дружелюбно и радушно. Он был приятным собеседником и искренне умел восхищаться самой обычной беседе. А шутки его наполнены были иронией самой изящной и никогда он не умел обидеть человека ни словом, ни делом.
Случившаяся беда точно указала ему, что всякий человек есть обманщик и не стоит никакого взаимного чувства. Впрочем, в последнее время его совсем не интересовали люди, если только, бывало прогуливаясь отрешенно и без всякого дела, он не сталкивался плечом к плечу с случайным прохожим, спешащим может быть домой к ужину, и тогда Влас Егорович растерянно поднимал глаза и взгляд его преображался, оживал, наполняясь живым удивлением, с некоторым даже испугом, оттого, что перед ним живой человек, поглощенный заботами, торопливо оправляя пальто снова исчезающий из его жизни навсегда; и долго потом еще прогуливаясь в полном одиночестве, Влас Егорович вспоминал этого случайного человека, точно ближе его никого не было у него в целом свете, сохраняя в памяти навсегда миг этой случайной встречи…
Влас Егорович не имел дома и не было у него даже угла, где можно было бы скоротать ночь и скитался он часто где придется. Где застанет его усталость и захочется вдруг выспаться — искал он себе место потише, ложился бывало и на скамейку в скверике, укрытом от остального мира оградкой и мягким шелестом тополиных листьев, засыпая тихо и без всякой лишней мысли. Ничего не беспокоило его и не был его сон омрачен бурными сновидениями, а словно темнота поглощала его на короткое время и он глубоко утопал в ней, не оказывая никакого сопротивления. Он словно безропотно умирал, иной раз с надеждой, что никогда более не проснется, а когда приходило утро и он просыпался, вздыхал с тяжелой тоскою, думая, что снова впереди день и нужно куда-то идти.
Идти ему никуда не хотелось, однако всюду сновали люди и ему становилось тесно и неуютно. Он сторонился шума и всякого движения, но как бы не искал уединения, отчего-то, ноги приносили его в самые шумные места, где толпа проглатывала его и он долго бродил среди людей, спутывая размеренное движение человеческой массы своей неуклюжей поступью, пачкая вычищенные до блеска туфли своими грубыми ботинками, склокоченной бородой вызывая брезгливые гримасы на лицах чистых и свежих, от него испуганно шарахались, порой, отпуская в его адрес грязные ругательства, но все ему было безразлично. Вдруг, словно током пронизывало сгорбленную фигуру Власа Егоровича, он замирал и озирался по сторонам, совершенно пораженный. Казалось, он вдруг внезапно просыпался и в замешательстве силился выстроить порядок в своем сознании. Но все было чужое вокруг и не настоящее. Тогда он закрывал глаза руками, стараясь снова вернуться в привычную ему темноту и убегал прочь. Толпа сгущалась, заполняя живыми, спешащими телами пустоту, оставленную после бегства Власа Егоровича, точно живая плоть исторгла пораженную ткань и вместо ее зародились новые клетки, по закону жизни вынужденные спешить и захватывать собою пространство.
По-настоящему спокойно Власу Егоровичу было в одном только месте — на старом городском кладбище, где живые, шагнув между могил, понимали, что в этом мире они лишь гости, а мертвое остается вечно. Все вокруг на кладбище, казалось дышало прошлым, размеренно и без всякой спешки, погружая редких гостей, проникающих из шумного настоящего, в таинственный мир мертвых. Любой повод заглянуть сюда — мрачная необходимость шагнуть во владения силы совершенно непостижимой для человека, которую всякий чувствует на себе кожей, будто глядит на него из могилы нечто, разинув в усмешке немые уста и тянет к нему свои костлявые руки. В мире мертвых бьющая ключом жизнь замирала и люди, полные силы, коченеют, чувствуя, что порывы их тщетны, а всякая страсть, обжигающая им сердце, непременно иссякнет и как затухают самые страшные пожары, затухнет непременно и жизнь человека, истлеет, прежде полная живой силы, плоть и угаснут желания и чувства, погребенные под гранитной плитой.
Влас Егорович, нежели люди увлеченные и с заботами, чувствовал дыхание этой невидимой силы особенно остро, как только вступал он на землю старого кладбища она всецело захватывала его и душа Власа Егоровича совершенно успокаивалась и будто бы плыл он между могилами бесцельно и неторопливо, словно утренний туман. Он не чувствовал никакой неловкости среди мертвых, какую ощущают обычно люди увлеченные жизнью, в которых кровь стремительно несется по жилам. Таким кажется, что жить они будут вечно, а смерть — это болезнь, которая им не грозит. Полному жизни человеку часто неловко перед мертвыми за свою неуемную энергию, за то, что расточает порой себя на всякую ерунду. Все у тебя в жизни скоро и невпопад, а на кладбище ничего лишнего и вечный покой. Для Власа Егоровича напротив, все было болезнью, что суетно, все, что стремится к цели и имеет нужду считал он нравственной ошибкой и потому совершенно бесполезным. Куда слаще мыслью погрузиться так глубоко в прошлое, где все давно мертвое, где нет никакого беспорядка и все уже случилось, а значит можно отдаться мрачной тоске без всякой утомительный спешки. Влас Егорович находил в тоске о прошлом наслаждение самое тонкое, хоть и не подавал совсем вида, но отдавал всю душу горести и обреченно смаковал то, что не обернуть было вспять.
Пойдет Влас Егорович по кладбищу неторопливо, заберется в самые дебри, где буйная зелень вьется сквозь старую покосившуюся ограду, где тополь, прежде стремившийся к небу юный исполин, под чьей тенью теперь дремлют останки былой жизни, возмужал и корнями ушел глубоко в могилу, напитывая себя свежей силой от чужой смерти; встанет напротив древнего надгробия и старается заглянуть в прошлое. А в прошлом сладко и томительно и всякое стремление уже свершилось. В прошлом, если случилась беда, непременно есть у нее финал и сердце уже не рвется от боли как прежде, а будто бы эхом отдается в душе горькое воспоминание и мягко касается самого сердца, измученного прошлыми обидами, томительная грусть.
Власу Егоровичу нравилось оставаться в прошлом и тосковать. Он глядел с грустью на обвалившееся надгробие и представлял себе человека, что был там захоронен. Представлял судьбу его и заботы. Воображал как он жил, а если на камне цела была гравировка с датами, отправлялся вместе с усопшим во времена его жизни, путешествовал по истории, участвуя в самых значительных событиях, из каких родилась эпоха. Так Влас Егорович мог простоять долго, мог не очнуться вовсе до самого вечера. Спешить ему было некуда, а если бы и существовало на свете место, где ему следовало скорее очутиться, Влас Егорович наверняка потерял бы к нему интерес очень скоро, ведь он считал, что если где и стоило ему быть, то именно там, куда уже принесли его ноги, без всякой цели, а по наитию, а то, что ждало его впереди, должно было случиться непременно без спешки. Не существовало на свете дела, способного увлечь Власа Егоровича и разжечь в нем огонь. Заброшенная могила была ему ближе живого человека, в разговор с прошлым ценнее живой беседы.
Был, правда, такой человек, что воспринимал странности Власа Егоровича тепло и с улыбкой. Он понимал его боль совершенно ясно и всячески старался проявить участие в его судьбе. На кладбище, у самого входа, встречал своих прихожан старый православный храм, увенчанный широким византийским куполом. Храм был цвета небесного, необычайно мягкого, в погожие ясные дни кажущегося продолжением голубого небосвода, с которого вот-вот спустится на землю ангел с крыльями и божию силой истребит всякий грех. В храме служил дьяконом отец Алексий, человек веселый, с смеющимися приятными глазами и окладистой бородой. Бороду он будто вычесывал щеткой, такая она была гладкая и ухоженная. Власа Егоровича он приметил однажды, когда тот, согласно привычке, застыл над могилой ужасно древней, от которой не осталось уже ничего — сорняк хозяйничал на могиле, пустив корни всюду; железная ограда повалилась и проржавела, а каменный саркофаг развалился надвое в самой середине, словно дикая животная сила, погребенная внутри, вырвалась наружу, пробудившись от кошмарного сна, заявляя этому миру, что смерть не конец, а все есть начало….
Влас Егорович простоял так с утра до самого обеда не шелохнувшись, не сделав ни одного движения, не издав ни звука и отец Алексий сперва предположил, что на кладбище забрел сумасшедший и собрался уже отвести дурачка в церковь, накормить его и после вызвать кого следует. К Богу такого не сопроводить, он уже не однажды пробовал. Никакое безумие словом Божием излечить не получится — разговор с Отцом Небесным требует сосредоточения и искреннего чувства, а в голове сумасшедшего мир вывернут наизнанку, ни доброго, ни злого там не сыскать, холодными ветрами гонятся там мысли в неведомом порядке без всякого проку, но таким более других иногда требуется помощь. Алексий окликнул странного человека и вызвался ему помочь. Тот, будто очнувшись, ответил вдруг складно и лаконично, весьма удивив Алексия, что не нужно ему помощи Божией, что душа его больна и в язвах, а здесь тишина чрезвычайная и могильный холод питает его силы.
Отец Алексий, проявив недюжинное терпение, вкладывая в уста будто и не слова вовсе, а божественный нектар, уговорил Власа Егоровича угоститься чаем из самовара, вприкуску с медовым пряником. Тот согласился, уж больно был голоден, да и всякий раз оказываясь в прошлом над безымянной могилой, выматывался страшно. Отведали они и чая и закусили пряником, долго беседуя о разном. Отец Алексий нашел в этой беседе удовлетворение невероятное, открывая замыслы Божии, несколько иного, непривычного для себя характера, через слова человека совершенно лишенного Веры, человека равнодушного и обреченного на одиночество. Влас Егорович вполне удовлетворился чаем и сладким пряником, к беседе оставаясь равнодушным, но та теплота, какою окружил отец Алексий своего гостя, разожгла внутри Власа Егоровича слабый огонек, едва может быть заметный, от которого лед в душе не тронуло бы теплом его, однако, оба этих непохожих друг на друга человека стали встречаться часто и подолгу беседовать.
Влас Егорович не замечал, как ноги сами порой приносили его в храм. Отец Алексий с улыбкой встречал его и если не оказывался занят, провожал гостя на прогулку, где, связывая их невидимой нитью, шла между ними увлеченная бойкая беседа, лаская разум одного, а второму приятно было не спешить и в доброй компании позволить своей мысли литься вольно и неторопливо, не обращая внимания на нравственные запреты. После прогулки они пили душистый чай и Алексий угощал Власа Егоровича чем-нибудь обязательно вкусным, сдобной ароматной выпечкой или шоколадом. Но Влас Егорович всякий раз будто вспоминал о чем-то необычайно важном, поднимался и не прощаясь исчезал. Отец Алексий чудоковатость своего гостя принимал просто, без всякой лишней мысли, но переживал, если тот долго не появлялся.
Однажды, Влас Егорович целый месяц не навещал отца Алексия и тот было придумал себе уже всякий ужас. Молился усердно и вдохновенно как никогда прежде и просил у Бога со всею страстью, чтоб мрачный собеседник его явился скорее живым и здоровым. И может быть молитва его имела силу необыкновенную, или Всемогущий Отец как-то особенно чутко следил за их дружбой и развлекался странным ее ходом, но отец Алексий обнаружил скоро Власа Егоровича совсем близко от храма, тот стоял столбом разглядывая завороженно заброшенную могилу. Могила была захвачена основательно травою, вся ею проросла густо, питаясь плодородной почвой. В основании ее высился обелиск с православным крестом, а вместо эпитафии — даты рождения и смерти и даже имени усопшего на почерневшем от времени камне рассмотреть было невозможно. Влас Егорович как-то особенно восторженно разглядывал православный крест, венчавший обелиск и мысли его величественно шагали через прошлое, коснулись даже эпохи Петра и чуть было не заглянули дальше, как вдруг окликнул его отец Алексий.
— Ну что же ты Влас Егорович совсем пропал. Я уже в колокола хотел бить, народ поднимать на поиски.
Отец Алексий с укором взглянул на своего приятеля, который пробудившись от мечтаний удивленно озирался по сторонам. Скоро взгляд его остановился на Алексии и стал снова осмысленным и глубоко печальным.
— Здравствуй дьякон — протянул недовольно Влас Егорович — Все печешься о человеках? Собою наконец когда озоботишься?
Отец Алексий весело улыбнулся услышав в голосе своего приятеля, ставший ему уже привычным, оттенок грубой насмешки над всяким человеческим чувством. Как только в человеке открывалась «человечность» и любовь к ближнему, Влас Егорович чувствовал раздражение и не скрывая нисколько своего отношения, говорил совершенно циничные вещи. Алексий знал, что причина всему — страшная обида на весь мир, которую Влас Егорович упрямо носил в себе и по случаю изливал желчью на окружающих.
— Нууу, началось! Месяц не виделись мы, а он знай себе зубы скалит… Рад тебя видеть Влас Егорович! Подойди-ка поближе — обниму тебя.
Влас Егорович фыркнул, подходить сам не стал, однако дал обнять себя подошедшему Алексию и неловко, по-медвежьи в ответ обнял дьякона.
— Ну коли между нами снова мир, пошли нагуливать аппетит, а после угощу тебя чаем.
Уж поверь Влас Егорович, такого пробовать тебе не приходилось. Там одна травка намешана, ммм…. — до чего душистая! Нектар ей-Богу! Пирожки свежайшие, нежные невероятно, натурально тают во рту, удовольствие самое восхитительное и главное — богоугодное. Никто тебя не осудит Влас Егорович, ешь сколько влезет.
Слишком показался худ Влас Егорович отцу Алексию. Изможденное его лицо выражало страшную усталость. Он знал, что тот скитается где придется, а ест отнюдь не деликатесы, а самое простое, что, как искренне считал Алексий, отпускал ему в нужную минуту Господь, ревностно оберегающий Власа Егоровича от всякого дурного происшествия. Но сегодня он выглядел так, будто бы и малой крохи не было во рту у него целый месяц. Словно Господь отвернулся от упрямца, не дождавшись, когда блудный сын вернется наконец в отчий дом. Упрямее осла был Влас Егорович, ежели поглотит его навязчивая мысль, когда кроме нее все ему было нипочем.
«Надо этот гранитный лоб прошибить чем-нибудь и накормить его как следует» — подумал с тревогой отец Алексий, взял под руку Власа Егоровича и повел по кладбищу в самые глухие места, где отыскать можно было захоронение из прошлой эпохи с чудной печальной эпитафией, где надгробная плита укрылась могильным мхом и дремлет безмятежно над останками, там, где Влас Егорович особенно бывает ласков и покоен.
Стал отец Алексий раскрашивать Власа Егоровича, где он столько времени пропадал и отчего не заходил в гости на чай. Отмалчивался Влас Егорович долго и все норовил увести разговор в направление ему приятное и увлекательное — спрашивал о тех, кто был захоронен однажды на старом кладбище. Особенно его интересовали такие, кто оставил в жизни сколько-нибудь значимый след. Но Алексий был неумолим и раз за разом возвращал Власа Егоровича из мира мертвых в настоящее. Скоро не выдержал Влас Егорович напора, с каким лез к нему в душу Божий человек и ответил решительно и резко.
— Дьякон! Да что же ты все не успокоишься! Все тебе ответов подавай! Всюду тебе Его воля мерещится, всякого человека хочешь объяснить Его промыслом. Но в моей душе нет ему места! Оттого и не был у тебя долго…
Влас Егорович глубоко вздохнул и печально взглянул на отца Алексия.
— Ты же все норовишь отыскать Его во мне, дьякон, чаем меня подчиваешь, развлекаешь услужливо… весело тебе слушать безбожника и Верой его испытывать… Одно тебе нужно — чтобы Бог твой возобладал над всем, что есть, иного тебе и представить сложно… В тебе и человека уже не осталось, а все молитва одна и заветы…
Влас Егорович замолчал и лицо его сделалось мрачно и задумчиво, а отцу Алексию чудилось, что все неожиданно замерло вокруг, птицы перестали щебетать и испуганные прятались на ветках густых вязов; кроны деревьев, колышимые легким, веселым ветерком перестали вдруг перешептываться и будто прислушивались, что за смельчак из мира живых нарушает безмолвие храма мертвых дерзкими своими речами?
— Чурбан ты настоящий Влас Егорович! — не выдержал вдруг Алексей — неужто ты как Буратино из бревна деланный?! Так тот мальчишкой мечтал стать и всякую жизнь уважал, а ты? Неужто совсем в тебе не осталось Веры ? Пускай может быть в Христа ты не веришь, а в человека-то? В человека ты обязательно должен верить, ведь сам человек, и дышишь и чувствуешь как всякий человек.
Тут отец Алексий вдруг зажмурил глаза и коротко про себя произнес молитву, успокоил свой гнев и заговорил снова.
— Вот ты говоришь нет во мне человека, как так? Я ведь Богу служу, но для человека. Все в Вере его полагает участие в жизни всякого человека. Ты вот выставил заслон против него, отгородился болью души своей израненной, а ведь он любит тебя и здесь может быть ты оттого, что не сознавая, идешь по его зову. Думаешь в смерти обрести покой, а это испытание для тебя! К живым протяни руку Влас Егорович! Горе твое всяко пройдет, а жить надо и жить обязательно счастливо. А как же без Бога в душе счастливо жить?
Отец Алексий сам не заметил, как обогнал Власа Егоровича, который шел не спеша и задумчиво глядел себе под ноги, будто и не слушая, что говорил священник.
— Погляди дьякон. Вот например могила — сказал Влас Егорович и указал на первую попавшуюся могилу вновь сравнявшемся с ним в шаге отцу Алексию — что про нее скажешь?
— Да что про нее сказать? — удивился неожиданному вопросу Алексий — могила как могила, каких здесь сотни. Неужели смерть тебя так влечет Влас Егорович? Бараний ты лоб… упрямец… — отец Алексий махнул раздраженно рукой, мол, что хочешь говори, а все с тобой ясно.
— Это не просто могила, дьякон, это — итог — назидательно проговорил Влас Егорович — итог всякой жизни. Молился-ли, верил или не верил — не важно, итог всякий раз один. Бог твой от него не огородит, но обещает всякому, кто жил верно и молился исправно, райские кущи. Верующему церковью определено право надеяться, что возобладает после смерти Божья воля и он вознесется, а я глазами вижу каков всякого ждет итог, сердцем чую, как черви выедают плоть под землею у грешника и безгрешного, но мне сладко представляется какая там тишина… Как ярко тогда понимается жизнь, когда знаешь итог, как все торопится тогда жить! Каким предстает тогда человек, несмотря на мрачный конец, со всею страстью отдающий себя жизни?
Впервые отец Алексий видел, чтоб Влас Егорович говорил с таким сильным чувством. Он слышал в его голосе надрыв, но видя в первый раз за все время их знакомства, что в нем не угасла еще жизнь, он не прерывал его, надеясь в душе, что горячее это чувство разожжет огонь внутри его ярче и Влас Егорович поднимется над могильным холодом в мир настоящий, в его мир, в мир Веры и Божественной силы…
— … Человек, дьякон, станет тогда великим, зная итог свой, без всякой надежды живущий страстно и горячо! Вера твоя уповает на бессмертие души, мол, после всего ей собирать плоды, томиться в аду, или гулять по облакам, однако я полагаю душа — есть страсть! У того души нет, кто живет тихо и не стремиться шагнуть так высоко, как можно только вообразить! По облакам, дьякон, нужно ходить живым, мертвые же пускай безмятежно спят, тишина их попутчик…
— Где же твоя душа Влас Егорович? Отчего ты мрачнее тучи и бродишь одиноко между мертвыми, словно изгой? Душа твоя мятежная ищет пристанища, говорю тебе, в твоем мире, что ты себе выдумал, нет ей места, оттого, что нет в тебе совсем страсти, а мертвые не принимают тебя, сколько отмерено тебе еще неведомо… Господь один знает твой путь целиком, он и ведет тебя, ждет, когда обратишься к нему искренне, как сын к отцу и …
— Заладил снова! — грубо перебил Алексия Влас Егорович — Погоди же, дьякон проповедовать мне, не противник я твоей Веры, напротив — союзник. Она ведь что эта могила, правда более пышная, с кованой оградкой и величественный обелиск под самые облака. Внизу его краткая эпитафия: «Великое прошлое покоится здесь. Объявшее собой мир от моря до моря. Указавшее человеку что есть истинная любовь и самое страшное зло. Упокоилось в миг, когда иссякла в человеке мудрость, а возобладало скудоумие мысли и порок»… и как всякую могилу я безмерно уважаю ее и также заглядываю в ее прошлое и благоговею перед ним…. Я думаю, дьякон, умерла святость в человеке, другое время пришло. И в это время иначе нужно жить, стремительно, обильно и широко. С душою жить, со страстью! Подняться человеку так высоко, чтоб самому воплотиться Богом и после, как гибнут непременно цивилизации, «старому человеку» должно сгинуть в небытие и переродиться заново, с новыми мыслями, с мудростью веков родить эпоху другую — свободную от ненависти к друг другу, чистую и непорочную, словно дитя…
Влас Егорович давно остановился и не замечал, что говорит будто сам с собой, а отец Алексий удивленно и мрачно, словно впервые видел его, разглядывал своего спутника. Глаза дьякона пылали огнем, гнев захватил его, но более всего он был поражен услышанным и мысли внутри его, разожженные гневом, скакали, точно угли и не могли никак остановится.
— Ты чего это там бормочешь?! — Алексий грозно шагнул на Власа Егоровича — Совсем из ума вышел дурень?! Говоришь, церковь умерла? Да как ты посмел сказать такое! Богохульник!
Отец Алексий размахнулся широко пудовым своим кулаком и думал уже преподать урок Власу Егоровичу, но тот стоял совершенно недвижимо и казался безразличным к происходящему вокруг и это охладило пыл разгневанного дьякона. Он встал напротив него и сурово заглянул ему в глаза ища в них ответа, что такое он слышал сейчас и не случилось ли помешательство с его старым приятелем. Влас Егорович медленно поднял глаза, укрытые будто пеленой, какой бывает окутано зрение после крепкого продолжительного сна и через мгновение словно узнал Алексия.
— Не гневайся дьякон — сказал он — не обидеть я тебя хотел, лишь мыслью своей поделиться. Лучше бы молчал, дурак… Но…
Влас Егорович казалось внутренне боролся с собой и сделав вдруг над собой усилие заговорил снова бойко и с некоторым даже вызовом.
— … но погляди же на человека дьякон. Что ты в нем видишь? Бога своего? Силу духовную? Или порыв? Жадность? Страсть небывалую? Сейчас или совершенно человек пустой и никчемный, живущий без толка и мысли, сколько-нибудь дельной, или напротив, гроза всех человеков, человек-ястреб, человек-молот! Стремится такой все подмять и забрать. Другие ему что тараканы, не стоят внимания, таких ему растоптать без жалости и шагай себе по ступенькам выше, к пределам и горизонтам, чтоб переступить наконец облака и забраться на самое небо… Вот такой сейчас бывает человек дьякон. Ты его усмирить хочешь, моралью огородить от мира, а его уже не остановить, мораль его — амбиция и страсть. Он сам себя низведет без всякой морали, грехом его не испугаешь, а сам он обожжется над облаками солнцем, опалит себе крылья, сотворенные не Божественной волей, а страстью необычайной и убьется об землю замертво… А тот, другой, что живет без всякой вольной мысли считай уже мертв. Всякая сильная энергия делает его слабым и он поддается ее власти, волочит за ней ноги и хоть в ад, хоть к Богу, куда угодно покорно пойдет, если ему будет приказ…
Отец Алексий вдруг как-то по-особенному взглянул на Власа Егоровича, как смотрят порой родители на любимого ребенка, бьющегося в истерике от того, что он решительно не понимает как устроен мир, отчего бы ему непременно нужно сделать так, как указывает отец, а иначе выйдет дурно и можно навредить себе. Ребенок уважает отца и боится, но пока не обожжется сам, поступать будет всякий раз дурно и опрометчиво.
— Человек — всегда человек — заговорил Алексий тихо — всегда был таким. Всегда совершал ошибки и делал разное… Человек слаб. Даже такой человек слаб, что стремится шагнуть за облака. Он даже более слаб, чем тот, что подчиняется всякой власти. Власть, Влас Егорович, как бы не распорядился ей человек, всегда от Бога. Слушать Бога и верить ему — большая сила. Слабый человек тот, что не может принять власть над собой Господа и силится отступить от него и своею одной волей властвовать над миром. Такой человек будет всегда страдать и захлебнется гордыней своей в мучительной агонии…
— Ты Влас Егорович все в прошлое глядишь и ищешь там спасение, оттого, что горе потрясло тебя и настоящее твое угрюмо и печально, а в будущем и вовсе себя представить не можешь. Обернись лицом к Богу, взгляни на него прямо и внемли ему… Любовь всеобъемлющая откроется тебе и станешь вновь человеком, а не мертвецом…
Влас Егорович вздохнул глубоко грудью, отвернулся от отца Алексия и пошел себе неторопливо по кладбищу, останавливаясь у редкой могилы, заросшей густо сорняком, читая вдумчиво эпитафии, подсчитывая годы жизни усопшего, замирал надолго над надгробной плитой, словно из этого мира переносился в такие места, где человек еще жил совершенно иначе, где были еще мечты и великие стремления управляли человеком, где всякая жизнь одарена была искренним любопытством, а человек шагал вперед широко и смело…
Отец Алексий глядел ему в спину задумчиво и чувствовал, что Вера его как никогда стала крепче, грезилось ему, что в облаках бьются могучие крылья и Божии вестники, вздымаясь высоко над грешною землей приветствуют его мудрость… Но вместе с тем одна мысль глубоко печалила отца Алексия и затеняла собой яркое впечатление от крепости своей Веры и Божественного присутствия. Он чувствовал, что этот безбожник и мизантроп стал ему очень близок. Он не был ему настоящий друг, как полагается между людьми, когда двое открыты другу другу и между ними стоит общий интерес, связывающий их крепко, однако носил он в себе нечто иное, враждебное и мрачное, что отражалось в отце Алексии удивительными преображениями. Духовная его сила возвышалась чрезвычайно и всякая их встреча указывала на совершенно новые обстоятельства, еще более выставлявшие истинную Веру как силу, единственно способную направить человека на верный путь. Сегодня этот странный человек навсегда ушел из его жизни…
Совсем скоро отец Алексий тяжело заболел. Страшные боли мучили его непрерывно, молитва укрепляла его, но лучше ему не становилось. Диагнозы врачей были неутешительны и было понятно, что осталось ему совсем мало. Он не роптал и с достоинством превозмогал муки, ожидая конца. Но умирать все же не хотелось. Когда конец был совсем уже близок и сам Алексий мысленно шагнул уже за край, где увидел мрачные картины предстоящего исхода, какие приходят всякому нормальному человеку на пороге близкой смерти, явился к нему вдруг Влас Егорыч. Не виделись они долго и отец Алексий давно уже бросил вспоминать старого собеседника. Он удивился неожиданному гостю и через боль улыбка осветила его бледное лицо.
— Вот оно чудо Господне! А я дурак ангелов жду — хрипло проговорил Алексий, делая над собой усилие, чтобы искренне улыбнуться — ну проходи старый друг.
Влас Егорович сел в изголовье кровати, на которой дожидался своего часа страшно исхудавший и измученный продолжительной болезнью отец Алексий, уже не человек, а более напоминавший живой скелет с впалыми щеками и глазницами, в каких еще мерцали тускло, прежде живые и насмешливые, глаза умирающего дьякона. Влас Егорович в ту минуту составлял удивительный контраст всей обстановке палаты, тяжелому ощущению приближавшейся смерти, которое физически чувствовалось кожей, словно старуха с косой замерла выжидающе над больным и ледяное ее дыхание касалось до мурашек всякого, кто находился рядом. Влас Егорович не выражал не жалости, ни сострадания к больному, напротив, он казалось чему-то искренне радовался, лицо его было свежо и за маской равнодушия, которая скрывала обычно его чувства от окружающих, иной, присмотревшись, разглядел бы вполне похожую на довольство гримасу.
— Здравствуй дьякон — сказал он — помирать собрался? Ну, это дело незатейливое, ума здесь много не нужно. Умрешь — и все станет тебе не важно.
— Ты что же, решил посмеяться надо мной, Влас Егорович? — отвечал ему Алексий — ну продолжай, может быть и я посмеюсь с тобой вместе.
Влас Егорович склонился к больному и взял бережно его за руку.
— Не держи зла на меня дьякон. Я ведь другим тебя помню — могучим, статным, а передо мной тень прежнего богатыря… Вижу как измучен, но облегчить страдания твои могу разве что шуткой. Ты прости…
Влас Егорович прежде никогда деликатно не изъяснялся, суровый его нрав как будто ставил перед ним правило оставаться всякий раз нелюдимым и собеседник он был мрачный и грубый, потому отец Алексий несказанно удивился и даже попытался подняться в постели, движимый приятным новым чувством к старому приятелю.
— Вот же ей-Богу чудеса! — сказал отец Алексий. Голос его надрывно хрипел и было заметно, что становится ему хуже — ты наверное пришел поторопить меня? Будешь после приходить на могилу и стоять над ней в раздумьи. Дескать, каков был из себя дьякон, зачем жил, отчего умер, спит ли сейчас мирно или гуляет над облаками с ангелами — вздохнул Алексий глубоко и хриплый болезненный кашель вырвался из него с противным скрипом. Он откашливался долго и стал совершенно бледным, еще более, нежели прежде, похожим на тень самого себя.
— Я рад что ты пришел Влас Егорович — сказал он — но скажи, отчего ? Не жалеть же ты меня вздумал в конце концов?
Влас Егорович отвел глаза, задумался на мгновенье и строго посмотрел на дьякона.
— Унижать тебя жалостью мне не для чего и сострадать не стану, умрешь ты совсем скоро дьякон, итог твой близок. Я для другого здесь… Перед смертью всякое притворство уходит и можно взглянуть в лицо истинному человеку… Я, дьякон, сам не человек, но мечтаю человека видеть. Знать хочу человека, каков он, что за птица такая человек…
Жутко и зловеще заскрипел вдруг голос отца Алексия. Будто в аду черти лязгали вилами, пугая грешника предстоящей мукой. Страшный нечеловеческий смех исторгнул из себя умирающий дьякон. Он поднялся наполовину в постели и перст свой грозно обратил на замершего у постели Власа Егоровича.
— Тыыы! Ха-ха-ха! Глупец! Алчная твоя душа не может все успокоится и ищет ответа! Безбожник! Человека ты хочешь увидеть? Зачем тебе человек? Мертвец! Разговаривай лучше с мертвыми, они одни слышат тебя, ведь ты понимаешь только язык мертвых… Как же я устал…
Дьякон упал всем телом на кровать и тяжело задышал.
— Я знаю, ты думаешь мне страшно умирать… Верно, страшно… Но нежели страх, чувствую я и другое. Его любовь Влас Егорович. Я уже близок к нему и Он видит меня среди прочих и слышит всякое мое слово… Ты видеть человека хочешь, но только тот может его видеть, у кого в сердце Божья благодать, а иначе душа слепа и останется навек беспокойной, станет алкать неистово ответов, как в полночь голодный упырь алкает теплой крови.
— Ты пережил страшное горе, Влас Егорович, но пережил ли? Ежели с той самой секунды в тебе не осталось жизни и душа твоя заперлась в теле, бьется птицей в клетке, хочется ей мира, однако прежде следует обернутся на себя, отворить затворы, впустить Бога и тогда станет во всей красе перед тобой Человек! Ты, Влас Егорович и есть такой человек! Открой же душу свою Богу, заклинаю тебя!
Последние слова отец Алексий уже не говорил — кричал неистово, вздыбив, будто в судороге, худую грудь. Грозно прозвучала его речь, всякий испуганно бы покорился ей, в мистическом страхе преклонив колени и вздернув к небесам руки… но… Влас Егорович равнодушно, задумавшись о чем-то, глядел себе в стену, будто агония дьякона меньше всего интересовала его, а грязное пятнышко на окрашенной штукатурке рождало в нем больше интереса, чем страдания умирающего человека.
Все внутренние силы отца Алексия иссякли и он лежал не шелохнувшись в полной тишине. Он умирал, но более всего в эту секунду, на пороге самой смерти, волновала его не темнота, что могла случиться после конца, не яркий свет, предвещавший радостную встречу с небесным Отцом, а судьба безбожника, чей первый интерес — заглянуть глубоко в прошлое, покапаться мысленно за могильной плитой, потревожив сон канувшей в вечность упокоенной души. Этот дурной человек у мертвых искал ответы на вопросы жизни и в смерти видел сладостный итог… Глупец.
Когда дьякон Алексий умер, Влас Егорович еще некоторое время постоял над его постелью и тихо, незаметно ушел. Похоронили отца Алексия на территории храма на старом городском кладбище, где прежде, водил он Власа Егоровича нагуливать аппетит перед чаем. Место было тихое и уютное, прихожане, знавшие его, заходили помянуть дьякона добрым словом и приносили цветы.
Правда, часто служители храма замечали возле могилы дьякона странного человека. На службах его не видали и церковь он словно намеренно обходил стороной. Человек этот был не ухожен и дурно одет и весь облик его указывал на характер дикий и нелюдимый. Словно не было ему места между людьми и выбирал он ходить звериными тропами, предпочитая им тротуары и бордюры. Волос его, словно шерсть дикого кабана, был грубым и густого темного оттенка, борода отросла уже низко, ложась склокоченными лохмотьями на грудь. На мир он глядел мрачно и задумчиво, будто знал, больше прочих, в чем причина вещей и знание это тяготило его, рождая в душе бурю сомнений и новых вопросов к мирозданию.
В человеке этом признал кто-то Власа Егоровича — безбожника и отшельника, которого при жизни дьякон Алексий старался привести к Богу, а тому, как-будто, диавол нашептывал на ухо соблазны потусторонние, будто-бы за порогом смерти темнота и могильный холод и жить потому стоит гордо, презирая мораль и совесть.
Другой кто-то напротив, говорил, что Влас Егорович юродивый, Господь шепчет ему истины, а он нарочно искушал дьякона проявить гнев и немилость и будто-бы отец Алексий до самого конца искушению не поддался и святости за жизнь набрал столько, что неизвестно еще выдержат ли небеса тяжелую его поступь.
Видели однажды, как странный этот человек стоял над могилой дьякона и говорил что-то неторопливо, будто вел приятную беседу, а потом вдруг ухватился крепко за крест в изголовье, словно к чему-то примеривался… В тот день еще была страшная гроза, молнии пронзали небеса неистово, точно ударами плети секли рубцами человеческую плоть, громовые раскаты набатом предвещали роковую минуту и страшный ливень обрушился, вдруг, с неба, смывая с лица земли человеческие пороки, как слезы раскаявшегося омывают замаранную совесть от пошлости и яда, оставляя место человеку снова жить широко и страстно.
