Антрепренер (роман)

От автора

Сюжет произведения – производное голого авторского вымысла. Любые совпадения с  историческими лицами, событиями и институтами – не более чем прием для подстегивания читательского интереса. Возникающие же с ними разночтения – произвольны, служа, когда авторской версией известных персоналий и обстоятельств, но чаще – инструментарием в построении фабулы.

Калин Хаим

Петру Туманову посвящается

АНТРЕПРЕНЕР

ENTREPRENEUR

Фанфары и пролежни судьбы

РОМАН

Май 1970 года. Ленинградская область.

Глава 1

Помещение лишь размерами походило на класс: столов – только восемь, стены же голы – ни наглядности, ни доски. Ко всему прочему пусто, и намека на сбор.  Сверившись повторно с номером на двери, Арина нехотя вошла и расположилась за последней партой.

Обучению – за третий месяц, однако занятия в группе объявлены впервые. Ранее же    велись индивидуально, один на один с преподавателем. Местом персональных занятий служил «отсек», в котором Арина жила, – в полной герметике от внешнего мира. «Отсек» состоял из спальни, дворика для «воздушных ванн» и комнаты, загруженной лингафонной аппаратурой и прочей машинерией, обучающей искусству взламывать тайны…

Через минуту-другую аудиторию заполнили курсанты, последним явился преподаватель. Поздоровался только он, курсанты, войдя, лишь кивали без адреса. Как и Арина, свои «отсеки» они до сегодняшнего утра не покидали.

Белорусский акцент наставника чуть позабавил, но поначалу Арина едва ли слушала его. Введь перед глазами семеро молодых мужчин, подтянутых и отлично сложенных, – как не обратить внимание?!  Со дня своего зачисления, кроме солдат на вышках, видневшихся из окон спальни, с сильным полом она не пересекалась. Преподаватели, конечно, не в счет. Да и охрана, целиком набрана из южных республик, мест далеких и не знакомых ей…

Обзор «физики и лирики» курсантов движений души не вызвал, и внимание Арины переключилось на преподавателя. Шла лекция по психологии, голос лектора вдруг почему-то задрожал.

На ее губах застыла почти неразличимая улыбка подчеркнутого, с поправкой на присутственную необходимость, безразличия. Лишь сидящий рядом парень, чем-то выделяющийся среди остальных курсантов – неизбывно правильных и неромантичных до предела, – иной раз получал от нее флюиды солидарности. Его вылитые из печали глаза и мягкая, ненапыщенная одутловатость не мешали.

Зато мешало атмосферное давление, резко подскочившее в аудитории, будто ужавшейся в объеме. Но не из-за габаритов крепких молодых парней, а той энергии, которую их тела излучали. Все вокруг словно трещало по швам: воздух, униформа и души ребят. Арина ощущала это по гримасам складок на шеях, запаху пота (когда терпкого до отвращения, а когда приятно возбуждающего), несуразным движениям торсов и плеч. Суть «кривой пластики» заключалась в том, что курсантов просто распирало повернуться и взглянуть на нее.

Накануне курсантов несказанно воодушевили, сообщив о начале групповых занятий: в коллективе, каким бы он ни был, живется все же лучше, чем исполнителю особой, но отшельнической миссии. Но когда, войдя в класс, курсанты объяли произведенную на био-ЭВМ особу, чья внешность могла расшевелить и бессилие, их вестибулярный аппарат малость зашалил. Отобрали же их из сотен кандидатов – и не обычных, на силу духа испытанных не раз!

Между тем диве с иссиня черными волосами (и впрямь напоминавшей соскочившую с конвейера куклу в штучном экземпляре) разыгравшийся мятеж плоти досаждал все больше. Но куда сильнее беспокоила неестественная бледность на лице  наставника и усилившаяся зыбь в его голосе – ведь она, женщина, не могла не сострадать, когда ближнему плохо, особенно человеку в возрасте.

Заметив под потолком глазок видеокамеры, Арина и вовсе запаниковала: не связан ли полуобморочный вид лектора с потливым копошением либидо, стихийно усиливающимся в классе? Не она ли причина его немоготы?

Скоро элитные жеребцы сдерживать себя перестали: без стеснения оборачивались, бросая пламенные взгляды на нее.

Лицо Арины оставалось безразличным, как и прежде, лишь улыбка исчезла, та – малоразличимая. По коже носились мурашки, дробные и злые. Вроде, поведи плечами – и их как не бывало. Но как бороться с мерзким шепотом недр, если природа сотворила тебя хрупкой? И на мурашки наслоилась густая сыпь, а потом еще что-то, не менее отвратное.

Родившись в семье военного и с младых лет наглотавшись угольной пыли армейских отношений, ведущих неотвратимо к кровохарканию, Арина хорошо усвоила, во что может вылиться любой просчет в армии. А в сверхсекретном ГРУ, куда ее зачислили, как и ребят из группы, –  об этом даже думать не хотелось…

Заточение в разведшколе, покоробив вначале, спустя неделю-другую даже ублажило, и Арине все больше нравилось коротать время одной. В  закутке, укрывшем от масленых рож, травивших щелочью всю душу, поганых лап, вздымавших желание носить с собой ножовку, – настоящего, без обиняков,  месива похоти, окружавшего ее повсеместно на гражданке. И все потому, что «посчастливилось» родиться неотразимо красивой.

Арина душой и телом отдыхала от мира, где сановные, чумевшие от ее красы самцы превращали быт в бег по дерну на босу ногу. Терпи не терпи, долго не протянешь и, где бы ни сошла, наготове «раздевалка» и душ с водою затхлой…

В последние дни она с грустью вспоминала  двух своих мужей, которых не любила, но ценила, как только женщина может ценить поводыря. Бедняги спились, да так, что и разводиться было не с кем. Из-за непрестанных ночных звонков, ее лжи, обильно орошаемой слезами, их и ее увольнений с работы, причина коих только ей была известна, – того кромешного ада, именуемого их «семейной» жизнью.

Годы спустя при просмотре одного фильма, напомнившего об унижениях молодости, Арина чуть было не лишилась чувств. По сюжету, красивый сержант-американец, став на ночлег, отбивает у ватаги обезумевших союзников – то ли англичан, то ли канадцев – ослепительной красоты француженку, жительницу неприметной деревушки, по которой неоднократно прошлась война. В своей ночной исповеди девушка поведала янки, сколь беззащитна женщина в пору лихолетья, особенно такой редкий цветок, как она. Так и не сомкнув за ночь глаз, сержант утром прощался с ней во дворе, чтобы идти с войной дальше, но рассмотрев через забор пышущих злорадством и истекающих слюной «бойцов», наконец дождавшихся его убытия, вскинул винтовку и убил девушку, а точнее … пристрелил.

Это было первым и единственным групповым занятием, к которому Арину привлекли в школе, после чего учеба вновь переместилась в “отсек”.

Арина с нетерпением ждала нового занятия по психологии, дабы пообщаться со  степенным «белорусом» с проницательными, умными глазами, чью лекцию она, хоть и без умысла, сорвала. Понимала, что спрашивать его ни о чем не станет – в ее новой ипостаси не до сантиментов, но почему бы не быть внимательной, подчеркнуто вежливой? Хотя бы так загладить свою «вину»…

Вместо «белоруса» явился, судя по выговору, москвич, впрочем, значения не имело. Арина подумала: заболел «белорус», наверное, человек в возрасте – не внушай себе всякую чушь. И она забыла о его мертвенно бледном лице, как забывается выкуренная  сигарета, исписанная ручка и масса иных деталей, образующих  безбрежную рутину бытия. А зря.

Наряду с преподаванием психологии, «белорус»  руководил в разведшколе всем  учебным процессом: формировал группы, расставлял преподавателей, создавал методики. Словом, слыл немаловажной фигурой, не говоря уже о том, что, как кадровый сотрудник ГРУ, привлекался к разработке сложных операций, где требовалась оценка психолога. И вдруг совершить такой прокол – сорвать свою же лекцию, причем вводную, запустив «гормонную» бомбу в казарму изголодавшихся ребят! Попадись он под горячую руку, его бы уволили – с пенсией, но без почестей.

К счастью, широкой огласки его промах не получил. «Белоруса» перевели куда-то в непыльное место, но с оперативной работы сняли.

Десять лет спустя. Северная Африка.

Глава 2

– Ищи провод, Гельмут, длинный, насколько возможно! – крикнул молодой мужчина, чья невозмутимость выпадала из атмосферы клинического шока, сковавшего остальных.

– Какой провод, Эрвин, веревку, наверно? – прохрипел парень с белоснежной шевелюрой, в паспорте которого значилось «брюнет».

– В самолете нет веревок… Обшивку рви – провода там… – подсказал Эрвин.

– Что делать с раненными? – обратился кто-то за спиной, узрев в Эрвине лидера.

– Не поможешь им…

– Ты – врач?

– Не врач, но знаю… Помоги лучше Гельмуту вытащить провод.

Тут взгляд Эрвина выхватил трех пассажиров, сидящих неподалеку с пристегнутыми ремнями безопасности – двое мужчин и женщина. Мужчины рыдали, обхватив голову руками, женщина же пребывала в глубоком обмороке, но, по крайней мере, внешне – все целы и невредимы. Проигнорировав женщину, Эрвин освободил мужчин от ремней, помог  подняться им на ноги, после чего совершил несколько манипуляций в области  лица и шеи – одному за другим. Они перестали рыдать, и в их мутных, отрешенных глазах вскоре проявились признаки осмысленности. «Отстегнутые» вновь плюхнулись в кресла, и любой сторонний, заглянувший им в глаза, до скончания века маялся бы от волчанки воспоминаний.

Тем временем, переместив из технического отсека в проход  прохладительные напитки и емкости с водой, Эрвин вновь обосновался в подсобке. Забурившись в одну из секций, он извлек бачок с отходами, закопошился.  Но, почувствовав  на спине чей-то взгляд, обернулся.

В проходе стоял мужчина, чем-то ему знакомый. Знакома, правда, была лишь одежда.  Эрвина осенило: «Да это один их тех, кого я привел в чувство. Он, судя по всему, отошел – раз двигается!».

– Что ты делаешь? – голосом робота спросил пришелец.

– Собираю, – рассеянно ответил Эрвин.

– Вижу, что собираешь, но не пойму что.

– Собираю еду.

– Это объедки, а не еда.

– То, что есть, приятель, держи мешок лучше.

Товарищ по несчастью ухватился за края мешка и, напоминая сомнамбулу, держал до тех пор, пока Эрвин, наполнив мешок до краев, с силой не вырвал их из рук «помощника».

Из всех пассажиров рейса «Мюнхен-Йоханнесбург», вылетевшего 10 января 1980-го и потерпевшего катастрофу в небе Северной Африки, на землю сошли лишь семь человек. Землей оказался горячий песок, простирающийся за линию горизонта.

– Где мы, Эрвин? – поинтересовался один из «прибывших», оказавшись на «посадочной полосе».

– Точно не знаю, похоже, Ливия.

– Так мы в Сахаре? Вот почему воду сгрузили – всю, до последней капли!

– На земле – и это главное, – Эрвин, казалось, обращался к себе.

– Зачем эти сборы? Нас по фюзеляжу найдут, – усомнился один из «приземлившихся», наблюдая за приготовлениями к пути, которыми руководил Эрвин. На шее у него болтался новенький галстук, вся же одежда вымарана и изорвана в клочья.

– Это Африка, дружище, – подойдя ближе, Эрвин поправил на нем галстук. – Если нас и будут искать, то скорее для отвода глаз, а не сегодня-завтра фюзеляж занесет песком. Поэтому разбирай багаж и пожелай себе счастливого пути, да и нам всем тоже… – Эрвин чуть ухмыльнулся.

Через полчаса группа из семи человек, напоминающая беглецов из чистилища, медленно тронулась в путь, навьючившись емкостями с водой и черными пластиковыми мешками. До них еще добрый час доносились крики хищных птиц, в мгновение ока оседлавших место катастрофы. Тот клекот причудливо сливался с человеческими воплями, которые рвались наружу из уцелевшего фрагмента самолета. Но заполонивший сознание беглецов ужас наглухо замкнул все чувства. Двигал же ими инстинкт, прозаичный как мир – выжить. Любой ценой.

***

Шабтай услышал о крушении борта «Мюнхен-Йоханнесбург» по южно-африканскому радио, на волну которого был настроен приемник в его автомобиле. Четверть часа назад он выехал из Габороне и практически достиг  границы между Ботсваной и ЮАР. По инерции проехал еще милю и, лишь до конца осознав, что произошло, остановился на обочине. Не раздумывая, переключился на  ВВС и дожидался очередного выпуска новостей.

Его охватило состояние, во многом схожее на то, что испытали уцелевшие пассажиры борта, не принятые на тот свет, должно быть, из-за перегрузки «эскалатора» или по иному недоразумению. Те самые пассажиры, которых вел по Сахаре Эрвин, его связной, везший для него архиважную передачу. Но ни о выживших, ни об уцелевшем грузе никому на этом свете не было известно.

Несколько успокоившись, Шабтай заерзал – телом и в мыслях:

“Не только на жену обламывается мазл*, но и на страну, где родился, тоже. Меняй, не меняй системы и континенты, знак твоего происхождения, если он недобрый, плетется за тобой, ставя подножки там, где, вроде, и споткнуться не обо что. Надо же, Боинг-747, надежнейший самолет, который числился за педантичными немцами, исчез с экранов локаторов. И не сложно предположить, какова его судьба. Произошло это, когда мой проект,  дело всей жизни, бережно возведен по кирпичику и с нетерпением ждет открытия. Оставалось малое: получить ключи и распахнуть парадные двери. Но ключи везли из Москвы, хотя и транзитом через Германию… Рок, злой рок, да клеймо обреченных тянуть лямку и маяться до гроба. Какие бы умы не трудились на благо стран-изгоев, чей «флагман» – моя родина СССР, сколько бы амбиций не выплескивалось, из западни истории этим социумам не выбраться. Сколько копий мною сломано и идей истолчено, чтобы воплотить призвание, с которым я явился на белый свет. Через какие тернии я не ломился и в какие ситечка не процеживался, чтобы, в конце концов, упереться в стену в полушаге от цели. А значит, начинай все с начала. Да и родина моя, пария, не только мать-неудачница, а зловещий ломбард, где заложены душа и тело, а подъемные – пятикопеечный билет с открытой датой, компостируемый усердной контрразведкой”.

Прозвучавший по ВВС выпуск новостей подтвердил сообщение о катастрофе борта, ранее переданное из Претории. Скрипя не только шинами, Шабтай резко развернулся и поехал обратно в Габороне. Его преследовала мысль: «Мое время завертелось юлой. Останови ее, ухватись, не то опрокинется».

***

В Москве, как и в Ботсване, столбик термометра застыл на той же отметке – 30, правда, мороза, а не жары.

Коммунальное хозяйство столицы уже неделю работало в аварийном режиме, не успевая латать  одну прореху за другой. Лопались плохо изолированные трубы, отсекая водоснабжение целых зданий, кварталов. «Пятилетка – за два года» держала экзамен на гениальную простоту «идеи».

Из-за сильных морозов температура обогрева упала до 10 градусов,  превращая жизнь больниц и детских учреждений в гуманитарную эпопею. Прочие же граждане просто мерзли, проклиная всех кого можно было клясть: управдомов, городские власти, опереточного Лелика, буксующую на очередной стройке века страну.

Ремонтные службы Москвы просто валились с ног. Спасаясь от обморожений и авралов, многие рабочие прогуливали, борясь со стужей хорошо обкатанным способом – «теплыми» компаниями.

В зону «обледенения» попали и корпуса Первого управления КГБ, службы внешней разведки СССР. Оказалось, что даже столь привилегированное заведение иммунитетом от непогоды не обладает.

Ревизор службы сидел в своем кабинете с накинутым на плечи пальто и складывал бумаги в папку «К докладу». Было зябко, пальцы его слушались не очень, но, в конце концов, со своей нехитрой задачей ревизор справился. Захлопнув папку, подполковник Ефимов встал и направился к выходу, прежде повесив на вешалку пальто.

В коридоре – никого, он подумал: «Холодрыга. По норам все».

Путь Ефимова лежал в конец коридора, где располагалась приемная Главного. Просьбу об аудиенции он подал еще за неделю до визита. По дате она совпала с его ежемесячными отчетами, поэтому, выделив время, в секретариате ее рутинно внесли в журнал.

Увидев в дверном проеме Ефимова, курирующий его направление офицер отрывисто сказал:

– Прием отменен. Доклад оставьте, передадим. Если понадобитесь, вызовем.

Подполковник растерялся: такой сбой регламента ему не припоминался. О любых сдвигах в распорядке приема предупреждали заранее. Папку, однако, вручать не спешил, намереваясь сказать: «Только лично». В конце концов, промолчал и папку отдал.

Возвращаясь к себе, подполковник задумался: «Почему меня выставили столь бесцеремонно?». Но, вспомнив, что в обычно запруженной по утрам приемной, кроме секретарей, ни души, заключил: «Случилось что-то… Не исключено, прокол – вот и не до бухгалтерии Главному». В одном Ефимов не сомневался: Главный у себя – фарфоровые лица помощников указывали на это.

Выражаясь милицейским жаргоном 70-х, в Первом управлении действительно «случилось». Но не очередной прокол, от которого не застрахована даже разведка, высокоорганизованная, изощренная структура, а нечто аномальное – из  иной, отличной от совковой, системы координат. Событие такого масштаба и дерзости могло потрясти основы самого плюралистического общества. Закованный же в броню идеологии СССР, переварив прецедент, был обречен прополоть весь верхний аппарат власти.

Подполковник Ефимов не ошибся: Главный находился в своем кабинете. Откинувшись в кресле, он барабанил пальцами по массивной столешнице. Выглядел скорее задумчивым, чем взволнованным. О том, что решает задачу, цена которой собственная жизнь, не говорило ничего. Разве что лицо, более сосредоточенное, чем обычно.

Он и сидящие рядом два офицера, его заместитель и начальник финансового отдела, за последние 40 минут не проронили ни слова. Они напоминали членов тайного ордена молчунов, практикующих свой, особый «язык» общения. Но не телепатический или сенсорный, а вполне обычный – письменный.

С интервалом в 5-7 минут то один, то другой вынимал из стопки лист бумаги и черкал несколько предложений, но чаще – отдельные слова. Лист затем путешествовал по кругу, задерживаясь, когда для беглого ознакомления, а когда и дольше – для комментариев, опять же письменных. Заканчивал свой скорбный путь папирус умолчания в стоящей рядом бумагорезке. Царила слаженность. Даже когда Главный оказывался последним в цепочке по «освоению» листа, он непринужденно вставал и бросал его в агрегат, не выключавшийся с начала заседания.

«Пообщавшись» так около часа, молчуны закруглили «беседу», и офицеры из кабинета Главного ушли. Судя по целеустремленности во взглядах, троица обрела консенсус, запустив в действие некий механизм.

Едва за визитерами хлопнула дверь, как Главный – а был он  главой советской внешней разведки, генерал-полковником КГБ Ремом Остроуховым – нажал на селекторе кнопку «Приемная». Услышав сигнал соединения, жестко бросил: «Ко мне никого. И не до обеда, до новых распоряжений!».

Через минуту-другую Остроухов включил монитор, куда мог вызвать любую телевизионную станцию Европы. Несколькими переключениями добрался до sat – первой общенемецкой телекомпании, которая попалась под руку. Увидев на экране заставку выпуска новостей, Главный одел наушники – устройство было сконструировано для индивидуального пользования.

Сообщение о крушении Боинга 747 в Сахаре прозвучало первым. Говорилось о количестве жертв и ведущихся поисках самолета. Отмечалось: «Практически все пассажиры лайнера – немецкие туристы из  различных городов Западной Германии». Информация заканчивалась комментарием: «Несмотря на ведущиеся вторые сутки поиски, ливийским ВВС не удалось обнаружить место аварии, от помощи же правительства ФРГ Ливия отказалась».

Остроухов выключил монитор, снял с себя наушники, вновь застучал пальцами по столу, на этот раз – едва издавая звук. В сознании же гремела мерзопакостная, раздирающая серое вещество трещотка: «Разбился, разбился, разбился, разбился… И чуда не произошло. Теперь, чтобы выжить, необходимо это самое чудо сотворить. На все про все – месяцев пять-шесть, не больше».

Остроухов не знал, что в приемной, в считанных метрах от него, лежит папка, способная развеять и иллюзию чуда…

Глава 3

Шабтай лежал на кровати в габоронской гостинице «Black Diamond» и, подложив руки под голову, тоже надеялся на чудо. Его заигрывание с гильотиной небес, зорко отслеживающей любителей риска, диктовалось безысходностью, не оставляя и намека, как решить его проблему.

Но, в отличие от Остроухова, о жизни своей он не тревожился, ей, вроде, ничего не угрожало. Разве что вода, кишащая бациллами, и полчища насекомых, повсеместно преследующие его в Ботсване – этой самой нищей африканской стране.

Казалось, его печальные глаза наводнила вся грусть мира, но хаос отчаяния их не тревожил. Взгляд его стремился в потолок, где, чуть поскрипывая, вращался вентилятор, единственная польза которого заключалась в разгоне мух и прочих насекомых. В Габороне стояла жара, причем, такая, что даже привыкший к высоким температурам израильтянин Шабтай, молодой тридцатидвухлетний мужчина, весь вздулся – то ли в попытке взлететь, то ли норовя побольше набрать воздуха, которого катастрофически не хватало. Он подумал: «Как ни странно, жара сегодня в помощь, чуть отвлекает от тяжелых дум».

Вторые сутки Шабтай решал неподъемную задачу: как за неделю достать три «недоспелых лимона» и спасти проект, над которым трудился со своих первых дней на Западе, а мечтал со школьной скамьи? Проект, который был призван превратить его, малоприметного парня из провинциального Каунаса, в гражданина мира, желанного гостя великосветских салонов, сильных мира сего. А заодно – и его компаньонов из Москвы.

Во рту у Шабтая не побывало ни крошки с тех пор, когда он узнал о крушении борта. Одутловатость щек почти исчезла, укрупнив и без того французский шнобель. Утратив ветрила и сев на мель, разум навязчиво вторил: «Деньги, деньги, где взять деньги – 30.000 зеленых бумажек, сотенным достоинством каждая, а, впрочем, и любая деноминация сойдет, лишь бы наскрести сумму».

Постепенно, едва видимыми гребками, мысли Шабтая выплыли из цугцванга, стали разминать плечи.

“Не получилось, – вдруг взбодрил он себя, – не отчаивайся! Что, в первый раз? Пакуйся и домой. Бессмысленно торчать в этой Боцсване* или Поцсване* – кому, что больше нравится. И не стоит изгаляться, лепить прожекты, как вареники. Какого дьявола сегодня к президенту ездил и новые идеи предлагал, а заодно, как бы, между прочим, просил об отсрочке по главному проекту. Ему же начхать, кому из чаши хлебать, лишь бы «отслюнивал» по правилам. Пойми, денег нет и не будет, значит, нечем президента «подмазывать» и тендер выкупать. Домой, к семье, на всех парах. Открой риэлтерскую или страховую, пережди немного. Игра на мизере, конечно, но не святым же духом питаться? Рано или поздно «пруха» повалит, выстрелит. Если не мне, то кому еще? На примете, да, ни вершка, но что ты знал о Ботсване еще год назад? Есть и другие белые пятна на карте, не попавшие в перископ большого бизнеса.

Не предполагал, конечно, что путь наверх проляжет через вонь общественных сортиров Габороне – квартирные здесь пока в диковинку, что тучный мир капитала, по сути своей, матрица развитого социализма, ибо серьезный бизнес на Западе, ключ к могуществу и процветанию, в руках немногих, сплоченных корпоративно и намертво, и вклиниться в этот монолит – все равно, что подделать пропуск в Политбюро или после смерти получить по математике Нобеля. Родиться же в стране, где бедность в фаворе, а за предпринимательство давят, обрекает всю жизнь терпеть снисходительные улыбки: мол, молодец, что вырвался, но зачем ломишься в наш задраенный ангар, где у каждой полки – свой хозяин, передающий «казанок» по наследству, но… народ, богом меченный, от цели не отступает, а ты, как верный сын его, своих предков чтишь!”

Договорившись с самим собой, Шабтай вскочил на ноги, бесцельно забегал по комнате. Вскоре остановился, задумался: «Смыться ко всем чертям  всегда успею, но не доделано что-то, важное очень… Черт, залипло, вспомнить не могу. То ли должен мне кто-то, то ли я кому-то…»

Думка эта, как назойливый сосед по купе, досаждала долго, пока Шабтай, вдруг озарившись, решительно не двинулся к шкафу. Там его терпеливо дожидалась нехитрая одежда: брюки да рубашка и еще пара аксессуаров. Из-за жары он прел в полном неглиже…

Через несколько минут, спустившись в лобби, он достал из портмоне клочок бумаги и «переписывал» цифры на диск телефона-автомата.  После семи гудков хотел было повесить трубку, когда раздался звук соединения, но ни «алло», ни «да» не прозвучало. Вместо ответа эфир заполонили пьяные мужские голоса, напоминающие крики орангутангов, и глупые хихиканья женщин. В сознании заметались сюжеты из совковых лет, и ему стало несколько не по себе. Шабтаю вновь захотелось повесить трубку, но тут он услышал:

– Говорите, алло-алло, – ответившей была Барбара, сотрудница польской колонии строителей, с которой Шабтай познакомился, проталкивая один проект.

– Это я, Шабтай, – по-польски ответил он, нахватавшись языку от соседа по лестничной площадке в далеком детстве.

– Кто-кто, Шандор!? – чуть взвизгнула трубка.

Шабтаю стало ясно, что в друзьях у  Барбары значатся и венгры, коллеги по строительному цеху, как и поляки, командированные в Ботсвану.

– Помнишь… Ланком… духи… у пана Зденека…  – подсказал он, отчаянно ища выход, как оживить память подвыпившей девицы.

Накануне получив от него дорогой по польским меркам презент и чуть поерзав для приличия, Барбара дала свой номер телефона. Ранее же не одаривала и улыбкой, невзирая на его настойчивые ухаживания.

– А, шановный пан* испанец, говорящий по-москальски и по-польски, да еще с туманным настоящим, – бойко протараторила Барбара. Язык ее, правда, чуть заплетался.

Шабтай озадачился: «Как из дебрей охмеления выбралась развернутая, не лишенная проницательности фраза?»

– Как поживает незабвенная Барбара? – невозмутимо спросил он.

– Праздную день рождения. Только чей не помню… Гражины или твой, Кшиштоф? – речь Барбары уже напоминала танец хромоножки.

– Достала, кобета*, отстань! – огрызнулся невидимый Кшиштоф. Тут же спохватился: – Миндальничает чего? Водку пусть тащит! Тоска…

– Слышал? – вернулась к разговору Барбара.

– Как к тебе добраться? – тотчас отреагировал Шабтай.

– А ты цепкий, – прозвучал ответ, а после паузы и адрес абонентки.

Шабтай поднялся к себе в номер, достал чемодан. Порывшись, отыскал бутылку Jonnie Walker, припасенную для представительских целей, но так и не оприходованную. Забросил ее в целлофановый мешок, заторопился на выход. Через пять минут его джип, взвыв, выехал с гостиничной стоянки.

Рулить ему было не долго – каких-то пару километров. В этом городе штаб-квартира президента, гостиница «Хилтон», городской рынок и множество зловонных свалок сплелись в печально-комичный комплекс, являя собой сплав дремучей африканской деревни и хилых попыток из нее выползти – в какой-то не вполне понятный век.

По пути его одолевали противоречивые чувства. Словно воздушный шарик Шабтая несло к Барбаре, но в глубине души досаждала роль, которую по ее капризу предстояло исполнить: интенданта страждущих нагрузиться по ГОСТУ строителей.

“Неужели, добиваясь взаимности красивой женщины, обязательно наряжаться в одеяния шута и без унижений не покорить ее сердце?» – взгрустнулось ему.

Барбара, неотразимая блондинка, при их знакомстве до замыкания рассудка напомнила ему Регину, женщину-мечту, завоеванную им, но которую Шабтай вынужден был бросить, покидая СССР. Женщину, и бледной копии которой он так и не встретил, пока не оказался в Ботсване, чуть ли не на краю земли.

До крушения «Боинга» мысли о шикарной польке не покидали его. Встреча с ней виделась первым призом на пути к триумфу – той сладкой туманности, где, вспыхнув, воплотятся его самые сокровенные мечты. И то, что до вручения подарка Барбара взирала на него как на надгробную плиту без надписи и огранки, Шабтая ничуть не смущало. Для себя он все решил, едва ее увидев. Ни наличие семьи, ни гражданство Барбары, – страны с деградирующим автократическим режимом, да еще балансирующей на грани советской оккупации, сбить его с пути не могли. Так уж распорядилась им природа, где только иголок не натыкав…

Проехав полпути, Шабтай поймал себя на мысли, что из-за березок прошлого выглядывает Регина, чуть заслоняя героиню приближающейся ночи.

“Странно, – подумал он, – азарт ведь охотника ослепляет… Да ладно, бог с ней”.

Здание, где обитала Барбара, оказалось одноэтажной глинобитной мазанкой, из внешних стен которой торчала арматура – то ли деревянная решетка, то ли ветки деревьев, а может и то, и другое.  Судя по расположению дверей, строго в ряд, проект напоминал классическую общагу, но номерные знаки или прочие геральдические излишества в ней отсутствовали. Войдя, Шабтай понял, почему, разговаривая с ним по телефону, Барбара уточнила: «До конца налево – предпоследняя дверь». Подумал еще тогда: «В подпитии деваха – вот и забыла номер или у друзей гостит».

Поравнявшись с ее комнатой, он почему-то вспомнил, что его литовская любовь на дух не переносила алкоголь, но мысль эта сгинула, едва поднес руку для стука.

Дверь тут резко отворилась. Первое, что ему бросилось в глаза, была газета, которую руки мужчины конвульсивно вжимали в лицо. Шабтай даже заметил название газеты – «Трибуна люду», официоз польских властей.  «Трибуна» кривыми зигзагами двинулась прямо на него, и от столкновения Шабтая спасла лишь генная, никогда не дремлющая у его племени реакция.

«Трибуна» ударилась локтями о противоположную стену, но равновесие не потеряла. Затем, опираясь о стену одной рукой, а другой – придерживая газету, издающая непотребные призывы «агитка» помчалась  куда-то виляющими во все стороны колесами. Должно быть, направление ею было выбрано не случайно. Именно оттуда, справа, доносились запахи общественного туалета, которые через мгновения обогатил «аромат» пищеварения, прерванный на стадии ранней сортировки.

«В редколлегию «журналиста» зачислили без отбора», – как-то успел   отметить про себя ошарашенный Шабтай.

Он еще с минуту с озирался по сторонам, опасаясь возвращения «репортера», при этом заглянуть в комнату не решался, хотя дверь была распахнута настежь. Наконец, собравшись духом, но глядя себе строго под ноги, – по-видимому, опасаясь поскользнуться – проследовал внутрь. Лишь дойдя до стоящего в центре комнаты стола, поднял глаза, осмотрелся.

«Nature morte», – заключил он, почему-то прибегнув к французскому, с которым сошелся совсем недавно. Между тем «картинка» никак не напоминала натуру, способную вдохновить художника, баталиста разве…

Треть комнаты занимали две кровати. На одной, спиной к нему, сидела Барбара, прислонившись головой и плечом к стене. Признаки бодрствования не наблюдались. В подобном ракурсе Шабтай ее прежде не видел, общаясь только в офисе и только анфас. Он замер от откровенности каких-то линий, но скоро его внимание переключилось на нечто иное, из ряда вон выходящее.

На второй кровати, напротив, застыла композиция, сложенная из оползней подсознания. На панцире раскинулись двое: мужчина средних лет и молодая, не отличающаяся красотой лица девушка, судя по телефонному разговору, Гражина. Все пуговицы на ее рубашке вырваны с мясом. Несколько валялись на полу, а остальные – на кровати. Рубашка – сорвана с плеч, хотя оставалась заправленной в юбку. Чашки бюстгальтера – откинуты, оголив налитые щедрой природой груди.  Девушка спала глубоким сном, подобрав под себя ноги. Вопреки уликам первичного насилия, ее лицо казалось безмятежным, даже умиротворенным.

Комнату насыщали запахи карамели, африканских пряностей и обильно пролитого алкоголя.

Мертвецки спал и сосед Гражины, господин со склоченной шевелюрой и неестественно бледным, видно, от перебора горячительного лицом. Из правого кармана его брюк выглядывал воздушный шарфик кремового цвета, поначалу принятый за носовой платок. Шарфик – в тон рубашки девушки. Он, по-видимому, служил одним из предметов ее туалета, покоясь на шее до начала «любовных игр».

Между тем внимательный осмотр оконфузившегося Ромео признаков фетишиста в нем не выявил. Да и сама форма прелюдии, пещерно экспрессивная, создавала ему алиби от изгнания в лагерь забитых сексуальных меньшинств. Его ноги находились на полу, а туловище  лежало на кровати – лицом вверх.

Девушка чуть похрапывала, а присутствие компаньона по койке выдавали одни габариты.  Шабтай встревожился: не плохо ли «бледнолицему», может, сердце подкачало? Хотел было подойти ближе, когда тот  издал гортанный звук, напоминающий рык шамана. Перекрутившись вокруг своей оси, он вновь замер рядом с Гражиной. Его точка опоры переместилась со спины на колени, которые уперлись в пол. Корпус остался на прежнем месте – кровати, на этот раз – животом вниз. Правая рука вцепилась в одеяло, стремясь остановить сползание вниз, а левая – соприкоснулась с ладонью девушки. В это мгновение Гражина улыбнулась во сне. Если ее улыбку не посчитать случайной, то горе-любовник, наконец, одарил спутницу первым знаком внимания – человеческого, разумеется.

Шабтая вдруг посетила озорная мыслишка: не дать ли «Ромео» под зад пинка, чтоб тот вконец не свалился. Но он лишь выругался про себя на каком-то случайно подвернувшемся языке и перевел взгляд на Барбару. Одно очевидно: не на французском. Штудируя базовый словарь, до раздела ругательств дойти не мог.

От злых духов, ворвавшихся в эту комнату, Барбара, в отличие от ее коллег-приятелей,  заслонилась по-своему, хотя и застыла, как при блокировке памяти, и не среагировала на появление Шабтая.

Она плакала. Кристальной прозрачности слезы катились по огрубевшему, опухшему лицу, что создавало особый, почти метафизический эффект.

Шабтая пронзила мысль: “Все ее благообразие, покинув плоть, перетекло в эти слезы. И она находится во власти жестокого катарсиса, где цена очищения – ее собственная красота”.

Продолжая свой непрерывный бег, слезы падали на шею и катились дальше. Опустив глаза, он увидел, что кофточка в районе груди прилегает плотнее обычного, а скорее – прилипает, но образ в формате  «Playboy» или «Hustler», едва явившийся, заслонило новое чувство.

Он подошел к Барбаре и положил ладонь ей на макушку. Показалось, что он вот-вот ее приласкает, но рука не двигалась. Ладонь, будто вдыхая воздух, едва вздымалась и опускалась. Пальцы пришли в движение, нежно перебирая ее волосы.

Все, что испытывал Шабтай в ту минуту, была безграничная жалость к соляной царевне и мистическое преклонение перед загадкой, почему страсть к женщине то вызывает «икоту» вожделения, то подвигает к нежности и самопожертвованию, и как эти начала уживаются друг с другом.

Постепенно преодолев робость, он примостился на кровати и обнял пассию одной рукой. Барбара сохраняла безучастность ко всему и беззвучно плакала. Шабтай достал из кармана платок, поднес к ее лицу. Барбара  откинула голову и огласила комнату безутешными всхлипами. Он убрал руку, отстранился. Поднявшись, пересел на ближайший стул, разрываясь между чувством сострадания и крепнущим раздражением. «Иприты» желудочной кулинарии, доносящиеся из коридора, и  безутешность Барбары, сильно смахивающая на пьяный психоз, обнажили простую истину: либо Барбара не его героиня, либо сегодня  неудачный день для сближения и лучше отложить ухаживания на неопределенное “потом” – с учетом его неминуемого отъезда…

– Как могла, подлая! – донеслось откуда-то.

Шабтай невольно вздрогнул от голоса, впервые прозвучавшего в этой  камере призраков.

Голос был женский, но чей – Барбары или Гражины он не разобрал. Однако Шабтай был почти уверен, что нарушитель тишины – его пассия. Поверить в досрочное воскрешение Гражины не получалось. Поэтому, даже не удостоив ее взглядом, повернулся к Барбаре.

Маска отрешенности сползла с ее лица, но до присущей холености черт еще было далеко. Лицо дышало какой-то бабской простотой и беззащитностью, что выдает в женщине досаду, но чаще – душевную боль. В Шабтае вновь шевельнулась жалость, он нахмурился.

– Говорила, не бери! – на этот раз Шабтай увидел, что говорит Барбара.

Он озадачился, не зная, как себя вести дальше: вступить в диалог или благоразумно промолчать, дожидаясь контекста? Чуть подумав, все же спросил:

–  Кто обидел тебя, кохана?*

–  Гражина, – с трудом выдавила сквозь слезы Барбара.

В его взгляде промелькнуло недоумение. Почивающая глубоким сном Гражина больше напоминала жертву, нежели агрессора.

– Взяла без спросу, – всхлипнула Барбара.

– Что взяла? – живо поинтересовался Шабтай.

– Рубашку! – в затылок Шабтая забарабанили пуговицы, валявшиеся поблизости…

– Я куплю тебе сто рубашек! – внезапно выпалил он, изумившись, как на пустом месте может развести женщину, пусть не без помощи коварного змия.

– Такую не купишь, из Парижа она… Все завидовали…

– Я отвезу тебя в Париж и найму охрану, чтобы таскала за тобой сумки, перестань только плакать! – блеснул деловой хваткой Шабтай, как на одном духу.

– Что за чушь? Забыл, откуда я, наверное. Да и ты, если русский, как в Париж доберешься? Самолет угонишь или астронавтом, точно Гагарин? Прожектер! – парировала, шмыгнув носом, Барбара.

Шабтай вновь подивился, как в океане слез смог всплыть островок женского, сухого рационализма.

– Гагарин давно погиб… – бесстрастно заметил он.

– Будто не знаю… Обещаешь, как все…  Наши – хоть скромнее:  кто помельче – путевку в санаторий, если босс, то квартиру, а накопить деньжат да хворобы в Африке – предел мечтаний. Париж, охрана – все это пузыри из мыла, да и не видно по тебе…

Договорить Барбаре помешал очередной, донесшийся из туалета речитатив недр. Ее лицо сплющилось в гримасе, закрывшись руками, она вновь заплакала. На этот раз так жалобно, что сжалился бы и чурбан.

Шабтай увлек пассию и крепко прижал к себе.  Барбара прильнула к нему, не выказывая сопротивления, хотя и продолжала плакать.

Нюх ловца смятенных душ и прочей разномастной выгоды Шабтая не подвел, хотя со стороны его поступок казался рискованным, чисто импульсивным.

В восхождении к сердцу женщины первый па столь же важен, как и белый цвет в шахматах. Если ход удачен, то «снять» королеву, говорят, дело техники. Почин что надо, но горн триумфа почему-то промолчал, а взамен круговерти удачи воцарилась ясность, холодная, со стальным отливом.

“Чего нос свой воротил, расклад ведь идеальный? Подумаешь, сюр – на руку как раз. С расстановкой, чувством и по-по-ряд-ку…”

Стряхнув с души последнюю крошку сострадания, Шабтай отчеканил цель: увести из комнаты Барбару, пока царство призраков не очнулось.

Оставалось найти нужные слова в подручные, а может, лишь одно, волшебное. Но  доверившись редко его подводившей интуиции, Шабтай решил придержать язык и положиться на язык касаний –  это великое эсперанто интима.

Он незаметно ослабил одну руку и, разворачиваясь, направился к двери. Барбара подалась вслед. Ощутив уступчивость, увлек ее дальше. Они почти поравнялись с все еще  распахнутою настежь дверью, когда Барбара остановилась и спросила:

– Куда?

Шабтая охватило дурное предчувствие, но он сразу откликнулся:

– Подышать и развеяться немного… – хотел было продолжить: “Тебе в самый раз”. Но запнувшись от мысли, что может быть неправильно понят, сменил начало:

– Сейчас в самый раз.

Замена частей речи не помогла, и, резко поведя плечом, Барбара сбросила его руку. Из множества волшебных фраз, которые устремились ему на помощь, Шабтай, похоже,  извлек наиболее удачную:

– Тебе станет лучше.

– Где?

– На воздухе.

– Почему не здесь? – Барбара оценивающе посмотрела на Шабтая, пытаясь разобрать, какой ей припасен подвох.

– Тебе нужен покой, – поворотом головы Шабтай указал на завалинку у дальней стены.

Последующий эпизод, возможно, заинтересует исследователей, бьющихся над разгадкой женской души – поля неприступного,  малоизученного…

Лицо Барбары озадачилось некой неотложностью. Она повернулась и, ловко минуя препятствия в виде разбросанных по полу бутылок, быстро достигла дальней кровати, которая стойко сносила свой перегруз – то ли от прерванной на полуслове интриги, то ли от не нормативно расположенных тел. Подойдя, правой рукой ухватилась за карман вновь окоченевшего «Ромео», а левой – аккуратно вытащила торчащий из кармана шарфик кремового цвета.

Здесь Шабтая осенило, что сей предмет не что иное, как составная часть безвозвратно сгубленного наряда от того же, что и рубашка, кутюрье.

Со злорадством в глазах, выказывающих радость денационализации, Барбара повернулась к стоящему рядом шкафу, бережно повесила шарфик,  хлопнула створкой и закрыла ее на ключ, дважды перепроверив надежность замка. На новой волне – исполненного долга и манящих сопок будущего – проследовала обратно. Взяла Шабтая под руку и вывела из комнаты прочь.

Новоиспеченная пара претерпела резкую перемену ролей: из ведущего Шабтай превратился в ведомого – в полной растерянности и смятении чувств.

Глава 4

Присев на макушке бархана, Эрвин рассматривал подопечных, которые плелись в отдалении друг от друга, что по законам перемещения в пустыне – смерти подобно. Его инструкция “держаться цепочкой” все чаще не выполнялась. Эрвин окончательно убедился: пора прибегнуть к последнему средству сохранения целостности группы.

Шел четвертый день их марша по планете Песков, и одиссея пока разворачивалась по наихудшему сценарию. Никаких следов до самого горизонта. Более того, никаких намеков о приближении саванны, гор или хотя бы  облачности. Следовательно, цель вырваться из мертвящих объятий песков не то что отдалялась, ее не существовало, а вернее – ей не за что было зацепиться.

Эрвин уже не раз ловил себя на мысли, что большая часть его спутников, не знавшие тяжелого труда европейцы, держатся в условиях Сахары сносно. Сносно, правда, было скорее самоуспокоением, учитывая их волочение по плавуну песка и частым остановкам, но качеством можно было пренебречь. Насущным было то, что они шли. Передвигались и  выполняли его команды, хотя и не всегда успешно. И самое главное: сохраняли волю – стержень сознания. Ведь большую часть светового дня пустыня то слепила песчаными бурями, то безлико растекалась, то накатывалась иллюзиями в виде резких смен пор года, дождей, снега, долин изобилия, очагов жизни и городов.

Способность полноценно осязать друг друга и сам ландшафт возвращалась лишь с приближением сумерек. Но проку в этом было мало – темная махина сна опрокидывала несчастных, едва они становились на ночлег. И добудиться горемык, пока не начинало припекать, вожаку приходилось все труднее.

Эрвин поднял обе руки, просигнализировав на разработанном им языке жестов –»привал». Лишь этот знак рождал мгновенный отклик, на иные  подопечные реагировали с натугой, после неоднократных повторений.

Скучившись, друзья по несчастью повалились навзничь – кто, успев подложить под голову мешок с припасами, а кто – просто в песок.

Привыкший к царящей на привалах к унылой апатии, Эрвин отметил про себя перемену, странными бликами мелькающую на лицах сотоварищей. Но всматриваться не стал, поскольку измождение явно превалировало.

Побродив среди разбросанной оснастки, Эрвин разыскал нужный ему мешок, откуда вытащил бухту беспорядочно смотанных проводов различной длины. Распутав ее, вожак закопошился.

Со стороны его действия напоминали суету подростка, озабоченного неким гнусным дельцем. Казалось, он мастерил ошейник-удавку, чтобы поиздеваться над приблудившейся дворнягой, а может, лассо – заарканить что-то доверчивое и беззащитное…

Распрямив на песке очередной обрывок провода, Эрвин изучал его, после чего выгибал окружности колец через определенные, строго выверенные интервалы. Далее кольца примерялись к пояснице и, при необходимости,  уменьшался или увеличивался диаметр. Сварганив последовательно семь колец, Эрвин мудреными узлами соединил фрагменты в единый шнур, который чуть погодя смотал в бухту электрика-высотника. Разровнял перед собой песок и изготовился к инструктажу, но, внимательно осмотрев распластавшиеся, почти безжизненные тела, с нововведение решил повременить, по крайней мере, до тех пор, пока подопечные не отойдут от изнурительного перехода.

Воспользовавшись паузой, Эрвин сам прилег на бок, подперев голову рукой. В отдыхе он нуждался не меньше сотоварищей, однако его корневая система и школа особых, относительно недавно усвоенных навыков позволяли держаться на плаву гораздо дольше, нежели обычному смертному. Глаза закрылись и, невзирая на отупляющую жару, Эрвин провалился в подземелье сна, где было муторно, но так вольготно.

Моисей Сахары приподнял веки ровно через четверть часа по сигналу внутреннего, работающего без погрешностей будильника. Он заметил, что наблюдающий за ним Гельмут отвернулся, едва их взгляды встретились. Эта мелкая,  мало что значащая деталь, уцепившись за лебедку бдительного разума, споро забралась на полузаброшенный этаж, где ютились тени сданных в запасник опыта событий. Тут Эрвина осенило, что та маловразумительная подвижка в настроении ребят, замеченная при распаковке на привал, – сигнал крепнувшего недоверия к нему, а точнее –  его роли безоговорочного лидера в группе. Хотя на должность предводителя команды поневоле никто не претендовал ни в первый, ни в последующие дни марша, он поспешил занять ее, руководствуясь лишь ему ведомыми соображениями…

Если с новшеством по смыканию рядов в группе Эрвин повременил, то с посягательством на свой авторитет мириться не собирался. Подобрав под себя ноги, командор выпрямился и в некоторой задумчивости разглядывал Гельмута.

Узрев в облике Эрвина несвойственную ему неопределенность, Гельмут заерзал на песке, почесывая лицо, укутанное куфией из обшивки самолетного кресла.

Тем временем Эрвин напустил на себя еще больший туман, и, казалось, искусственно растягивает паузу тщательно укрываемых намерений. Гельмут чесался уже непрерывно, и Эрвину показалось, что на лице визави кое-где треснули капилляры.

Вожак опустил голову и указательным пальцем водил по песку, словно потерял к Гельмуту всякий интерес. Но тут как гром в пустыне прозвучало:

– Что вы задумали, Гельмут?

Реакции не последовало, но звуки борьбы с чесоткой исчезли.

– Повторить свой вопрос, дружище?

– Какой вопрос, Эрвин? – голос Гельмута комкало волнение.

– Кто воду мутит? Теперь, надеюсь, врубился?

Гельмут вновь зачесался, но было неясно –  от заставшего его врасплох вопроса или, колеблясь, ответить или промолчать.

– Боюсь, нужна подсказка. Копке, наверное?

В ответ – лишь метание кадыка на шее вверх-вниз, но по приливу синьки в голубых глазах визави Эрвин учуял, что попал в точку.

Копке, PhD* языкознания из Нюрнберга, – первый, кто преодолел посттравматический синдром катастрофы, до сих пор гнобящий  остальных членов группы, исключая Эрвина. Именно он, Кнопке, наблюдая за приготовлениями к маршу, усомнился: стоит ли покидать место падения и выбираться самостоятельно, не дожидаясь спасателей?

Добрых два дня после аварии волочившие за собой ноги»следопыты пустыни» походили на подопытных кроликов, чей разум боднул электрошок катастрофы. Эрвину понадобилось немало изобретательности, чтобы заставить их иди по маршруту. Копке, в отличие от остальных, почти сразу возобладал над собою и, не будь деморализующей жары и лезших из ее чрева миражей, смотрелся бы, будто момент падения проспал или просидел в туалете.

Эрвин не раз уже наталкивался на его полный достоинства, независимый взгляд, но угрозы своему лидерству поначалу не ощущал. Скорее всего, в первые дни ему было не до соперничества. Обеспечивая «плавучесть» группы, он сам находился на пределе возможностей организма и разума.

По большому счету, новость о разброде в коллективе не застала Эрвина врасплох. Утром группа прикончила все объедки, которые он извлек из технического отсека самолета. И его не минуло опасение, что настрой ребят – и без того далекий от оптимизма – вскоре покатится под откос. Хотя в запасе имелись печенье и орешки, сохранившиеся, как и объедки, в подсобке лайнера,  чисто психологически – «десерт» не заменял привычную еду, пусть обглоданную и начавшую разлагаться. К тому же, с учетом чудовищных нагрузок пути, припасов могло хватить максимум на неделю. Лишь вода – в достатке, но лишь пока… Им несказанно повезло, что самолет обрушился на Сахару в разгар зимы, а не летом. Но и нынешняя температура, достигающая 30 градусов, не сулила шансов выкарабкаться, если в ближайшее время не обнаружить источник воды.

Еще выуживая правду у Гельмута, Эрвин почувствовал, что сотоварищи, к которым он повернут спиной, настороженно следят за ним – всем скопом. Диагноз не заставил себя ждать –  ферменты брожения  заработали. Пока не поздно, купируй источник, не то с бунтом  не совладать!

Эрвин повернулся к группе и, спокойно осмотревшись, убедился, что нечто замышляется. Лик его посуровел и неким неясного свойства усилием раздробил единство в рядах формирующейся оппозиции. Двое отвернулись, остальные то поправляли снаряжение, то рассеянно вращали головой. Лишь Кнопке продолжал смотреть на него, раскованно и даже без вызова.

Перед вожаком затрепетали крылышки сомнений, обрисовавшие в итоге полукруг с хвостиком. Хотя невозмутимость Кнопке  поколебать устои Эрвина не могла, он задумался. Но, фактически, заинтересовался реакцией Кнопке, нежели искал решение.

О редком даре Эрвина внушать животный страх, прознали, когда ему едва исполнилось восемнадцать. “Выстреливал” он, правда, избирательно, в моменты радикальных для него устремлений, за которыми редко стояло его «я», по природе своей незлобивое, а с некоторых пор – его патроны, эксплуатирующие Эрвина на узкопрофессиональном поприще. Эрвин, несомненно, понимал, что помазан неким козырным, отличающим его от многих талантом, но ощущение своей избранности было у него скорее подспудным, нежели функциональным. Его естество, живущее неброской, самодостаточной жизнью, держало тот дар на задворках. Вроде, есть и есть, что из этого? В рыхлой повседневности сонной, мерно жиреющей Европы польза от него – никакая. Человеком он слыл некоммуникабельным и даже замкнутым. Люди его интересовали не более чем партнеры, без которых не обойтись в инфраструктуре разветвленного, взаимозависимого общества. И он общался с ними строго по необходимости.

При всем при этом, его цеховой специализацией был человеческий фактор, а вернее – точечные операции против людей, которые, работая на его хозяев, отлынивали, набиваясь, тем самым, на нравоучения, либо заинтересовали патронов, но сговорчивость не проявили.

Не сложно предположить, что такой тип личности не отличался ни гуманитарной широтой взглядов, ни харизмой. И откуда им взяться? Парень, как говорится, от сохи. В  послужном списке числился лишь аттестат зрелости, да и то вечернего созыва. За душой, правда, имелась еще одна ксива, но на руки не отпущенная. Там, где его наставляли, путевку в жизнь лишь архивировали, в «корочки» не облекая. Реноме заведения от формальностей освобождало: специалистов там готовили штучных. Зачем, простите, ясновидящей справка – родиться  надо. Вместе с тем запись об учебе наличествовала, хотя и хранилась за семью печатями…

Облекая его дар в одежки  ремесла,  анонимная альма-матер к вопросу общей эрудиции Эрвина отнеслась с равнодушием – программа не предусматривала. Зато обязывала закалить физически, натаскать цеховым навыкам, которых требовалось более, чем достаточно, равно как и привить способность усваивать звания, сугубо прикладные. И, безусловно, очистить его редкий дар от всякой шелухи, дабы  срабатывал, едва раздастся приказ. Посему науку о психологии и моделях поведения человека прогнали по вершкам, ограничившись разделом «Холерик-флегматик и какой-то там пингвин с недосыпу».

Распределившись по месту «работы», состоящей из унылых будней ожидания команды, Эрвин, выполняя инструкции хозяев, неуклонно работал над собой, притом, что особой тяги к знанию не испытывал. В интервалах между заданиями Эрвин изучал языки, диалекты родного немецкого, географию, обычаи стран и народов мира, флору и фауну различных климатических зон и добился на этой стезе заметных результатов. Да таких, что по совокупности накопленных знаний ему давно следовало присвоить степень магистра некой комплексной, состоящей из множества блоков науки естествознания.

Исключительная профпригодность позволяла Эрвину отлично справляться с заданиями, которые он время от времени  получал, и находиться у верхов на особом счету. Хотя от природы он был невероятно цепок, выполнял работу чисто механистически – примерно так, как складывают порубленные дрова в сарае. Тоже ведь наука: без навыков ряд не ложиться, валиться. Именно в этом  заключалась его особая ценность…

– Кто ты, Эрвин? – рассек возникшую паузу Кнопке.

Эрвин промолчал, но по легкой игре морщин на лбу могло показаться, что он нуждается в подсказке, точь-в-точь  как Гельмут несколько минут назад.

– Откуда ты взялся, из каких краев? – продолжил, не дождавшись ответа, Кнопке.

– Из Аугсбурга, – глаза поводыря-самозванца чуть сузились, став непроницаемыми. Лицо же затвердело оловом, стирая выражение. Кнопке отшатнулся, а прочие сотоварищи вжали головы в плечи.  Песок под попутчиками Эрвина словно резко похолодел, ибо разум заграбастал ужас, спинномозговой, языческий. Сквозь коросту грязи и загара у Кнопке проступила бледность, у остальных  – отвисли челюсти. Возникло ощущение, что на их головы напялили психотропный колпак по выпариванию подпорок человеческого.

Расстыковка извилин у сотоварищей Эрвину была ни к чему, поскольку он нуждался  в здоровых и как можно более устойчивых попутчиках. Он непринужденно встал и отправился врачевать им же нанесенные раны. Терапию избрал строго мануальную, прибегая к легким пощечинам по лицу.

Отхлестав по очереди троих, Эрвин добрался до Кнопке. К его удивлению, в профилактике тот не нуждался. Хотя лицо профессора сохраняло припорошенную хамсином бледность, судя по решительности черт, сдаваться он не собирался.

– Из Баварии, говоришь? Правдоподобно, но с перебором… – голос Кнопке выдал напряженную работу ума, непонятно как отстоявшего свой суверенитет. Вокруг же зевала вялотекущая ремиссия остриженных ягнят, чей убой отложен из-за обеденного перерыва.

– К чему ты клонишь, не пойму? – процедил сквозь зубы Эрвин.

– Зачем от самолета  увел, куда?  То, что ты сделал – безумие и садизм! Кто ты, Эрвин, признайся! Ты ведь на безумца не похож! – выдал Кнопке как на одном духу.

– Жертва, как и все. Хотел помочь…– казалось, упрек задел вожака за живое.

– Через неделю мы сдохнем, помощник! Социопат – вот кто ты, да еще не понятно откуда!

– Кто-кто? – явно озадачился Эрвин.

– Впрочем, не точно – социопат из морозилки…

– Ты поехал Кнопке, – спокойно, но твердо возразил предводитель.

– Мы в западне, из которой не выбраться! – не унимался профессор.

– Обвини меня еще в том, что самолет упал… – с едва заметной горечью молвил вожак.

– Ты ослеп и не знаешь, что творишь! – Кнопке с гонором притопнул правой ногой, выказывая, каких трудов ему дается перепалка.

– Ну-ка конкретнее! – Эрвин чуть отступил назад, точно выбирая лучшую позицию для обзора.

– Если конкретнее, то и твой маршрут без смысла – вокруг пустыня без края и  границ, и возвращение гарантий не сулит, – как бы размышляя вслух, примирительно заговорил Кнопке.

– Куда вернуться, к самолету?! Ты о нем говоришь? – прервал столь неожиданно объявившегося полемиста Эрвин.

– О чем же еще?

– Проще разыскать жирафа в Арктике, это же пустыня, –  Эрвин развел руками.

– Лучше выслушай мой план! – вновь распаляясь, языковед выставил правую ладонь.

– Какой еще план? Ты бредишь, – Эрвин усмехнулся.

– Пускай мой план не безупречен… Но рот мне не затыкай! – вспылил Кнопке.

– Валяй, астролог… – Эрвин вяло отмахнулся.

– Поверни мы обратно… – Кнопке набрался решительности, – на обратный путь уйдет дня три, не меньше. Итого: шесть с момента катастрофы. Случись, самолет обнаружен в первые три дня после крушения, а вмести с ним и раненные, кстати, брошенные тобою на произвол судьбы, то вряд ли им известно, что мы пережили катастрофу и ушли своим ходом – без сознания были все. Наши же следы занесло, сомнений тут быть не может, – Кнопке чуть задумался, после чего продолжил: – Спасателям на месте аварии дел дня на три –  собрать трупы, останки, по возможности, их идентифицировать. Если и сверялись со списком пассажиров,  то нас, не исключено, списали как фрагменты, не подлежащие идентификации. Да и вряд ли они себя утруждали: Африка – здесь ты прав. Стало быть, при таком графике, вернувшись, спасателей не застанем. Если борт разыскали позже или он все еще не обнаружен, у нас сохраняется шанс и, боюсь, он единственный!

– Что все это значит? – Эрвин осторожно осмотрелся.

– Мы склоняемся к решению вернуться…

– Кто это «мы»? – вожак сделал ударение на последнем слове.

– Я и остальные, присоединяйся. Настроен – веди нас, ты и впрямь очень полезен. Многое знаешь и умеешь, до странности многое… – благожелательно проговорил Кнопке.

– Наш путь – только на юг, лишь так спасемся! – жестко отрезал Эрвин.

– Тогда… будем делить! – Кнопке решительно мотнул головой.

– Что делить, припасы?

– Разделим поровну…– Кнопке потупился, но вскоре воспрянул: – Да и догнать всегда сумеешь, с твоей-то выносливостью! Впрочем, на мой вопрос ты так и не ответил: кто ты, Эрвин?

– Надо же, как солнце мутит… Заладил, как попугай, – вожак вздохнул.

– Тогда сам за тебя отвечу. К концу перехода, когда твой ресурс на исходе и душа просится вон, твой безупречный немецкий, как бы это поточнее, устремляется к оригиналу что ли…

– Ты не на лекции, Кнопке, что за чушь!? – возмутился Эрвин.

– В нем проскальзывает лексика, – проигнорировав колкость, продолжил Кнопке, – известная лишь дюжине бородатых профессоров-лингвистов. И кому, как ни мне, знать, что ты к этой когорте не принадлежишь. Слова эти из диалекта, который бытовал на юге Германии в конце 17-го, начале 18-го века. Вместе с поколениями, говорившими на нем, диалект давно и безвозвратно исчез. Но исчез в метрополии, сохранившись лишь у одной из общин, которая обитает – кто бы мог подумать – в русском Поволжье!

Эрвин вынул руки с карманов, но выражение невозмутимости сохранил.

– Так вот, кроме, как в России, выучить этот диалект негде, если, конечно, отбросить допущение, что, родившись в Лотарингии, ты последние два века провел в барокамере, в которой заморожен процесс старения, то есть в некой морозилке. Можно, безусловно, предположить, что ты – один из советских переселенцев, недавно появившихся в Германии, но по целому ряду причин я так не думаю. За год-два такой немецкий, как у тебя, не осилить, да и тех, по западным меркам, индейцев из резервации, видно за версту, хоть бургомистра, а хоть кого другого. При этом, силясь вникнуть, кто ты, мне почему-то бросается в глаза тяжелый мешок, который непонятно зачем тащишь за собой, – в нем нет никаких припасов. И каждый раз напрягаешься, когда кто-либо из нас к нему подходит вплотную…

Эрвин нанес Кнопке молниеносный удар – прямо в солнечное сплетение. Профессор повалился на песок, корчась от боли. Вожак переступил через профессора, подобрал оба его мешка. В одном –  емкость воды, а во втором – припасы.

Он перенес их в центр привала, стал распаковываться. На расстеленном целлофане разложил шесть пакетиков с орешками и стаканчики для воды. Подняв голову, Эрвин увидел, что, продолжая лежать, Кнопке уткнулся лицом в землю, а остальные  попутчики покорно смотрят на командора, не выражая участия к поверженному раскольнику.

Эрвин жестом хмурого соизволения махнул –  к столу. Подопечные, включая Кнопке, подчинились, но, рассмотрев количество пакетиков на импровизированном столе, замялись в нерешительности.

Тут Эрвин сказал:

– Кнопке без обеда, – и после паузы добавил: – Завтра тоже.

Вскоре «скатерть» опустела, но общая трапеза сотоварищей не прельстила – они расползлись во все стороны. За «столом» остались лишь двое – Эрвин и Кнопке, чье лицо посещали то всплески протеста, то гримасы угодничества. Предводитель между тем делал вид, что раскольника не замечает. Покончив с обедом, принялся разматывать бобину с кольцами.

Глава 5

Зависший молох разоблачения умалил Остроухова – персонаж, по мнению близко его знавших, былинный, несгибаемой воли и мужества. Спустя три дня после ливийской аварии «Боинга» сидящего в своем кабинете шефа Первого управления КГБ было не узнать: серое изможденное лицо и зыбкость черт, выдающих замшелую усталость. Прежде невозмутимый, неприступный стоик, устанавливавший дистанцию одним внешним видом, усох, в своей тоске замариновавшись.

В какой-то момент Остроухов вник, что последние три дня присутствует на работе скорее формально – отвечает на звонки лишь Председателя и его замов. Свои же непосредственные обязанности забросил, усугубляя и без того тяжкое положение.

На столе генерала высилась стопка докладов, прием по которым был отменен. Поначалу они его раздражали, а по мере накопления просто бесили. То и дело про себя чертыхался: «Спокойно и сдохнуть не дадут!»

В конце концов, внутренний наждак притомился, благословив Остроухова взяться за работу.

Повинуясь хронологии поступления дел, генерал вытащил нижнюю папку. Автор доклада – подполковник Ефимов, ревизор Управления по вопросам бюджета. Но от изучения материала воздержался, посчитав тему неприоритетной. Без разбору углубился в другие, корпел над каждой ровно столько, сколько того требовала оперативная ситуация. Вносил резолюции, комментарии и незаметно для самого себя увлекся. Наконец, добрался до доклада сектора Бенилюкса.

Бегло изучив обзор событий за последний квартал, генерал вчитался в донесение резидента с пометкой «экстренно». Предмет был не нов: вербовка испанского майора, сотрудника одного из отделов штаб-квартиры Североатлантического альянса. Брюссельская резидентура добрых полгода разрабатывала его, согласовывая детали операции с Центром.

Держа листок в руках, генерал пробежал первые абзацы донесения. Остановился, оторвал локти от стола, откинулся на кресло. Свежий ледок собранности, пошел узором скепсиса, а несколько тяжелых вздохов и вовсе его растворили.

Оправдывая свои раздутые штаты, разведслужбы обоих блоков в последние годы развернули настоящую войну. В ней изначально не могло быть ни победителей, ни взятых бастионов, ни трофеев. Вселенская битва велась скорее для учебников по искусству разведки, не преследуя какие-либо очевидные политические цели. Называлась эта война «дезинформационной».

Ложные, многоступенчатые операции захватывали дух своими броуновскими вихрями. Но для чего конкретно – каков практический или, в худшем случае, тактический смысл  этих пикировок – разведслужбы давно не отдавали себе отчет. Все бы ничего, если бы за потуги фальшивомонетчиков от разведки на Западе не расплачивался среднестатистический налогоплательщик, а в СССР – безликий, многострадальный народ, а по сути дела – никто. Настолько бездарно все жили – от партийных бонз, зачастую боявшихся собственной тени, до домохозяек, решавших ежедневный ребус, как накормить семью.

Приступая к вербовке агента, чем-то спровоцировавшего внимание советской разведки, никто не брался за прогноз: под лупой алмаз-фальшивка или камень натуральный. На дезавуирование же подвоха порой уходили годы и какая-то толика достояния стремительно хиреющей страны.

В силу своей привлекательности легенда испанского майора смахивала на красочную сувенирную коробку. Но что в ней – трухлявый гроб «дезы», облицованный атласом, или животворный родник – чекисты разгадать не могли, сколько не ломали себе головы.

Внешне все выглядело как нельзя лучше. Годом ранее майор отправил своему двоюродному брату-ростовчанину письмо, где объявил о родстве, ничуть не покривив душою. Их отцы, родные братья, расстались почти полвека назад. Старший, молодой офицер испанской армии, воевал на стороне франкистов, а младший, студент, дрался за Республику. После поражения левых последний перебрался в СССР, где вскорости женился на такой же, как и он, испанке-беженке.

Разминувшись на дороге жизни, братья отношения прервали и, прожив каждый свою жизнь, незадолго до означенных событий скончались.

Если верить письму, то новость о том, что в СССР у него живет близкий родственник, просочилась к майору случайно – от одного из вернувшихся в Испанию репатриантов. То ли отец скрывал факт наличия брата, то ли действительно не знал о его местонахождении. Впрочем, неудивительно: гражданская война унесла тысячи пропавших без вести.

Письмо майора, написанное на подъеме родственных чувств, выражало надежду на воссоединение, в основном, духовное. При этом, явно не в строку, майор нарочито прошелся по режиму каудильо* и, к полному удивлению цензоров, воскурил фимиам доблестным вооруженным силам СССР. В конце письма – просьба направить ответ их дальним родственникам в Перу, а те уж, дескать, переправят его майору. Поскольку дипотношений между СССР и Испанией в то время, фактически, не существовало, а сам майор синекурил ни где-нибудь, а в штабе НАТО, то перуанский почтовый ящик выглядел разумным решением для переписки между Сциллой и Харибдой. Но осмотрительность майора не вязалась ни с критикой режима Франко, пусть одиозного и к тому времени почившего в Бозе, ни с симпатиями к тем, кого должен был ненавидеть хотя бы по должности.

Предположить, что Августо (имя майора) не знал, что все иностранные письма в СССР перлюстрируются, было сложно. Тогда – заключили разведчики –  его эпистолярный, полный тенденциозных откровений почин – не что иное, как настрой поудить рыбку в мутных водах шпионажа, а не всплеск чувств к близким, случайно обнаруженным в далекой и загадочной России.

Было бы все хорошо, если бы не так печально… Аналогичные, безупречные по фактуре легенды десятками плодила и разведка страны, провозгласившей борьбу за мир новой религией.

Между тем дело на майора на Лубянке открыли, присвоив ему гриф первостепенной важности.  Вероятностью подставы чекисты сознательно решили пренебречь, разумно посчитав, что окончательный приговор вынесет время.

Так проблема перетекла в чисто практическое русло, прочертив первый перекресток: кто майор вообще – случайно прибившийся к берегу простофиля или же изворотливый, алчущий заработать на предательстве авантюрист. В последнем случае – интерес к нему огромен, поскольку он трудится в святая святых Североатлантического альянса.

Обсосав тему со всех сторон, в Москве разработали довольно оригинальный, но, по сути, незамысловатый план. Для контакта с майором подобрали сотрудника, свободно, но с ужасным русским акцентом говорящего по-испански. Любой, мало-мальски знакомый с европейскими языками, был обречен обратить на эту особенность внимание.

Испытывать «прононсом» Августо решили  в одном из нумизматических магазинов Брюсселя, который тот, как заядлый собиратель марок, посещал. К тому времени наружка изучила распорядок дня испанца до деталей.

Услышав, что некий незнакомый ему господин заговорил с ним на родном языке, да еще не вполне понятном из-за скверной артикуляции, Августо поначалу струхнул. Ощутив настороженность, визави хотел было тихо и незаметно уйти – в случае срыва инструкция предписывала немедленные «ноги». Но тут в глазах у майора вспыхнули желтые огоньки – предвестник зарождающейся догадки или осмысления. Вскоре  испуг и недоумение растворила любезность, а в конце блиц флирта на почве филателии и радушие.

Последующая обкатка Августо переместилась в бары и иные злачные места, где, смачно проводя время, компания постепенно сплачивалась. Через месяц между новоиспеченными друзьями заворковала трогательная доверительность, плавно переросшая в крепкую мужскую дружбу. Замешалась она общем для приятелей хобби и тяге Августо погулять на халяву.

На каком-то отрезке фамильярничания во хмелю Августо принялся многозначительно подмигивать и, оборачиваясь по сторонам, прикладывал палец к губам. Хотя его указательный палец упирался в плотоядный рот, а не смыкался в мягком трении с большим, через две недели Августо был вручен подарок в виде марки, тянувшей на десять тысяч долларов. Цена ее в беседах приятелей так и не всплыла, но то, что она испанцу доподлинно известна, сомневаться не приходилось.

По получению презента стоимостью в двухкомнатную квартиру  (не в самом, конечно, престижном районе его родной Сарагосы), у Августо прорезался приятный, отдающий елеем голосок, складно нашептавший о второстепенных подробностях его службы в цитадели НАТО. Сделал это добровольно, никто его за язык не тянул. Те факты  разведке были хорошо известны, но отличались предельной точностью.

Тут красноречие испанца почему-то померкло, и, позабыв о филателии, связавшей приятелей на первых порах, Августо все чаще рассказывал о наскучившей ему службе и влечении к беззаботной, пушистой жизни, которую описывал в экзотических красках журналов для богатых.

В какой-то момент мерно булькающих желудочным соком эмпирей промелькнула и цена, за которую майор не прочь «сбить спесь с этих заносчивых американцев», не причиняя его родине вреда – ни-ни, как будто она кого-нибудь интересовала… Тема освещалась полунамеками, но лейтмотив сомнений не вызывал: деньги – на бочку, а шифры – как только, так сразу.

Мировой опыт добровольного предательства гласил: Августо принадлежит к редкой разновидности иуд – то ли патологических сквалыг, то ли круглых идиотов, ибо первая не отягощенная заявкой на суть информация, предателем отпускается бесплатно. Лишь скрупулезно изучив сведения и дав оценку перспективности потока, разведка принимает решение, стоит привлекать информанта к сотрудничеству или нет, равно как оплатить услугу или выдать «сухой» счет. На чутких весах шпионажа опасение провала нередко перевешивает самый ценный улов.

Одновременно психологи склонились к выводу, что переперченный меркантилизм испанца, отдающий наивностью и провинциализмом, – та самая гирька, которая перетягивает весы сомнения в его пользу, а не мина ЦРУ, подброшенная для очередного куража.

Если опустить техническую часть дела, во многом скучного и грешащего избытком деталей, то брюссельской резидентуре, в конце концов, удалось убедить Москву пойти на поводу у нахрапистого Августо. Взвесив все за и против, Остроухов выделил запрашиваемую сумму 50.000 долларов, но делиться важной новостью не спешил. Должно быть, планировал выждать еще немного. Сомнения далеко не рассеялись.

Череде событий так было угодно, что в те же дни генерал принимает решение, круто меняющее его судьбу. Совершив один из дерзновеннейших проступков в истории системы, которой до недавних пор верою и правдою служил, из столпа режима он превращается в ее злейшего врага.

Обладая неограниченной властью, Остроухов в считанные недели перепрофилирует валютный бюджет Управления, изымая из него немалую по западным и астрономическую по совковым меркам сумму средств. Отнюдь не намереваясь прорыть лаз в Лэнгли, а дабы основать смелый экономический проект, который отечественным подпольным цеховикам и разного ранга несунам и не снился.

Под самыми различными предлогами финансирование десятков операций, проводимых Управлением в разных частях мира, урезывают или замораживают. В числе прочих мероприятий внешней разведки и проект Августо ставится на прикол. В Брюссель уходит депеша с указанием: “Предложенная майором форма товарообмена – неприемлема. Контакты с ним на время прекратить, пусть поразмышляет на досуге”.

Вместе с тем  50.000 долларов из бюджета Управления исчезли, ни к Августо, ни к его кураторам не поступив. Из авуаров разведки испарились и иные транши, которые, сложившись воедино, составили начальный капитал компании, не учтенной пока ни в одном национальном реестре.

Не дочитав донесение брюссельского резидента, Остроухов отложил его в сторону. Неприятно скривил губы, поморщился. Такое с ним,  манекеном с цинковым сердцем, но ума редкой глубины, происходило редко и наедине с собой. Душевных вольностей никогда и ни перед кем он не допускал, будь это руководство, подчиненные или даже родственники.

Генерал рассеяно поводил головой, точно искал подсказку, куда двигаться или что предпринять. Похоже,  новые сведения об Августо, о которых докладывал брюссельский резидент, вновь выбили его из ритма созидания, едва обретенного после трехдневной апатии.

В донесении говорилось: посольство СССР в Бельгии получило письмо, где некий  назвавшийся «Филателистом» аноним, молил возобновить с ним контакт. Хотя послание и машинописное, в Брюсселе не сомневались, что  автор реляции – склонный к авантюрам испанец, по большей мере, почтово-эпистолярного жанра. Следовательно, продолжал резидент, консервацию пора заканчивать и приступить к «удою». И, конечно, подготовить сумму для расчетов – строго по усмотрению Москвы.

Рассеянность генерала отпечатала осознание естественного, но ужасающего по сути открытия. Он в одночасье понял, что через считанные месяцы ему придется отмахиваться от, по крайней мере, дюжины таких «Августо». И совсем скоро он оглохнет от воплей-просьб спасать операции, оказавшиеся на гране срыва. Голоса и темы будут разными, но лейтмотив един: «краник» Центром перекрыт, а мотивы не просматриваются.

«Отлаженный механизм, давно и не мною запущенный, нельзя лишить инерции движения. – съежился всем нутром Остроухов. – Разведка, хоть и глубоко законспирирована, тривиально вплавлена в повседневность, для которой любые казематы малы. Мой самоубийственный прожект где-то да вылезет, поскольку ничтожных, готовых на любую подлость Августо более, чем достаточно, – как среди разрабатываемых, так и в самом организме сыска. Чтобы я не предпринимал, мою внешне неприступную башню развалит одна-единственная малюсенькая трещинка. Большей и не надо – конструкция такова. И никаких полгода для штопки дыр в бюджете у меня нет. Жадный клюв пернатых из семейства Августо проклюет прореху гораздо раньше. За месяц управиться».

Тут, откуда-то из растревоженных глубин, генерала пронзил инстинктивный страх: молох разоблачения не абстрактен, оставаясь блуждать в плотных слоях атмосферы, а находится в этой комнате, рядом. Пушка на взводе, и шанса спастись не дано.

Остроухов убрал руки со стола, поспешно, будто опасаясь пораниться или замараться. Его взгляд скользнул по отложенной в сторону папке подполковника Ефимова, да так и замер на ней. Поцарапав ее сколами своих треснувших  глаз, генерал вытащил правую руку. Занес, чтобы развернуть обложку, но не решился. Засуетившись, лихорадочно очистил стол от скопившихся на нем документов и папок. Лишь убрав их, частично в выдвижные ящики, а местами – на пол, уселся вновь. Открыл последний оставшийся на столе предмет – доклад ревизора Управления по вопросам бюджета.

Папка лежала от Остроухова на отдалении и, хотя он не отличался дальнозоркостью, не придвигал ее к себе.

Казалось, его глаза не двигались. Но через секунд двадцать генерал резким движением перевернул верхний лист, а через схожие интервалы – еще несколько.

Остроухов вновь изменился в лице: оно чуть округлилось, размякло неопределенностью. Он чем-то напоминал ребенка, охваченного страхом неизвестности. Возможно, перед неотвратимостью кары.

По бортику же его сознания скользила злоба – словно шайба, запущенная хоккеистом команды, оставшейся в меньшинстве. Порой подпрыгивала, приземляясь  на брюхо или кант, но продолжала катить по окружности. В конце концов, остановилась у подножья тотализатора с вывеской «Ставки – только жизнь»

Здесь лик генерала стряхнул слабину, возвращаясь к привычному выражению. Он вспомнил, как летом, удя рыбу на Клязьме, поймал огромную щуку и тщился вытащить ее на берег. Придя на помощь, адъютант подхватил рыбу сачком, и, казалось, этот пресноводный монстр обречен закончить свои дни на их холостяцкой вечеринке. Завертевшись, как рвущий себя на куски пропеллер, щука разгрызла сетку и, исторгнув снасть, выскользнула обратно в реку, оставив лишь блесну преклонения перед неистребимым зовом жизни.

«Перекусить узду, перегрызть!» – ухнуло отчаяние. Но ускользнуло: это вопль души генерала или эхо волны, укрывающей жертву от свежевания?

Остроухов нажал на кнопку селектора, соединяясь с генералом Куницыным, своим заместителем и партнером по провалившемуся бизнес-проекту.

– Фигуранта нашли? – осведомился Остроухов.

– Ищем, – неуверенно ответил генерал-майор.

– Обсудить бы…

Коль «заходи» не последовало, Куницыну стало ясно: разговор состоится вечером, у Главного на даче.

Растопив на даче камин, Остроухов налил себе полфужера «Арарата» и двумя заходами загнал бодрящую жидкость в организм. Под ложечкой засосало, напомнив, что сегодня он только завтракал. Пообедать руки не дошли – так было муторно.

Подкрепившись шпротами и венгерским салями, он вновь налил себе, но пить передумал. Оседлал кресло, где начал просматривать захваченный с собой доклад Ефимова. Пробежал текст по диагонали, застрял на «Выводах». При этом то и дело откладывал папку в сторону, чтобы пригубить коньяк. Его точные, скупые движения подсказывали: равновесие к Остроухову вернулось.

Донесся шум подъехавшего автомобиля. Генерал встал, направился в кухню, откуда принес еще один столовый прибор и фужер.

Куницын застал Главного за сервировкой обеденного стола – этим милым, систематизирующим душу занятием. Остроухов буркнул заму «привет» и махнул рукой “заходи”, после чего уселся. Протирал принесенный из кухни бокал, хотя необходимости в этом не было – посуда и так блестела.

Остроухов еще долго «холил» бока сосуда, проверяя качество работы на свет.

Куницын уставился на патрона-приятеля – то ли в недоумении, то ли ожидая приглашение к столу.

Хозяин отбросил полотенце и, не поднимая глаз, спросил:

–  Чего не садишься?

– Не приглашаешь…

– Мы не на службе, Леха… Или выпить душа не лежит?

– Выпьем, за что? – Куницын отодвинул стул.

– Ешь сначала, с работы ведь. Ах, ладно… – разлив коньяк, Главный звякнул по бокалу Куницына. Тут же выпил залпом.

Остроухов водил ладонью по лицу и тер глаза, разыгрывая странную прелюдию к разговору.

Куницын, чуть гремя ножом и вилкой, почти не сводил с патрона глаз. Он знал его давно, причем, приятельствуя, гораздо ближе других. Но не мог припомнить и десятой доли той непосредственности души и движений, которая с момента его прихода выплеснулись за фасад этого грандиозного, матерого мужика, не лишенного, как выяснилось, и задатков лицедея.

– Деньги, где возьмем? – Куницын потянулся к салфетнице.

– Ответить сейчас?

– Смысл откладывать, Рем?

– Тему можно похерить, разумеется, на время… – Главный почесался за ухом.

– Ты никогда не темнил и обычно конкретен! – возмутился Куницын.

– Куда уж… – Остроухов достал с журнального столика папку, протянул ее Куницыну.

– Почитай, а я разомнусь немного. На кухню схожу.

Главный покинул зал и отсутствовал минуты три-четыре. Когда вернулся, то испытал растерянность, покалывание коготков неизвестности.

Куницын исчез, притом, что без знания кода сделать это было невозможно. Едва гость переступил порог, как Остроухов включил блокирующую выход сигнализацию.

Генерал обошел стол и направляясь к камину, который закрывало повернутое спинкой массивное кресло.

Оказалось, что пропажа притаилась именно там, являя собой скорее муляж, нежели человека. Но не восковой, а  прозрачный, при этом усушенный и утрушенный в размерах, по сравнению с оригиналом. В Куницыне жили одни глаза, но не обыденно. В них пламенела, треща и раздаваясь, топка ужаса. Папка валялась на полу у ног, из нее торчали наполовину вывалившиеся листы.

Остроухов бесшумной стопой приблизился и поднял папку. Задвинув внутрь листы, аккуратно положил доклад на журнальный столик.

–  Взбодрись, от хандры проку нет, – Остроухов протянул заму фужер, изображая всем видом участие.

Лицо Куницына ожило линиями, хаотично струящимися по поверхности. Но, когда у зама оказался бокал, он сподобился в бульдога, у которого намордник поменяли на ошейник с шипами в три ряда. Рука вздрогнула, пролив коньяк на брюки. Вторая конвульсивно прижалась к телу. Возможно, в самозащите, но скорее – выплескивая панику утробного.

–  Выпей, тебе говорю! – гаркнул Остроухов.

Почудилось, что слой инея на окнах дачи и вовсе стал непроницаемым .

Куницын медленно осушил бокал, в то время, как его веки мигали, словно крылья бабочки. Обвил фужер ладонями и этой неожиданной формой закрыл  лицо. Довлела  двусмысленность: он укрывается от враждебного мира или дрейфит, что Остроухов нальет еще?

Оценив клинику гостя, Главный действительно навязывать новую дозу не стал. Руководствовался, должно быть, эскулапским «Не навреди».

Остроухов вернулся к столу, решив оставить Куницына на время в покое. Сел, налил себе немного и задумался.

Куницын сохранял прежний профиль – над ним высился набалдашник из ладоней, обвивающих бокал.

Вскоре Остроухов услышал  навязчивое повторение звуков – то ли «ал», то ли «нал», издаваемые визави. Попытался поначалу вникнуть, что за странная фонетика, но, споткнувшись на какой-то колдобине, тужить себя перестал. И поделом: ничего нового, ему неизвестного, то бормотание приоткрыть не могло.

В причудливой перекличке событий шпаргалку Главному мог подкинуть Шабтай. Минутами ранее, на другом конце света, в далекой и жаркой Ботсване, он столкнулся у двери Барбары с некой «трибуной», едва не сбившей его с ног. Перенесись он в эту дачу, его проворный ум живо бы соединил оба звуковых фрагмента в единое целое  – «трибунал». Но о Шабтае, их гендиректоре потерпевшего крах проекта вследствие разбившегося в Ливии «Боинга», Остроухов думал мало. Ведь компанию-банкрота, по обыкновению, закрывают, а от персонала избавляются. И пусть о них голову сушит Всевышний!

– Зароют нас, как собак, на пустыре. А у меня и мать и отец живы, не перенесут…– донеслось со стороны кресла.

Остроухов медленно поднял голову, устремил на Куницына  обращенный в себя, затуманенный взгляд.

– Выпьешь еще? – предложил Главный как ни в чем не бывало.

– Все, что остается… – мрачно согласился Куницын.

– Принесу, – Остроухов отправился на кухню за «обновкой».

Когда друзья-коллеги подкрепились, взор Главного снова завис, нагнетая загадку.

– Может, нырнем? – вдруг оживился Куницын, словно ему приоткрылось что-то.

– Куда? – удивился заядлый рыбак.

– В любое посольство…

Помогая себя плечом, Остроухов размял шею.

– Режим наш обречен, хотя знают это немногие…– отвлеченно заговорил хозяин. – Мы с тобой да еще от силы сотня. За бугром уже десятки миллионов зеленых из советских закромов. Разворованы они теми, кто, как и мы, знает, что Совок давно на химиотерапии. Пока страной правит Его Величество Бесхоз, тащи! Не то – обставят другие…. Теперь, если смотреть здраво, заботиться о себе, защищать семью и близких – естественная формула жизни. Наш проект, тем самым, в нее идеально вписывается. Хотя и зачат был не от хорошей жизни, по причине тебе хорошо известной… Далее. Не секрет: весь мир – гадюшник, что у нас в нищей Совдепии, что на материке активного благоденствия. Но предавать могилы предков… Нет, ни за что!  Пусть давно я отдал душу дьяволу, хотя бы по должности… Ни за какие коврижки!

– Так что, Рем, с руками за спиной поутру? – обронил в испуге Куницын.

– Нам нужен Витька, – замкнул короткую паузу Остроухов.

– О ком ты, кто-то из агентуры? Не припоминаю…

– Витька, твой Витька, – уточнил Остроухов.

Физия Куницына вытянулась. Казалось, он вот-вот вскочит на ноги.

– Рем, для чего!?

– Думал, дошло, в какой мы яме? – Остроухов указал в сторону лежащей на журнальном столике папки. – Не уберем Ефимова – настучит. Сделать это может в любой момент, не дожидаясь моих выводов.

– Деньги ведь можно достать, покрыв недостачу! На контору Патоличева* у нас столько всего – прижмем, заставим раскошелиться. Да и по другим немало в загашнике – в Москве десятки валютных миллионеров! Хоть клуб открывай!

– Леша, разворошить навоз – без вони не получится! – хозяин выразительно подался вперед. –  Все – ссыкуны, искривленные системой. Ты им: “Давай делись, не то – Руденко”*. Ответят: “О чем ты, Рем?” И пошло поехало – месяца на два-три невнятностей. И по целому вороху причин – без гарантии на результат, технических, номенклатурных, обычных шкурных… У нас этих ме-ся-цев нет, после того, как ревизор на хвост сел. Оставим побоку, что через месяц-другой через резидентуры полыхнуть может.

– Рем, в Управлении столько мочил! – взмолился Куницын.

– У нас есть только Витька, запомни! Лишь та любовь, что между вами, не разлей вода,  сулит успех и то – не сто процентов…

– Пацана не отдам, не заикайся. Салажонок ведь! Пороха и даже бабы не нюхал! Да чему их в разведшколе учат? Языкам да Western mode of life!* А тут завалить… Не врага, а своего! Вмиг рассечет: папаша, иуда, ссучился! Молится же на меня!

– Сын твой в спецгруппе, мне ли не знать, – бесстрастно возразил хозяин. – Врать нехорошо, особенно в твоем положении. Лучше выметайся из своего психоза, трезвей Леха, трезвей! Да, кстати!… Когда нас троих с начфином  заметут, Витька твой, как кадровый сотрудник КГБ, тоже сядет, максимум через неделю. И пару лет промытарят – за просто так…

– Подожди, а наши инъекции… Укол в толпе – и необратимый распад психики. Сделаю сам… – казалось, Куницын сам не верит в сказанное.

– Во-первых, действие этих инъекций пятьдесят на пятьдесят, как тебе не хуже моего известно, – разъяснял Остроухов. – Именно поэтому мы ими почти не пользуемся. Во-вторых, выписывать пробирку без мероприятия, нигде не учтенного, немалый риск. В-третьих, если химия и сработает, Андропов неизбежно задастся вопросом: а с чего это офицер КГБ, кандидат экономических наук, свободно говорящий на трех языках, вдруг в олигофрена превратился? Заметь, не шизофреника, а олигофрена. Не много, не мало – с задержкой в сорок лет. Столько ему, по-моему…

– Как быть, Рем? – прервал шефа Куницын.

– Все должно выглядеть как уличная преступность, хотя и в этом случае не избежать скрупулезного расследования. Убит подполковник из Первого управления – просеют и прополют с тройным энтузиазмом! – Остроухов смахнул со скатерти какие-то крошки.

– Уличная – это как?

– Когда кирпичом по голове, а в организме у жертвы пол-литра водки.  Докладывали, кстати, выпивает. Когда в одиночку, а когда с подругой по выходным. Нелюдим, кроме метелки ни с кем не общается, в кино, на футбол не ходит. На досуге читает, в основном.    Полгода назад контрразведчики прослушивали и пасли его – по графику, в плановом порядке. За два месяца в его квартиру не вошла живая душа. Даже навещая подругу, ночевать возвращается домой. По всему выходит, что топить его нужно у дома, хотя ох, как это не с руки! И пусть темнеет зимой рано…

Остроухов задумался, но вскоре продолжил:

– Операцию разрабатывать тебе Леха, наставлять не буду. В прошлом ты  опер, отличный, причем. Как Витьку подрядить, надеюсь, придумаешь. Отец ты  или кто? Наплети про оговор, приправь чем-то острым. Дескать, маху кто-то дал, а валят на тебя, под трибунал подводят. Но, смотри, остерегайся. Может сдать – сырой ведь. В голове-то штампы одни… Времени тебе три дня. План сварганишь – дашь знать, обсудим… Ликвидировать только по моей команде.

– Не улавливаю я что-то: это приказ или императив? – холодно осведомился Куницын. – Насколько уместен приказ в той пересортице, где мы?

Главный встал и, подойдя к окну, преспокойно облокотился на подоконник. Глядел куда-то в сторону, вынашивая решение.

– На всех документах лишь твоя подпись, Лёха, ну и, безусловно, начфина. А протоколов заседаний мы не вели… – невзирая на ровный темп речи, казалось, что Остроухов выкладывает каждое слово по отдельности. – Да и не угадать порой, кто враг, а кто союзник…

Куницын метнул на патрона полный презрения взгляд, но, натолкнувшись на железобетонную невозмутимость, стушевался.

– Езжай, генерал, поздно уже… – Остроухов привел в действие тумблер, открывающий выход.

Глава 6

В это время, в двенадцати часах лета от Москвы, Шабтай ехал по центральной улице Габороне, зачехлив все свои амбиции, кроме одной.

В эпицентре его ощущений крутилась пробка шампанского. Но предвкушений праздника он не испытывал, полагая почему-то, что пробка – он сам, и  ее вот-вот вышвырнут. Нарочито отстранившись, Барбара смотрела на дорогу.

По лицам обоих струился пот – кондиционера в джипе не было.

Никогда не перебиравший горячительного и не знавший похмелья Шабтай хандрил совершенно зря – от выпитого на вечеринке спутницу тошнило. Барбаре было не только не до ухажера, ей было не до себя, а вернее хотелось от этого «себя» избавиться.

– Туалет… – Барбара едва преодолела спазм в горле.

–  Что? – как-то тускло откликнулся водитель, поворачивая голову к спутнице.

– Останови! – прозвенело фальцетом.

Шабтай резко направил ногу к педали тормоза, но не нажал. Ближайший туалет –  в его гостинице, уже возникшей в поле зрения.

– Секунду, кохана!

Шабтай указал Барбаре направление общего клозета и заторопился в номер. Постель он оставил неприбранной, да и общий марафет не помешал бы. Совсем не думал, что вернется не один, да еще в компании столь неотразимой особы. Когда час назад звонил Барбаре, максимум, на что рассчитывал, – встречу в неформальной обстановке.

Его приятно пощекотала мысль: сомнительно, чтобы таких форм зазноба когда-либо пересекала границы Ботсваны, а порог задрипанной “Black Diamond”  – тем паче.

Прибравшись, Шабтай придирчиво осмотрел убогий интерьер, но, не найдя в нем ничего нового, хоть как-то вдохновляющего, с кислой миной примостился на стуле недалеко от входа. Дверь в комнату оставил распахнутой, помня, что не успел даже сказать, в каком номере живет.

Он поначалу скрестил руки на груди, затем оперся ими о сиденье. В конце концов, безвольно бросил их на колени, лишь бы не проглядывал вызов или фривольность. Прислушался – другого занятия на ближайшие минуты не предвиделось.

На первом этаже в администраторской шаркал метрдотель – должно быть, вышел из  подсобки. Когда они с Барбарой проходили через лобби, за стойкой его не было.

Иные признаки жизни не давали о себе знать, что, впрочем, неудивительно. В свои лучшие дни гостиница заселялась на треть, а в последнее время – практически пустовала.

Шабтай подумал: «Лишь женщине дано так растворяться в материи дня своей ненавязчивой, кроткой природой».

Донеслись звуки льющейся в туалете воды, приятно увлажняющие душу. Вскоре  зазвенели озорные колокольчики, возвещающие близость услады. Пронеслась в лопатках дрожь, застучал насос, гулко, призывно. Номер заполняли видения, пока смутные, неочевидные, но к ним так влекло всем взбудораженным телом.

Понемногу резкость усилилась, овеществляя миражи: мелькнул кремовый шарфик, но не летучим змеем свободы, а скомканным тампоном, переброшенным из кармана в карман. Надвинулась женская грудь, очерченная промокшей блузкой. Подмывало то распахнуть полы и погрузиться в нее, то раздобыть обновку.

Не дав опомниться, вокруг замелькали десятки женских глаз. Разные –  доверчивые, лживые, одухотворенные и безучастные. Перемешиваясь, как в калейдоскопе, восхищались, рыдали, ненавидели. Шабаш завертел, оторвал от поверхности.

Он приземлился в родительском доме родного Ковно, за окнами которого хлестал казавшийся бесконечным дождь. Там, где однажды вскочил посреди ночи, впопыхах оделся и вылетел вон, крича матери «Не плачь». Густо покрывшись мурашками, вспомнил, как заскочил в такси и, пообещав два  счетчика, понесся на окраину города, как бешено молотили дворники в такт его рвущемуся наружу сердцу, как, не дожидаясь сдачи, распахнул дверцу и по щиколотки оказался в воде, как замер у дома Регины, женщины его мечты, и прильнул к штакетнику всем телом, как бросилась к забору собака, и он пустился прочь – к дому напротив, как залаяла дворняга и там, и как к дуэту безотчетной злобы присоединились четвероногие всей округи, и в окнах стал зажигаться свет, как примостился за деревом рядом и ждал, не совсем понимая чего, как вышел во двор Мотке, муж Регины и его друг, и, посветив фонарем и лысиной, вернулся обратно, как на секунду приоткрылась занавеска и мелькнул дорогой овал и льняная копна волос, как зазнобило всем телом и как в горячечном бреду прошел весь путь пешком обратно («моторы» не ходили),  крича в душе, а порой и вслух: «Отдашь ее, отдашь!».

По щекам все еще хлестал балтийский дождь, когда, подняв веки, он увидел, что перед дверью стоит Барбара, колеблясь войти или нет. Скользнула застенчивая улыбка, раздался робкий стук. Не дождавшись ответа, пассия облокотилась о дверной брус, окинула взглядом номер.

Шабтай смотрел на Барбару, приклеившись стулу, и не мог пошевелиться. Припухлости хмеля на ее лице сошли, плаксивость будто промокнул кто-то, а о былой неприступности напоминал лишь крутой лоб лепной работы.

Без всякой позы или игры Барбара взирала на Шабтая как человек, обретший гармонию с миром и отринувший все его условности и преграды. Взор струил умиротворенность и какую-то первозданную доброту. Казалось, эта женщина явилась в этот день, чтобы кого-то сделать счастливым или подарить светлячок, который очень долго, может всю жизнь, будет блуждать в каньоне разума, очерчивая вечный, но непреодолимый маршрут к звездам.

Какие-то молоточки уже вовсю стучали внутри, взывая к действию, но Шабтай все смотрел и смотрел на ее похорошевшее, освеженное от следов возлияний лицо, где трогательно выделялась мокрая прядь волос, и безотчетно млел.

С той же непринужденностью, с которой Барбара явила себя у входа, не дождавшись приглашения, прошла к кровати. Поправила платье, села – другого места расположиться в номере не было.

В скором времени она изменилась – лик обрел строгость. Судя по всему, немота Шабтая ее смутила, породив вопрос: зачем я здесь – играть в молчанку?

Величие женщины в том, что Творцом ей даровано архиважное для человеческого общежития свойство – непосредственность, которой обделены большинство мужчин – создания глубоко закомплексованные. В основе ее, похоже, дефицит социальной агрессии, а может, инстинкт сохранения рода. Для красивых женщин тезис  уместен лишь отчасти, но все же не настолько, чтобы их исключить.

– Наверное, ты не рад мне… Или от моих друзей оттаять не можешь? – поддела разговор Барбара.

–  Да нет же! – прорвало Шабтая, наконец.

– Заговорил…

– Ты словно тайфун из прошлого! – призвал пафос ухажер.

– Надеюсь, ты не метеоролог…

– Напомнила мне куплет из красивой песни! – изъяснялся образами Шабтай. Припева между тем не последовало…

– Веселый или грустный? – взыграло любопытство.

– И то и другое…

– А я лучше или хуже?

– Конечно, лучше!

– Хм… и где же это было?

– В Ковно, Литва.

– Значит ты и впрямь из Звёндзак Радецки!* Ах, вот откуда твой польский – Литва, значит. Русских я здесь, правда, не встречала… * – Барбара задумалась.

– Есть немного, в посольстве.

– Ты из посольства?

– Я из Израиля, эмигрировал туда из Литвы.

– Надо же! А хотя…в девятом классе у нас треть учеников как языком слизало – и все в Израиль.

– Языком… Гомулка* слизал, – Шабтай хмыкнул.

– Получается, ты жид!?* – дива едва скрывала изумление.

– Самый что ни на есть настоящий. Разочарована, наверно? – щека Шабтая чуть вздрогнула.

Пассия, предваряя ответ, изящно повела плечами.

– Я с Ициком  за одной партой сидела, круглый отличник, умница. Списывать всегда давал, влюблен был, наверное…Говорили, что на войне погиб,  74-м или в 75-м. Не помню уже…

– В 73-м, если на войне, – уточнил Шабтай.

– А что ты тут делаешь? – приземлила беседу гостья.

– Бизнес…

– Всегда казалось, что бизнесмен – мужчина в возрасте. Правда, в Польше частники лишь в кафе да киосках…– размышляла пассия, нечто прикидывая про себя.

– Дело не в возрасте.

– А в чем?

– В степени риска, на который можешь отважится. Да и таланты – дело не лишнее…– скорее с самим собой поделился Шабтай.

– Давно в Израиле?

– С 71-го, хотя, кажется, только вчера с трапа сошел.

– Не понимаю… Ботсвана, тут же каменный век. На чем деньги  делать? Мы-то здесь по принуждению – братская помощь. Бескорыстно!

– Бескорыстно? За валюту, твердую, причем. Только поляки и венгры дешевле англичан или португальцев, а работают не хуже. Скорее даже лучше –  каждый из вас за свое место дрожит. Где еще за год на машину заработать! Бескорыстно… дурят вас, – открыл экономический ликбез Шабтай.

– Похоже, ты и впрямь не промах, только дела начальства мне до лампочки. Да, хотела все спросить: пан Зденек тебе зачем?

– Дружим.

– Дружишь!? Босс старше тебя почти вдвое. Что у вас общего, не пойму. Мы работаем строго по контракту и отчитываемся за каждый гвоздь. Социализм и предпринимательство – как собака с кошкой. Вы же со Зденеком, точно заговорщики, запираетесь и шепчетесь о чем-то. Причем, ежедневно и почему-то по-русски. Откуда только Зденек русский знает?

– Твой нос для того, чтобы его целовали мужчины, – оборвал пассию Шабтай.

Барбара замерла. Капельки пота, проступившие на лице от жары, вдруг укрупнились и застыли уродливым, горчичным отливом.

Последующий нырок фабулы, начавшей навевать зевоту, – когда наконец! – изумил бы самого Фрейда, разукрасившего мироздание флажками либидо. И, не исключено, подвинул бы к сочинению трактата «Ролевая оплошность – случайная или преднамеренная – как взрыватель условностей полового этикета».

Словно в безумии, с устремленными к потолку руками – то ли в ужасе от нечаянно попранного табу, то ли в интимном ритуале пращуров, недорисованном на скалах из-за избытка чувств, оттого и не дошедшего до потомков, Шабтай бросился к Барбаре и, распластавшись на коленях, покрывал, как прокаженный, ее ноги поцелуями. Прерывался лишь на хриплое: «Сорвалось – прости!»

Тут хитрющий чертик с характерной горбинкой на носу выглянул из-за шкафа и, указав на Шабтая рукой, оскалился. Но к кому апеллировал, одному Богу известно.

Барбара смотрела на метающуюся голову Шабтая как на работающую по раз и навсегда заведенному маршруту швейную машинку и пассивно ждала то ли конца катушки, то ли перебоя электроэнергии. Не дождавшись ни того ни другого, подняла руку и в неком вялом, едва зарождающемся любопытстве прикоснулась к густой шевелюре ухажера, но вскоре отдернула.

Ковровые лобызания пошли на убыль, и, зацеловав свою вину, Шабтай  направил голову к изгибу бедра пассии и воровато замер там. Касался, правда, едва –  ухом, румянящимся не одоленным комплексом вины, а может, вследствие резкого скачка давления, рванувшего из недр.

Взор Шабтая устремился в давно немытое окно. Ни колики вины, ни лики влюбленности в том взгляде завить о себе не торопились. А прочитывалась мертвая хватка от природы ловкого мужика, преодолевшего сложный порог и спокойно обдумывающего, куда плыть дальше.

Лицезри эту метаморфозу дедушка Фрейд, стал бы перед Шабтаем на колени, умоляя принять под крыло свою обширную практику. Подкупив лаврами, удалился бы в кабинетную тишину, дабы до последнего вздоха перекраивать свое ушастое, теряющееся в космосе бытия учение.

Лицо Барбары покрылось вуалью грусти, но в не меньшей мере – опустошения. Сбросив босоножки, она, медленно улеглась на кровать.

Потеряв точку опоры, Шабтай чуть завис, но скоро его затылок, сноровисто нырнув, утоп в молочно-дыневом раю, принявшем его, должно быть, от утомления, а, скорее – из-за сострадания, материнского в своей сути.

Вечер прогибался под грузом откровений, по большей части изнуряющих и трефных. Неудивительно, что, соприкоснувшись и одарив друг друга энергией тепла – этим лейб-лекарем всего земного, Барбару и Шабтая подхватило течение Морфея.  Барбара уснула, подложив под голову ладонь, а ухажер, сидя на полу, в пригвоздившем королевстве все еще не сорванных, но бередящих естество плодов.

Шабтай спал не долго, если спал вообще. Пообвыкнув с бахчевыми вкусностями, чуть заерзал. Его досаждали какие-то дужки и оторочки, куда упирался затылок. Но гораздо больше его раздражала участь прыщавого пацана, которого до поры до времени не шлепают по рукам, снисходительно дозволяя за что-то подержаться.

Шабтай бесшумно встал и с мягкостью пумы запрыгнул в кровать, где по логике действа им давно бы начать кувыркаться. Склонился над лицом возлюбленной, бережно убрал с уха волосы и ласково зашептал, но так тихо, что слов  было не разобрать.

Насупленное лицо Барбары просветлело, быть может, в силу удобоваримости темы, а, может, умения сказа. Красавица-полька заулыбалась едва различимым движением губ, но глаз не открывала.

Шабтай и дальше услаждал Барбару шелестом связок. В какой-то момент напоминал уже суфлера, обслуживающего сцену признания в любви.

– Говори по-русски – все-таки родной… – прошептала Барбара. От нее исходило волнение, нежное, в перламутре.

Уста ухажера застыли в паузе недосказанного.

– Мне нравиться тебя слушать. Язык не важен… И так вставляешь много русских слов, – продолжала мурлыкать полька.

Шабтай чуть отпрянул, наверное, решая, как вести себя дальше.

– Так со мной никто не говорил…

– Как, кохана!? – живо откликнулся ухажер.

– Ты умный, нежный, новый для меня человек. Обними…

Шабтай красивым мужским движением развернул Барбару и прижал к себе. Его мозг бесстрастно фиксировал, как женщина, о которой многие бредят по ночам, но заговорить не решаются, податливо перевернулась и обвила его руками. Где-то отложилось: “И побрякушки не понадобилось…”

(пробел)

– Мы, словно звери, не моемся…  – жарким шепотом обдала Барбара. Шабтай свалился на спину в какой-то бессчетный, слепящий огнями нирваны раз.

Ответили легкие, работающие на пределе.

Переведя дух,  Шабтай повернулся к возлюбленной, чувственно провел ладонью по ее лицу. На излете движения Барбара поцеловала одну из  фаланг, ее полные неги глаза затуманились вовсе. Барбара, конечно, не знала, что коммуникабельный от природы Шабтай немеет на алькове. И та ласка, в своей сути, безотчетный призыв не нарушать одну из его заповедей.

Ладонь, совершив полукруг, изысканным движением замяла сосок.

Прохрипела гортань. Барбара, остановив руку Шабтая, резко повернулась к нему. Пристально взглянув, схватила за его космы и вдавила голову в подушку.

– Откуда ты взялся такой, нежный и мордатый!

Шабтай попытался вырваться, но лишь скривился от боли.

Говорят, постель всеядна, лишь бы приняла обоих. Когда да, а когда – что выходит…

– Знаешь, ты вылитая копия Аль Пачино. Только он милаша, а ты урод! Сладкий, правда, до костра в животе… – перешла на личности, а может, к разбору подвигов Барбара. И ко времени – светало.

– Отпусти, кохана, ээ…

– Говори откуда, а то вырву! – наседала пассия.

– Из Ко-в-но, сказал тебе…

– Все, что шептал мне, правда?

– Правда.

– Не врешь, купишь мне «Феррари»?

– Куплю.

– И замок в Ницце?

– И замок.

– Там-то был хоть раз?

– Был, конечно! – заверил Шабтай, притом, что к жизни успешных и богатых причащался там же, где и Барбара, – в бульварных журналах и кино.

– Тогда… свози меня в Кейптаун.

– Куда!? – и без того выпученные глаза ухажера едва не вывалились из орбит.

– Будто глухой!

– Но…у Польши нет дипотношений с ЮАР! Да и паспорта по приезду у вас отнимают, возвращая лишь на вылет домой, – отбивался Шабтай.

– Точно не дурак! Коль так, придумай! – отпустив гриву, Барбара,скользнула по груди ухажера затвердевшими сосками … – Да и наши наведывались – был слух.

Лицо Шабтая, еще недавно казавшееся свежим, будто из парилки, покрылось вереском оторопи, но не надолго. В последующую минуту он то украдкой посматривал вниз, рассматривая в очередной раз вздыбившийся шлагбаум неудобства, то закатывал глаза к потолку, думая, как этот шлагбаум преодолеть, а заодно и все другие…

Сознание вторило: нелегально пересечь границу и не абы какую – страны на полувоенном положении! Пусть охраняется она лишь отчасти…

– Ну, хорошо, – замкнул паузу Шабтай, – а как с этим? Бросил к изножью быстрый, озорной взгляд.

– Под душ, лауреат мой мартовский! Не поможет, принесу лед из морозилки. И поторапливайся –  в понедельник мне на работу!

(пробел)

Помывшись и пропустив в душ Барбару, Шабтай мерил комнату шагами – из конца в конец. Время от времени он замирал у шкафа – открывал мерзко скрипящую дверцу, но сразу захлопывал. Казалось, в этой рухляди припрятан секрет, как  без паспорта свозить в ЮАР возлюбленную и реализовать свою сокровенную мечту: заполучить Барбару в спутницы жизни. Пусть на год-два, но, к сожалению, следствия и суда, юаровского, а, может, и ботсвано-польского…

Наконец, Шабтай поменял маршрут и устремился в угол комнаты – туда, где лежал  чемодан. Распахнул его, вытащил из потайного кармашка паспорт и придирчиво его изучал. Должно быть, ломал голову, как внести в него Барбару, лет как десять перешагнувшую рубеж совершеннолетия…

На самом деле, Шабтай никаких свободных разделов в паспорте не искал. Как каждый дисциплинированный, хорошо организованный человек перед отправкой в дорогу проверял наличие и исправность документов.

«Отважусь я на переход границы или нет, – торопливо размышлял Шабтай, – в ближайшие дни мне по любому двигать в Йоханнесбург. После крушения «Боинга» мой проект лишился главного – ступени, осуществляющей запуск корабля. Ему ныне суждено  заржаветь до полного забвения, либо пройти консервацию до лучших времен. Значит, садись на ближайший рейс в Израиль».

Взвесив все «за» и «против», Шабтай твердо решил, что ни в какой Кейптаун с Барбарой он не поедет – огромный риск предприятия себя не оправдывал.

Он слыл одаренным и, что немаловажно, аттестованным бойцом дискретных, скрытых от общественного ока изысканий и, по определению, не мог вляпаться в откровенную авантюру. Даже ради Барбары – женщины-сна, способной подвигнуть на безрассудные поступки многих.

Искать контрабандистов, чье ремесло – доставка партий нелегальных иммигрантов, он не собирался, а другого реального варианта Шабтай не видел. Доподлинно знал, что все контрабандисты в мире –  перевертыши, нередко сдающие властям своих клиентов –  в зависимости от конъюнктуры рынка или на заказ. Да и клиентура местных – чернокожие аборигены, они же с Барбарой – белые…

«Только доверься им, не ровен час угодишь в тюрьму. И не сложно предположить, каково в ней корячиться в Африке! Да и каприз Барбары,  не исключено, хитроумный трюк отделаться от меня, навязав неразрешимое. Мол, нашептывал  о кругосветках и золотых краниках в гальюнах, а даже на «юга» свозить не смог! В Польше без паспорта книгу в библиотеке не получишь, ей же инкогнито приспичило в страну, раздираемую расовыми беспорядками, где на каждом шагу блокпосты и проверка документов. Неужели так глупа? Не похоже! Может, банальное верхоглядство молодости или неизбывная вера в силу женской красоты, присущая всем зазнобам? А хотя – все объяснимо. Пусть Польша – не Союз – вотчина воинствующего изоляционизма, где, захоти увидеть мир, жди ближайший выпуск «Клуба кинопутешествий», но многое ли Барбаре довелось увидеть в ее годы? Если по максимуму, то очереди на таможнях соцстран, унизительные досмотры и Злата Прага мельком за окнами автобуса. А скорее – унылую череду месяцев и лет, выдающихся лишь мерой опустения полок в магазинах, напористостью лжи властей и превращением «Выборовой» в единственную достопримечательность страны. Да и говорила: «Накопить деньжат и хворобы в Африке – предел мечтаний». Ладно, от Габороне до границы – рукой подать. Доеду и займу очередь на проверку. После выйду –  якобы согласовать проезд –  и, вернувшись, скажу: «На КПП – двойной контроль. Чуть ли не каждого – проктологу. Видно, случилось что-то.  Пообещали: в следующий раз».

Здесь Шабтай запнулся и застыл на размякших в глинозем ногах. Опираясь о спинку и держа в свободной руке паспорт, медленно опустился на край кровати.

Ощутив зуботычину немотивированного страха, Шабтай, мелко затрусил в прошлое, заархивированное всего четыре месяца назад.

Он вновь, как воочию, увидел восточно-берлинского  контроллера на КПП «Чарли», открывшего его израильский паспорт и тотчас рявкнувшего: «Выходи!», вздрогнул от холода наручников, надетых лишь за то, что виза в ГДР отсутствовала, скукожился от сыпи, которую разлил лай немецких овчарок, как знак беды,  впитанный его народом с кровью, позеленел от бабского отчаяния одиночки, куда был мгновенно  препровожден, вспомнил многочасовый допрос и колкости дознавателей на его идиш, перелицованный по ходу дела на сносный Deutsch, как твердил дознавателям, не переставая: «Должны встретить» –  «Кто?» –  «Они» – «Кто они?» – «Те, кто должны», как упрекал себя, скрепя зубами:»На что рассчитывал – с дубьем этим на Wall street?”, как через сутки по финской тройке и простоватому прищуру вычислил того, кто «должен был», как бросил на «того» остервенелый взгляд «Вытаскивай – надоело!», как обезличенно «тот» взглянул в ответ, заставив усомниться –  »Он ли?», как, подустав от шаблона слога и столярки лиц и тел, выпалил бошам: «Зови!» – «Кого?» – «Консула!» – «Какого?»  «Голландского»* и как дождался, наконец: «Не Кнессет* здесь, служивый» – от «того»,  на лишь им двоим  понятном языке.

Отобрав одежду и заставив переодеться во все новое, восточные немцы выставили Шабтая вон, не сделав даже в паспорте отметку.

«Тот» стоял у ворот КПП и, судя по спокойствию черт, терпеливо его дожидался. По-свойски махнул рукой, приглашая в стоящий рядом «Трабант». После чего битый час возил по задворкам Восточного Берлина, то ли проверяя наличие хвоста, то ли испытывая психику попутчика на прочность, за всю поездку не выдавив и слова.

– Что-то не так? – обратился Шабтай, притомившись от путешествия  в подзабытый мир, за сутки вывернувший все кишки наизнанку.

«Тот» переключил ближний свет на дальний, продолжая торить лишь ему ведомую колею.

– Я в чем-то прокололся? – забеспокоился пассажир.

– Вроде, нет… – бесстрастно буркнул “тот” после паузы, показавшейся Шабтаю зловещей.

Настал черед Шабтая придержать язык. Похоже, психодробильная чехарда его в конец одолела

– Чего молчишь? Бизнес-план готов? – поинтересовался “гид”.

– Давно отправил, не получили?! – дал диву “экскурсант”.

– Тот не пойдет, другой нужен – без Совмина…– молвил, сама загадка, “тот”.

И без того взмыленного Шабтая подхватила колымага безумных мыслей.

Набив за восемь лет на Западе шишек, как приблудившаяся дворняга без титулов и рекомендаций, но в итоге нащупав золотую жилу (пусть в богом забытой Африке), Шабтай в очередной раз умылся юшкой собственного честолюбия. Обойдя всех и вся, денег на свой проект не нашел – банки наотрез отказывались выделять кредиты. Не обрел и компаньонов, которые бы отважились финансировать почин, понимая, конечно, что увести у голодранца перспективную разработку – повседневность бизнеса. Отчаявшись, Шабтай готов был все бросить и умчаться, скажем, в Новую Зеландию – страну с круглогодичным +20, размеренно строящую коммунизм для тех, кому не по душе надрываться.

На этом перепутье его посетила прямо-таки чумная идея: взять в компаньоны некого обезличенного робота, успешно производящего один-единственный продукт – энергию, но не электрическую, а энергию противостояния. В первую очередь –  самому себе и за компанию – остальному миру. Страшно даже подумать кого – правительство СССР, этого заклятого врага частной инициативы и капитала.

Пусть сам Копперфильд расценил бы инициативу, как крик отчаяния, ей нельзя отказать в смелом, не лишенном оснований прогнозе. За последнюю декаду экстенсивно развивающийся СССР смело раздвинул границы СЭВ и ринулся на экономические просторы Африки и Азии. Двигали молодого, хоть и неповоротливого монстра не одни геополитические интересы, а самый что ни на есть чистоган, прикрываемый эвфемизмами «солидарности» и «взаимовыручки». За считанные годы карта мира запестрела множеством крупных деловых начинаний, реализуемых СССР в развивающихся странах. В скором времени в Москву от «братской помощи» потекли миллиардные номиналы, множившие, наряду с выручкой от «трубы» и “пилы”,  валютный бюджет империи, казавшейся на тот момент нерушимой.

«Раз Советы, работая на подряде, отхватили у Запада  целый сектор мирового экономического пространства, что им мешает перейти к собственным капиталовложениям в частные проекты?» – в какой-то момент своих розысков додумался Шабтай.

Находясь с этим монстром в некой щекотливой связи, пусть поддерживаемой нерегулярно, а порой – лишь Богу известно зачем, Шабтай  отважился на контакт. Хватило и двух машинописных листов, чтобы обрисовать идею, приправив ее убедительными цифрами  и трескучими штампами образца «экономика должна быть экономной», как-то сохранившимися в его отяжеленной корыстью голове.

Адресовав свою реляцию ведомству, где числился за штатом (пескарь, но, смотришь, и  в стерлядь превратится),  Шабтай о русских «подъемных»  думать перестал. Парнем он слыл основательным, так что, действуя путем исключения, принялся за другие опционы. Душою был сух и прожектерством не отличался.

Когда со Старой площади на перекладных прискакал ответ «Представьте бизнес-план», Шабтай чуть было не позвонил в институт эталона времени, испугавшись, что проспал миллениум, а, может, и два. Физией напоминал не опохмелившегося инструктора райкома, столкнувшегося с Ричардом с Никсоном в поселке Верхние Напоруки (Магаданской) –  хоть до, а хоть после пресловутого импичмента.

Присланный чуть позже наказ прибыть в Восточный Берлин для консультаций его и вовсе добил. Не вырисовывалось, хоть плачь: почему местом контакта  избрана ГДР – страна, где  любой израильтянин –  персона нон грата, а не Париж или Женева, куда мог попасть легально, не вызывая подозрений. Даже ленивый на американском «Чарли»* должен был задуматься: отчего “семисвечник”* прет без визы напролом? Но в азарте схватки за свое детище, спасенное всемогущим дядей за секунду до сдачи на склад добротных, но нереализованных идей, все сомнения отмел в сторону. Настолько был высок авторитет «дяди» в начинаниях, которые тот брался довести до конца.

Когда Шабтай услышал от «того» «Другой нужен (план)…без Совмина», первоначальные сомнения и необъяснимый «отстой» в гедеэровском КПЗ (разве что напомнить «кто есть кто»), соединившись воедино, толкнули в клоповник недобрых предчувствий, свои тайны раскрывать не торопившийся…

Проговорив всю ночь об экономических деталях проекта, так и не представившийся «тот» вернул Шабтая к исходной точке его блиц визита – в навеки врезавшийся в память КПП.

– В успехе уверен? – уточнял аноним, провожая Шабтая к автомобилю.

– Абсолютно, стал бы беспокоить… – заверил Шабтай.

– Намотай на ус: никаких советско-ботсванских joint ventures.* Компанию оформишь на себя, а дальше – посмотрим. И последнее. Все, что говорено между нами – тайна, мертвая, как сургуч. Понимаешь?

– Конечно, государственная! – заискивал Шабтай.

– Мертвая! – повысил голос аноним. – Куда бы тебя не занесло!

Тут Шабтай въехал, наконец, что этот степенный русак, по выучке и фактуре – генерал-разведчик, знающий законы бизнеса не хуже маститого CPА,* или, на худой конец, высокопоставленный внешторговец, представляет в проекте самого себя или узкогрупповые интересы. А его могучее, теряющее власть над умами государство, скорее всего, тут не причем. Он им лишь подотрется, наступи день Х.

– Деньги получишь, как только согласуем новый бизнес-план, наличными… – продолжил аноним.

– Всю сумму!? Это же целина капусты! – изумился Шабтай.

– Ишь ты, историю нашу не забыл и жаргон до купы… – аноним поощрительно хлопнул “экскурсанта” по плечу.

– Миллион – к месту как раз, президенту. Остальные – на счету нужны, без этого никак, – пояснял Шабтай.

– Рекомендации о тебе обнадеживали, вроде…– как-то невнятно проговорил собеседник.

– Ладно, не получится вложить кэш в Йоханнесбурге, слетаю в Люксембург или Цюрих, – согласился вконец обескураженный Шабтай. Но, подумав, добавил:

– Это же огромный риск!

– Насчет риска… сама жизнь – ежедневный риск. И неустранимый. Когда раньше, а когда позже… Смотри, и пол-ошибки хватит.

Выплывшая из душа в одном полотенце Барбара никаких перемен в настроении Шабтая не нашла. Заметив в его руке паспорт, умиротворилась: проводник – в форме, на нужной волне.

В последующие минуты ее всецело занимало одно: как себя накрасить и подать, дабы все мужское население ЮАР – страны, как ей рассказывали, сказочно богатой и не далее, как вчера, недоступной, надолго потеряло аппетит. А вместе с ним и женское…

Слившись с зеркалом, как со своей сиамской половиной, она волнующей пантомимой рук расточалась о великих свершениях, начертанных ей судьбой, чей долгожданный водораздел она вот-вот переступит. Ее торопливый, но на редкость выразительный макияж выплескивал всю подноготную ее растревоженной души, обнажая торопившиеся наперегонки сокровенные желания и причуды.

Холодное, но столь располагающее к себе стекло, поглощало воркующую исповедь и, томно запотевая, создавало иллюзию общения.

В том прибое таинства и страстных грез преклоняли колени и уходили в отставку Брандо и Онассисы, Делоны и нефтяные шейхи и многие другие мега-герои, по коим сохла, неотвратимо старея, женская половина Земли.

Удивительно или закономерно, но в фильме-сказке Барбары Шабтаю даже место статиста не нашлось, хотя и доносилось с обочины: «Тьфу, мордатый да носатый (лишь бы списывать давал)…Подумаешь – умник, ловкий, но пархатый…»

Уставившийся в пол выпученными, как у жабы, зенками Шабтай танец предвкушений польки не видел и не обонял. В его охолодевшую в бесформенный студень суть не могло проникнуть ни стихоплетство души Барбары, ни столбнячная аппетитность ее форм, лишь выигравшая от банно-прачечных регалий. Его недра сковала одна-единственная и, на первый взгляд, не таившая прямой угрозы фраза «Смотри, и пол-ошибки хватит…», которую обронил в Берлине его несостоявшийся коллега-аноним, и чей подспудный смысл высветился только сейчас.

Не вызывало малейших сомнений: после крушения «Боинга», похоронившего его связного с грузом и сам проект, он превратился в крайне опасного свидетеля!

Еще тогда, четыре месяца назад, вернувшись из Восточного Берлина в Западный и трезво взвесив весь расклад, Шабтай окончательно уяснил, что его спонсоры из Москвы – не просто высокопоставленные госчиновники, а самая что ни на есть верхушка Первого управления, а, может, и самого КГБ, поскольку никакие иные комбинации не складывались.

Безусловно, адресуя свою идею Совмину, Шабтай не мог и предположить, что товарищи со Старой площади, (другого канала связи у него попросту не было, не отправлять же «Москва, главпочтамт, А. Косыгину, до востребования”), его цидулку прикарманят и, оценив всю выгоду, решат на нем «наварить», причем, не одноразово, а готовя глубокий «тупик»* для ведомых лишь им целей, не исключено, для того, чтобы в скором времени дать деру на Запад. Но так или иначе, как лицо подневольное, связанное сразу двумя обязательствами, отыграть назад уже не мог. В смятении чувств пережевывал лишь тогда: “Н-да, подкинула судьба подельников, иудин поцелуй…” Недолго, однако. Как оптимист по духу и авантюрист по призванию, придавил холодок и переключился на генеральную задачу.

«Можно, конечно, тешить себя надеждами, – хандрил, уткнувшись в свои туфли Шабтай, –  что дельцам от сыска  сейчас не до меня. Бабки-то тю-тю – вернуть бы как-то, если одолжились». Но, вспомнив, как на восточно-берлинском КПП, опасаясь «клопов», изъяли весь гардероб, заменив новым, лишь криво ухмыльнулся.

Тут он вернулся в мир, где «задержался» на два сумбурно полосатых дня, в чем уже не сомневался на йоту. Словно раскаленным штырем кололо: “Будь я в Европе, закатали бы давно. Спасибо Африке, хоть этим подсобила”.

– Чего расселся, передумал, может? – всполохи флюидов, танцевавших польку, а где конвульсий шейк вмиг угасли.

Барбара надменно посматривала на спутника. В одной руке держала косметичку, а второй – запахивала вафельную, инвентаризованную застиранным тавром «тогу».

Шабтай мостился на прежнем месте – кроватной раме, до неприличия «засипевшей» по утру.

– К тебе заехать? Вещи и тому подобное… – предложил он.

– Непременно, путь-то не близкий! – Барбара бросила на ухажера странный взгляд, оттеняемый любопытством и тревогой. Он подивился даже: с чего бы?

Через полчаса, одевшись, Шабтай неторопливо покидал с Барбарой номер. Прихватил, помимо паспорта, лишь ключи от джипа и портмоне. Уходя, даже выложил из брюк  расческу и протер ее носовым платком.

– Как, и без зубной щетки? – отослала к гигиеническим нормам Барбара.

– Я часто езжу – саквояж в машине… – рассеянно пояснил Шабтай.

Когда Барбара вышла в лобби, консьерж схватил очки, но, одевая, сплоховал –  одна из дужек попала в ушную раковину, и он скривился от боли. По обыкновению же, пользовался ими только для чтения.

На “доброе утро” спустившегося чуть позже Шабтая портье даже не ответил, поскольку пожирал глазами скучающую и ощущающую себя не в своей тарелке Барбару. Капли пота консьержа обильно окропляли стойку, хотя до жары было еще далеко.

Едва новоиспеченные любовники покинули здание, как Шабтай остановился и сказал:

– Сдам ключ, иначе номер не приберут.

Барбара лишь пожала плечами в ответ.

– How are you doing, Mr. Kantorovich! – поздоровался портье, будто не встречался с Шабтаем минуту назад. Лицо его верноподданнически растеклось.

– Планы поменялись, Морис. Я не уезжаю, продлите бронь, пожалуйста.

– Сочту за честь, господин Канторович.

– Вернусь к обеду, если будут спрашивать, – сообщил постоялец.

– Передам, хорошего дня.

– Спасибо и удачи.

Шабтай стремительно вышел на улицу. Зазубрины ключа от номера покалывали бедро через карман.

Вид Барбары насторожил. Ее отяжелевшее, смурое лицо говорило о раздумьях, чем-то напоминающих бодание с дилеммой или нечто подобное.

“Не выкинула б чего… – подумал он. – Хотя как? Времени-то – с гулькин нос”.

Шабтай вдавил акселератор сильнее обычного, но выглядел, в отличие от взволнованной  Барбарой, спокойным, флегматичным даже, притом, что стегал свои извилины не меньше попутчицы.

В эти минуты Шабтай и Барбара думали приблизительно об одном и том же, но планы разнились, стыкуясь одной географией.

Ни хмель, растрепавший плоть и душу Барбары, ни пещерный шабаш, завершивший посиделки по ГОСТУ строителей, не могли затмить крайне важное для нее открытие, отворившее свои створки еще вчера. Такого типа мужчины, как Шабтай, хоть и свалившегося, словно снег на голову, она прежде не встречала. В ее бурном, насыщенном множеством знакомств и расставаний опыте ни разу не мелькнуло и подобие того, что заставляет замереть слабого пола суть: дар развязывать хитросплетения женской души. Никогда прежде она не встречала мужчину, который бы так обворожительно молчал, когда молчанье – золото, и извлекал какие-то с виду простые, но по подбору самые нужные слова и поступки – в том океане пошлого шаблона, в котором от рождения по-собачьи гребла-чертыхалась. Вся же его театральщина, исполняемая мастерски, но прозрачная как любой, по большей мере, лишенный фантазий мужской обман, не рассеивала ауру прирожденного победителя, крепко стоящего на ногах и не знающего слов «не могу».

Раздираемой мужским вниманием, когда во благо, но чаще себе во вред, ей так и не довелось вкусить взаимность. Потому единственное, что волновало Барбару в ее досаждавшие унылой неопределенностью двадцать семь, – как пожирнее обменять  красоту на материальный достаток, и «с пенкой» коротать свой астрономически капризный, как у любой женщины, век.

Добился Шабтай чего-либо завидного в жизни или он лишь на пути к успеху, Барбару ровным счетом не интересовало. Пусть в восхождении к Гименею ее проводником был заурядный расчет, но представить себя в союзе с мужчиной, чья внешность, мягко говоря, не пленяла, она не могла. Даже с таким восхитительным любовником, как он. Оттого, испытав озарение в виде броска на Кейптаун, окрыляющее когда парусом, а когда холодком цинизма, Барбара, наконец, разобралась, что ее подтолкнуло к близости с Шабтаем –  на той развилке чаяний, куда вывела судьба. Близость, чьи тени, не отступая, блуждали где-то рядом…

Барбара осознала яснее ясного, что из круга воздыхателей лишь Шабтаю по силам воплотить ее давно вынашиваемую мечту. Кроме него, сделать это просто некому. Ради нее, мечты, растолкав не одну из соперниц, она буквально по головам прорвалась в Ботсвану, оказавшуюся, как ни прискорбно, берлогой с заваленным выходом, а не окном в раздирающий воображение Запад.

Несколько ее попыток «бросить якорь» в виде амуров с двумя немцами ни на шаг не приблизили к цели. Людьми они оказались женатыми, хотя и не признавались в этом. Намеки о «рывке» в соседнюю ЮАР породили у одного испуг, а у другого – недоумение. Первый тотчас инициировал разрыв, а второго за ненадобностью она мало-помалу сама отвадила. Контракт же заканчивался, через какие-то восемь несшихся литером недель…

Сгруппировавшись всем нутром, она лихорадочно соображала, что взять с собой, а что оставить, дабы соседка по комнате Гражина ничего не заподозрила. Ни в Ботсвану, ни в Польшу она возвращаться не собиралась, твердо решив попросить в ЮАР убежище – политическое, а хоть какое…

– Постарайся не задерживаться. Чем раньше доедем до границы, тем лучше… – Шабтай затормозил у дома Барбары.

– Я мигом, коханый, не скучай!

– Этого не обещаю…

– Да-да! – проморгав контекст, ответила Барбара.

Как только пассия исчезла за парадной дверью, Шабтай преспокойно развернулся и умчался прочь. От красавицы-польки, вдруг свалившейся тяжкой обузой, стойбища-города, где вольготно жилось лишь мухам да пасюкам, призрака смерти, возникающего то спереди, то сзади, от всех взрыхленных, но не отоваренных надежд.

Мурлыча какую-то незнакомую, но бравурную мелодию Морис, бесцельно выдвигал ящики стола и заталкивал их обратно. Казалось, едва определив задачу, он ее  посеял. И, на самом деле, понадобившийся для продления брони Шабтая журнал уже дважды попадался ему на глаза, но «ключ внимания» проворачивался вхолостую.

Добродушный, как многие тучные люди, Морис обильно и с редким вдохновением потел – вздыбленное видами секс-бомбы сознание запустило иммунную систему в какой-то  не размыкаемый цикл.

Морис был холостяком, хотя ему давно перевалило за тридцать. Даже в нищей Ботсване, где женщина – лишь мужний придаток, на его полтора центнера телес претенденток не находились, притом, что сам президент значился у него в родственниках, правда, десятая вода на киселе.

Свободное время Морис проводил в одном из немногочисленных кафе столицы. Его облюбовали дипломаты из европейских стран и иные белые иностранцы, коих в Ботсване можно сосчитать на пальцах. С европейцами он вдоволь общался у себя в гостинице, но встретить белых женщин можно было только там.

Увязнув в своей слабине, Морис со временем наловчился различать языки и национальные типы, хотя владел, помимо местного диалекта, одним английским. Подучил и географию, почему-то возненавиденную в школе. Прежде считал, что Австралия и США – на европейском континенте.

Со временем вечера в кафе подменили ему личную жизнь, задали смысл существованию.

Для посетителей Морис служил неким талисманом. С ним почти все здоровались и нередко перебрасывались парой фраз. Иногда белые мужчины приходили без женщин, вгоняя метрдотеля в тоску, а то и  души ненастье. В такие дни, съев свои неизменные пять булочек с кофе, он понуро плелся домой. Сразу укладывался на боковую и засыпал, раздавленный, одинокий.

Звонок отвлек его от надоевшей возни с ящиками. Ухнув напоследок, Морис с несвойственным ему проворством двинулся к стойке и поднял трубку.

– Отель «Black Diamond», –  портье вращал глазами, словно искал что-то.

– Не в службу, а в дружбу,  пригласите господина Канторовича, – прозвучало после обмена любезностей.

– С превеликим удовольствием, – отозвался Морис, все еще отрывисто дыша. – А хотя…

– Что же? – в голосе абонента мелькнула настороженность.

– Он уехал…

– Checked out?! – изумился звонивший.

– Напротив, объявил о продлении! – зажурчал родником портье. Незримо качающая адреналин секс-бомба вновь возникла перед глазами.

– У меня нечто важное…

– Не беспокойтесь, он вернется к обеду, просил передать.

– Кому-то конкретно?

– Вроде нет… Записать сообщение? Простите, как вас?

– Не утруждайте себя, вы очень любезны, –  абонент попрощался.

Морис оперся руками о стойку, задумался. Хвостик цели, с которой  недавно разминулся,  мельтешил перед глазами, но вспомнить, какова она, не получалось. Мешала навязчивость, то расслабляя, то будоража. И явно ни к месту:  Морис свою работу любил и желал к ней вернуться.

В дымке случайного, где гуляют лишь тени, творца не обретшие,  проскользнула, не оставив отметины, новая мысль: кроме супруги из Израиля, Канторовичу никто никогда не звонил. Из автомата в лобби Шабтай всегда названивал сам. И чуть ли не через раз – на каком-то новом,  не известном портье языке. Звучал немецкий, но не совсем, арабский, но благозвучный более, слащавая тарабарщина из шипящих и носовых, и какой-то красивый, но тужащийся от длиннот язык, на котором ветеран-постоялец общался с супругой.

Недавний абонент, хоть и говорил с ним по-английски, своим акцентом и одномерностью ритма тот язык чем-то напомнил…

Портье спохватился, что Канторовичу бронь он так и не оформил. Деловито, под натугой веса, продефилировав к столу, открыл средний ящик. Журнал лежал на самом верху, но повернут обратной стороной. Почему он ускользнул от него раньше, осталось загадкой, Мориса не заинтересовавшей.

Портье отыскал нужный раздел, отметил продление. Вспомнив, что о сроках Шабтай не обмолвился, записал «до следующих распоряжений». Гостиница и так пустовала.

За десять минут до сдачи смены Морис плюхнулся в кресло, расслабился. Впервые за несколько лет «погляделки» в кафе отменялись, если не исчезли из ближайших планов вообще. Мысленно он утопал дома в постели, в шоколадно-сливочном поту…

Глава 7

Сын генерала Куницына, Виктор, ехал в городском автобусе и ежился от холода. В Москве, как и во всей Центральной полосе, стужа не спадала, загнав человеческий муравейник в огромный гроб-сосульку. Зима 1980-го, точно смерть, казалась неодолимой, не обещающей ни спуску, ни конца.

Сокурсники Виктора, обычно замкнутые и трясущиеся сболтнуть лишнее, с наступлением крещенских морозов часто шутили, обыгрывая непогоду каждый на свой лад. При этом шуткой месяца слыло изречение “Так холодно, что “хозяйство” бронзовой обезьяны может отмерзнуть”.

Метафору кто-то вычитал в английском бульварном романе. Так, мгновенно распространившись, сугубо контекстная фраза обособилась в местный афоризм.

Утром, на первом перерыве между парами, Виктора вызвали в канцелярию  разведшколы и вручили увольнительную. Опешив, он засунул пропуск в карман, не удосужившись взглянуть на дату возвращения.

В город отпускали редко: в среднем, один раз в месяц и, в основном, москвичей. Иногородних не баловали, но всех всегда оповещали заранее. Как правило, побывка выпадала на субботу, отпускали на сутки, не более. Сегодня же был вторник…

Прапор на шлагбауме изучал пропуск дольше обычного, странно поглядывая на курсанта. Лишь расписавшись в журнале и взглянув на графу «вернуться», Виктор понял, в чем дело: кайфовать предстояло три, непонятно как обломившихся дня. Екнуло даже: все ли с батей в порядке? Но, решив, что известили бы, как прежде случалось, заторопился к дежурному газику, доставлявший “персонал” к электричке.

В город разрешали выходить только в гражданской одежде, которую подбирали и выдавали, как униформу. Одежда была отечественной, но всегда в самый раз. Проучившись полгода, Виктор понял, откуда этот прикид, сирый и неприметный. В нем курсанты походили на лимитчиков, наводнивших Москву в последние годы. Ничем не выделяясь, сливались с толпой.

По молодости Виктор, конечно, не знал, что применительно к нему гардеробный камуфляж работает с точностью до наоборот, скорее навлекает подозрения. Его умное, породистое лицо выдавало белую кость, а бугристая стать мастера спорта по самбо лишь усугубляла противоречие между гардеробом и содержанием.

Ходил бы парень в джинсах, как большинство сверстников-москвичей, так вырядили его в «гегемона», навострившегося в родную деревню за салом…

Выйдя из автобуса, Виктор опустил ушанку, хотя сделать это следовало давно. Холодина в скрипящем на каждом ухабе Икарусе-гармошке была такой же, как и на улице, – он уже давно задубел.

Когда Виктор открывал дверь подъезда, дежуривший милиционер привстал из-за стола и хотел было двинуться навстречу.

В последние месяцы Виктор приезжал домой нечасто, но с этим постовым уже пересекался и даже как-то поболтал. Фамилию не помнил, а звали его, если чего не запамятовал, Федор.

– Ку.. –  рыкнул милиционер.

Виктор снял шапку, отряхнулся.

– А, из шестнадцатой, богатым будешь –  не узнал.

– Все в порядке? – со щербинкой неуверенности спросил Виктор, все еще тревожась, не случилось ли чего.

– В полном, на то и служим…

– На хоккей ходишь?

– Толку, Мальцев-то травмирован!

– Выздоровеет…  – Виктор доставал из кармана ключи.

– Отец твой дома, – подсказал постовой.

Вскинув брови, а потом и рукав, Виктор уставился на часы, сюрпризов не открывших – 15.30. Времени, на которое, судя по щедрой увольнительной, он имел явно больше прав в лишь каркавшей о равноправии стране…

– Здоровались…

– Вот и чудно, – Виктор вошел в лифт и нажал на четвертый этаж.

Его вновь одолели дурные предчувствия: раньше 19:00 отец с работы не возвращался, нередко пропадая на ней сутками.

В эти минуты Куницын-старший в доверительном рандеву с самим собой подливал из термоса «Камю», доставляемый мелким оптом в гэбэшный распределитель. Как профессиональный конспиратор, он переливал коньяк  в невинную для советского глаза емкость. Саму диковинную бутылку разбивал, сплавляя осколки в мусоропровод. Даже причащался из крышки термоса, создавая иллюзию чаепития.

После недавней смерти любимой, на глазах изглоданной раком жены генерал «хлебал» до донышка каждые выходные и не только. Когда Виктор изредка приезжал домой на побывку, то натыкался на наклюкавшегося отца. Сокрушался, но пока ограничивался одними увещеваниями.

Сегодня «оттяжка» выполняла у генерала чисто оперативную задачу – дымовой завесы, маскировки. На тот, самый крайний случай,  если Виктор, не переварив навязываемое злодейство, отважится разоблачать заговор. Даже отговорку хлесткую припас: “Перебрал, вот и укатило в белом фаэтоне. Пьяный бред, забудь!”

«Декорацию» подкинул Остроухов, одобривший сегодня утром заготовку зама по устранению Ефимова. Куницын, правда, описал один каркас: время, место, орудие. Саму подоплеку подряда зам умолчал. В той стихии, где верхушку Первого управления с недавних пор крутило, обжигая, точно на вертеле, не хватало только ее…

Получив от Остроухова карт-бланш, Куницын тотчас связался с  разведшколой и попросил отпустить сына по семейным обстоятельствам. Каким именно, вопросов не задавали, обратился ни кто-нибудь, а второе лицо советской разведки. Уточнили лишь: «Трое суток – достаточно?».

– Вполне, – прозвучал ответ. За сим и раскланялись.

Отмыкав пять жутких дней, полных душевных мук, ковыряния в нужнике прошлого и попыток ухватиться за вихлявую кибитку дня беспалыми обрубками,  Куницыну, в конце концов, удалось не то что преодолеть раздрай, а сгруппироваться.  Произошло это не далее, как позавчера. И отправной точкой послужил состоявшийся на даче Главного разговор.

Доехав в ту ночь до дому и несколько «восстановив дыхание», Куницын рассмотрел пасьянс своего незавидного положения. Стало очевидным, что злой гений Остроухова не прочь обратить в союзники застукавшего их ревизора. Так что, исчерпав все пути к спасению, шеф спустит с привязи Ефимова и утопит его и начфина в проруби, как котят. На всех документах, выводивших из бюджета злосчастные миллионы, фигурировали лишь его, Куницына, и начфина подписи, а протокола встреч-заседаний они, по понятным причинам, не вели.

Воистину не знаешь, «кто враг, а кто союзник», как прозрачно намекнул ему Остроухов на даче. И пусть для Главного «запуск на орбиту» Ефимова был последний, лишь отодвигающий очередь к расстрельной камере маневр…

Размусоливать не приходилось: самое заинтересованное лицо в устранении подполковника – он сам. Единственное, в чем поначалу колебался, – самому убрать ревизора или все-таки навязать убийство боготворимому с колыбели сыну. Но, поразмышляв шершаво, как практически провернуть мокруху в свой лощеный, просиженный, в основном, у селектора полтинник, Куницын, пусть через не могу, выдал мандат на убийство Виктору. Да и куда не гляди, убирать следовало чисто, обставляя все под потасовку. А кому, кроме натасканного агента, это под силу?

В наставниках у Виктора, отобранного за спортивные достижения в группу спецопераций, именуемых «контактными», числились одни матерые волки – «моцарты» насилия, для которых сицилийская мафия – шустрые, но лубочные зайцы. Виктору, вне  сомнений, задача была по плечу, к тому же сковырнуть предстояло хилого, кабинетного «червя».

Другое дело барьеры – психологические, возрастные и, конечно, нравственные. Чтобы заставить Виктора убить –  не урку-рецидивиста, а достопочтимого  гражданина, причем, хладнокровно и в первый в жизни раз, нужно было наплести нечто экстраординарное, некий распушенный фантазией сюжет, разом потрясающий рассудок и взывающий к самосохранению или мести. А главное – защемляющий очень личное.

Был бы Виктор постарше, он бы, не колеблясь, рассказал правду –  всю, как есть, и, как минимум, рассчитывал бы на участие. Ему же двадцать пять – возраст пусть не розовых бабочек, так шаблона идеалов, быстро, впрочем, меняющихся. Огорошь его задачкой убить, и сто психологов не возьмутся предсказать, как он отреагирует. А хотя… чего уж: от тычка в физиономию до тихого безумия, если руки не наложит вообще…

Немотивированное убийство толкало Виктора в чрево зоологии бытия, официозом морали припудриваемое, но в слизи которого хлюпают все амбиции мира сего, в чем Куницын-старший ни на йоту не сомневался. Более того, в силу своего особого, зловещего призвания биологическим началом людской природы мастерски манипулировал.

Поначалу на ум ничего не приходило, но Куницын упрямо обыгрывал один сценарий за другим – фермент азарта схватки за жизнь подстегивал работать мозг на форсаже. Все, однако, уходило в песок, как пошлое, лживое, ненастоящее, пока сегодня ночью он не проснулся в дивном блаженстве, не посещавшем с тех пор, как Кати не стало.

Такой же зимой, студеной, но игристо счастливой, они стояли на пустом перроне, ожидая поезд, на котором прибывал Саша, Катин старший брат, ее единственный на тот момент, заменивший родителей родственник. Оба ушли из жизни рано, как только она поступила в институт. Поезд опаздывал, но их это не тревожило, скорее наоборот. А ужасно хотелось запечатлеть навеки серебристую, полусказочную тишину, прерываемую короткими гудками локомотивов, кристаллики снега,  зависшие в лучах фонарей, и тихое, поглотившее все клетки счастье, и чтобы поезд и дальше опаздывал, а облако светлого, почти целомудренного притяжения, обострившее ценность чувств до предела, укрыло их на всю оставшуюся жизнь.

В закоулках души Куницын все же побаивался этой встречи, зная, насколько Саша дорог Кате. Влюбившись до безумия, буквально трясся от мысли ее потерять: вдруг покажется брату не тем?

Между тем при встрече все «расстелилось», как нельзя лучше. Своей покладистостью и внутренним покоем Саша без всякой притирки был им принят, но, что гораздо существеннее,  был принят сам.

В те два изумрудно счастливых дня они втроем славно бродили по Москве. То читали стихи, то признавались в любви, то куролесили – под сенью лишь их приметившей звезды.

Прощаясь на том же перроне, Саша протянул руку и, не вымолвив даже «пока», открыто, доверчиво посмотрел. Этот чистый, по сути своей беззащитный взгляд, извлек его сегодня ночью из забытья, хрипевшего безумной грызней и совокуплением тварей. Он не шевелился, изумленный простотой найденного решения.

На звуки поворачиваемого ключа Куницын чуть приподнялся. Заграбастал термос со стола, где квартировался штаб еще не оперившегося злодейства, и плеснул в походную посудину. Попытался  отглотнуть, но поперхнулся. Плюхнул пластмассовую крышку на стол, расплескав коньяк.

– Живой есть кто? – Виктор свернул к кухне на шум. Иносказательности в его интонации не было.

– Пропажа, ты! – прохрипел не “тем горлом” родитель. Зацепившись за крышку стола, вскочил на ноги.

Со смесью досады и тревоги  Виктор распахнул полуприкрытую дверь. Увидел, что раскрасневшийся, изрядно принявший «на грудь» отец движется навстречу.

– Что случилось? Опять… – сын деликатно отстранился от «передержанных» отцом объятий.

– С приездом! Проголодался, наверное.

– Да не голоден я!  – огрызнулся Виктор.  – Сядь, сам сооружу…И кончай,  хватит!

– Как знаешь… –  генерал попятился, понуро сел.

– Батя, что стряслось? – Виктор распахнул холодильник. –  Почему не на службе? Четыре всего!

– Поешь вначале, потом…

– Прогуляемся? – закончив трапезу, предложил Алексей Куницын. Чуть поерзав, потянулся к крышке термоса, где на донышке благоухал не расплесканный «аромат».

Опасаясь быть «выплеснутым» хоть и со знатной, но центробежной в своей динамике жидкостью, «ребенок»  остановил руку отца, бережно отвел ее в сторону. Вылил остатки коньяка в термос, завинтил крышку. И лишь затем откликнулся:

– Морозище, куда?

– Пальто купим… как раз.

– Ладно, лишь бы проветрился…

Куницын-старший облачался аккуратно, без поиска рукавов. Сходил даже к шкафу, откуда принес одеваемый лишь по выходным шарфик. И, что самое любопытное, – совсем не походил на подвыпившего, точно в знатном шарфе разгадка, над которой тысячелетия бьется продвинутое и не очень человечество.

– Дела серьезные, сынок, – молвил Алексей Куницын, когда они порядком отошли от дома.

– Настолько, что на квартире не отважился?

– С Сашей беда…

–  Как в воду глядел! – возгласил Виктор. – Месяца два на звонки не отвечает… Спрашивал ведь тебя! Почему отмалчивался!?

– Затем, что не просто серьезно, другие слова нужны…

– Что стряслось, батя?

– Саша в Москве…

– Переехал!?

– Пере… перевез я его.

– Куда?

– О событии вначале… –  в трескучем морозе подмерзла пауза.

– Говори, батя, не молчи!

– Слушай тогда. Год назад… у дяди Саши в цеху… произошла роковая авария, не больше и не меньше, – генерал прочистил горло. – О катастрофе обмолвилась лишь «Советская индустрия», но всего парой строк. Хотя и отмечалось «имеются человеческие жертвы», о количестве погибших умолчали. Их было двенадцать. Кого разорвало на куски, некоторые же –  сгорели заживо. Разнесло и оборудование на миллионы рублей. Происшествие такого масштаба даже в столь аварийно опасной отрасли, как химия, случай – из ряда вон выходящий. Последующий виток событий, возможно, раскрутился бы по-иному, не окажись большинство жертв иностранцами, членами румынской делегации. Прибыли в Свердловск для знакомства с технологией, которую планировали у нас приобрести. В числе жертв оказались замминистра и несколько высокопоставленных чиновников министерства промышленности Румынии. Да и из наших погибло несколько не последних людей: завотделом промышленности свердловского обкома партии, главный инженер завода и другие. Сам дядя Саша, к счастью, в этот день был в командировке, поэтому и уцелел. До поры до времени, однако…

– До поры до времени – это как? – поторопился уточнить отпрыск.

Генерал взглянул на сына и ужаснулся – настолько тот изменился в лице.

– Не гони… одиссея вся впереди. Так вот, по возвращению из командировки дядя Саша с жаром взялся за реставрацию цеха, оставаясь в прежней должности, начальника. Созданная для расследования причин аварии правительственная комиссия, тем временем, не спеша, работала на заводе, методично проверяя одну службу за другой. Входили в нее и люди из нашего ведомства – рыскали на предмет теракта. Дядю Сашу то и дело таскали на ковер, но переполох он воспринимал, как должное. Беспокоился скорее за карьеру, нежели за судьбу. Дело в том, что за полгода до аварии Саша направил директору докладную записку. В ней жестко требовал заменить в цеху агрегаты, срок эксплуатации которых перешагнул все нормативы. Как впоследствии выяснится, поломка одного из них и привела к катастрофе. Проблему он не раз поднимал и на заводских совещаниях, чему было немало свидетелей. Копию докладной записки он подшил в цеховой документации, отлично понимая: случись что, ничем, кроме нее, крыть не сможет. Дядя Саша полагал, что своевременно поданный рапорт снимает с него ответственность, переводя стрелки на директора. И максимум, что ему грозит, – это выговор и не совсем приятная миссия свидетельствовать против начальства. Но зная, что директор – институтский товарищ Рыжкова, питал иллюзии, что дело в конечном итоге замнут. Как он был наивен! Думал, о чем угодно, только не о том, что самая удобная мишень для роли стрелочника – он сам… – Куницын-старший горько усмехнулся и продолжил: – Как только комиссия завершила расследование, дядю Сашу арестовали, предъявив обвинение в преступной халатности, повлекшей  многочисленные жертвы и материальный ущерб. Когда же следователь заявил, что ни в цеховой документации, ни в изъятом комиссией для проверки архиве директора его докладная не обнаружена, дядя Саша онемел, вслед за чем впал в глухую депрессию. К счастью, своей вины он не признал и через месяц был выпущен под подписку о невыезде до суда. Хотя характер правонарушения позволял оставить его на свободе, дяде Саше  несказанно повезло. То ли следователь оказался буквоедом и слугой закона, то ли прокурор ушел в отпуск, но так или иначе он оказался дома. Между тем там его ждали не меньшие разочарования. С работы уволили,  запретив строго-настрого впускать на территорию завода. Попытки связаться с директором ни к чему не привели. Сашины звонки  игнорировали даже недавние коллеги, прекрасно знавшие, что вопрос об износе оборудования он будировал не раз. По всему выходило: Саше готовят хорошо спланированную, показательную экзекуцию. Признаться, в то время мне было не до него. Мама быстро угасала, жить ей оставалось считанные месяцы. И хотя, выходя из забытья,  она не раз просила меня вмешаться, пока он сидел под следствием, я ничего реального предпринять не мог. Не знал даже, в чем конкретно его обвиняют.

– Н-да… – изрек отпрыск, после чего семья Куницыных некоторое время молчала. И стар и млад испытывали единое, хоть и вкравшееся независимо друг от друга чувство: почему так мерзко скрипит сегодня снег, хотя, по обыкновению, бодрит и радует? Хрустофобию первым преодолел глава дома, возобновив рассказ:

– Когда дядя Саша, выйдя из тюрьмы, приехал к маме попрощаться, он посвятил нас во всю подноготную этого от начала и до конца сфальсифицированного дела. Возмутившись, я по своим каналам снесся с прокуратурой, но «слив» оказался неутешительным. Обвинение требовало тринадцать лет строгого режима, что означало: признав виновным, его приговорят не менее, чем к одиннадцати. Оттуда и нашептали: директора лоббирует Рыжков. В такой расстановке оставалось единственное: пойти к Андропову и, изложив все детали, склонить вмешаться. Лишь он мог предотвратить самосуд, но, зная, что закулисных игр Юрий Владимирович неизменно сторонится, идти к нему смысла не видел. И сказать честно, мысленно с дядей Сашей я тогда попрощался. Ведь общеизвестно, что праведники в лагере не выживают. Даже мама понимала это, чувствуя сердцем, насколько от природы раним и беззащитен ее брат.

Последние мамины дни мне не забыть, пока начертано дышать и думать. Мама походила на почерневший скелет, из которого недуг выскоблил все живое, заполнив пустоты болью, живущей вне плоти, пола, души. На моих глазах боль догрызала призрак, который почти не двигался, но маялся, не переставая…

– Батя!

– Прости, сын, развело! Соберусь…сейчас… вот…На последнем выдохе – откуда только взялось – мама изъеденными до пор губами прошептала. Пожирая артикуляцию, уловил: «Сашу спаси…».

– Спасу!  – безрассудно выпалил я, цепляясь зубами за шестеренки агонии.

– Поклянись… – последнее, что разобрал.

– Клянусь, милая, спасу!

Через минуту ее не стало. Ушла… так ярко, в муках, навсегда. В моей жизни, Витек, – генерал рукавом протер глаза, – бывало всякое, по совокупности и десяток судеб затмит. Ухаживай, не ухаживай за моей могилой, убежден, покров будет буйным. Когда бурьян, а когда ромашки, но чаще тюльпаны черные. Но то, что испытал в ее последний миг, расшвыряло и обесценило все мои стенания и муки, которые довелось изведать, пережить. Я как бы заглянул за ширму чистоты. Туда, где зарождается рассвет, жертвуют и любят, благодетельствуют и никогда не предают, без чего людская общность, как святое писание без Бога.

Алексей Куницын замолчал и, чуть замедлив шаг, мысленно раскручивал последний скат своей истории-сюжета, существующий пока лишь в эскизе. Внемля, что история легла и замутила искренностью их обоих, он удалился на предпоследний антракт. В сверстанной им перед рассветом»рукописи» оставались лишь две непрочитанные главы. Но мало-мальски сведущий читатель настоял бы, что одна. Не называть же главой инструкцию, как убить невиновного, провинившегося лишь тем, что стал поперед дороги власть предержащим. Как окажется, сам того не ведая…

Доверие – категория расплывчатая, но все, что Куницын к этой минуте поведал, было правдой – истовой, без купюр и прикрас. Сущей правдой тужился и последний монолог, к которому Алексей Куницын ныне внутренне готовился. Из оригинала выпадала лишь одна вероломно вставленная деталь. Композиционно – финал, а может, постскриптум.

– Батя, ты как? Присядем, может? –  Виктор кивнул в сторону закусочной, которую они только что прошли.

– Все путем, не стоит… – Куницын вновь потянул паузу, желая, наверное, чтобы сын сам «подбросил уголек».

– С Сашей, что все-таки?

– Как начать, не знаю…Да ладно! В последний Сашин приезд-прощание я попросил его мне больше не звонить и дать номер телефона-кукушки для экстренной связи. До тех маминых слов, застрочивших мою жизнь по-новому, я думал лишь о себе ну и о тебе, конечное. Пусть Саша близкий родственник, но компрометировать связью с ним позволить себе не мог. Мою форму допуска, выдаваемую лишь единицам, не получил бы и сам генсек с его бурной молодостью…

На похороны Саша прибыл без задержки, через десять часов после моего звонка. Встречал я его сам, без водителя. Не медля ни минуты, мы отправились в морг, там он и воздал почести. Поселил я Сашу на конспиративной квартире, ключи от которой были только у меня. Ни на сами похороны, ни на поминки придти не разрешил.     Конспирировал я на сей раз по причине, в корне отличавшейся от прежней. Дав маме клятву, перед которой присяга офицера растворялась, как сахарная пудра в кипятке, лихорадочно искал пути, как его спасти от зоны.

Реальным поначалу виделся лишь один вариант: снабдив подложным паспортом, организовать его побег на Запад. Но зная, что с кондачка такое мероприятие не осилить, идею заморозил и сосредоточился на промежуточном решении, которое, как ни ломал голову, увы, не приходило…

Промариновав Сашу недели две на явке под замком, был на грани отправить его обратно в Свердловск, на заклание. Но в один прекрасный момент меня, наконец, осенило – зацепился за смешную до хохота деталь. Произошло это в аптеке, куда заехал купить лекарство от простуды. Когда подошла моя очередь, с языка слетело нечто случайно подвернувшееся. Провизор улыбнулась, сказав: «Это средство для умалишенных».

– Минутку, у меня записано где-то, –  я стал рыться в карманах.

– Следующий, – не долго думая, сказала аптекарша.

Отошел в сторону, силясь вспомнить, куда засунул шпаргалку, которую дал мне на работе помощник. Но поиски прекратил и задумался, не совсем понимая, о чем. Постояв так немного, повернулся и направился к выходу. Тут аптекарша окликнула: «Гражданин, не вспомнили?». Я не ответил, увлекаемый наружу чем-то необыкновенно важным, но пока лишь кристаллизующимся. Выходя, услышал реплику одной из томившихся в очереди дам, похоже, ревнительницы «устоев»: «Точно тронутый, хотя и одет с иголочки. Порядки – хуже некуда…Скоро из лепрозориев выпускать начнут».

Здесь меня осенило.

По пути домой я то и дело усмехался, дивясь, как комичное цепляется за товарняк жизни даже в такой строгой, одномерной системе, как наша, оборачиваясь в локомотив.

На следующий день я отложил дела службы в сторону и торил дорогу к Сашиному спасению по плану, обретшему физические координаты. Единственное место, где Сашу можно было схоронить, отсечь от всевидящего ока милиции, находилось рядом, в пределах городской черты. И доступ к нему имелся, причем, по штату. На жаргоне нашем – диспансер…

– Какой? – всполошился Виктор.

– Не совсем обычный… Психушка, но без вывески…

– Не понял!?

– Понимать не надо, знать лучше. А хотя, что лучше, а что хуже, давно запутался… Диспансер этот – неприметная, но объективная реальность, возникшая под крылом Пятого управления, если ты о нем что-либо слышал.

– Не слышал, но читал – вражескую прессу мы изучаем в оригинале. Если не ошибаюсь, структура по борьбе с диссидентами. Только причем здесь психушка?

– Притом, что далеко не всех «соловьев свободы» можно посадить. Время иное…Для «постановки голоса» и созданы эти клетки-зоопарки. Без посетителей, однако!

Генерал заметил, что сын почти не слушает и трусливо ушел в себя. Запахло варевом из стеблей подорожника – растения бесхитростного, хоть и неприхотливого. Именно этого Куницын опасался больше всего. Подумал, досадуя: «Сейчас бы суп из устриц – этих помешанных на чревоугодии, но погрязших в беспринципности французов». С лягушатниками был знаком не понаслышке, проработав в Париже несколько лет едва «распределился».

– Но склонить дядю Сашу залечь на дно психушки оказалось сложнее, чем додуматься до этого, – продолжил генерал. – Ни о каком диспансере он и слышать не хотел, твердя: в себе пока, а переучиваться на психиатра не собираюсь. При этом, не заручившись его согласием, сплавить его туда втемную не мог. Лишь, сотрудничая, мы могли обеспечить тыл легенде. В противном случае Саша спалил бы нас обоих. Как всегда, на подмогу пришли эмоции. Убеждая Сашу, что зона ему противопоказана, в какой-то момент слетел с подпорок.

– Да нужен ты мне, надоел! – в запальчивости крикнул я. –  На все четыре, хоть куда! Не дал бы слово, можно подумать, возился бы!

– Дал слово, кому? – насторожился дядя Саша.

– Никому! – отрезал я.

– Постой-постой, не Кате ли –  умирающей?

Он быстро сник, сподобившись в кошель хандры и безликой обреченности. Сердце даже екнуло – стало его настолько жаль. Здесь я ухватил: связан ли я волей покойной или нет, но, глядя на Сашу, все время вижу Катю, его сестру. Пусть опосредствованно, в проекции воспоминаний, но она вся тут, в этом небесталанном, но теряющимся в буреломе жизни человеке, не осилившим даже столь банального, как завести семью. Был ли озвучен тот наказ или мама унесла бы его в могилу, я бы разбился вдребезги, но из западни Сашу вытащил.

– А кукушка, как с ней? – холодно заметил Виктор.

– Какая? – будто прослушав, отозвался Куницын-старший, как показалось, начавший переигрывать…

– Телефон-кукушка!

– Вить, не цепляйся. Где служу, помнишь, наверное? Тебе ли спрашивать? Будто ничему не учат вас…

Несколько минут семья шагала, не общаясь. Каждый, похоже, думал о своем, но и отчужденности не было. Чуть заискивая, временами поглядывали друг на друга.

– Услугами «мозгоправов» мы не пользуемся, – глубоко вздохнув, восстановил вещание генерал. –  Наша продукция – вся «на экспорт»,  контингент и задачи у нас иные. Тем не менее, пару-тройку мест в той лечебнице для разведки держат – на всякий нестандартный случай… Не откладывая в долгий ящик, сунулся я с Сашей туда, пока он не передумал.

– Доброго здоровья и принимайте по описи! Ремарка все же: снадобьями не пичкать и  стеречь, как зеницу ока. Проявил, дескать, строптивость, а с наглядностью у нас дефицит…Может, дозреет, поймет, что к чему, и одумается… Полгода-год, а там посмотрим.

Я даже паспорта нового для него справлять не стал –  менять смысла не видел. Затея строилась на простом: КГБ – государство в государстве, а разведка, его элитный механизм, в этой экстерриториальности вообще автономна. Председатель и зам нас контролируют лишь по «курсу», ну и бюджетом, разумеется. Да, я понимал, что  риск немалый, многое завязано на авось.  Но то, что крыша протечет через каких-то десять недель, не предполагал. Закон Мэрфи* – феномен в развитии, срабатывает далеко не сразу. Надеялся, что протоптать Саше дорожку в края дальние успею…

Был ли альтернатива? Возможно, и была, но в том цейтноте времени отколоться могло лишь такое… И произошло следующее, мало прогнозируемое…

– Чего захотелось, отец, резко и бесповоротно? Знаешь!? – осадило прародителя чадо с задиристым, но спертым по духу задором.

Генерал подавился, но не костью вдруг застрявшей под кадыком тона. «Отцом» его сын назвал впервые, еще в десятом классе заменив постутробное «папа» на доверительное «батя» – на модный у золотой молодежи манер.

– Мне вдруг захотелось, чтобы ты бурду эту мутную, словно воду из бачка, щелчком одним слил, и, хлопнув меня по плечу, сказал: «Проверял на вшивость – ха-ха!” Но, думается, этому не бывать…

Алексей Куницын, резко вдавив руки в ребра, – то ли от холода, то ли от души ненастья, остановился. Извлек руку из кармана и после некоторых раздумий вяло махнул, мол, «пошел я». Возобновил движение.

– Чего ты, батя? – забеспокоился сын, бросившись следом.

– Саша – твой родственник, ближе, чем мой… – отметил генерал чуть  погодя.

– Отец, разве не знаешь: мы – одно целое, что с тобой, что с дядей Сашей!

– Правда не станет иной, возьмем ли мы ее в попутчики или беспризорничать ей…– в каких только подворотнях разума подцепил «батя».

– За анекдот о Чапаеве в школе ставят на вид, а о Брежневе – отчисляют, хотя и учат такому…– оправдывался Виктор.

– Главное, что учат, – заявил генерал, никогда не обсуждавший с сыном тему учебы. Таковы были правила, но по своим каналам справлялся.

– Обязан докладывать о любом… даже семейном…

– Любом, не любом… Не забывай, что школа – подчиненная мне структура!

– А что я знаю поверх того, что ты генерал-разведчик?

– Вполне достаточно. Рассказал вон всего…

– Хорошо, что с Сашей? – Виктор сглотнул горький комок.

– Так вот, не далее, как в пятницу, – генерал, наконец, извлек скатерть-самоткантку, – беспокоит помощник: “Майор Парамонов – из Пятого”. Отвечаю: “Не знаю такого, и с каких пор майоры мне звонят”. – “Не соединять?” – и тут, неизвестно откуда, дыхание сперло на раз. – “Э-э…давай”

Пропуская эзоповы подробности, перейду сразу к делу. Выясняется, что майор Парамонов – куратор психушки. Раньше сидел в конторе, но после серии разоблачительных статей за бугром, откомандирован Андроповым «разобраться». Он и разобрался. Всех «подопытных» прополол по полной и… расколол дядю Сашу, как орех. Все наставления тот позабыл, точно не просвещал я его. Через час встречаемся в «диспансере». Майор – сама любезность:

– Утомлять не буду, время дорого – особенно для вас, генерал. Родственничек во всем сознался, даже запросов строчить не пришлось, что к лучшему. Пути все открыты, целы целехоньки. Кроме нас двоих, о сальто-мортале, приютившем преступника в наисекретнейшем объекте страны, не знает никто. Резону топить вас за идею мне нет. Вреда мне не сделали, ну а родине… Пусть судит по всей строгости, если, конечно, не договоримся. Ни должности, ни протекции не прошу. Зачем утруждать? Конъюнктура, драконовские порядки, субординация и  так далее… Да я и не карьерист, а материалист – чисто фискального заплыва. Цифирь моя –  удобна и кругла, вся из нулей. Гладенькая, так сказать, со скромной, сиротливой единичкой во главе. Теку, словно женщина, при виде символа: 100.000. Не пугайтесь: не долларов, а наших конвертируемых на две, как всегда, бесценные жизни рублей. Сроку неделя, а вашего «погорельца» – что в прямом, что в переносном – загубившего не знаю сколько там достойнейших людей, пока в «холодную», под ключ. Как бы с собой ничего…или вы с ним… Иначе план мой – как в том цеху. Не задерживаю, задачка не из легких, как у Минфина на исходе декабря. И с приветом –  отраслевым, да с напутствием. Было приятно познакомиться! Вам, надеюсь, тоже.

– Меня из школы зачем вытащил!? – взорвался Виктор. – Рассказать как обмишулился, загубил дядю Сашу и себя в придачу? Суд разобрался бы во всем! А мама, понимала ли ? Она же бредила, вся на наркотиках!

– Мама как раз понимала! Это ты по молодости не рубишь, не сечешь, – парировал зло отец. – Так знай, случись что со мной, тебя на завтра из школы выпрут! Раньше, чем трибунал мне куплет сочинит, однострочный. Ах, Витька, думал поможешь …

– Чем я, пацан, генералу, помочь могу!? – искренне удивилась поросль. –  Накостылять Парамонову, чтобы не вякал… Стоп, подожди, не может быть! Не за этим ли? В смысле…накосты…

Взглянув на отца, Виктор стал меняться – в лице, фигуре, а главное –  тепловым режимом крови. За мгновения она застыла, сковав всего изнутри.

Смотрящий куда-то под ноги генерал, с редким разносолом цинизма, свалившегося бремени и торопливых мыслишек на лице, теребил нос. Не осилив динамики драмы и шага, они давно остановились под провислым панно, зовущим к «равенству», «счастью» и трафаретом, наверное, к «братству». Четыре, со второй по пятую, буквы отслоились. На грозную реляцию из райкома  “пробел восстановить” местный ЖЭК ответил: “Как только морозы спадут”. Но было это уж не упомнить сколько лет назад…

– Пойдем, Витек, не то простудишься. А болеть нам не с руки… – так и не хлопнув сына по плечу, молвил прародитель. Головой указал в сторону дома.

Глава 8

Морис, администратор отеля «Black Diamond» в Габороне, смотрел на диване ночного дежурного совсем не африканский сон. Белоснежная богиня с платиновыми волосами, обворожительно кружа, исполняла плавный, утонченный танец. В нем не было и намека на крутобедренные вихляния под орган континента – тамтам, ни на что другое из родного фольклора. А порхала легкость, изящество, нечто волшебное.

Портье парил в невесомости необъятной красоты и единственным ощущением физического было то, что омерзительная, сделавшая его несчастным полнота исчезла, как под землю провалилась.

Бесполую утонченность сна, обернувшую его в кокон пустоголового  счастья, вдруг тряхнуло. Он услышал свое имя, чуть позже оно прозвучало вновь.

«Как!? Она зовет!? Не верю… А почему бы и нет?  Ведь сон – ответвление сущего. Пусть взбивается то на сливках, то на холодном поту».

Женщина-комета, мелькнувшая вчерашним утром и ослепившая Мориса своей красотой, стелила воздушные па, напоминающие скорее волнительный разговор с самой собой, нежели призыв к сближению. Губы ее не двигались, да и глаза смотрели под ноги, очерчивая или вдохновляя шаг. Но имя его по-прежнему звучало, настойчиво, хоть и через небольшие интервалы.

Морис открыл глаза и увидел, что пространство сказки-сна затмил вполне земной, но фактурный с перебором человек, чем-то ему знакомый. Портье вздрогнул, притом, что пришелец улыбался. Спросонья или по иной причине Морис опустил веки и, когда  открыл их вновь, то испытал невидимый пресс, а чуть позже – и физическую боль. В него врезались нещадные ребра жесткости, давящие скопищем разновеликих форм –  когда прямоугольных, а когда округлых, но от этого не менее саднящих.

Тут Морис вспомнил, что, возвращаясь в начале смены из туалета, где, по обыкновению, задерживался до получаса, он увидел белого мужчину, за которым закрывалась входная дверь. Рассмотреть его не удалось – мелькнул лишь задний план. Постояльцем он не был – в этом Морис не сомневался. Да и заходил ли в гостиницу, тоже было неясно. Мог просто открыть дверь и уйти, передумав или прознав, что ошибся адресом.

Чуть позже, рутинно посмотрев в окно, Морис заметил «Ситроен», где сидели двое белых и, как показалось, наблюдали за гостиницей. Но был ли их интерес таковым или они забрели сюда случайно Морис даже не задумался. Мало ли у кого какие дела?  Со своими бы справиться…

Стоящий перед ним господин с раз и навсегда приклеенной улыбкой и взглядом врожденной безнаказанности протянул Морису руку. Но ответить на рукопожатие или оторвать свое тело от дивана консьерж не мог.

На него уже давила вся толщь мира, подрядившая асфальтоукладчики, гусеничные бульдозеры, прочую машинерию. Все это, однако, в чувствах, в окончаниях, поскольку мозг едва работал, борясь с обильно пролитым пришельцем сургучом.

– Понимаю, работа ваша не из легких! Помочь? – предложил «похититель снов». Чуть согнувшись, продолжил: – Не стесняйтесь, давайте руку.

Через мгновение Морис сидел, потирая правую ладонь. В хаосе отупения проскальзывало: как столь легкий, хоть и мускулистый человек, килограмм семьдесят, не более, одним рывком оторвал его полтора центнера от лежака?

– Собственно вы кто? Эта комната – для обслуги… – Морис сделал усилие заступить на должность

– Администраторская была пуста, да и звал я неоднократно…

– Отчего на ночь глядя?

– Дело срочное…

– Поселиться?

– Не совсем. Увидеть одного из жильцов.

– Кого?

– Господина Канторовича.

– Какие проблемы? Его номер за лестницей. Вас провести? – портье направился к стойке. Но, увидев, что его услужливость  никакой реакции не возымела, сказал: – Наверх – тридцатый.

«Похититель снов» задумался, не выказывая малейшего желания куда-либо идти. Его белесые, отсвечивающие безграничным цинизмом глаза блуждали по полу. В конце концов, щелкнув костяшками пальцев, он нехотя обогнул стойку и зашагал к лестнице.

Когда незнакомец исчез из виду, невидимое бремя свалилось у Мориса с плеч. Вместе с тем он продолжал стоять посреди администраторской, не двигаясь и затаенно дыша.

Могло показаться, что консьерж уловил что-то важное и боится это нечто спугнуть или потерять. На самом деле, он слушал, внимательно и даже более. Телепатическая энергия, словно у летучих мышей, выталкивалась клетками его разума, следуя за каждым шагом пришельца. “Похититель снов” уже внушал ему конкретный, вполне осязаемый страх.

Сколько ни тужился, Морис так и не услышал ни стука в дверь, ни даже подергивания ручки в номере Шабтая. Оставалось предположить, что посетитель провалился к Канторовичу в номер, если тот был открыт, конечно.

Черный, как хромовый сапог, Морис, посерел, заметно осветлившись, когда прямо перед стойкой, вынырнул «похититель снов». После шума его шагов, когда он поднимался по лестнице, ни одного звука в гостинице не прозвучало.

«Похититель» облокотился о стойку, подпер кулаками подбородок. Рыхлыми, невнятными глазами он добрую минуту смотрел на боковую панель, будто Мориса в администраторской не было.

– Так, где он? – тихо спросил «похититель», все еще смотря на панель. И не поверни он,  в конце концов, головы, портье подумал бы, что “похититель” заговорил с самим с собой.

– Вы обознались или не нашли тридцатый? – высказал предположение консьерж.

– Где он? Я жду! – Мориса вновь что-то примяло, придавило.

– Ради бога, кто!? – взмолился Морис.

– Шабтай Канторович.

– Вы что, не встре…

– В номере его нет.

– Разве дверь открыта!? – Морис чуть не крикнул, памятуя, что ни стука в дверь, ни даже скребка не прозвучало.

– Говорю вам, отсутствует! – повысил голос незнакомец.

– Как это отсутствует? – портье взглянул на ячейку тридцатого, оказавшуюся на поверку пустой. – Ключи он забрал или…

– Что «или»!? – точно врезал свой вопрос «похититель»

– Расспросы эти… как понимать? – портье изобразил подобие протеста.

– Я – его друг, и мы должны встретиться!

Тут Морис вспомнил, что, покинув вчера гостиницу, Канторович в «Black Diamond» не возвращался, по крайне мере, вчера – в его дневное, а сегодня – в вечернее дежурство.

Портье открыл лежащий перед ним журнал, посмотрел в графу тридцатого. Помимо  вчерашнего продления, прочих отметок не нашел – ни выписки, ни сданных на хранение вещей.

Вновь воскресла платиновая дива. Она уже не кружила, а, примостившись на корточках у лестницы, с тревогой посматривая на него.

– Я его действительно не видел, ни вчера, ни сегодня…– подтвердил Морис, норовя взглянуть куда-то, поверх пришельца. – Но вещи он не забирал и не выписывался – это точно. Только ключ, где? Он всегда сдает, чтобы комнату прибрали.

– Может, приходил кто к нему? – “похититель” мутным, точно расслоена сетчатка взором, уставился на портье.

Не сводила с портье глаз и побледневшая как полотно богиня.

– Да не… – осекся на последнем звуке Морис.

– Нет или попытаетесь вспомнить? То, что я услышал, тревожит. И, кажется, мой друг в беде.

Морис видел, как жирные капли падают с подбородка на журнал, заключающий смысл его скромного, бесхитростного существования. Приземляясь, размывают безупречные по каллиграфии строчки, которые он  с таким тщанием выводил.

Портье захотелось захлопнуть журнал, но еще больше – исчезнуть – настолько мутант стал ему непереносим. Но ни одно из желаний  претворить Морис не смог, продолжая стоять у стойки, выжатый как лимон.

– Чувствую себя неважно, приходите завтра, – проговорил под нос портье.

Когда Морис с тупой болью в затылке укладывался на диван, он вспомнил, откуда ему знаком пришелец: его контуры мелькали за лобовым стеклом припаркованного напротив «Black Diamond» «Ситроена». Сознание портье «захлопнула» парадная дверь гостиницы, укрывшая обличье еще одного незваного гостя.

– Проклюнулось, Франк? – осведомился у «похитителя снов» сидящий за рулем  «Ситроене» господин.

– Ноль целых и, максимум, десятая, Иоганн! – сокрушался Франк.

– Неужели? Думал все тип-топ, коль на полчаса запропастился…– усомнился Иоганн.

– Хронометрист…Из гонорара куплю тебе новый «Сейко», четверть часа не более! – возразил «похититель снов».

– Что, никаких зацепок, совсем-совсем? Сказал же, десятая! – Иоганн вгрызся в во Франка взглядом.

– Вот-вот, секунда на Биг Бене, погруженного в предрассветный туман, если тебя это устроит, – «похититель снов» оскалился.

– Меня устроит любой позитив – работа у нас такая. Дроби мы собираем в целое и всегда в одно, –  назидал Иоганн.

– Похоже, целых будет несколько. И тариф поднимется на столько же, придется доплатить… – процедил сквозь зубы Франк.

– Ты уходишь от темы. И, что удивительно, отлично зная, что в нашем бизнесе не торгуются! – ссылался на некий кодекс Иоганн.

– Договариваясь, не сказали, что работать придется в Африке, да еще в несусветной дыре, где на весь город три телефона-автомата, а в объективке на мишень –   большой кукиш! Иоганн, мы вторые сутки торчим в этом  драндулете, задыхаясь от жары! Сколько еще, лишь Творцу известно! – возмущался Франк.

– Ладно, куплю тебе спальник с кондиционером, но за твой счет, вычтя из гонорара, –  Иоганн притворно лыбился.

От той улыбки, намалевавшей садовые ножницы, а точнее – изморозь от них, вошедший в раж напарник несколько стушевался. И, растеряв латунь доспехов, уже напоминал обычного, обобщенного статистикой мужика, по утрам лишь регулярно делающего зарядку.

– Думаю, он с кем-то был вчера, когда из гостиницы уходил, – доверительно сообщил Франк. – И, возможно, тот человек – последний, кто Шабтая в этом городе видел, раз ни в канцелярии президента, ни в полиции, ни в иных местах мы не отыскали следов.

– С чего ты это взял? Наводка от Мориса? – живо поинтересовался Иоганн.

– Осекся он как-то, когда спросил его в лоб. Чуйка есть: выгораживает кого-то, но не Шабтая – это точно! Не думаю, что между портье и Шабтаем есть какая-то связь. Да и какие у них могут быть дела: ключ взял – выдал.

– Франк, если у него позавчера и был посетитель, то это…

– Женщина, Иоганн, женщина, если он straight*.

– Straight, straight – забыл сказать, было не до деталей…– подтвердил Иоганн.

– Странно, уборщица видела лишь его одного, когда он покидал номер, если, верить второму портье… –  рассеянно заметил Франк.

– По всему выходит: нужно разговорить Мориса, ты прав. Никакой иной зацепки у нас нет. Да и откуда ей взяться: коммивояжер, прискакавший  подоить  черных козлов, пока не учтенных, на денек- другой, месячишко… – откликнулся после паузы Иоганн.

– Говорил, что целое всегда одно … – Франк вопросительно глянул на собеседника.

– С портье разговаривал ты, а не я! Не справился, тебе и факел в руки! – определил виноватого Иоганн.

– То, что Шабтай явится, пока исключать не стоит…– оправдывался «похититель».

– Мы и не исключаем, Франк, а планируем и как можно тщательнее.

– А, где живет Морис, тебе известно?

– Сдаст утром смену и покатим по следам, – подытожил Иоганн.

– Иоганн, «колеса» сменить нужно, маячим уже вторые сутки. Да и портье после прессинга повело. Как бы копам не просигналил: торчат тут всякие. Сдвинемся чуть-чуть, за угол хотя бы.

– Валяй, приятель, только всю ночь тебе стоять на стреме, ближайшую пальму покорив! В гостиницу Шабтай зайти не должен – даже, если  приедет на лимузине президента самого! Отсюда и танцуем. А вообще, не нравится   мне многое, определенно не нравиться. Чуйка говоришь, а я говорю –  пальма…Чуйка – пальма, пальма – чуйка, и порядок слов не важен. И похоже, соглашусь с тобой: мы слишком увлеклись капканами, саму же цель не просчитываем вообще.

Франк бросил на партнера какой-то неясный, но мятущийся взгляд.

– Так вот, воин мой, глубокой лежки и плит надгробных, – лишь сгустив мглу, продолжил Иоганн, – лезть тебе на пальму, оснастку можешь выбрать сам.

– Ты в порядке, не того? – забеспокоился Франк, но как-то тихо

– О здоровье капитана не спрашивают, mauvais ton, так сказать, корабельный, как понимаешь. Не дрейфь, Франк, не мачта, всего один этаж. Но тихо и без сбоев, ты можешь. К тому же форточка открыта, и вентилятор пашет на всю мощь. Заодно и проветришься.

– Валлиум в аптечке есть ?! – Франк картинно осмотрелся по сторонам.

– Каюсь, маху дал, – Иоганн и бровью не повел на сарказм, –  когда сегодня наведался к Канторовичу в номер. Одну вещицу упустил и, боюсь, самую главную. Доверился тюленю этому – Морису: «Вернется к обеду». А наш герой вторые сутки, как под землю провалился и, похоже, не случайно. Франк, выверни все наизнанку, вспори матрас, загляни в каждую щель!

– Зачем!? – взревел Франк.

– Ищи паспорт, – спокойно пояснил Иоганн.

– Твой что ли? Обронил!? А…а… понял!

– Догнал, слава богу, воды отошли! Понимаешь… – после паузы активной мозговой жвачки, – не похоже, что Шабтай  паспорт с собой носит. Зачем он ему здесь, в  Габороне, где аборигены и не здороваются, встречаясь каждый час, как на стойбище. Не знаю, сколько их тут – тысяч десять, не более. Короче, если в номере паспорт не найдешь, я готов поверить в то, что Шабтай помахал нам ручкой. Тогда твоя стажировка затягивается и доведется малость по-по-теть, – протянул по слогам последнее слово Иоганн. – Двигай, все! Вперед! Разговорился я что-то… Не терплю работать в паре, впрочем, как и ты.

Через несколько минут постоялец “Black Diamond” Руд Феркерк, командированный алмазным гигантом “Де Бирс” в Ботсвану, проснулся. Стекло окна отразило блеклую тень, скоро укрупнившуюся до размеров человека. Фантом прошмыгнул и исчез из виду. Помня, что никаких сподручных средств, кроме едва выступающих наличников, на стене нет – как на первом, так на его,  втором этаже, – тотчас закрыл глаза. Мало ли что почудится! Да и страшно тянуло обратно – в трепетную реальность, где  добрый час осматривал, любуясь, пьянящий простором и свежей краской пятикомнатный дом. Приобрел он его, выиграв главный приз в последнем розыгрыше «Лото», втайне от жены транжиря на билеты четверть зарплаты. Войдя в хоромы, вместо половика застелил закладную от своей прежней обители, унаследованной с так и не выплаченной родителями ипотекой.

– Пусто, корок нет, – Франк бесшумно облокотился о дверцу «Ситроена», будто и не ходил куда.

Иоганн отпрянул, но вскоре улыбнулся, подумав: «Как же ты опасен,  альбинос-пантера, с которым свела меня судьба!»

– Поспим по очереди, а то и взаправду в профсоюз пожалуешься. Не знаю уж в какой… – выдал на полном серьезе Иоганн. – Вначале ты, я – за тобой. А обсудим все завтра.

Не воскресив и звука, «пантера» запрыгнула в машину. Отбросила спинку сиденья, вытянулась, подкладывая обе руки под затылок.

Чуть погодя Иоганн оглянулся. Увидел, что веки напарника приоткрыты, сохраняя едва различимый зазор. Всматриваясь, невольно подался вперед. В лунном свете злобно блеснули зрачки, ошеломив защитным рефлексом животного, как оказалось, у дикой фауны никогда не дремлющем. Иоганн вновь усмехнулся, лениво вернулся в позу дозорного.

Он прислонился к подголовнику, пытаясь расслабиться. Весть Франка переключила мозг в режим аварии, застигшую его предприятие врасплох. Уши раздирал вой сирен, глаза слепили сотни вспыхнувших на пульте лампочек и по первой хотелось раскрошить этот фейерверк. Все же Иоганн быстро взял себя в руки, не свойственный ему приступ паники приглушил.

Полученное днями из Центра задание, хоть и в зародыше взбудоражило, легло в привычный паз, притом, что в забытой богом Африке “трудиться” прежде не доводилось.

Потеря комфорта – дело для него привычное, этим не удивить. Закапывался он и в сельву Латинской Америки, дох от абсолютной влажности и в азиатских джунглях, но всегда упрямо преследовал цель.

Вместе с тем с первого захода заарканить ее удавалось далеко не всегда. Тогда, через годы и иногда по несколько раз, он возвращался на тропу расчетов и неизменно дело доводил до конца.

Подопечные из далеких краев разнились, но не настолько, чтобы не вывести закономерность:  предводители мятежников, поднимавшие восстание не там или не когда было нужно, проворовавшиеся марксисты, умыкнувшие партийную кассу, намытую потом якутских старателей, наркобароны, заартачившиеся отстегивать в закрома мирового социализма, не врубаясь по хилости ума, что фыркать на государство, созданное по принципу общака, смерти подобно.

Командировки в проблемные страны, к его профессиональному удовлетворению, происходили нечасто. Рабочей площадкой Иоганну служила Западная Европа, где он постоянно жил, и по которой, уезжая, неизменно тосковал.

«Старушка» его буквально чаровала. Но ни изваянными в небесной мастерской Альпами, где кристально чистыми озерами лишь любуются, поскольку купаться в них запрещено, ни столицей всех влюбленных Венецией, ни фантастичными видами и аристократическим лоском Монте-Карло, ни величавой сединой Лондона и Парижа, ни игрушечными, но тучными деревеньками Германии, обескураживающими неизменным вопросом: «Чего им только не хватало, не моглось?». В какую бы часть света Иоганна не заносило в погоне за целью, ему не хватало европейских коммуникаций, позволяющих скользить от Бергена до Лиссабона, как по конькобежному катку, телефонов-автоматов, гарантирующих бесперебойную связь с Канберрой или опечатанной изнутри Москвой, разветвленной инфраструктуры мегаполисов, где после очередного задания затеряться с его квалификацией не проблема, ни многих иных преимуществ, обеспечивающих его «промыслу» неуязвимость.

Единственное, что кольнуло, когда три дня назад вручили досье на Шабтая, – это директива принять под свое начало напарника. В его чрезвычайно богатом опыте работа в связке случалась нечасто и каждый раз на то были основания. Самые типичные из них: мишень удваивалась, а то и утраивалась, либо отличалась высоким уровнем самообороны. С  партнерами он общался на каком-то там языке, но думали они, как и Иоганн, по-русски. Завершив задание, связка распадалась, чтобы никогда больше не встретиться.

Нынешний же подельник думал по-фламандски и сомневаться в этом не приходилось…

Скупые сведенья о мишени, означившие объект «чайником», специальной подготовкой не отягощенной, к спариванию усилий, вроде, не звали. Не просматривался и нарыв нестыковки интересов, который следовало вскрыть. Ни громкой предыстории, ни разветвленных связей, ни сопряженных с фигурантом структур – досье об этом не упоминало, скупо ссылаясь на неясный проект под патронажем президента Ботсваны.  Подробно освещалась лишь россыпь языков, которыми мишень владеет, но из-за избытка учености или острых приступов зависти патроны не «списывали» никого.

На поприще корпоративных тайн и взаиморасчетов  Иоганн работал давно и слишком многое знал. Владел такими секретами, что и через двести лет историки их не расшифруют, не разворошат. А скорее, до тех пор, пока арматура государства – субстанции, лелеющей отнюдь не демос, а  корпоративную элиту – сохранится, устоит.

Чем больше прирастало кругов под корой его кровавой, смердящей расчлененкой жизни, тем мрачнее Иоганн глядел в свой завтрашний день, понимая, что, по меньшей мере, двукратно свой кредит доверия он исчерпал.

Упаси боже, его лояльность сомнений не вызывала, малейших поводов усомниться в своей честной игре Иоганн не давал.  Вместе с тем он свято верил, что человек – раб, насекомое своей утробной сущности, за жизнь готовое обменять не то что интересы общности, его взрастившей, а само магнитное поле Земли. Его насчитывающий без малого два десятилетия»лабораторный» опыт, прочих коннотаций не подбрасывал, притом, что среди «подопечных» водились люди незаурядные, а порой и признанные вожди, волей и харизмой увлекавшие массы.

Не раз Иоганн просился в отставку, ссылаясь на ностальгию по родине и выслугу лет, но Центр постоянно отказывал. При этом Иоганн сознавал, что даже дома,  в построившей изоляционизм стране и вырастившей на этой ниве невиданные всходы, но так и не заткнувшей глотки всем и каждому, он опасен, если, конечно, не запереть его в одиночке, приставив в стражники робота. На Западе же, продуваемом масс-медия, словно духовой трубой, его перешагнувшее все технологические нормативы «вяление» было, по его разумению, преступным, невзирая на тот редкий, могучий опыт, от которого он давно распух, как сломанная конечность.

Солнечный зайчик замельтешил в его душевном затмении вновь, когда бюджет на довольствие и профессиональные расходы резко увеличили. Но одновременно изменился и характер заданий, хотя и не всех. Подскочило число одноходовок, где в объективке одиноко скучали лишь время, место и фото мишени. Прежде такую халяву подбрасывали редко, стараясь без нужды им не рисковать. Ведь специалистом он был уникальным, всеохватной квалификации. Иоганн выделялся не меткостью «селекции», а особыми навыками селекцию проводить. Иными словами, умением обнаружить мишень, которая, обрубив концы, бесследно исчезала, либо квартировала в труднодоступных местах под зонтом вооруженной охраны.

Появился оффшорный счет, за движением средств на котором обязали отчитываться. В скором времени туда потекли внушительные номиналы в виде аванса и окончательного расчета по завершению ликвидации. Часть средств обналичивалась на расходы, но львиную долю он по командам из Центра перебрасывал  на другие оффшоры.

Через полгода лафы Иоганн «дозрел», что одноходовками он обслуживает не Центр, а, очень похоже, группировку североатлантического созыва. Из чего следовало: его патроны прирабатывают, осваивая некий субподряд. Возможно, получили добро от партократов, проникшихся идеей конвергенции, а может, и в частном порядке, набивая карманы на свой страх и риск. И те огромные суммы, которые наводняют его счет, не что иное, как гонорары за «сенокос», переводимые западными заказчиками.

Разобраться в смене курса большого труда не составило. В  Европе свой прежний контингент он изучил давно, исключения из правил случались нечасто. В прицеле его стеклянных глаз мелькали, в основном,  пытающиеся поживиться на новейшей истории лица.

Европейский планшет Иоганна, с затесавшимися в него Канадой и США,  рябил пестротой персонажей: отставные немецкие дипломаты, грозившиеся обнародовать протоколы к пакту Молотова-Риббентропа в оригинале, если Москва не расщедрится, офицеры вермахта и слинявшие на Запад славяне-полицейские, прихватившие в СССР музейные ценности, но где-то проболтавшиеся, потомки русских эмигрантов, отважившиеся толкнуть Совку компромат на вождей-прародителей, легкомысленные бизнесмены, кинувшие (надо же кого!) сам Внешторг, завербованные чиновники и спецы, не отработавшие вложенного, зачастую ни на цент, и прочая пестрая, склонная к авантюрам публика.

Нередко перед «заготовкой» Центр требовал «отпустить грехи», приняв «покаянную», но не духовную, а давно вынюхиваемого фуража. Манипулируя неистребимым зовом дышать, поделиться секретами мишень долго убеждать не доводилось. В своей основной массе заблудшие козыряли сметкой, нудеж излишествовал, и узелки памяти развязывались – почти всегда добровольно. За лишние минуты марать этот тесный, далекий от совершенства мир грешники впадали в словоблудие, но выверенными, пинцетными действиями Иоганн выводил их из бесконечности страха на стометровку полезных «советов». Все, что требовалось изъять, он изымал – вместе с «фуражом» и самим «примусом жизни».

Постепенно поисковую «санитарию» Центр заморозил, переключив  суперагента на чистый «забой». А полгода назад, фактически, самоустранился, соединив напрямую с европейским диспетчером, главным технологом сенокосилки. С тех пор Москва напоминала о себе лишь бухгалтерской отчетностью.

Вроде, возьми и успокойся: предприятие приносит прибыль, зачем сантехника менять? Да и не вызывало сомнений: в осваиваемом «проекте» интересы блоков, мягко заплетясь, сомкнулись.

Так-то так, но с его непыльной, хотя и небезопасной работенкой мог справиться и отличник ДОСААФ…

Теряясь в догадках, Иоганн буквально извел себя: «Может, отжимают до последнего, прежде чем бесследно «растворить», как делал сам –  увязшее в бухгалтерии число заходов-раз».

И вот, наконец, после длительного перерыва новое задание Центра. Причем, не дебит с кредитом свести, а конкретная ликвидация.

Не успел ликвидатор ознакомиться с объективкой, как сразу обозначился вопрос: откуда не свойственная прежде Центру скудность?  Не планшет задания, а телезаставка, сверстанная на скорую руку, впопыхах. А черно-белое фото десятилетней давности, по качеству снимка сделанное в Союзе?

«Н-да, с таким зеро еще не командировали. Не нравится, не к добру…» – досадовал Иоганн, ознакомившись с “делом”.

Мерцающий в потемках циферблат возвещал скорую передачу смены, но Иоганн и не предвкушал отход ко сну. Словно у неведомого ему Рууда Феркерка, в его барабане крутились мысли-шары. Выигрыша, однако, не сулили, поскольку, без устали перемешиваясь, в желоб розыгрыша не попадали.

«Наскоком не вышло. Теперь Шабтая придется выколупывать и пока неизвестно как. Объективка гипотезами не баловала, и намека на то, что фигурант соскочит, не прорезалось в ней! Но, получается, «обнос» предвидели, раз привлекли именно меня. Хотя могли и сгоряча, что под руки попало… Словом, ничегошеньки не ясно, сплошные закорючки!

А Франк затесался сюда как? Зачем сплавляя «чайник» в металлолом, двух суперагентов снаряжать? Кто-то из нас явно лишний, избыточный! Может, сдвоили «заглушку», чтобы и москит не пролетел? Поэтому и ландскнехта подрядили.  Или припекло, а доморощенных «на рейде» не стояло…

Но учти –  потратились! Фрилансер – продукт рыночный, без аванса и цифру на диске не наберет. Сколько отстегнули? Четвертак до и четвертак после, как обычно? Франк тянет не меньше – мочила самородковый, к тому же и реальный детектив. Вопрос меж тем ломится: баланс сведут после чего, а, вернее, кого после? Шабтая или… меня в придачу? И концы все сплавлены – граблями чужими… Гигиеничнее и с дискретностью полный ажур. Воины мы – безымянные, кроме хозяина квартиры, через месяц не хватится никто. И, изъяв мой депозит, Ларс пересдаст ее другому. Благо, в Копенгагене аренда – ходовой товар. Н-да, выруливает… в люк канализационный прямиком.

А полиглот этот – Шабтай. Русский – родной, но почему-то второй. Идиш – что за зверь, не припоминаю. Ах да, ново-еврейский! Надо же, «топить» их не доводилось. Хм, сюрприз-загадка – распишись! Что, в Вавилоне кар небесных, терминалов не хватило? Вот те чудо-племя! Странно, не бывает так! Хотя…после наци … может, приструнило, да хоронятся по камышам.

Что ж ты, Шабтай-болтай, подставился? Сидел бы тихо, как родова твоя! К президентам, видишь, потянуло и лажанулся за ватерлинию саму.

Уравнение легло – мать за космы: «Полиглот против полиглота», посередине же, а может, с тыла – Франк, пума-зверь, не встречал такого. Дышит даже хищником, с опаской. Не то, что Шабтая, меня на жилы расшнурует, удалец-скалолаз! Моложе вон настолько…

Но не вечер, еще не вечер, разберемся – и с «пантерой» и с «чайником…»

(пробел)

Морис вышел из отеля «Black Diamond» ровно в девять, задержавшись на целый час. Передача смены состоялась, как обычно, в 8:00, судя по церемонии, которую церберы наблюдали через незанавешенное окно.

Хотя время было бойким, начало рабочего дня, сменщик Мориса  уныло наблюдал за возвратом жильцами  ключей, копаясь обеими руками во рту. На завтрак консьержу, по-видимому, подали ляжку бизона или что-то не менее аппетитно-волокнистое. Морис тем временем прилежно перерабатывал, принимая ключи и заполняя  графы в каком-то журнале. Наконец, дружески хлопнув коллегу по спине, направился к выходу под вздохи облегчения «кураторов», давно уже перепревших на своем «посту».

Увидев, как Морис «шагает» по тротуару, связке стало ясно, что «Ситроен» в намеченный план слежения не вписывается и от него следует избавиться, по крайней мере, на ближайший час. Вскоре они загнали авто на близлежащий, заброшенный, не подающий признаков жизни склад.

Припарковав «Ситроен», Иоганн и Франк разошлись в разные стороны. Напоследок друг друга напутствовали невнятными взглядами и блеклыми мазками рук.

Следом за портье устремился Иоганн, сохраняя дистанцию метров в пятьдесят. Франк перешел на параллельную улицу, позволяющей держать в поле зрения портье.

Фламандец захромал, убивая сразу двух зайцев. Первого – конспирировал на случай, если их тандем, хоть и раздвинутый, кому-то бросится в глаза, а второго – сбивая минимальный ритм ходьбы. Морис ведь тащился, как туша кита, отталкиваемая от суши плавниками. Через каждые сто метров останавливался, дабы отдышаться.

Иоганн струнил свой шаг без видимых усилий, будто всю жизнь водил черепах на водопой. Прибавил ходу, лишь увидев, что консьерж достает из кармана ключи, остановившись у неказистого, давно не ремонтированного дома.

Случайным, почти ленивым движением Иоганн поднял руку над головой. Обрисовал двойной полукруг, не оборачиваясь и не спуская с портье глаз. Морис в это время открывал калитку в запущенный палисадник.

В этом районе обитали люди явно не бедные. Палисадники, как и сами дома, выдавались ухоженностью, благополучием, разумеется, по африканским меркам. Дом Мориса на их фоне терялся. В первую очередь, крохотными размерами – две комнаты от силы.

Иоганн осмотрелся. На улице – никого, обстановка к задуманному располагает. Не останавливаясь, минул стоящий в ряду последним дом объекта. Проследовал в торец улицы и увидел, что вдруг исцелившийся от хромоты Франк преспокойно идет ему навстречу, что означало: его команду-жест осмотреть дом с тыльной стороны напарник понял правильно.

– Похоже, кроме Мориса, в доме никого, – Франк подошел к Иоганну вплотную.

– Похоже или точно?

– Узнаем, когда войдем, Иоганн. Створки проверил, одну поддеть – ничего не стоит. Подождем, когда заснет? Завалится, как пить дать!

– Где ждать прикажешь? Сидя на крыльце или слоняясь по городу, где белых на перечет? Каракатица долбанная… Машину из-за него бросили, гиппопотам без лап. Вот что: возвращайся и пригони сюда авто. Я же – к портье, размусоливать нечего! Так и быть подменю, химии у вас не получилось…– распределил обязанности Иоганн, после чего спохватился: – Да, какая створка?

– В последнем окне левая. Дерево там к месту, укроет. Делать что, когда вернусь? –осведомился Франк.

– Извещу, если понадобишься. Явится кто, погуди два раза, короткими, – распорядился Иоганн.

– Шмотки на стене висят, по виду женские, детского ничего…

– Ну-ну, – осмотрев напарника с головы до головы до пят, Иоганн двинулся за дом.

Иоганн присел на корточки за деревом, осмотрелся. По его сторону, чуть поодаль, располагались одни сараи. Улицей Мориса Габороне, должно быть, заканчивался. Позиция обнадеживала, проникновению не препятствовало ничего. Разве что женские тряпки на стене, говорящие, что Морис живет не один. Судя по всему, с матерью.

Иоганн осторожно распрямился, следя, чтобы коленные чашки не хрустнули. Однажды, на заре своей карьеры, мерзкий хруст его сильно подвел. Среагировав на звук, «мишень» выстрелила навскидку, ранив его в правую руку. Обливаясь кровью, Иоганн прыгнул на «мишень» и выбил «Беретту» ногой. Следующим ударом поверг объект ниц и задушил – одной левой, помогая для верности коленом. Обидчика мог убить отрепетированным ударом в висок или ножом, но почему-то поступил так, а не иначе.

С тех пор Иоганн не раз корил себя за ту слабость. За душегубской партой в свое время привили: в ремесле исполнителя ни уязвленным амбициям, ни чувству мести места быть не должно. Топорщиться должны лишь цель, дорога к ней и кратчайшая обратно.

Иоганн надавил на раму снизу и бесшумно вытолкнул запор из паза, осилив задачу за несколько секунд. Приоткрыл одну из створок, вслушался. Откуда-то, похоже, из душевой, доносился мерный звук льющейся воды, никаких иных признаков жизни слышно не было. Не раздумывая, Иоганн приподнялся на руках, забрался на подоконник и спустился в дом.

В двух комнатушках – пусто, лишь  Морис фыркает в душевой, отделенной от прихожей клеенчатой занавеской.

Иоганн знал, что у слишком гладкого начала – камень за пазухой. И лишь вопрос времени, когда он расквасит нос, а то и нокаутирует за пределы ринга.

Не успела эта мысль и хлебнуть из ложки, как Иоганн увидел, что входная дверь открывается. Ключ при этом не проворачивался – в этом Иоганн не сомневался. Стало быть, Морис ее не запирал. Кольнуло от досады: окно взламывал зря, не следовало и отсылать Франка за «Ситроеном».

В последние годы корявые страхи о неотвратимости списания разжижали  концентрацию. Он все чаще допускал ошибки, для его квалификации непростительные.

Дабы не столкнуться с «нарушителем», Иоганн двумя бесшумными прыжками пересек комнату и прильнул к участку стены, куда отворялась дверь.

Показалась держащая котомку с продуктами женская рука. По вектору движения Иоганн увидел, что женщина направляется прямо на кухню и дверь за собой закрывать не собирается. Тем самым дарит ему необходимый зазор, чтобы принять решение.

Иоганн немного выдвинулся и убедился, что женщина, судя по габаритам и возрасту, мать Мориса, кряхтя от двух до верху упакованных котомок, тащится в угаданном им направлении. По пути из ее уст вылетело несколько фраз, в которых он разобрал лишь слово Морис.

Спустя мгновения шум воды в душевой стих. Портье откликнулся, а может, и сам обратился к вошедшей на фонетически том же, но непонятном Иоганну  языке.

азалось  годы скишуюжно выводя что-то в журнале

Морис услышал, как на кухне что-то опрокинулось, и по квартире, судя по звукам, раскатались яблоки. Этот фрукт был его любимым лакомством. В день он поедал их несколько килограмм, вынуждая мать каждое утро ходить на рынок. К другим же фруктам проявлял равнодушие.

Портье сморщился. Но, не сокрушаясь, что яблоки помялись и потеряли товарный вид, – ему стало жалко маму. Горькая, хоть и мягкая по разливу досада растеклась по телу,  причудливо смешиваясь с чувством облегчения, наступившим после душа.

Морис отодвинул занавеску и протискивал махину телес через узкие перегородки, которые давно следовало расширить. Душевую оборудовали, когда он весил на полцентнера меньше. Ступив в прихожую, портье изумился огромному пунцовому яблоку, немыслимо как закатившемуся в этот закуток.

– Мучаешь себя зачем? –  Морис держался за стену, чтобы не поскользнуться. –  За покупками мы же можем ходить вместе. Не нагружала бы себя так… Теперь яблоки, как собрать? Ведь знаешь: помочь тебе не могу, давно уже… Только и думаю о твоем радикулите…Мама-мама…послушала бы когда… Все, к врачу пойдем. Поем только, довольно отговорок.

Большая часть фруктов валялась на кухонном полу, и портье вновь подивился, как красное яблоко докатилось до душа.

Входная дверь заперта, хотя привычного, сопутствующего запиранию грохота он не слышал. Возвращаясь с рынка, мама от усталости хлопала дверью пуще обычного. Между тем мамы ни на кухне, ни в обеих комнатах не было – он дважды осмотрелся. Морис подумал: может, зашла в чулан. Но тут же отбросил эту возможность, как маловероятную. В доме царила тишина, а любое движение мамы, пожилой, тучной женщины, сопровождалось шумом.

Мама, разумеется, могла выйти во двор, чтобы занести оставленную на крыльце часть покупок, но в таких случаях дверь не закрывала. Да и обе котомки на виду. Одна на кухонном столе – не опорожненная, другая –  валяется на полу рядом.

В этой крохотной квартире даже грудному ребенку затеряться трудно, не то что полному, неуклюжему человеку. Прожив здесь половину жизни, Морис изучил в ней каждое пятнышко.

Мама исчезла, и искать ее в доме Морис смысла не видел. Оставался двор или улица, но голым туда портье выйти не мог. Его слоновья полнота у всех мальчишек в округе и так была притчей во языцех.

Обвязаться простыней исключалось. При первом же шаге она разлетелась бы – он уже не раз пробовал.

А одеться? Как раз этого он сделать не мог. Мориса одевала и раздевала мама –  с тех самых пор, как за несколько лет из пухлого юноши он превратился в бесформенный, колышущийся от малейшего движения валун плоти. С большим трудом он только снимал  летнюю рубашку на пуговицах, ну и…приспускал штаны, удерживаемые на теле широкой резинкой.

Гардеробные недомогания сына служили отнюдь не единственной заботой матери. Она купала его и вытирала насухо, хотя порой, если невтерпеж, Морис мылся на скорую руку сам, намыливая один живот с окраинами – ничего ниже достать не мог.  Вытирала мама всегда сама – наклонялся сын от силы на  сто градусов. Самостоятельно Морис лишь брился и то, в зависимости от самочувствия, не каждый день.

Не будь ее покойный муж родственником самого Лукаса, президента страны, вряд ли они дожили бы до нынешних дней, банально окочурившись от голода – этой черной чумы континента. Именно Лукас устроил Мориса в «Black Diamond», никто другой не взялся бы.

Лишь отъявленный пофигист или же, напротив, любитель экзотики мог по доброй воле принять его на работу. Поднимаясь на второй этаж, Морис затрачивал минуты, а из-за хронического переедания в туалете порой гостил чаще, чем у стойки портье.

Как это не удивительно, попав в штат отеля, Морис сразу стал всеобщим любимцем – как персонала, так и гостей. Его радушие и простосердечность завораживали, а анатомическое уродство форм, в оправе первого, скорее вызывало симпатию, нежели отталкивало. Свои недуги портье компенсировал упорством и прилежанием, обретя снисхождение, как нечто ущербное, но очень родное.

Вокруг Мориса образовалась лужа воды. Ее сдабривали ручьи пота, хлещущего со всех пор. Его организм «испражнялся» при любом отклонении от нормы – и в радости и в горе. И, как и со своей полнотой, ничего поделать с этим не мог.

Не обнаружив мать, Морис не просто опешил, его крест на крест спеленало одиночество и  однопалое желание как можно скорее избавиться от липкой влаги, обдающей то жаром, то мерзким холодком. Но, увы, в пустой комнате помочь ему некому. «Помокнув» так с минуту, он плюхнулся на диван в ожидании, что мать, в конце концов, объявится.

На глаза ему вновь попалось докатившееся до душа яблоко. Вначале пятнами, а потом и всем покровом его цвет менялся на синий.

Вдруг Морис ощутил, что в доме что-то ожило. Но то скорее были волны чьего-то намерения, уловленные им телепатически, нежели признаки одушевленного. При этом мама не давала о себе знать – ни в одном из мыслимых регистров.

Чулан пробудился. Нет, не звуками, а тенью, постепенно наползающей – портье ее уже осязал воочию.

Когда Иоганн обрамил себя на кухне – через чуть сдвинутую шторку дьявольского начала – Морис даже не дернулся. Он изготовился к худшему, чему-то анормальному, поглотившему мать и вернувшемуся за новым забором.

Дьявол оказался человеком, хотя и с запашком. Как Морис сразу вспомнил, – напарником «похитителя снов» из припаркованного у гостиницы «Ситроена». Именно его спина мелькнула вчера в полдень за дверьми гостиницы.

– Здравствуйте, Морис, простите за вторжение, – бодро поприветствовал Иоганн,  немало озадачив портье. Злые духи извинений не просят…

Портье озарило: мягковатый акцент «злого духа» ему знаком. Он  отличал речь абонента, который на днях звонил в отель и интересовался Шабтаем Канторовичем. Да и сам Канторович говорил схоже.

Иоганн ненавязчиво осмотрел портье и уверенно, походкой завсегдатая, прошел к стоящему за диваном платяному шкафу. Открыл его и, чуть осмотревшись, вытащил полотенце. Услужливо положил его Морису на колени.

– Вытретесь, мы должны побеседовать. Ни во время я, видно…– молвил «дух», сама галантность

– Мама, где? –  Морис едва озвучил сухим горлом вопрос, притом, что тек не переставая.

– Какая? – Иоганн вскинул брови.

– Моя. Она была здесь, только что…

– Вышла, наверное. Не расстраивайтесь, Габороне – город маленький, вернется…– успокаивал Иоганн.

Синюшнее яблоко укрупнилось до размеров головы.

– Я должен одеться…– скорее простучал зубами, нежели выговорил Морис.

– Ради бога, отвернусь, не буду вас смущать, – продолжал манерничать «дух».

– Чтобы одеться,  мне нужна мама! – почти взвизгнул портье.

Потное лицо “духа” изменилось, отчеканив контуры по обыкновению расхлябанных черт. Но глаза остались прежними – серьезными, не отсвечивающими эмоций.

Иоганн повел плечом, двинулся спиной назад и прислонился к шкафу. Глядел на портье в упор, не выказывая малейшего желания отвернуться.

– Вы не могли с ней не встретиться, я слышал ее голос, минуты две назад… – Морис замолчал, почему-то подумав, что спрашивать имя «гостя» бессмысленно.

– Ах да! Полная такая, неслась на всех парах! – «вспомнил» Иоганн.

Портье обреченно опустил голову – мама двигалась не многим его лучше.

– Морис… – «гость», похоже, подбирал слова. – Я  сказал вам неправду, а точнее, обманул, – вихляво продолжил Иоганн. –  Мама ваша неподалеку, под присмотром, надежным, причем… А теперь слушайте меня как можно внимательнее. Так вот, друг мой, для того, чтобы вы могли и дальше забираться на толчок и как-то еще и по-иному самовыражаться, многое придется вспомнить, накропав из жалких горошин сытный, наваристый суп, который меня насытит до отвалу. Но учтите, я ужасно разборчив, просто до неприличия. Начинать можно сразу, не откладывая…

Из всего пассажа портье выхватил лишь «под присмотром» ну и, конечно, общий фон угрозы. Образную речь Морис воспринимал слабо, да и откуда –  в биографии скромничала лишь Junior High School*, хотя в Африке о таком образовании многие лишь мечтали. Вдобавок речь «гостя» коробил дефицит натуры, будто зазубрена по кускам, пусть в их бесконечном множестве. Так, как он, по-английски никто не говорил – ни разноплеменные иностранцы, для которых английский – неродной, ни соседи-южноафриканцы, ни иные носители. Но беда гнездилась не в этом.

Мориса бесповоротно проняло: жизнь его не просто в опасности, она ничегошеньки не стоит, раз разменной монетой «гостя» стала как перышко исчезнувшая мать. До мельчайших молекул разверзлось, что любая озвученная этим господином угроза однозначно сбудется, раскидав все на своем пути. «Духу» не ведомо ни «пуканье» пикировок, ни бравада накаченных мышц. Он чистый, оригинальный продукт джунглей, ведомый лишь тупой агрессией, где нет места рисовке или компромиссам. Жестокий зверь, нещадно эксплуатирующий возможности человеческого мозга.

С таким типажом злодея портье прежде не сталкивался. Местные головорезы не то что до его калибра не дотягивали – напоминали жалких фигляров в оперениях шута, хмелеющих от беззащитности слабых.

Между тем ни свинца воли, ни морального пресса «похитителя снов» внешность пришельца не отсвечивала. Казалось, ее поработило заурядное: красноватые веснушки, весело раскиданные по всему телу,  вздымающийся к верху нос картошкой, корж лица какой-то поспешной, нерасторопной выпечки, широкая кость портовых грузчиков и масса иных не отягощенных высоко-сословным происхождением черт. Лишь глаза бурели заряженностью на результат и неистощимым намерением его отработать. «Гость» был классическим воплощением штампа «He really means it»*, его ходячей, наглядной трибуной, с которой, за ненадобностью, столкнул графин с водой и полку для подчитки.

Откуда-то, из засеменившей на цыпочках душонки, вздымался, вызревая, вопль о помощи, чтобы упредить, ручонками дитяти закрыться от взведенной мортиры смерти – этих умных, но разрезающих своей серьезностью глаз. На поплавок, трепещущий в болоте отчаяния, но все еще верящий в чудо, и саму материю, никому уже не принадлежащую. Разве что участкам и каким-то навечно уложенным рядам.

Морис набрал воздух в легкие.

– Вам, наверно, нужен Канторович?

Тут стрелка метронома времени, что по сути своей – мерило жизни, опекаемое где-то в Европах, кинулась вперед. Но вскоре остановилась и рваным ритмом пошла обратно…

Кепка серьезности  у Иоганна сползла куда-то на затылок, оставив после себя лишь напоминание –  козырек задумчивости. «Гость» оттолкнулся спиной от шкафа и отправился на кухню, ощущая на спине взгляд портье. Бешено вращаясь, орбиты глаз Мориса толкали «гостя» на выход, из дома прочь.

Иоганн подхватил стул и пошел обратно. Вернувшись к дивану, развернул стул, уселся напротив Мориса. Водрузил обе руки на спинку. Чуть подумав, вмял подбородок в верхнюю руку.  Глядел почему-то не на портье, а на тараканов, которых на полу сновала целая популяция.

Пауза, словно рубанок, зарывалась во взбученные нервы портье, слой за слоем обирая надежду. Но, к превеликому сожалению, это было единственным, на что Иоганн не покушался…

Спустя несколько минут Морис уже не осязал ничего. Ни маму,  лежащую на полу и подгребающую под себя яблоки, вместо того, чтобы канючить пощаду, ни синюшные головы и кули, катящиеся в ров, окаймляющий сопку жизни, ни отупевшую от ужаса платиновую богиню, которая, прижав ко рту ладонь, гасит крик, моля глазами не упоминать ее имя.

Перед Морисом зиял лишь лик пришельца, не походящего, в общем, на злодея, если отринуть его бездонно сосредоточенные, перебравшие серьезности глаза. Человек с таким взором просто не мог преследовать праздное, интересуясь, к примеру, суточным оборотом белья в гостинице или городскими сплетнями. В отстававшую на целый на век Ботсвану его могли привести особые, а скорее, чрезвычайные обстоятельства. Из-за них, не колеблясь, он поглотил мать, а ныне засучил рукава на сына.

В дышавшую лишь на четверть легкого жизнь портье не вторгались даже соседи, в своем большинстве – люди состоятельные. «От обделенных – какой прок?» – примерно так рассуждали они. Сближению не способствовало и дальнее родство Мориса с президентом страны. Околоток знал, что, протянув единожды руку помощи, тот от проблем семьи отстранился.

Портье пожирал глазами Иоганна, теряясь в догадках, как себя вести. Но за фасадом непроницаемости ничего рассмотреть не мог, как не гнал из себя влагу. Провалившись на самое дно отчаяния, в конце концов, определился: «Мудрствовать нечего: грузи все валом, смотришь, помилует. Дотяни до обеда, а там, может, из гостиницы заскочит кто».

Морис уже намеревался открыть рот, когда услышал:

– А с чего вы взяли, что мне нужен, как вы сказали, Канторович? – вонзил вопрос «гость», оторвавшись от напольного гнуса.

– Искали его вчера, я и подумал…– Морис опустил голову.

– Я искал?! – диву дался Иоганн.

– Видел вас мельком… с тем, кто спрашивал, – нехотя ответил Морис.

– Где?

– Э-э…там… – портье нечто заломило.

– Говорил: зачтется только искренность. Не дошло… – раздался вздох, совершенно искренний.

– В…автомобиле, стоявшем возле гостиницы! – протараторил портье, заикнувшись на втором слове.

– А еще откуда? – обдал наледью Иоганн.

– Вы звонили на днях, о нем спрашивали…

– Вы всевидящий?!

– Голос почти тот же, – опасаясь обидеть «акцентом», сообщил портье.

– Пусть заботит вас не голос, а жильцы «Black Diamond»! – «расщедрился» новым советом Иоганн.

– Вы же спрашивали…

– Продолжайте, а, впрочем, и не начинали еще!

– О Канторовиче или вашем спутнике? – уточнил Морис, вырвавшись из кучи мала, где его то пинали в зад, то лупили по загривку.

Иоганн встал и, переиграв стул, сел нормально, но на спинку не облокотился.

Вспомнив с дрожью «похитителя снов», Морис решил, что безопаснее держаться линии Шабтая.

Прыгая, как лягушка, с одной сюжетной кочки на другую, портье, казалось, вывалил все, что знал о Конторовиче – с тех самых пор, как тот поселился в «Black Diamond» три месяца назад. О том, когда встает и когда ложится, кому звонит и как одевается, чем ужинает и на какой машине ездит, без запинки воспроизведя ее южноафриканский номер.

Из этого скорее щедро наломанного, чем тщательно нарезанного салата Иоганн почерпнул лишь несколько фактов, которые могли его заинтересовать. В день своего исчезновения Шабтай покинул номер в обществе неотразимой, но незнакомой Морису блондинки, чью внешность портье чуть ли не слюнями живописал.  Портье отметил, что за те  мгновения, пока пара находилась в фойе, из уст любовников не вылетело и слова, то есть язык их общения остался неизвестным.

О продлении Шабтаем брони Иоганн уже знал – от того же Мориса,  когда, приземлившись в Сьерра Леоне, сразу позвонил в отель. Иоганн только не знал, что бронь Шабтай продлевал, неожиданно вернувшись в гостиницу, пока блондинка его дожидалась на улице.

Приметы подружки были уже кое-чем, но, фактически, значили немногое. Задачка смахивала на вводную выудить объект из чрева Большого Яблока,  ведая лишь, что когда-то в одном из офисов башен-близнецов  шнуровался дальний родственник блондинки. Да и то, за штатом – то ли ремонтником, а может, мойщиком стекол, работая вдобавок за кэш…

Но, по-настоящему, Иоганн заинтересовался лишь одним. Прожив в гостинице три месяца, Канторович, ни разу не уносил с собой ключи,  собственноручно вкладывая их и извлекая из ячейки, притом, что администраторы, обижаясь, не раз просили этого не делать.

Все эти челночные снования с ключами, блондинками, брошенным чемоданом, частично выуженные у Мориса, а частично нарытые им самим, невольно подтолкнули Иоганна к выводу: не противостоит ли ему натасканный агент или некий самородок, тщательно скрывающий свои недюжинные способности? Коль так, то почему досье об этом умалчивало? Подопечных он прежде получал с родословной, как четвероногую голубых кровей, и нередко с маячком.

В «покаянную» Мориса Иоганн не вклинил и слова – настолько портье все членораздельно излагал, хоть и торопливо. «Гость» даже подивился: с таким исповедальным напором, наблюдательностью и безошибочной оценкой предмета «запроса» он прежде не сталкивался. Иоганн между тем был далек от того, чтобы петь своим подопечным серенады. До любви ли? Ведь «исповеди» захлопывали собою  досье с «веселеньким» грифом «По исполнению – сжечь».

Все предыдущие «клиенты» Иоганна доподлинно  знали, почему явились по их душу, что и в какой мере следует рассказать. Людьми они были хоть амбициозными, но не безгрешными, в той или иной мере скомпрометировавшими себя в лице влиятельных структур или общества в целом. А с догадливостью у этого корпуса –  полный ажур, как дознавателю не раз приходилось убеждаться. Чуток «пообвыкнув» к нему, редко кто упорствовал.

Он и, в самом деле, растворял любые иллюзии, полностью замыкая внимание подопечного на себя. Иоганн нес в себе жесткий шаблон предметности, фрамугу чего-то раз и навсегда отрепетированного, не знающего сбоев и колебаний. Посему к шокотерапии прибегать ему почти не приходилось, все как-то устраивалось само собой.

Иоганн встал и, минуя портье, неспешно отправился к шкафу. Морис даже взглядом не повел – настолько все выглядело естественным и не таящим угрозы. Будто засиделся, нужно ноги размять.

Через мгновение портье вздыбился от боли, воспламенившей каждый узелок его и без того заарканенного лихом естества.  Выхлоп страданий, может,  был бы не столь жестоким, если бы хоть малую толику боли он мог стравить в крик, слить куда-то. Но рот Мориса зажала ладонь «гостя» какого-то явно не телесного отлива.

Тотчас на помощь ей бросилась другая. Спаровавшись с первой, придавила голову несчастного к спинке дивана. Иоганн держал голову портье до тех пор, пока на его руки не брызнули слезы жертвы, разомкнувшие шоковую цепь.

Для Иоганна время было забрасывать невод, и, ослабив хватку, он убрал одну руку за другой. Освободившись от хвата, Морис зарычал, валясь на спину и уродуя пространство контуром скрюченной руки, один из пальцев которой распухал на глазах.

– С назиданиями покончено, – Иоганн разминал правую ладонь, –  но больше больно не будет, обещаю! При одном условии, конечно. Вытряхните из вашей перины все, до мельчайшего перышка. О блондинке –  до конца, без остатку, хоть сухого, а хоть мокрого! Иначе переломаю остальные! Не поможет – перейду к ногам…

Украдкой бросая взгляды на искалеченную конечность, Морис уже не рычал, а скулил, чуть всхлипывая.

Иоганн кривовато поморщился, вновь перевернул стул. Положил руки на спинку и глаз с портье не спускал.

Посидев немного, «гость» то ли естественно, то ли обозначая угрозу, начал  приподыматься, выдвигая из-под себя стул.

– Нет-нет! Зачем!? – запричитал портье, выдавливая из себя остатки боли. –  Вспомнил…знаю…сейчас…секунду всего. –  Морис заплакал,  горько, как ребенок.

Иоганн застыл, опираясь о стул, служащий ему, казалось, мистической растяжкой души в его походной камере дознаний. И, вернувшись на сиденье, не двигался долго,                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                   почти полчаса. Ровно столько портье исторгал свою самую не выговариваемую тайну, оказавшуюся, на поверку, заурядным и старым, как человеческое общежитие, пороком, да и считать ли его таковым вообще? Подглядывание, подслушивание, поиск натуры для разрядки…

Перед Иоганном распахнули свои груботканые, провисшие от пыли условностей шторы основного инстинкта, его чревоугоднического торчка, лизоблюдных восторгов и откровений. И, как водится между мужчиной и женщиной, чаще вымениваемые то за свободу, то за презренный металл, нежели вспыхивающие бескорыстно.

Его захватило, заставив забыться, целое королевство истомы, гейзеры до формулы крови будоражащих страстей, тайны запретного и наиярчайших вожделений. И пусть Иоганн эти полчаса себя обычного не напоминал, к нему не раз наведывалось неверное для его профессии чувство – душно-приторная зависть, рано или поздно передающая эстафету ненависти. Корневище же его всею носоглоткою мычало, будоража клетки лихоманкой разворошенного либидо. Все, что ему хотелось, – чтобы Морис и дальше выбалтывал, один сюжет похоти смачнее другого, одно гульбище плоти за другим. Что он, впрочем, и делал.…

Никогда не сливаясь с жизнью «объектов», порой преследуемых годами, Иоганн испытывал к ним почти вселенское равнодушие. К Морису же, пусть он не проникся, но, попав под паводок вырванной щипцами «исповеди», просел в некой лощине внимания, откинув зад, как макака.

За годы служения дьяволу он, по-настоящему, увлекался лишь одним – историей оружия – коллекционировал книги и многочисленные публикации. Сверху хобби ограничили 19-м веком, то есть эпохой, предшествующей появлению современного арсенала. И ясно почему: патроны ревностно берегли его легенду –  датского коммивояжера-предпринимателя,  никакого отношения ни к чему военному или секретному не имеющего. Надраивая и, когда нужно, рихтуя оболочку его конспирации, в Москве и Европе работала целая бригада.

Для гормональной разгрузки предписывалось пользоваться услугами одной из, как впрочем, и его, древнейших профессий. В Копенгагене и иных местах, им часто посещаемых, кандидатуры жриц любви, предварительно просветив, утверждали…

Как бы там ни было, ни одна из женщин порог его квартиры не переступала. И Иоганн даже не помнил – так сложилось из-за кем-то установленных правил или свое брала его брутально куцая  природа, не испытывающая нужды в интиме, тепле очага.

То, что не удалось его многочисленным оппонентам, в схватках с которыми шлифовался его монстроподобный характер, обществу соблазнов, где он обитал с начала шестидесятых, в считанные минуты совершил юркий, ускользающей внешности прохиндей Шабтай, казалось бы, ничем в обществе не выделяющийся.

Сексуальные игрища, почти еженощно устраиваемые Шабтаем, с  разносолом подробностей, которые, словно наркотик, вколол в его вены портье, разворошили у Иоганна жор сатанинского вкушения, а к эпилогу – тупое волочение за колымагой скабрезностей, явно перегруженной, даже с учетом «красноречия» отчаяния.

Многонациональный хор, вобравший в себя чуть ли не все женское белое Габороне, и, как легко просчитывалось,  состоящий не из домохозяек, а жен дипломатов и прочего карьерного люда, давил на его барабанные перепонки, и, судя по чертежу позы, на что-то другое. Выдержав несть числа испытаний на живодерскую прочность, на высоко-кулинарном блуде сатана прокололся…

Все же рассказ Мориса, нежнейшего, чувственного романтика, почерпнутый из опыта еженощных подслушиваний у двери Шабтая, и расшатавший заглушку его постного, лишенного фантазий либидо, затереть генеральную задачу Иоганна не мог.

Его мозг бесстрастно отложил фонограмму последней случки Шабтая, выданную Морисом то ли в середине, то ли в дышавшем донышком баллона конце. «Зачем –  дальнейшее?» – спросил себя Иоганн, тонко прочувствовав, что тема блондинки исчерпана, а прочие гульбища Шабтая, лишь сбивают прицел. Но слушал, не перебивая, по мере того, как «баллон» портье пустел, в какой-то миг иссякнув.

Морис предпринял попытку встать, с горечью сознавая, что наскрести  новое не в состоянии. Но увидев возле себя лужу, отпрянул, – убоялся  поскользнуться. Глаза безотчетно заметались, пока не остановились на полотенце,  все еще лежащем на коленях, но промокшем от его пота насквозь. Портье метнулся в поиске иного «хворост для гати», но не ничего не нашел. Взмыл полотенце над головой и, точно неврастеничное дитя, бросил его со всей силы на пол.

Распрямляясь, Морис ощутил, как дыхание перехватило что-то йодистое, опрокидывающее в вихрящуюся миражами бездну. Оттуда,  ему навстречу, взлетело огромное синее яблоко, то рвущее макушку  внезапно выросшими руками, то выставляющее их колыбелью, истошно крича…

Иоганн постоял с минуту над распластавшимся на диване портье, одной рукой прижимая к лицу поверженного носовой платок, а другой держа стеклянный пузырек с прозрачной жидкостью. Позже, хватившись, что переусердствовал, запихнул носовой платок с «дезодорантом» в карман.

«Гость» повертел головой, остановился на распахнутой занавеске. Сосредоточился, двумя шагами проник в душ. Через несколько секунд вернулся, держа в руке безопасную бритву. Поочередно приподнял безвольные руки портье и сделал два резких, касательных движения. Платком протер бритву от своих отпечатков, дал Морису за нее «подержаться».

Квартиру Иоганн покинул тем же макаром, что и проник в нее, – через окно, плотно прикрыв за собою створки.

Последние шаги в доме Иоганн выполнял скорее машинально, благо, что навыков ему не занимать.

В башке у него царил полный кавардак: стонали широкозадые фемины, обихаживаемые многостаночным Шабтаем, рядом сновали два санитара, кого-то вынюхивающие, не совсем понимая кого. «Перекуривая» честная компашка реготала, потешаясь над каким-то Йорамом, и его резало ощущение, что Йорам* – он сам.

Тем временем, ловко проталкивая себе путь, наверх выбирался фрагмент из «покаянной» портье: «Носовые и шипящие,  но язык какой –  не знаю. Шабтай говорил на нем по телефону и раньше, не исключено, с блондинкой. Зовут ее –  Кохана».

В «Ситроене» Иоганн еще долго не мог придти в себя. Тупо смотрел в лобовое стекло, за которым мелькали успевшие опостылеть пейзажи.

– Что-то непредвиденное? – осведомился Франк спустя минуту, как тронулись.

– Что?! – чуть не рявкнул Иоганн, точно отмахиваясь от вопроса и продолжая думать о своем.

– Ты взмок весь, до последней нитки, – бесстрастно заметил Франк. – Не мешало бы и салон проветрить.

Иоганн открутил стеклоподъемник, не отрывая глаз от дороги.

– Носовые и шипящие, Франк, тебе это знакомо? И еще… – Иоганн запнулся.

– Мне это, Иоганн, не знакомо, – чуть подумав, с деланным спокойствием откликнулся напарник. – Но меня все чаще раздражают твои иносказания.

– Повторяю вопрос: носовые и шипящие, что за язык такой!?

– Польский, – сообщил Франк.

– У Польши ведь нет посольства в Габороне, поляки откуда здесь?

– О шипящих зачем спрашивал, знал же, что польский? На эрудицию или, может, лояльность проверял?

– Рули к Дунгу лучше…

– Польку будем искать?

– Не только… – Иоганн  улыбнулся краешком губ, вспомнив, наконец, откуда ему знакомо слово «кохана».

Оно продралось из молодости, столь далекой от дня нынешнего и его самого, на четверть века постаревшего. Поры,  которую выжег, точно жухлую траву малодушия, питаясь, как хищник, лишь охотой и не задумываясь, что человеком он зовется скорее номинально.

В юные годы песню «Кохана»*, распевала вся страна. Хотя многие слова в ней лишь смутно угадывались, но в синтезе с мелодией вздымали целый мир. Еще раз улыбнувшись, Иоганн пропел про себя строку, неясно как сохранившуюся в пошедшей струпьями душе: «Кохана, твiй кришталевий свiт, кохана…».

Все юноши его поколения, и он, не исключение, восхищались этой песней. Она стелила жирный чернозем с набухавшими в нем розовыми кувшинчики, необоримо, хоть и неосознанно, манившими к себе. Но это было так давно и столь затопталось  на большой дороге живодерства, что улыбку на устах Иоганна можно было отнести разве за счет сдвига коры какого-то там мозга…

Сдвинулось у Иоганна что-либо или нет, но его натуре упрямо не хотелось возвращаться к рутине «ратного» и сгрести в совок ошметки малодушия.

«Кохана» позвала в битком набитый зал, где аудитория неистовствовала повторить песню на бис. На сцену с букетом выскочила простоволосая, дивной красоты девушка – в трепетной надежде соприкоснуться с идолом, вручив ему цветы. Но маэстро запропастился. И все, что ей оставалось, вернуться ни с чем обратно. Забравшись по растерянности в дальнюю часть сцены, девушка, в конце концов, решила сойти, но ступенек не нашла –  их там просто не было. Расстроившись вконец, она не знала ни куда себя деть, ни цветы, стоившие зимой баснословно дорого. Возвращаться же через всю сцену под взглядами недоброжелательниц –  мол, что, фифа, покрасоваться захотела – девушка не решалась. Нервно переминалась с ноги на ногу, непонятно ожидая чего и кого. Из зала даже кто-то крикнул: «Не маячь, тащи его сюда – из-за кулис», сопроводив призыв хамоватым свистом.

Вдруг у сцены вырос невзрачный брюнет, протянувший девушке руки. Почти не колеблясь, девушка устремилась ему навстречу, подставила подмышки.

«Герои являются без анонсов, но всегда в самый раз», – подумала мужская половина зала, да и женская тоже.

Спускаясь по воздуху, девушка уронила букет, и он разлетелся в разные стороны. Брюнет собрал цветы и вручил их девушке – подчеркнуто галантно, будто от самого себя. Зардевшись в признательности – то ли за приводнение, то ли за цветы, забыв, видно, кем куплены, – простоволосая красотка транслировала: не возражаю, если проведешь.

Заставивший так долго себя ждать кумир опешил, выйдя на сцену. Зал по-прежнему ломился, но аудитория исчезла. Все смотрели в сторону выхода, сворачивая шеи и даже отталкивая близстоящих. Лишь запев снова, он увидел, что часть публики оборачивается. Кто так –  на звук, а кто – с гримасой раздражения на лице, когда отвлекают от чего-то важного.

Блицем ловкости повенчанный дуэт всего этого не видел, ибо двигался по вестибюлю к гардеробной. Брюнет увлеченно о чем-то рассказывал, жестикулируя, а прихваченная им дива внимала каждому слову.

– Ты проскочил поворот, – прошипел Иоганн. От неожиданности, а вернее, спертого тона, Франк, нажав на тормоз, остановился, хотя можно было, сбавив скорость, просто развернуться.

Глава 9

– Тащи его сам, Эрвин, баста! – прохрипел Юрген, хватаясь за провод, три дня назад связавший группу по воле поводыря.

«Сплотив» погорельцев, провод приносил ощутимый довесок к покрываемому за сутки километражу. Понукать идти или искать застрявших Эрвину уже больше не доводилось.

Подопечные остановились, жадно хватая воздух, который обжигал трахею, но в легкие, казалось, не проникал.

Эрвин освободился от крепежа и пошел обратно – навстречу группе и Юргену, замыкающему их скорбный марш. Смотрел себе под ноги –  в полном безразличии, что там произошло.

Надрывный крик Юргена, массажиста из Дюссельдорфа и самого выносливого участника группы, вожака особо не встревожил. Проблема едва волочившего ноги Кнопке еще вчера превратилась в данность, жестокую и неумолимую. Всей группе стало ясно, что профессора, не сегодня-завтра бросят посреди пустыни подыхать. Та же участь ждет и остальных, с разной отсрочкой для каждого. Вопрос лишь времени, чей лимит, не будь Эрвина, они давно исчерпали. О том, что он увел их от потерпевшего аварию самолета никто уже почему-то не вспоминал…

Запас орешков и печенья почти иссяк, воды оставалось дня на три-четыре. Утром они лишь позавтракали, узнав от Эрвина, что обеда и ужина не будет. На вопросы, сколько осталось хранящегося в его в мешке провианта, поводырь отмалчивался. Но даже на его редко что говорящем лице читалось: жалкие крохи.

После сегодняшней сделки Эрвина, уступившего Юргену свой завтрак в обмен на согласие тащить Кнопке,  все следили за каждым жестом поводыря, считая, что щедрость командора – подвох. Правда, какой –  бедолаги взять в толк не могли.

При этом группу по-настоящему тревожило другое: почему поводырь их до сих пор не бросил, отобрав на прощанье остатки воды? Ведь, захотев обобрать их, Эрвин подавил бы сопротивление, играючи.

– С меня довольно, Эрвин, все! – вновь прохрипел Юрген,  видя, что вожак приближается.

На его почерневшем от солнца лице выделялись одни треснувшие в нескольких местах губы. Даже изначально  зеленые зрачки Юргена стали карими, если, конечно, в угаре измождения можно было что-либо разобрать.

Юрген отпустил руку Кнопке, которую держал на своем плече. Тот зашатался и почти сразу повалился наземь.

Эрвин подошел к Кнопке и, присев на корточки, уставился на него. Сотоварищи сгрудились за спиной поводыря, затаив дыхание, притом, что секундами ранее дышали как гончие.

За семь дней марша щуплый Кнопке усох на треть, веся килограмм сорок, не более. Ко всеобщему изумлению, Эрвин закатал рукава рубашки доходяги. Осмотрел руки, оказавшиеся, в отличие от оголенных частей тела, солнцем не тронутыми. Набухшие вены и узор синих прожилок оттеняли истощение.

Почему-то спохватившись, Эрвин распрямил рукава, но пуговицы на манжетах не застегнул. Перевел взгляд на шею и, чуть подумав, поправил задравшийся на рубашке Кнопке воротник.

Эрвин распрямился, окидывая взором отхлынувших подопечных, хотя смотреть было особо не на что – их лица укрывали шали из обивки самолетных кресел. С десяток раз на день их перевязывали, часто с его помощью. Грубая ткань натирала лицо, вызывая раздражение, но без шалей давно бы окочурились от теплового удара.

– Кто Кнопке потащит? Приз прежний – моя порция, –  чуть хорохорясь, молвил Эрвин, немало всех удивив. Своим обычным фасадом он напоминал стелу из мыла, самой что ни на есть хозяйственной выделки. Правда, не приведи господь, ослушайся ее, чем только не лягающую. Представлялось, что в повседневном Эрвине  функционировал лишь вестибулярный аппарат, а все центры эмоций спали или же их вовсе не было.

– На сколько пайки твоей хватит? – усомнился Юрген. – Минут сорок, когда шагаешь за двоих? Сил осталось –  разве что на последний вздох! Хочешь с нами, как с Кнопке, расправиться? На сей раз, перепоручая доходяг, кем мы в ближайшие дни станем! Кнопке обречен, но судьба его  на твоей совести! Профессор сдал, когда ты его дважды лишил обеда!  – Юрген закашлялся, оборвав спич. Губы его порозовели.

– Ты устал, Юрген, остынь! Да и сделал свое, вон сколько за сегодня  отмахали, несмотря на Кнопке…– заговорил Эрвин,  на диво примирительно. – Очередь других…

«Закольцованные», метающие взоры то на Юргена, то на поводыря,  потупились, и Эрвин понял, что искать волонтера бессмысленно. Вновь присел на корточки и с присущей ему поволокой отсутствия неторопливо оглядел близлежащий ландшафт.

Кнопке лежал ко всем спиной, сочувствия ни у кого не ища. В какой-то момент распластался и, вытянув руки, устремил взгляд за горизонт, как бы удаляясь от свары, причина которой был сам.

В те заоблачные дали его душа могла унестись еще вчера, не подбери его Эрвин. Но спасительный жест убежденности профессора не поколебал: вожак – его единственный заклятый враг в испускающей последние вздохи жизни.

Оторвав голову от подушки апатии, Кнопке принялся постранично листать ту самую, не разменявшую и пятый десяток жизнь. Но не пройдя и полпути, его словно гирей бесстрастной истины огрело: все усилия, положенные на алтарь истории лингвистики – науки о языках, нередко мертвых, и ушедших в небытие народов, на них говоривших, потрачены впустую, совершенно зря. Устремлять свой дар творчества следовало в прикладное, а ни в кабинетную схоластику, мало вписывающуюся в насущные проблемы рода человеческого.

Тут Кнопке завертели вихри разума, подхватили. Вдоволь покружив, он вернулся обратно – вновь утоп в горячем песке.

«Наибольший парадокс человечества, – размышлял ученый муж, –  добровольный отказ от свобод в пользу протектората общества, где и в просвещенное сегодня верховодят снедаемые амбициями царьки, людей глубоко презирающие. И все, что в ходе многовековой эволюции обществу удалось, – это смягчить, несколько припудрив, базовый модуль природы – вселенские джунгли, воспроизводящие себя за счет комбикорма слабого. При этом миссии универсального арбитра оно (общество) так и не осилило. Он же сам – самый что ни на есть комбикорм, как и миллиарды прочих сирых и беззащитных».

Чуть погодя профессор вспомнил о своем соотечественнике, величайшем живодере столетия, и его пронзила сумасшедшая, но всецело захватившая мысль: проживи он жизнь сначала, то стал бы врачом и не обычным, а генетиком. Тотчас, обвально, с жаром, ему захотелось этой идее-миссии служить, осознавая, конечно, что уже не доведется.

Копке думал:

«Пусть не я, так другие, должны проникнуть в тайны генетического кода и в раннем зачатии купировать новоявленных Гитлеров, Сталиных, Мао, иных одержимых абсолютной властью сволочей, всех без разбору! Как тех, кто размахивает флагом высших интересов общества, чье наличие не только спорно, но не доказано вообще, так и всевозможных Эрвинов, отъявленных мутантов, призываемых первыми под ружье в услужение. А все разглагольствования о диалектике истории, где один троглодит, питаясь человечиной, что-то там построил, чтобы аллигаторы, его наследовавшие, подневольным трудом сварганили еще один барак на улице, именуемой человеческим прогрессом, –сплошная демагогия, оправдывающая насилие, как неизбежную данность, где, прикрываясь жупелом государственной задачи или классовыми интересами, беспечно скармливаются или калечатся миллионы человеческих жизней, чье предначертание – достойно жить и, как можно реже, испытывать боль. Но разноплеменному сонму вожаков-предводителей на те страдания и  нужды уникума глубоко наплевать…»

Он понимал, что своим радикализмом его идея ничем не отличается от расовых, прочих мертворожденных доктрин, хотя, танцуя от обратного, обращает свой скальпель против откровенных выродков, калечащих, по его разумению, род человеческий. Понимал как ученый, все и всегда систематизирующий, но как человек, сотворенный слабым, лишь этим и укрывался.

Кнопке свернулся калачиком, ласково жмурясь всем своим высушенным солнцем и лихом телом. Казалось, что, подбирая под себя ноги, профессор тщится удержать, не выпустить из рук лобзик,  столь необычно им собранный,  чтобы подрезать, а где и перепилить этот неправый, столь жестоко обошедшийся с ним мир и передать его потомкам.

– С Кнопке, как все-таки? – Эрвин облизал сухие губы. – Делать что будем?

– Нести его дальше – глупо, – после паузы, сопевшей пятью пар ноздрей. –  Шансов, что оклемается, никаких, а воды и так… – Конрад, тихий бухгалтер из Аахена, прикусил язык.

В самолете он засветился тем, что помогал Эрвину паковать объедки, едва ослабли путы шока.

– Без еды мы еще протянем, хотя и сойдем с маршрута, рано или поздно. Но без воды… – садовник из Саарбрюккена Кунц, въевшийся всем в печенки идеей озеленения Сахары, трусливо посмотрел по сторонам.

– А что сам думаешь, босс? –  хмурясь, подал голос Герд, то ли художник, то ли обладатель иной свободной профессии, определенного места жительства не имевший. Супясь, он решал ребус: с чего это Эрвин открыл дискуссию? За всю их эпопею в первый раз…

– Кнопке – наш товарищ, а не банка из-под пива, – заметил Эрвин, тихо, но,  как всегда, весомо.

– Но он  безнадежен, да и… холостяк, в отличие от многих! – Юрген сделал шаг вперед, как бы подсказывая выход. Связка сразу пришла в движение, подхватывая свой скарб.

– Куда? – осадил сотоварищей Эрвин, вновь не повышая голоса. Все остановились, как вкопанные.

– Эрвин…ну, не знаю…давай его укроем…чем-нибудь, но торчать здесь… – Юрген искал глазами поддержку у остальных.

– Может, воткнем палку  с чем-то белым. Нас несомненно ищут… или выберемся, вот-вот…– Конрад что-то высматривал, возможно, материал для флажка. Но, кроме отвисших челюстей, о белом не напоминало ничего.

– Белым?… – Эрвин спустил с себя бачок с водой, их самую большую емкость с припасами. Привязанный к телу мешок, с которым ни на секунду не расставался, перетащил с бедра на живот.

Вожак принял странный вид. В нем сплелись некое давно выношенное намерение и тяжесть, по большей мере, напускаемых раздумий. Но длилось это недолго. Без видимых усилий Эрвин ловко забросил Кнопке себе на плечо, повернулся к группе.

– Пристрою его под барханами, смотря какой ветер… Пока не вернусь, воду не пить, проверю, – грозно подытожил предводитель.

Удаляясь, Эрвин услышал вздохи облегчения дружно валящихся на песок подопечных. Больше от них не доносилось и звука.

Засыпая, Гельмут заметил, что ближайшую, простирающуюся в метрах пятидесяти гряду барханов Эрвин минул и проследовал дальше. Гельмута настолько вымотали невзгоды пути, что размышлять о чем либо сил не было. Даже о том, сколько ему осталось жить на этом сузившемся до инстинктов животного и  дышащего топкой Сахары свете.

Гельмута тревожил какой-то запах, бередящий своей органикой в безжизненном суховее пустыни. Но, что это и откуда, он не понимал. Метался в сумбуре реальности и сна, по пятам волочившегося за ним  с момента аварии.

В несытые годы своего детства, в разоренной войной Германии,  Гельмут  с нетерпением считал дни до прихода праздника Октоберфест*, по большей части, манившего соблазном набить пузо до отвала.

В его родной деревеньке Ольшаузен, в 35 км от Мюнхена, празднование проистекало так же, как и в прочей Баварии: хоровые пения под раскачивание, подстегиваемые национальным коктейлем из пива и шнапса, и чуть ли не круглосуточная трапеза, по которой молодая поросль и воздыхала.

Истошные крики повсеместно забиваемых поросят веселили подростков,  равнодушных по розовости лет к трепету жизни. И знаменитая баварская кровянка, прочая гастрономия подворий – продукт того трепета, туманя, распаляли аппетит. Увы, в дни праздника педиатры трудились не меньше, чем хирурги, с утра до ночи штопавшие и вправлявшие пьяный травматизм…

Гельмут проснулся, обнаружив для себя новую явь, а скорее,  формат. Вроде, Сахара была прежней, без надежд и границ, теми же выглядели и друзья по несчастью, вповалку спящие рядом, разве что скулы запали совсем. Не было, правда, Кнопке, но его «похоронили» еще вчера, с облегчением списав с водного довольствия. Иного и так не было. Семерка умалилась в шестерку, высадив обронившего билет пассажира, но увеличив шансы выжить.

«Не исключено, Кнопке повезло больше, чем остальным, – размышлял Гельмут. – Профессора «отселяли» пока еще люди, пытавшиеся что-то даже воткнуть…»

В кого они  превратятся завтра, Гельмуту не думалось, а во что – и подавно. Его всецело захватил Эрвин, дико преобразившийся. Вожак, чью сатанинскую силу они с первого дня на себе ощущали.

Эрвин сидел, как и обычно, в центре привала, совсем рядом. Но – небо! –  его титановый стержень растаял – вместе с мылом,  органично дополнявшим его.  Налившись непосильным грузом, руки безвольно свисали по бокам, а ноги угловато раскинулись, притом, что на привалах он их неизменно под себя подбирал.

Суть его провиса между тем знаменовалась не в утяжелении форм, а в глазах, уродливо разбухших. В них не проглядывало и черты его прежнего. Стеариновая невозмутимость, когда пугающая, а когда мобилизующая, набрякла множеством расслоившихся клеток. И, казалось, те глаза раз и навсегда потеряли способность фокусировать взгляд, сея ужас заката людского начала.

Эрвин не просто выскочил за бровку реальности, а превратился в безмозглую, освежеванную тушу плоти, некую кровянку, зафаршированную в бурдюк формовки а-ля человек.

Оцепенев от увиденного, Гельмут постепенно, копок за копком зарылся обратно – в воронку, откуда то не хотелось вылезать, то где было непереносимо.

Наконец, переболев сумятицей чувств, Гельмут испытал состояние, коему, вроде, не было почвы произрасти. Оно не вписывалось в дикую схватку за жизнь, которую он вел с момента злосчастной катастрофы. Этим чувством было сопереживание.

Он уже не рвал себя на части, что лишившись поводыря, группа схватится за воду, чтобы, напившись, кому повезет, подохнуть поодиночке. Его не маяло одиночество от осознания своей малости и обреченности, коль никто не протянет руку и за собой не поведет.

Гельмута повело иное. Он думал об исполине-Эрвине, все-таки вздернутом дыбой пустыни, о Кнопке, которого они так торопились сплавить на небо, остальных членах группы, сподобившихся в суетливых зверьков в страхе растерять последние крохи. И лишь в последнюю очередь – об агонии, им уготованной.

Гельмут никого не упрекал –  ни судьбу, неправедно с ним обошедшуюся, ни Эрвина, тащившего группу, как казалось, по сломанному компасу, ни мачеху-природу, так и не ставшую человеку родной. Он просто печалился, сострадая всем и всему на свете, сковырнув корку отупения с задубевшей от невзгод и страха души.

Эрвин дико икнул. Гельмут взглянул на него и, пустив слезу, стал укладываться на ночевку. Запах  органики, до боли ему знакомый, растревожив нутро, утонул в печали – гаснущего праздником пива детства.

Глава 10

Вторые сутки Шабтай метался по Йоханнесбургу, переезжая c одной окраины на другую и хоронясь то у свалок, то на брошенных стройках. Столь многотрудным способом он питал надежду схорониться от осьминожьих щупальцев  своих бизнес-партнеров, как ему чудилось, тянущихся отовсюду. Судя по всему, небезосновательно…

От непрерывного сидения в джипе тело Шабтая онемело настолько, что перестало и ныть. Но мысли неистовствовали, порой хватая друг друга за портки.

Его рывок из Ботсваны поначалу обнадеживал. Границу ЮАР Шабтай проскочил незамеченным, без отметок в паспорте. В стоявшем перед ним уже досмотренном и получившем добро на проезд грузовике взорвался радиатор. Пограничники бросились в будку КПП, должно быть, проконсультироваться. Ведь «Mack» блокировал проезд – без тягача его было не сдвинуть. Вместе с тем шлагбаум закрыть забыли…

Между грузовиком и границей высветился зазор, на глаз – точь-в-точь габариты его джипа. В его положении риск, будто бы, излишествовал, но, действуя выучке наперекор, Шабтай медленно спустился в кювет и, прикрываясь грузовиком, прошмыгнул через разделительную полосу.

На этом участке границы юаровский КПП отсутствовал – функция контроля возлагалась на Ботсвану. Беспрепятственно проникнув в ЮАР, Шабтай через минуту на всех парах мчался в Йоханнесбург – мегаполис, где надеялся найти приют и затеряться.

На радикальную перегруппировку ушло не более часа: продлил бронь в отеле, сознательно бросив вещи в номере, «кинул» подружку Барбару, инкогнито пересек границу. Провернул все это не куража ради, а внезапно прозрев, что он – не кто иной, как смертник, дожидающийся мобильной гильотины. По аналогии с французской, доставляемоей с оказией…

В конце концов, цели своей достиг: получил фору в несколько дней, пожелав воображаемым преследователям поднапрячь мозги и попотеть  немного…

Ныне, спустя сутки, в голове у Шабтая – сплошная беспорядица: что предпринять и куда деться, не имея в ЮАР знакомых и связей. Лишь одно очевидно – чего делать не стоит. Смерти подобно хорониться в Ботсване, небольшой стране, где белых наперечет, опасно возвращаться в накаченный советской агентурой Израиль, рискованно и перебираться в старушку-Европу, давно оседланную КГБ.

Правда, эта геостратегия – анализ иного, более позднего порядка. Чтобы сегодня, в век системной информации, набросить мишени на шею удавку, нужно немного. Достаточно проникнуть в банк бронирования билетов и дожидаться тепленького, уплетая хот-дог.  Стало быть, для смены координат воздушный и морской транспорт – западня. Причем, куда угодно, хоть в Штаты, своими размерами и «не освоенностью» у КГБ мелькнувшие на дисплее надежды. Кому, как ни дипломанту разведшколы, этого не знать.

Чем-то второстепенным, но не менее важным, переминались и другие «нельзя»: не снимай отель, исключи кредитку, воздержись от звонков – ни жене, ни друзьям, никому…

«То, что проскочил границу ЮАР без отметки, сулит лишь выигрыш времени. – вдруг запнулся Шабтай. – Серьезные ребята, а мои оппоненты таковы и есть, отрывая гвоздодером одну доску логического настила за другой, рано или поздно поймут, что искать нужно рядом. И совершенно необязательно пускать по следу целый отряд. Даже пары нанятых частных детективов из местных хватит. Ну а исполнитель прибудет, если на месте не оттопырится… Другое дело –  барражировать, чем я ныне занимаюсь. Но как долго  коптеть в автомобиле? До пролежней или звонка ретивого гражданина, кому лягу бельмом на глазу!? Стучать властям на соседа, не то что на беглеца-взломщика, на кого я со своим джипом смахиваю, на Западе норма. Швартоваться и как можно скорее. Да и для «дрейфа» наличных немного, кредитку же поглубже спрячь…»

Шабтай сомкнул ладони на затылке и, побродив глазами по потолку джипа, улыбнулся, причем, вполне естественно. Его обрамляемый частоколом сплошных “нельзя” расклад показался ему комичным, смешным.

Похоже, и, прыгая меж капканов, можно найти отдушину, по крайней мере, хочется…

Шабтай еще раз улыбнулся, на сей раз шире.

Тело отходило, покрываясь пленкой тепла. Выхода Шабтай по-прежнему не видел, но с мохнатой хандрой распрощался.

Тут беглеца настигла весьма парадоксальная для состояния преследуемого мысль. За последние восемь лет он впервые двое суток бьет баклуши, бесцельно слоняясь по Йоханнесбургу. И генеральная задача – выбиться в люди, которой беззаветно с младых лет служит,  ни разу о себе не напомнила – растворилась в склизком страхе.

«Как бы там ни было, – предался размышлениям он, – штольня, откуда, отметая вариант за вариантом, я пытаюсь выкарабкаться, все же не завалена. Хоронить себя – рано, если проблема не переперчена вообще. Более того, представляется частностью по сравнению с тернистой миссией, которую я на себя взвалил. Какие бы гориллы не дышали бы мне в спину, возвращаться им не солоно хлебавши, лижа свой обрубленный хвостик. Как бы они не сужали мой вольер, я выберусь. И жажда жизни здесь совсем не причем. Мое злоключение – всего лишь одно из несть числа препятствий, которых мне до скончания века объезжать, перекатывать…

Ну а теперь – за дело! Смертнику самолюбование – в убыток!  Причаливай, гнездись! Без зацепок – не бывает, кто-нибудь, да откликнется! Хоть черные, хоть буры*, а хоть …

Wow… В иерусалимском университете со мной учились ребята из ЮАР. С тех пор не пересекались. Не исключено, кто-нибудь да вернулся на родину, так и не вкусив прелестей средиземноморского «Артека». Как всегда, путевки лишь для избранных…

Вспоминай фамилии, города – сколько по молодости перетирали! А хотя…что это даст? Фамилии, может, те же, а имена, скорее всего,  другие, как и у меня, приспособившего прежнее имя на ивритский манер. Дома же, в ЮАР, числятся под прежними…

Но, если и подцепишь кого, что скажешь? Квартира неприметная нужна, переждать немного…

– Для чего? – спросят со всем резоном.

– Так, ничего серьезного.

– Все-таки, не зубочистку просишь…

– Э-э…ну…жена на хвосте… алименты, долговой тюрьмой грозится.

– Ну, если так запущено, то прямиком в Совдепию, не достать ей там. За железный занавес, в Ковно родимый, если чего не запамятовал. В Литву, брат, Литву! От большевизма мутит? Ближайшая гостиница в квартале, такси – вызову. Определяйся, бегу!

– Что это со мной? Пацаном даже неспелые каштаны не срывал. Постой-постой…Литва…Надо же, забыл… Знал же еще в детстве…С 20-х литваки в ЮАР валили, тысячами. И цель столь знакома – за длинным р…рандом, так сказать. Вспоролось наконец!»

Двигатель взвизгнул от передозировки газа. Шабтай медленно поехал в сторону жилых массивов города, оставив законсервированную стройку за спиной. При этом то и дело посматривал по сторонам. В какой-то момент, сообразив, что предмет его интереса в нежилой зоне не встретить, развил скорость до максимально возможной, с учетом откровенно «несговорчивой» колеи.

Заприметив первую попавшуюся на пути телефонную будку, он остановился, но, внимательно осмотрев ее, поехал дальше. Минул еще несколько телефонных будок, каждый раз высматривая какую-то примету, которой, судя по всему, не было.

Шабтай добрался до первого благополучного квартала, когда, наконец, спешился. Вошел в свежевыкрашенный телефон-автомат, открыл покоящийся на полке телефонный справочник, принялся  запальчиво листать. Не дойдя до середины, остановился, вернулся к началу гроссбуха. Судя по внешней собранности и кинетике взгляда, нащупал ориентир. В оглавлении перекинул листов десять, на букве S заскользил пальцем сверху вниз, в самом конце раздела замер.

Искомое оказалось лишь номером нужной страницы, зашелестел листами вновь. Через минуту перебрался в джип, вытащил из бардачка карту города. Поглядывая на занесенный из справочника в записную книжку адрес, путешествовал из одного квадрата карты в другой, пока не откинулся на сиденье в облегчении.

Через час Шабтай остановился у теряющегося из-за низкой архитектуры здания с табличкой The Synagogue of the Lithuanian Jewry*. Нависающие вокруг небоскребы downtown Йоханнесбурга  заслоняли от лучей солнца серебристую шестиконечную звезду, то ли покровительствуя ей, а может, и в упор не замечая.

По двое, но чаще поодиночке в здание храма входили нарядно одетые мужчины возрастом от 50 до 80 лет. Наступали сумерки. Судя по активности посетителей, близилось время вечерней молитвы.

Стоянка на этой улице, как и во всем downtown, была запрещена. Заметив оглянувшийся на него полицейский патруль Шабтай, тронулся. Решил пристроить джип – на тот момент пока его единственный союзник.

Шабтай припарковал авто на платной стоянке и хотел было навестить храм, но передумал. Предпочел дожидаться окончания молебна в джипе, дабы не шокировать нарядно одетую публику двухдневной щетиной и разящей потом сорочкой. Да и светиться без надобности особого смысла не видел.

Из всей конгрегации Шабтаю нужен был один единственный человек – ребе*. Полагал, что лишь у него, слуги божьем, может рассчитывать на взаимность, без всякой гарантии, разумеется.

Ко всему прочему, не имея продуманной стратегии разговора, толкаться в синагоге –  прок маленький. Нужно было все продумать, нащупать верную нить.

Шабтай прилег на заднем сиденье, ощутив, что глаза слипаются. Принимая самые немыслимые позы, предыдущую ночь не сомкнул глаз.

Последний раз он так маялся двенадцать лет назад, угодив худосочным юношей на «нары» ГРУ, где его до черноты в глазах гоняли по пересеченке, порой сутки напролет. Повзрослев и возмужав, все-таки не понял зачем. Будто не знали, что агент он иных нулей…

Какой-то цепкий, но невидимый гребешок ухватился за его густую шевелюру и, вылущивая корни, извлек из хлопка-сырца сна в горизонтальное положение. Короткой, но яркой вспышкой мелькнули фигуры входивших в храм соплеменников. Субтильностью и почти детской незлобивостью черт они терялись в этой ощетинившейся ненавистью стране.

Тут Шабтая осенило, что идея направить стопы к покинувшим Литву полвека назад землякам-соплеменникам – серьезная, а может, и непростительная ошибка. Пущенных по его следу гончих, вне всяких сомнений, снабдят досье. Рано или поздно выяснится, что в ЮАР обитает крупнейшая в мире община литваков, исключая, конечно, Израиль и США. Вынюхав зацепку, начнут охоту с той же точки, что и он, то бишь храма.

Лицо Шабтая сморщилось, заиграло желваками. Но вскоре, разгладившись, округлилось – какой-то вечной, лунной простотой.

Откуда-то выплыл бетонный саркофаг Абу-Кабира*, почему-то напоминавший ему Мавзолей. Он сотни раз проезжал мимо этого “шедевра зодчества”, расположенного в городской черте Тель-Авива, и неизменно ежился.  Не раз пытался представить себя внутри этих стен, понимая, что они по нем давно плачут или точат на него зубы – в зависимости от регламента, но фантазия пасовала – вязла в дрожи.

Открытие обескуражило: случись ему невредимым сесть в самолет, единственный угол, сулящий гарантии его разменянной на игровые жетоны жизни, этот мерзкий, давящий своим уродством саркофаг. В прободной безнадеге, где, как раненная птица, он трепыхается, прочие перспективы, включая разрабатываемую, стоят немного.

«Получается, – подумал он, – не прибившись к берегу, все что остается, явиться в Лоде* с повинной к дежурному ШАБАК*».

Блеклым припыленным взором Шабтай окинул окрестности. На близлежащей к стоянке улице увидел вначале одного, а потом еще нескольких чернокожих, торопящихся и то и дело озирающихся. По виду – обслуга. Время до наступления комендантского часа, должно быть, таяло.

«Торопиться и мне…– определился Шабтай, – в храм. Молебен допевает последние псалмы. Ну а в Абу-Кабир я всегда успею, и суток хватило в восточно-берлинской одиночке, чтобы упираться до конца…»

С учетом недавней двойной переадресовки в синагогу он решил не заходить и дожидаться ребе снаружи – в представившейся кстати кондитерской-кафе. Потягивая пепси-колу, Шабтай наблюдал, как прихожане выходят за ворота храма, стихийно кучкуясь и возбужденно беседуя. Его посетила мысль: «За этим живым словом и ощущением душевного локтя они сюда и идут. И не исключено, что кто-то из них – мой родственник, пусть дальний. По крайней мере, в этом городе, не говоря уже о стране, такие найдутся. И как им повезло, что, гоняясь за адреналином перемен, они (а скорее, их предки) Литву вовремя покинули, ведая сегодня о безвременье газовых камер, расстрельных рвов и концлагерей лишь понаслышке».

Основная часть молившихся рассосалась, но Шабтай знал, что некоторые еще внутри, кто – получить совет, а кто –  излить ребе душу. Рассчитавшись в кафе, он подтянулся ближе к воротам синагоги. Фланировал по тротуару, реагируя на каждый звук, как чуткое животное. За полчаса из синагоги с интервалом в 5-10 минут вышли последние прихожане. Воцарилась пауза, досаждающая то неизвестностью, то побуждающая уйти прочь…

Шабтай знал, что судьба разговора во многом зависит от первой фразы или, по крайней мере, первых нескольких фраз. И, конечно, не вызывало сомнений: если, в конце концов, он, поддавшись эмоциям, не бросится в аэропорт, то с ребе будет общаться на мамэ лошн* и расскажет все, как есть, воспроизведя накал и драматургию действа. Сюжет, конечно, позаимствует…

Как Шабтай и опасался, ребе вышел не один – со свитой, состоящей из двух габаев*. Если отбросить столь немаловажную деталь, что контакт тет-а-тет не получался, то возраст жреца обнадеживал. Ему было за семьдесят. Следовательно, наиболее вероятно, родился в Литве. Был бы раввин лет на двадцать моложе, литовского, наверняка, бы не знал или же владел им поверхностно, почерпнув вершки от родителей.

– Привет вам из Литвы, ребе, – по-литовски обратился Шабтай. По реакции обернувшихся в недоумении габаев, он понял, что переориентировался верно. В отличие от ребе, чья спина застыла как плита, литовского габаи, судя по всему, не знали.

Белые космы раввина пришли в движение, чуть приоткрывая профиль. Он с опаской взглянул на Шабтая.

– Кто это, ребе? – осведомился на идиш один из габаев. Увидев, что Шабтай снисходительно улыбается, вовсе растерялся.

– Что вам нужно? – обратился по-английски взволнованный раввин.

– Мне нужен совет, ребе, – по-литовски озвучил Шабтай. Похоже, на этот раз слово «ребе» у габаев отложилось. Недоумение на лицах примял интерес.

– Я служу Господу и… своему народу, – откликнулся по-английски ребе, игнорируя литовский пришельца. Подкрепил сказанное кивком в сторону храма. – Хм, советы…– ребе все-таки выдал себя.

– Займу всего минуту, уважаемый, – Шабтай прибег к мамэ лошн.

От сытного винегрета языков лица габаев дружно поглупели.

– Кто вы, молодой человек? – раввин всматривался в Шабтая.

– Мы можем поговорить наедине? – вновь прозвучал литовский.

Раввин скривился в лице и нескладным движением плеч. Отделился от эскорта и, казалось, против воли движется к Шабтаю. Габаи  устремились вслед, но незаметным движением раввин осадил свиту.

Сдабривая навеки застрявший в еврейском местечке идиш литовским и прикусывая прорывающиеся английские и ивритские слова, Шабтай в один заход вывалил свою историю, будто с юных лет оттачивал искусство сказочника или собирателя былин. Раввин слушал, не перебивая. Время от времени лишь снимал очки и протирал диоптрии. В итоге засунул очки в боковой карман лапсердака и уже не вынимал, подслеповато щурясь.

Оказалось, что Шабтай ни много ни мало – майор Советской Армии, командированный в Анголу советником военной миссии. Тяжелые бытовые, но в еще большей степени – климатические условия на состоянии духа советских офицеров сказывались пагубно. В колонии махровым цветом расцвели блуд, картежные игрища и запойное пьянство. Один из партнеров-картежников задолжал Шабтаю крупную сумму. Когда Шабтай потребовал сатисфакции, тот, в стельку пьяный, изложил свою версию окончательного решения еврейского вопроса, в запальчивости заметив – немцами безнадежно проваленного. Получив в физию, незадачливый картежник выхватил пистолет, но Шабтай его упредил –  выстрелил первым, пока тот, шатаясь, снимал предохранитель. Убил его или нет – он не знает, поскольку, вникнув, что, в лучшем случае, ему ближайших десять лет гнить в тюрьме, схватил первый попавшийся автомобиль и дал деру. Проявив смекалку и чудеса ловкости, пересек ботсванскую, а затем и юаровскую границу. В результате оказался здесь, в Йоханнесбурге.

Шабтай остановился, посчитав, что для начала с ребе достаточно – в столь почтенном возрасте перегрузка воображения вредна. Пусть за длинную жизнь раввин наслушался всякого, несложно предположить, что советского гражданина до сих пор он не встречал. Особенно такого, кто, как в крутом боевике, перемахнул две границы, предъявляя вместо паспорта жетон с солдатским номером.

– Как зовут тебя, парень? – спросил раввин, дав Шабтаю отдышаться.

– Настоящее имя – Арон, но в советских документах числюсь Александром. За деньги родители справили мне новое свидетельство о рождении. В нем я – русский.

– Вот-вот, спрашиваю я себя, как это еврей в сверхсекретную советскую миссию попал? В детстве (после паузы) за нами присматривала литовка-подросток. Родители-пропойцы прокормить ее не смогли – передали нам на содержание. Через год говорила на идиш не хуже нас, евреев. Случайные гости дивились даже: откуда это у Йоселе и Ханы белокурая девочка?

– Нет той Литвы давно, ребе, да и евреев почти не осталось. В Штутгофе, да в Понарском рву почти все… – хмуро вклинился герой-картежник.

– Благословенна их память. Н-да, похож ты, конечно… Но многого понять не могу. Во-первых, откуда узнал, что в Йоханнесбурге – община литваков? Она возникла задолго, как Господь произвел тебя на свет божий.  Это не все. В начале семидесятых я часто навещал Израиль, когда Советы шлюзы открыли. Многие из моих литовских родственников тогда перебрались  на Землю Обетованную. Гостя у них, давался диву,  насколько они беспомощны в условиях западного рынка и конкуренции. Им так мозги продули, что выветрили и намек на самостоятельность. А тут через три страны и прямо в храм, точно на военных картах он изображен…

– Ребе, жить захочешь – сотворишь и не такое…– прогундосил Шабтай.

– Родственники даже иврит не освоили, – ребе пропустил реплику мимо ушей. – Живут, как в камере, общаются лишь друг с другом… А ты английским владеешь, каждое мое слово внимал – видел. Ни в школе, ни где-либо еще так не выучишь! Говорить одно, а понимать – во много раз сложнее…

– Способный я к языкам!

– Вот что, Арон… что у тебя стряслось, не знаю. Но если принять сказанное на веру, тебе нужен не я, а эмиграционная служба. Им и объяснишь все…

– Поначалу я и сам так думал, когда на всех парах сюда летел, – возразил сказочник. – Планировал сдаваться,  как беженец. Но, поостыв немного, понял: лучше объявить себя новым Джо Слово*, нежели беглым офицером-коммунистом. Ребе, если вы мне не верите, хотите, чтобы они поверили. Засадят за решетку или вышлют в 24 часа, чтобы и духа не было!

– Джо Слово… Ты слишком умен, мой мальчик… что пугает не меньше, чем твой рассказ. Да и как прикажешь понимать – картежник, стрельба, если ты еврей. Антисемитов не перестреляешь, другой путь у нас…

– Защищался я…

– А ноги для чего, голова-то у тебя в порядке. Вон чего наплел тут…

– Не поможете – пропаду, ребе, – канючил Шабтай.

– Родители твои где? – в интонации раввина впервые прозвучала нотка участия.

– В Ковно, ребе.

– Помогаешь им?

– Непременно, о чем речь!

– Сын – преступник, как они теперь?

– Сестра с ними, поможет… Да и устроюсь, а там – посмотрим…

– Документы хоть в порядке?

– Все бросил, рванув, сломя голову…

– Тогда не знаю…Отпадает и Израиль – без документов не возьмут и туда, да и записан ты русским. Право, не знаю…

– Ребе, я не спал трое суток, в себя бы придти, да и денег – ни гроша! – взмолился сказочник.

Раввин окинул Шабтая безразмерным, как толща времени взором, полез за очками в карман. Одев их на изящную, явно не семитскую переносицу, сказал:

– Сходи-ка, проветрись минут двадцать. Позвоню пока…

Точно на крыльях, Шабтай полетел к припаркованному на стоянке джипу. Забравшись внутрь, вытащил из бардачка паспорт, бумажник и еще несколько бумажек. Полез под сиденье, извлек нечто оттуда. Все рассовал по карманам, чуть осмотрелся и выбрался наружу. Запер авто и заторопился обратно. Его преследовала мысль: «Перегнать джип, завтра же, как можно дальше от храма!»

Раввин, уже с одним габаем,  стоял у входа и с нетерпением посматривал по сторонам. Казалось, вот-вот уйдет, не дождавшись недавнего визитера. Увидев поспешающего Шабтая, о чем-то распорядился. Спутник убыл, наверное, прикатить ко входу автомобиль.

Через сорок минут в наибеднейшем, но белом квартале Йоханнесбурга из фешенебельного “Линкольна” высаживались не вполне обычные для этих мест пассажиры: почтенный старец в шляпе и длинном лапсердаке (невзирая на духоту), мужчина средних лет в дорогом костюме и экзотическом уборе-блюдечке и помятый, сильно волнующийся молодой человек, с опаской осматривающий окрестности. Троица двинулась к двухэтажному, обшарпанному зданию с поржавевшей, полуоторванной вывеской Dutch Reform Church оf Johannesburg – Homeless Asylum*.

Глава 11

– Чего не зеваешь, Петя? После ночной ведь!

– Позеваешь тут…

– Нелегкая вчера кого несла: пьянь, суицид или сердечников?

– Всех чохом, но не это в тягость…

– Что же?

– Работать не давали – к телефону каждый час.

– С каких это пор дежурного зовут?

– Сам не пойму. Если кто и звонит ночью, сестра трубку бросает. Сегодня –  где только не откапывали меня! Странно… даже не представился. Когда блатной у нас, главврач  предупреждает…  Четырежды звонил: «Куницын Виктор – что с ним, бредит?»

– Курицын – кто-то новенький?

– Куницын, а не Курицын.

– Один хрен!

– Да и случай этот – прямо для учебников!

– Вся наша жизнь в совке – сплошная энциклопедия…

– Случай – медицинский, совок здесь не причем, Игорь…

– Давай, прогоним по больным по-быстрому. Мне заступать, а тебе – на боковую. Смотри, посерел весь…

– Так вот, Игорь, пацаны эти, фельдшер, кто привез, рассказывал…

– Ножевые?

– Поменялись бы на ножевые с радостью.

– Это что? Метафора?

– Ослепли они, антифризом отравились.

– Ничего нового, – моющий под краном руки Игорь, глубоко вздохнул. – Но почему об этих вывихах – отнюдь не врожденных, кроме нас, врачей, никто не задумывается? – спрашиваю я себя.

Краник вдруг зачихал, и вода литься перестала.

– Б….ди! Опять! Сами же болеете и жить дрожите, как все! – заорал Игорь.

– От крика трубы не оттают, а морозы крещенские не спадут, – с какой-то серой, стариковской горечью заметил Петр Туманов, врач-реаниматолог 8-ой клинической больницы города Москвы.

– Остановились на чем – антифриз? – все еще хмурясь, подал голос Игорь Сова, зав. реанимации и друг Петра Туманова. Душа его металась – между неловкостью, которую он испытывал к чурающемуся горлопанства другу, и лютой ненавистью к устройству жизни, без копейки сотворившего его врачом  для больниц, не знающих одноразовых шприцов.

– Когда дверь вышибли, они… – вернулся к своей истории Петр.

– Какую дверь? – перебил его приятель.

– Закрылись они в подвале. Киряли ведь!

– Русская рулетка… Нет, что это я? Ромовая баба по-русски, а-ля Антифриз!

– Так вот фельдшер рассказал, что они катались по полу!

– Где же еще им? На стену лезть что ли без глаз?

– Игорь, не перебывай! Катались они… обнявшись, клубком. При этом вопили, как звери. Ни в одном учебнике с ничем подобным не сталкивался!

– Петя, ты хоть врач от бога, но явно не русский. Убежден, что и Павлов был не русским. Скорее всего, обрусевший швед или англичанин. От его учения – за версту несет прилизанной Европой. Что мы знаем о человеке, вообще? Немцы – твари, конечно, но в одном их заслуга бесспорна. Всю эту лживую, зацикленную на гуманизме медицину они отважились вспороть, пытаясь докопаться до сути. Подоплеки не ищи, пацаны-то русские! Умом Россию не понять, душой Россию не измерить… – продекламировал зав. реанимации.

– Что ты несешь, Игореша!

– Каюсь, прости, занесло. В этой долбанной стране, кроме как паясничать, занятия не вижу! Да, телефонные звонки откуда?

– Знаешь, вся эта история – какая-то несусветная, из любой привычной схемы выламывается, – взволнованно заговорил Петр Туманов. – Двое траванувшихся – из одного подъезда, кореша, шпана местная. В своем подвале и киряли. Приехавшая вслед мать рассказала. Личность третьего поначалу установить не могли. Женщина его не знала, сам он – без сознания, а документов – никаких. У собутыльников – печать порока на лице, его же лицо – холеное, умное. Когда раздели парня, я рот приоткрыл – одни бицепсы. Если не культурист, а спортсмен, то не ниже мастера спорта. «Химики», мастера спорта, как тебе известно, у нас еще не лечились. Придя в сознание, он назвал имя, адрес и телефон. Я чуть не ахнул. Те дома с детства знаю: ЦК, Совмин и прочая номенклатура.

После нашего звонка отец прибыл почти сразу. С проходной просигнализировали – на территории «Волга» с правительственным номером, к вам. Здесь я связал все воедино: адрес парня, номер «Волги» и иные нестыковки.

«Где он!» – отец с места в карьер. Говорю: «К нему нельзя, только в сознание пришел!». «Номер палаты, спрашиваю!» – голосом, не терпящим возражений. «Вы хоть знаете, что с ним?» – кричу я вдогонку. Увидел все сам… Заглядываю  через полчаса. Смотрю: глаза стеклянные, уставился в одну точку. Руку сына поднял и к своей щеке прижимает. Классический шок. Сын же кричит, костерит кого-то: «Меня угробил, дяди Сашин черед». Психоз, понятно… не отец же «микстуру» в рот заталкивал. Тут меня к телефону. Думал, главврач зовет, мало ли что… Голос – густой, приятный, но ощущение, будто звонишь сам, а не тебе. И не лишь бы, а квартиру канючишь, вне очереди. Почти на цыпочки встал, не много и не мало. Реанимация, тяжело больные – куда там, себе почти не принадлежишь, внемля.

– Куницын Виктор, что с ним? – спрашивает.

– Интоксикация с потерей зрения – отвечаю.

– Жить будет?

– Будет, но ослеп, похоже, необратимо.

– В сознании?

– Да! Психоз, правда…

– О чем говорит?

– В психозе не говорят, понос это – подкорки  …

– Мне нужно знать! – сказал так, будто за мошонку схватил.

– Пересказываю, что услышал: «Меня угробил, дяди Сашин черед».

– Перезвоню через час, – после длинной паузы.

Вскоре вижу: Куницын-старший уже в коридоре. Рядом, откуда только взялись,  два мордоворота. Охрана, а может, и стража… Хоть и вышибалы, но в костюмах и галстуках. Через час новый звонок от инкогнито. По манере вещать –  командует всю жизнь – майка к спине липнет. Вопросы те же: Куницын – в сознании ли и что говорит? Признаться, я и не заглядывал, не до того было. Новые больные – один за другим. Промычал что-то… Фальшь уловил сразу: «Заходить каждые четверть часа». Я ему: «В отделении – аврал, да и отец с ним рядом, в курсе он…». «К следующему звонку – всю картину» – обрубил, а об отце, будто и не слышал. Бегу в его палату. Смотрю – привязан, вырывается. Только что идти, а вернее – ползти надумал. Привязали. «Укол успокоительный немедленно» – медсестре говорю. Пока делали, он крикнуть успел: «Любил тебя, батя, так, что и убить отважился. Подставил…».  Тут пронзило меня: не психоз это, другое, совсем другое…

– Что дру…? – Игоря точно защемила клипса растерянности.

– Можно лишь догадываться…– развел руками Петр.

– И впрямь аномалия – хоть сюжетом, а хоть по Павлову. Давай с пацана обход начнем, – слушавший друга, точно Севу Новгородцева через глушилки, Игорь решительно встал.

В палате Виктора Куницына не оказалось – койка его была пуста. О пациенте напоминали лишь жгуты, аккуратно сложенные на тумбочке, да примятая постель.

Дежурная медсестра на вопрос «Где Куницын?» ответила: «Вы же и распорядились –  к офтальмологу, Петр Федорович! Санитары увезли, новенькие какие-то. С полчаса как».

Друзья переглянулись – то ли в растерянности, то ли во взаимопонимании и, проглотив язык, пошли на обход.

Петр Туманов выглядел измотанным и чуть растерянным. Правда, в его потухших глазах то и дело вспыхивал лучик изыскателя. Его друг и начальник, Игорь Сова, напротив, был предельно собран, записывал в блокнот любую мелочь, хотя прежде такой пунктуальностью не отличался. Кроме того, с опаской оглядывался за спину, порой на стены, к которым придвигался вплотную. Возможно, осторожничал, боясь измазать халат…

– Пойду, трудись, Игорь, – напутствовал Петр Туманов, передав последнего больного.

– Да-да! – Игорь Сова вновь оглянулся. Казалось, е прочь скорее распрощаться.

– Непыльного дежурства, – Петр Туманов с тревогой во взоре протянул Игорю руку.

– Ступай, Петька, не мозоль глаза… – Сова вместо рукопожатия хлопнул товарища по ладони.

Обидевшись за фривольность, а может,  крутой поворот в мировосприятии друга, кухонного антисоветчика-балагура, заскочившего вдруг в личину прилежного, запуганного обывателя, Туманов с кислой миной начал разворачиваться. Но остановился и сказал:

– Катались они по полу…

– Кто они? – зло перебил сменщик с не врачебной фамилией Сова.

– «Химики»…

– Неужели ты, Петя, ни хрена не понял? И запомни: ты мне всего этого не рассказывал!

– Катались они, не обнявшись… – отстаивал свое право на мнение Петр Туманов. – Спортсмен их к себе прижимал. Не душил, а именно прижимал, как бы оберегая. Еле вырвали. Ключ из замка они вынули, а потеряв зрение, найти не смогли.

Глава 12

Начальник финансового отдела Внешней разведки СССР  полковник Дмитрий Богданов корпел над балансом ушедшего 1979 года. Время шло к полночи, но столь поздние бдения ни у кого в Первом управлении, канцелярии высших национальных интересов, вызвать подозрений не могли. По такому графику начфин трудился второй месяц кряду. Его огромная, могучая страна две недели как жила 80-ым, отчитавшись перед безликой, но трансконтинентальной по охвату бухгалтерией за минувший год. Ему же пока не выходило с ним разделаться.

Между тем Богданов вовсе не кручинился. Такой график отчетности сложился  еще при его предшественнике, и за последние пятнадцать лет с верхами по этому поводу трений не возникало. Отправь лишь своевременно просьбу в Комитет, не заставит себя ждать отсрочка в четыре недели, а то и больше.

По большому счету, любая отчетность его структуры – чистой воды бюрократия, а то и липа. Ведь бюджет Первого управления КГБ относился к разряду  наиболее оберегаемых в СССР (и не только) тайн. Ни в одном фолианте Госплана разыскать его было невозможно. Как и у Минобороны, из отчета в отчет перетекала лишь цифирь довольствия да зарплат.

Кому следовало, кое-что об операциях советской разведки, конечно, знал, но скупые сведения передавались полунамеками, из уст в уста. В самом Политбюро, к числу посвященных относились лишь генсек и Предсовмина, ну и сам Председатель, по штату. Отдадим должное: «красные масоны» стеречь свои секреты умели.

На заседаниях Политбюро задачи из компетенции КГБ обсуждались часто, но в их число никогда не входили разведывательные операции за рубежом. Несомненно, Андропов в общих чертах держал Брежнева и Косыгина в курсе, но все их рауты по проблемам разведки сводились к выколачиванию денег. Да и геронтократов, живущих от таблетки к таблетке, вся разведывательная заумь скорее раздражала. Диссиденты –  тут ясно все: устои – ошейник при-стег-нуть! Но зачем нам столько агентов «вливания», едва пережив инсульт, артикулировал Ильич…

К тому же сам Юрий Владимирович о секретах внешней разведки знал не многим более, чем старшим по чину докладывал. После предательства ряда резидентов, сплавивших МИ-6 и ЦРУ всю подноготную службы, в Управлении две трети усилий уходило на укрепление режима секретности. При желании Андропов мог затребовать любую папку, на что разок-другой отважился, но, упершись в «Агент «А» в стране «Б», выполняя задание «В»…», оставил это занятие.

Безусловно, по делам службы Андропов и Остроухов общались регулярно, но после введения правил мега-секретности между ними установилась негласная хартия: «Вы нам, Юрий Владимирович, свободу действий и финансирование из казны, мы же, разведка, больше ни одного провала.  Но письменных докладов отныне никаких. Лишь устные – Вам и заму-куратору».

На этом и размежевались: что-то вроде холодного мира или перемирия до более внятных времен.

Вместе с тем старый партийный волк Андропов в доверчивых простофилях не значился. Понимая, что режим сверхсекретности в жизни спецслужбы – данность, пускать дело на самотек вовсе не собирался. Решил, хотя бы для блезиру, внедрить контрольно-профилактическое звено. Назначив подполковника Ефимова инспектором Управления по бюджету, хоть и подчиняющегося Остроухову, но негласно – имеющего  полномочия выходить на Председателя напрямую, он планировал касту профессионалов несколько потрясти. Проникновение в святая святых – тайны фискальные,  делало работу службы, пусть не прозрачной, так осязаемой.

Получив три месяца назад под дых, концерн «Остроухов, Куницын, Богданов и сын блудный», мягко сказать, приуныл. На тот момент миллион зелененьких из бюджета Управления уплыл и приземлился в одну из банковских ячеек Европы. Рисуя, как кружева, мудреные, троекратно запутанные схемы, свежеиспеченная, хмелеющая от безнаказанности фирма-оборотень споро «ткала» и второй. Третий – под их патронажем, хотя и вслепую, – «достреливал» Иоганн. Работая в  две смены, он регулярно пополнял их секретный счет. Троицу аж от азарта вело, а тут не то что едет – навечно в их пенатах прописался ревизор!

Посовещавшись, горе-предприниматели решили ботсванский проект все-таки не стопорить. Резко возвращать «лимон» в родные авуары означало наследить, возможно, больше, чем при его изъятии. Но не менее – однозначно. Ведь провели его, в основном, под мероприятия, числящиеся лишь на бумаге. Их наяривали вновь обращенные, мифические агенты – без имени, должности и звания. Спрятав концы в воду, извлечь и пристроить одним махом обратно – не выходит. Пенька разбухла – суши и перебирай…

«Великолепное трио» обкатало проблему на стенде вероятности и отважилось все оставить на своих местах. Остроухов навел справки и выяснил, что Ефимов в Комитете – человек новый, в недавнем прошлом –  доцент кафедры экономики Военного Института перевода. За границей ни разу не был, практического опыта в условиях западной монетарной системы не имел. К тому же ни о каком допуске к делам особой секретности заикнуться он не мог. Одном словом, гоняй костяшки на счетах и гадай задачки со всеми неизвестными на кредитной гуще…

На тот момент чадило, обжигая волосяной покров на заднице, иное: как заткнуть глотки многочисленной агентуре, работающей под дипломатическим прикрытием?  Хоть по ведомству – она плоть от плоти внешняя разведка, но формально и административно, как ни крути, челядь Громыко. Реши кто-либо из них взбунтоваться из-за немотивированного прикрытия разработки, то у правдоискателя по посольской линии была своя, неподконтрольная КГБ связь и альтернативные кураторы. А случить, что бунтарей объявится не один, а несколько, Андрей Андреевич мог сразу учуять неладное…

Да и без диппочты МИД можно было обойтись, адресовав «телегу» самому Андропову. Не по уставу, конечно, да и риск подставиться бешенный, но пока амбиции двигают миром, даже такая инфернальная конструкция, как государство-динозавр СССР, в неизбывной опасности. Кому как не им, кругу избранных, коих наберется от силы сотня в многострадальной, троекратно сбившейся с пути страны, этого не знать.

На поверку все вышло, однако, наоборот. Агентура что-то там вякала, слезно прося «калым» для пучившейся от воздержания помолвки, а подполковник Ефимов, которого они, обыграв тему, сбросили со счетов, всего за три месяца с момента заступления на должность, бесстрастно заключил: такие крупные суммы для «смазки» западных перевертышей за последнюю пятилетку не расходовались. Причем, постиг это, обсосав лишь голые цифры и не имея доступа ни к одному источнику секретной информации.  Только отсутствие всякого опыта и незнание цеховой специфики вынудило его обратиться к Остроухову за разъяснениями – по крайней мере, так Главный воспринял его доклад – а  не сплавить «телегу» отцу-покровителю Андропову. Между тем, не получи он в ближайшие дни исчерпывающих объяснений, его следующий шаг угадывался.

О внезапной докладной записке Ефимова, отметившей красным буем  потраченные в рекордные сроки два миллиона и со всего маху рубившей последнюю ветку, на которой заговорщики после крушения “Боинга” в качестве последнего пристанища ютились, Дмитрий Богданов узнал лишь сегодня – на три дня позже, чем сам Остроухов, а через него – Куницын.

Генерал-полковник вызвал начфина к себе и вручил пару исписанных от руки листков. При их чтении у Богданова то прели ладони, то что-то другое, а может, и все вместе сразу. На столе лежала специально заготовленная горка писчей бумаги и карандаши для «прений», но, как ни удивительно, они не понадобились. Богданов тихо встал, взял со стола выложенные Остроуховым ключи, бросил в бумагорезку прочитанное и также тихо, почти незаметно, ретировался. Выходя, он заметил, что Остроухов бесстрастно, а скорее даже уныло, достает из ящика какую-то папку и даже не проводил его взглядом.

«Вот это глыба, фундамент вечного, прямо таки китайский богдыхан!» – успел подумать Богданов, прежде чем его накрыла отсыревшая, промозглая накидка страха.

Буркнув помощнику ни с кем не соединять, Богданов закрылся в кабинете и минут  десять вытуривал из себя корявую дрожь. Причем, едва он справлялся с отдельным фрагментом –  руками или лицом,  как начинал мелко трястись всем телом снова.

Заскорузлым движением он забурился в карман брюк и извлек полученные от Остроухова ключи. Словно испугавшись чего-то, Богданов распрямил ладонь – ключи грохнулись на стол. Будто зубной бор, звук от падения больно вгрызся в натянутые, как тетива, нервы.

Фантом душевного, верткий, но липучий, мало-помалу растворился, незаметно  унеся с собой заплесневелые объедки и прочий захламивший разум мусор. Богданов принялся предметно рассматривать упавшие на стол ключи – как казалось, искал тавро изготовителя.

Наконец начфин постиг, что Ефимов не так уж страшен со своим подкопом, раз Главный распорядился изъять весь компромат, снабдив  ключом от кабинета ревизора и отмычкой для сейфа.

Так и не определив, где стругались его дивные «заточки», начфин распрямил плечи и, казалось, в облегчении откинулся на кресле, но тотчас впал в гимнастику гримас. Он то поджимал губы, то вытягивал их трубочкой, то хмурился, морщась, то его правая щека дергалась. Из набора риторики кромешного он разве что не подмигивал. Возможно потому, что, пережив за неделю сдвоенное банкротство, заигрывать с самим собой – дело гиблое. Ни копья не выцыганишь.

В конце концов, морщины душевного похмелья разгладились, вернув ясность мысли. Шаг за шагом в его сознании выкристаллизовалось:  возможны лишь две причины, побудившие Остроухова взломать кабинет ревизора. Ефимов либо отстранен от должности, либо, что наиболее вероятно,  арестован. Но не успел его подхватить и паводок надежды, как Богданов наскочил на коварный, затаившийся в туманной низине порог.

“Зачем ломиться в кабинет Ефимова скрытно, под покровом ночи? Что мешает все проделать официально, днем? И почему я должен ждать сигнала в полночь, а вернее отсутствие такового? Может, вопрос об аресте еще не решен и идут последние приготовления?…”

Богданов глубоко вздохнул и посмотрел на часы. Минутная стрелка завершала свой последний оборот, чтобы, слившись с часовой, начать отсчет новых суток. Если в ближайшие две минуты не раздастся звонок, на который он отвечать не должен, но упреждающий, что «выемке» – отбой, он отправится на задание Главного. Идти – совсем рядом, кабинет Ефимова – на его же этаже.

Четверть часа назад по коридору прошел патруль – внутренняя охрана, что означало: в его распоряжении минут сорок, как минимум. Задерживаясь допоздна в последний месяц, он изучил их режим, и пояснения Остроухова в «эпистоле» были излишними. После 20:00 обход – каждый час, но, иногда, ломая график, патруль выходил на 10-20 минут раньше, дабы планов не строили…

Упреждающего сигнала не последовало. В 00:10 Богданов надел шапку, пальто, перчатки и вышел из кабинета, заперев обе двери, свою и приемной. В полный парад облачился для комично-смешного: оправдать присутствие перчаток на руках. Того требовала «зачитанная» Главным инструкция. Хотя, как экономист, Богданов никакими спецнавыками не обладал, но до такого маскарада додумался бы и сам. Человеком он был способным, весьма даже.

Прежде он не раз бывал у Ефимова. Во всем Управлении ревизор общался лишь с тремя – ним самим, Куницыным и Остроуховым, получая для аудита от «великолепной троицы» тщательно профильтрованную документацию. Да и, как коллеги-финансисты, они были обречены «надоедать» друг другу. Надоедал, правда, один Ефимов, натыкаясь через раз – «информация закрыта», под чьим маркером и вошла в историю их завалившаяся из юности в старость, так и не познавшая возраста осени страна.

Единственно, чего Богданов не знал, так это – где находится выключатель в кабинете ревизора. Поэтому, проникнув внутрь, он порядком изъелозил рукава пальто, прежде чем нащупал кнопку. Начфин достал отмычку и  проследовал к сейфу. Орудуя в перчатках, долго не мог приноровиться к прорези замка, но справился. После первого полуоборота  почувствовал, что механизм пришел в движение. Вскоре друг за другом прозвучали два щелчка.

Богданов раскрыл дверцу сейфа и как-то весь вытянулся – уродливый своей рифленой массивностью ящик был пуст.

Несколько умерив  любопытство, а вернее – переориентировав его вниз, Богданов забурился в сейф головой, но, измазав перчатки густой, конторской пылью, ничего не нашел. Лишь на нижней полке к чугуну сиротливо жалась подушечка с личной печатью ревизора.

В облике Богданова мелькнул штрих собранности, после чего укоренились направляющие цели. Он осторожно закрыл сейф и той же отмычкой запер его. Деловито уселся на стул ревизора, распахнул пальто.

Верхний ящик, как он и предполагал, был заперт, остальные – замков не имели. В одном из них, под папками, он нашел нужный ему ключ.

Богданов вытащил все содержимое на стол и, посматривая на часы, внимательно изучал аккуратно подшитые документы. Скоро правую перчатку пришлось снять – нормально переворачивать листы не получалось. Похоже, своими отпечатками пальцев на бумаге начфин решил пренебречь.

За сорок минут Богданов не освоил и половины материала и, в очередной раз посмотрев на часы, встал и выключил в комнате свет. Опираясь о массивный стол, дожидался очередного обхода.

Ровно в час ночи донеслись шаги и приглушенные голоса – постовые в полголоса о чем-то переговаривались. Чуть позже зазвучали скрипы дверных ручек. Когда через одну, но чаще подряд,  патруль проверял, заперты ли двери.

Он расслышал, как один охранник сказал другому: «Этот работает, не проверяй. В журнале – записан». «Этим» был он сам.

Через минуту-другую ручку в кабинете Ефимова нажали. Начфина прошибло током: неужели забыл закрыть? Не забыл. Вскоре об обходе патруля напоминали лишь его промокшие насквозь подмышки.

Богданов вновь включил свет и, сняв пальто, вернулся к прежнему занятию – перлюстрации. С часами уже не сверялся, полагая, что к следующему обходу с Ефимовым «будет покончено». Иносказательно, конечно. При этом, просмотрев лишь малую часть бумаг, начфин Ефимова уже почему-то не опасался…

Открыв очередную отличающуюся от прежних худобой папку, Богданов снял шапку, поправил волосы, но надел вновь. Стащил зубами вторую перчатку, извлек из скоросшивателя три машинописных листа. Бегло ознакомившись с их содержанием,  забросил листы обратно, оперся руками о столешницу.

Глаза заиграли озорством, со временем обретшим хамоватый оттенок. На губах блуждала издевка и, причем, явно не над самим собой…

В конце концов, остепенившись, Богданов вернулся к перлюстрации архива. На сей раз изучал поспешно, почти отбывая номер. В какой-то момент показалось, что залихватский шелест страниц заговорил словами –  «дурак» или «мудак», но из-за внезапной остановки просмотра бумажное словотворчество захлебнулось.

Богданов встал и, не соблюдая прежнего порядка, забросил папки в ящики стола. Оставил лишь ту, худосочную, столь его увлекшую. Извлек из нее  листы, просунул во внутренний карман пальто. По его расхлябанному выражения лица прочитывалось, что время он потратил без толку и конспирировал совершенно зря.

Начфин подошел к выключателю, остановился. Подумав малость, отправился к столу обратно. Открыл верхний ящик, вынул из внутреннего кармана листы и вернул их на прежнее место, в опорожненную папку.

Несмотря на сильный мороз, служебная «Волга» Богданова завелась почти сразу. Он подумал: «День, разверзшийся громом  трибунала, к ночи стерпелся даже…»

На полпути к дому Богданову страшно захотелось есть, но еще больше – где-то стибрить поваренную книгу жизни, с недавних пор, как в немом кино, заторопившуюся к концу бобины, хотя и миновавшую сегодня неминуемый обрыв.

Начфин несся по скованной стужей Москве, подрядившись объять сущее. Он не искал ни его формулу, ни общий знаменатель, просто размышлял. О том, как в суете дня все случайно и нелогично, как эфирно переменчива судьба, играя то в поддавки, то в прятки, как фонтанирует для единиц успех, большинство же –  корячится от остервенелости сущего, как натужно дыша, оно тянет свою лямку, чтобы, смыв резьбу души, взойти и не вернуться, как взмывает удача, низвергая, если в прикупе ее чуть больше, и как туманен  новый рассвет, если вообще он состоится, и что редкие баловни судьбы – Остроухов и Ко, по сути, заложники мели амбиций и страстей…

Но пользы из своих розмыслов не извлек.

Открывая свою входную дверь, Богданов, как и двумя часами ранее, не обронил и звука. На сей раз – не как взломщик-любитель поневоле, а заботливый партнер. Их отношения с Зиной лет как пять  плескались в милом, но бестелесном лягушатнике, освященном ни разу не озвученным, зато безупречно исполняемым контрактом, которому Всевышний пусть не ассистировал, так благоволил.

С женой, а со временем –  духовной спутницей, Дмитрию несказанно повезло. Многие завидовали  теплоте их отношений, не допуская при этом, что пару сплачивает отнюдь не любовь или, на худой конец, обязанность, а глубокое, органичное понимание того, что счастливую семью, единожды возникшую, не заменит наиярчайшая интрига, пусть бурлящая нарзаном свежих, нерастраченных страстей. Хотя начфин, постоянно меняя пассий, давно утолял свой плотский зуд на стороне, к располневшей, подурневшей Зине относился с душевным трепетом.

Из комнаты Зины – они давно уже спали раздельно – донеслось легкое поскрипывание, а чуть позже и шелест халата. Не разуваясь, Богданов с тапками в руке заторопился в зал.

– Спи, Зинуля, тебе же на работу…

– В буфете вашем всухомятку все… – Зина минула мужа,  переложившего тапки из правой руки подмышку. – Сам встаешь ни свет, ни заря.

– Сантехник был? – всполошился Богданов. – Сделал?

(Для обслуживания  центрального аппарата функционировала особая, специально подобранная техбригада. По неукоснительно соблюдаемой инструкции ни один работяга без особого допуска пересечь порог высшего чина КГБ не мог. С учетом норм зодчества «на авось» и безмерно раздутых штатов госбезопасности подразделение слесарей-сантехников трудилась, не покладая рук. Записываясь загодя, разведчики знали, что раньше двух недель слесаря не жди. Вот и справляли нужду на работе, а если приспичило, то у соседей… В нужник – добро пожаловать! Аль не братья-славяне мы? Случись беда у нас – мы тут как тут, в обратки!)

– Шайбы или прокладки не хватало. В подвал ходил, – донеслось из кухни.

– Точно, есть там мойка! Надеюсь, заглушил, не оберешься потом…  – Богданов, наконец, обулся в тапки, отправился к жене.

– Дим, от службы за полночь – инфаркт не за горами, – заметила Зина, отлично зная, что в девяти случаев из десяти службой и не пахнет. –  На пенсию тебе пора.

– У нас, Зинуля, «на пенсию» – жаргон, лучше не знать тебе его…

– Спокойно ешь, подавишься.

– Сама зачем работаешь? Будто не хватает нам…

– Солить себя… – голос Зины увлажнила слабость. Возможно, впервые с тех пор, как Богданов их альков покинул, оставив после себя корыто, где замачивается его исподнее да воспоминания.

Начфин отложил вилку. Кособочась, выполз из-за стола и прильнул к Зине. Но, не воспламенившись влечением, словно стеснялся чего-то или раскаивался.

Зина поежилась, но не от сближения, ей давно не ведомого, а из чувства неловкости, как и супруг.

Богданов «жеманился» с минуту, после чего чуть отстранился, выпрямился. Увлек  Зину за талию, бережно повел к спальне. На пороге, уже радушно, но чисто по-братски обнял. Упредив любой ответ, исчез за смежной дверью.

Начфин в полном параде откинулся на кровати, скрещивая руки на груди. Поначалу колебался, разоблачится ли ему (всего через четыре часа – на работу), или доесть вторую отбивную, разделанную Зиной на квадратики их все еще греющей любви. Но тут криво ухмыльнулся  – точь-в-точь, как в кабинете Ефимова несколько часов назад.

Обладая редкой гуманитарной эрудицией, Богданов отличался тем, что с недоверием относился к канонизации имен. Любое сотворение мифа вздымало в нем волну раздражения, а то и неприязни. При этом никакой научной степенью он не обладал и в  академических и прочих дискуссиях не участвовал. Да и понятно почему. Оказавшись в зеленый тридцатник в существующий для большинства лишь фасадом КГБ,  Богданов, как  уникальный финансист, для СССР дематериализовался. Но в самой «конторе» вдохновлял и направлял многих и многое.

Не принимая сотворение кумиров в принципе, Богданов, все же одно исключение сделал. Тем титаном оказался его шеф, а позже – компаньон-подельник Рем Остроухов.

Свободно путешествуя по тихим заводям мировой политики, желтым и прочим разводам ее рейтузов и подштанников, где принаряжал то фартук прачки, то халат кастелянши, Богданов незримо общался с сильными мира сего. За много лет сношения с Главным неоднократно убеждался, что ни один из вершителей судеб планеты не дотягивает Остроухову и до плеча, хотя ростом генерал-полковник был среднего. Ни импульсивно харизматичные Чегевара и Насер, ни кажущиеся вечными в своей деспотии Команданте и Ким Ир Сен, ни двигающие массами Валенса и Мандела не обладали набором присущих Остроухову качеств: станинной устойчивостью души, незашоренностью и пророчеством мысли (и где – в СССР, ставшим символом идейного фанфаронства и демагогии), редким даром никогда не терять из виду цель и, преследуя ее,  мастерски менять обличья: заключать и расторгать союзы, объявлять войны и перемирия и что только не воротить под этим  сносящим все, безлико взирающим небом! Хотя задач у генерала мылился целый табун, все они, прилежно переплетаясь, тащили одну и ту же повозку –  бездумно инерционной по течению борьбы, которую СССР вел на мировой арене. Как ни прискорбно, не делавшей советский народ ни на йоту счастливее…

Лишь многократно обжегшись и убедившись, что его родина, а вернее, ее социальная система неизлечимо больна, Остроухов, не в силах представить себя без грандиозной цели, заложил фундамент иного дела – на этот раз своего личного.

Посмотри начфин в те мгновения на себя в зеркало, то кривую ухмылку со своего лица стер, ибо отличался хорошими манерами. Даже к подчиненным относился подчеркнуто корректно. Похоже, его цельная натура скособочилась, что не диво – весь день продрожал от страха. Вот и на босяцкий сарказм повело…

Учреждая в свое время ботсванский проект, Богданов опирался отнюдь не на свой дар финансиста и деловую хватку проныры Шабтая, а на то, что Остроухов согласился предприятие возглавить. Пророческое, почти экстрасенсорное видение мира генерала не раз перекраивало политическую карту планеты. В границах того, что он считал для интересов родины полезным, Остроухов, избирательно вращая глобусом, менял правителей, проталкивал «нужные» законы, создавал движения, подстегивал или тушил конфликты. Оставаясь все время в тени, слыл один из самых влиятельных на свете людей.

Иными словами, куда бы кривая предприятия, пусть хорошо им обсчитанного, не вывела, Остроухов, считал Богданов,  в нештатной ситуации  выкрутиться, прикроет, заслонит. Даже, когда неделю назад все полетело в тартарары и с таким риском изъятые из бюджета два миллиона сгинули, невозмутимость, с которой Остроухов вел их писчебумажную летучку, плодимые им идеи, выглядевшие вполне подъемными, лишь укрепили к нему доверие – и без того неоспоримое.

На поверку все оказалось блефом. Остроухов просто играл, хоть и талантливо, как все, что он делал. Хватило лишь легкого толчка извне, якобы грозившего разоблачением, – именно так Остроухов расценил доклад Ефимова – как гранитный монумент его величия рухнул. И тривиально запаниковав, генерал совершил сразу несколько грубейших ошибок, прежде для него невообразимых.

На самом деле, доклад Ефимова серьезной опасности для них не таил. Позволь Остроухов ему с ним вовремя ознакомиться, то ничего взламывать сегодня бы не пришлось. Но это так, на полях проблемы. Гораздо серьезнее другое.

«Ни с кем не посоветовавшись, Остроухов, похоже, Ефимова либо отстранил от должности, либо арестовал, – невесело размышлял Богданов. – Тем самым, наломал не просто дров, а осиновых колов, только маячивших на горизонте после аварии «Боинга».

Просмотрев четверть архива ревизора, начфин, к своему великому удивлению, обнаружил, что большую часть времени Ефимов на службе кропал…докторскую диссертацию и ни о каких подкопах не помышлял. Быстро сориентировавшись, что врученный ему Андроповым мандат не более, чем синекура, созданная Председателем для громоотвода ( на всякий пожарный), и никаких реальных полномочий у него нет, Ефимов решать кроссворды как журнальные, так и разведывательные не стал и занялся полезным для научной карьеры делом.

Найденный в архиве дубликат доклада Главному говорил лишь об имитации активности и ни о чем другом. Да, доклад отмечал скачок в агентурных расходах (увы, как начфин не утаивал подлинный материал, полностью спрятать концы в воду не удалось), но от опытного взгляда финансиста не ускользнуло: ревизора интересовала не расшифровка дебита, а его конфигурация, так сказать. Ефимов не требовал оргвыводов, а рекомендовал умалить аппетиты. Шалит мол, цифирь, приглядывайте. Вдобавок ко всему, никаких следов канала связи Ефимов-Андропов в бумагах ревизора он не обнаружил. Да и откуда! Диссертация – дело серьезное, до дембеля бы управиться…

Богданов лежал на спине и тупо смотрел на абажур, непривычно отяжелевший в ярком лунном свете. В какой-то момент ему почудилось, что, набухая в размерах, полусфера постепенно снижается.

Он резко вскочил и, почесав макушку, замер на краю кровати.

В этой позе начфин просидел до утра, лишь однажды сходив в туалет и выпив  стакан кефира. Никаких гримас скабрезности на его лице больше не проступало, но в душе Богданов порой подсмеивался, нервически, правда…

Он непрестанно думал о том, что его полуночные рефлексии о крушении единственного в его жизни мифа, за которым, пусть мерзко потея, он укрывался, – полная,  оторванная от реальности чушь. Его участь намного печальнее. Получи он даже кажущуюся неизбежной «вышку», забвению все же предан не будет. Лет через двадцать его помянут, как героя, бросившего вызов тоталитарной системе – глядите, отважился восстать тупорылому режиму вопреки, пусть личной выгоды ради!

Но дотянет ли он до позорного, хоть и регламентированного законом конца?!       Задумавшись о туманной участи Ефимова, Богданов вспомнил, как на их эпистолярной, созванной Главным после исчезновения «Боинга» сходке, он пустил по кругу вопрос «Какие инструкции Шабтаю?» Получив депешу, Остроухов замер, точно столкнувшись с внезапно выросшей преградой, и, беспечно поведя глазами, черкнул несколько слов. Посмотрев на Куницына дольше обычного, передал цидулку заму. Генерал-майор, взглянув на вопрос и комментарий, чуть брезгливо поморщился, и бросил «протокол» в бумагорезку. Тем самым оборвал естественный, принятый у них цикл, то есть не вернул реляцию автору запроса.

В той чумной неразберихе было не до протестов, да и тема возникла случайно, от растерянности что ли. Сегодня, размышляя о возможной судьбе Ефимова, Богданов почему-то зацепился за тот эпизод, да так и застрял на нем, постепенно цепенея. К утру он постиг, что, пытаясь себя выгородить, Остроухов, похоже, готов натравить сподвижников друг на друга. Случись, воспротивятся, бесстрастно забросит их в судьборезку трибунала. Ни один из документов по выводу из бюджета двух миллионов Главный не подписывал.

Богданов встал и отправился стоящему рядом с письменным столом сейфу. Достал из кармана связку ключей, открыл. Порывшись, вытащил пистолет, но без обоймы. Хранящиеся отдельно патроны в серой мгле зачинающегося дня нащупать не смог. Решительно развернулся и пошел к выключателю, держа оружие в левой руке. Терпкий, вмиг разнесшийся по комнате запах масла, быть может, добавил выбору решимости.

От ярко вспыхнувшего света Богданов зажмурился. Здесь он сообразил, что за всю жизнь стрелял единожды – в день, когда получил личное оружие и форму старшего лейтенанта КГБ. В армии служить не довелось, а от стрелковой подготовки в Комитете – отбояривался. Вспоминай теперь, где предохранитель…

Богданов рассматривал пистолет, но не изучая конструкцию, – будто это экспонат для необязательного просмотра. В итоге опустил руку и, несколько подрастеряв решимость, потопал к сейфу обратно.

Сейф под завязку забит папками и журналами. Бродя глазами, начфин нехотя вытаскивал содержимое. Почему-то раскрывал скоросшиватели и рассматривал их, хотя и невнимательно.

Дойдя до журнала Newsweek, ноябрьский выпуск 1979 года, Богданов впился в него глазами. Перевернул обложку, обратился к оглавлению.

В эпоху холодной войны любое солидное издание треть полос посвящало противостоянию Запад-Восток и, безусловно, оружию предполагаемой войны – «Трайдентам», СС-20, МиГам и т.д. Однако памятки по обращению с пистолетом ТТ в Newsweek быть не могло, однозначно…

Богданов раскрыл журнал на 28-ой странице, углубился в чтение. Спохватившись, что стоя читать неудобно, отодвинул стул у письменного стола, сел.

Быстро светало. Бушующие в этом часовом поясе липкие метания, угрызения и комплексы расползались,  уступая место созидательному…

Название статьи, так круто изменившей намерения полковника, не просматривалось – нависнув над журналом, начфин закрывал его. Но указанное сбоку имя автора прочитать удалось – Мильтон Фридман*. Статья – короткая, всего 3 страницы. Кажется, что тут рассчитываться? Последний позыв к познанию утоли и за дело… Подумаешь, счетовод! В погонах ведь! Честь офицера на «Феликсе» к балансу не сведешь! Барабан крути, как исстари водится…

Но нет, Богданов мял листы, исступленно мечась между эпилогом и прологом и делая пометки ручкой на полях.

Шелест-перехлест начал понемногу надоедать. Мелькнула ехидная мыслишка: не подкинуть ли обновку из его богатого архива? Сейф-то был распахнут настежь…

Во внезапном коленопреклонении перед святостью знаний Богданов не слышал, что квартира пришла в движение. В спальне жены проскрипела дверь, в ванной зажурчала вода, а чуть позже заскворчала сковородка.

В кухне раздался голос, но его приглушили треск и кваканье жарки. Скоро воцарилась тишина, которую спустя несколько минут оборвал деликатный стук в дверь спальни-кабинета.

– Дима, вставай! Завтрак на столе!

– Что!? – Богданов, как ошпаренный, выскочил из-за стола, метая взгляды то на стол, то на несгораемый ящик с прямоугольно мрачным зевом.

– Дима, ты в порядке? – супруга Богданова приоткрыла дверь.

Зину смутила не разобранная постель. И, не услышь она ранее голос мужа, то наверняка испугалась бы.

Дверь распахнулась. Богданов стоял у письменного стола со всклоченной шевелюрой и необычно оттопыренным карманом.

Душа великой в своем долготерпении и редкого такта женщины мелко-мелко затряслась: столь затравленного вида мужа за двадцать лет супружества она не встречала.

Лицо Зины поплыло, смазалось. Взгляд же стремился к карману Богданова, откуда выглядывал некий массивный, образно напомнивший ей рогатку предмет. Вместе с тем на рогатку он не походил – ни весом, ни формой, ни торчащей тупой металлической рукояткой.

Зину подмывало закрыть лицо руками, но рука дошла лишь до груди. Погладив  шею, медленно сползла обратно. Чуть погодя в ее материнских недрах объявилось: выхватить привод беды и забросить куда подальше. Но тело ослушалось, мерзко деревенея. Зина прикипела к полу  не в силах сдвинуться.

Богданов резко притянул к себе стул  и уселся, ощущая одну вату в ногах. Какое-то время бессмысленно переводил взгляд с Зины на пол и обратно, почему-то распрямляя штанины.

Скоро самоощущения к полковнику вернулись. Он приподнялся и, тяжело опираясь о спинку стула, встал. Хотел что-то сказать, но лишь вяло махнул рукой. Чуть покачиваясь, прошел к окну, оперся руками о подоконник.

Богданов рассматривал узоры инея, не думая о пережитом апперкоте страха – не заметила ли Зина лежащий на столе пистолет – ни о тошнотворном затмении наложить на себя руки, сгинувшем столь же внезапно, как и возникшем. Не думал он и о самодовольной, мясистой роже приговора, исчезнувшей в антракте разворачивающейся  драмы, но мерзко дышащей в спину. А, парадоксально преобразившись, вкушал звонкие, щемящие годы своего ученичества в Америке, вспоминая гуру-наставника Мильтона Фридмана, готовую диссертацию, которую, бесцеремонно отозвав на родину, похоронили. Размышлял об экономической системе, где без риска для жизни можно создавать компании, мерно богатеть, а, измени фарт, с треском разоряться, оставляя всех и вся с носом, отношениях, при которых любой выбор – прерогатива индивидуума, а не нахраписто собранной из вторсырья машины-пугала общества. Еще Богданов думал о том, что для того, чтобы заниматься интересным, творческим делом, необязательно воровать чужие секреты, терроризировать целые страны, ввергая их то в пучину гражданской войны, то в апатию нищеты и упадка, равно как и не нужно принадлежать к касте избранных, которая, прокрутив его на мыслимых и немыслимых тренажерах лояльности, к себе подпустила, а достаточно застолбить свою нишу и, если Богом дано, строить замок удачи на зависть друзей и врагов.  И все его беды оттого, что имел несчастье не в том месте или не вовремя родиться…

В какой-то момент Богданов осознал, что Зина по-прежнему в комнате и неотрывно за ним наблюдает, но, наиболее вероятно, за торчащей из кармана рукояткой пистолета, раз он повернут к ней спиной. И, выходит, совершенно зря он запихнул оружие в карман – супруга наверняка, еще войдя в комнату, его заметила.

Полковник медленно повернул голову и, выдержав паузу, сказал:

– Не стой, Зина, собираться тебе…

– А это?…

– Что «это», Зина?

– Ты не станешь?…

– Нет никакого «это». Есть только я и ты. И еще, видно, что-то…

Как только за Зиной закрылась дверь, Богданов бодро устремился в сторону сейфа, прихватывая на ходу сложенные на столе папки. Наклоняясь, полковник застыл. Завалившаяся, тем самым спасшая ему жизнь обойма, кончиком выглядывала из-за папок, которые он не успел перебрать.

Богданов осторожно опустил папки на пол. Одной рукой вытащил из кармана пистолет, другой – обойму из сейфа. Мгновенно, естественным движением, загнал обойму в ТТ и опустил оружие на стол. Поднял папки с пола, аккуратно просунул их в свободное пространство и подравнял ранжир.

Полковник осмотрелся, будто выискивая, что еще пристроить и, не поворачиваясь, потянулся к пистолету. Взял его в правую руку,  удостоверился, что комплектность на сей раз в порядке и…вложил в сейф. Но не спрятал – прислонил спереди, к ласкающей его глаз канцелярщине. Закрыл сейф, проверил надежность замка. Чуть подумал, убрать ли журнал Newsweek в ящик стола или нет, но лишь закрыл его. Нежданно-негаданно состроил уморительную, точно у клоуна рожицу и…исполнил ласточку, фиксируя левую ногу параллельно полу.

– Что у нас, Зинуля, на завтрак? – Богданов вошел в кухню, громко потирая руки. В таком веселом и даже задиристом состоянии духа Зина мужа давно не помнила.

Потухшая, выжатая как лимон спутница подошла к Богданову, внимательно посмотрела ему в глаза. Дождавшись конца  завтрака, заметила:

– Не отдыхаешь ты, Дима, изведешь себя…

Когда Богданов входил в здание Управления, облик строгого, отформатированного от прически до пят офицера советской разведки, отличавший всех прочих входивших, к нему явно не клеился. В глазах резвился озорной чертенок, а в разухабистой походке сквозил вызов. Причем, всему и всем.

Отдавший ему честь охранник долго щурился – пытался, уловить запах алкоголя или прочую аномалию.

На 9:00 у начфина была назначена аудиенция у Главного, в реестре приема не значащаяся. Остроухова на месте не оказалось, на вопрос “Когда будет?” помощник ответил “Не знаю. Позвоните позже”. Отсутствовал и Куницын, к которому полковник наведался прежде, чем зашел к Главному.

Весело болтая полами пальто, начфин летел к своему кабинету – навстречу мельтешащей то расстрельным застенком, то нобелевской церемонией судьбе.

Задиристый кураж спал, когда начфин увидел группу растерянно толпящихся возле кабинета Ефимова сотрудников. Поначалу в глаза бросились офицеры из орготдела, чуть позже из-за их спин мелькнул профиль Остроухова.

Полковник остановился возле своей двери, наблюдая, как один из офицеров открывает дверь ревизора. По движениям – самым традиционным образом. Дубликаты всех ключей Управления, помимо ключей от сейфов, хранились в специальном шкафу орготдела.

Богданов понимал, что ротозействуя, он нарушает элементарный этический кодекс разведки, негласно включающий в себя сотни, а может, тысячи иезуитских установок, по большей мере, профессионально оправданных. Но блюсти их он больше не намеревался, поскольку разведчиком себя уже не считал. Испытав помутнение рассудка, из клинической смерти  перекинувшее его во вторую жизнь, пусть короткую, ему стало на свое реноме наплевать. Смахнув с себя заскорузлые путы, твердо решил, что остаток дней проживет духовно раскрепощенным, смакуя  каждый отпущенный ему миг. И посвятит себя, насколько это возможно, любимому делу…

Дверь в кабинет Ефимова открылась, начальник орготдела с двумя офицерами вошли внутрь. Главный за ними не последовал, но что-то шепнул адъютанту. Тот, не медля, присоединился к вошедшим.

Богданов неотрывно наблюдал за Остроуховым. Скоро физиономия начфина вновь оскалилась. Между тем генерал невозмутимо смотрел в открытую дверь, делая вид, что его не замечает. Начфин озадачился: неужели патрон не внемлет его вызову, который уже бесил его самого?

Наконец, генерал чуть повернул в его сторону голову, вопрошая взглядом:»Ну, чего тебе?».

Богданова поразило, насколько изможден Остроухов, по-стариковски одрябнув и пожелтев. Черные разводы под глазами выдавали несколько бессонных ночей.

Полковник поздоровался кивком головы, не стирая улыбку с губ. Остроухов не ответил, спокойно вернув барельеф в прежнее положение.

– Слышали, что Ефимов умер? – помощник начфина располагался к докладу.

– Как? –  Богданов покрылся меловыми пятнами.

– Узнал только что, когда в орготдел заходил. Венок заказывали.

Полковник перевел взгляд на телефон, который так и не прозвенел сегодня в полночь.

Глава 13

У длинной, ладно выстроившейся цепочки такси руль располагался слева, точь-в-точь как в Лондоне, откуда Арина прилетела полчаса назад, и пассажирка резко остановилась – ей почудилось, что самолет вернулся обратно, в один из незнакомых ей аэропортов. Но обнаружив на  рекламном плакате искомое – Йоханнесбург, мило улыбнулась и возобновила движение.

То, что в ЮАР левостороннее движение, Арина знала еще с занятий школе ГРУ и, прожив последующие десять лет на Западе, никак не могла этого забыть. Да и температура разнилась градусов на двадцать, как минимум. Но удостовериться никогда не помешает….

Внезапный, предписавший немедленную встречу со связным ночной звонок скособочил части света, воспринимаемого ею, как довесок к Европе, где она жила и «трудилась». Поначалу она даже перепутала в Йоханнесбург со Страсбургом, городом ее недавнего задания, и связному довелось все основательно растолковать. Как Иоганн и Франк,  коллеги по сымпровизированной на ходу, спонтанно возникшей группе, в Африке она прежде не бывала. Так что ей, женщине, сводившей с ума легионы, запутаться со всеми «бургами» – очередная милая блажь.

Получив от связного страну назначения и объект (впервые – без фото и женщину), она дважды переспросила, как с ней соотносится чем-то знакомый ей носатик со странным именем Шабтай, чей снимок прилагался. И, уяснив, что ориентир все-таки Шабтай, а полька – лишь подружка, видевшая его последней, не без раздражения захлопнула «записную книжку» задания.

Днем ранее снаряженный по душу Шабтая Иоганн, процедив всухую невинную душу Мориса, портье отеля «Black Diamond» в Габороне, озадачился новым объектом – анонимной, но неотразимой полькой, с которой Шабтай провел свою последнюю в городе ночь. Через Дунгу, капитана габоронской полиции, некогда исключенного из Института им. Патриса Лумумбы за попытку изнасилования и оставленному на свободе лишь в обмен на согласие сотрудничать с неизбывно грозным, но и миловавшим к своей выгоде СССР, Иоганн узнал, что единственные в городе поляки – колония строителей.

Ни у Иоганна, ни у Франка флирт с полькой не заладился по причине, просто не лезшей в голову: кроме родного, полька по имени Барбара (все, что удалось узнать) не говорила ни на одном из европейских языков. Франк просто рвал и метал: страна-недоумок, командировавшая на край света немую! Иоганн же чертыхался, в основном, про себя: ему это было не понаслышке знакомо…

Привлекать единственного на колонию переводчика агенты не решились – лишние уши явно ни к чему. Меры спецобработки Иоганн отринул сразу: гражданка союзницы его страны Польши – не наломать бы дров. Да и толку – безъязыкая…

Раскинув мозгами, Иоганн позвонил расквартированному в Берне связному и, пользуясь кодом, передал: “Прислать агента, говорящего по-польски, женщину”. Сообщил ориентировку на объект и канал для связи.

Франк и Иоганн расположились в разных отелях, приступив к охмурению «ящика» – просмотру южноафриканских каналов. Было ясно, что раньше двух-трех дней, а то и недели вестей не жди.

Медленно катящая свою тележку к такси Арина не могла и предположить, что объект ее интереса  – Шабтай, проследовал тем же маршрутом всего четверть часа назад, и они, на его удачу, разминулись.

Шабтай проснулся сегодня утром в приюте для бездомных, где оказался по протекции раввина литваков, и, даже не позавтракав, помчался в центр Йоханнесбурга. Цель обозначилась еще вчера: спрятать от людских глаз свой автомобиль. Куда деть джип, номерами выводящий, если не на конкретный адрес, то на город его обитания, он поначалу ума приложить не мог. Изготовился уже свинтить номера, что, в принципе,  мало что меняло, когда нашел решение. Спустя час Шабтай въезжал на стоянку длительной парковки йоханнесбургского аэропорта, тихо злорадствуя в душе:

“Нанимайте дельтаплан. Улетел, а куда – одному дьяволу известно. Ведь ни в одном рейсе не значится…”

Увидев Арину, таксист опешил, да так, что о ее чемодане забыл. Бросился прилаживать переднее пассажирское кресло, как ему казалось, слишком задвинутое вглубь. Арина напомнила о чемодане, минула переднюю, услужливо распахнутую таксистом дверь, и открыла заднюю.

– Куда-куда, Габороне? Ботсвана? – не верил своим ушам водитель. Убедившись, что ему не послышалось, секунд двадцать не мог тронуться с места, мысленно соотнося даму калибра журнала Vogue с той несусветной дырой, куда надлежало ехать. Воровато поглядывая в зеркало заднего обзора, начал движение.

– Нас никто не преследует, сэр, – через полчаса заметила Арина, устав от суетливых взглядов, загадивших, словно мухи, зеркало.

– Да-да! – согласился водитель, вновь украдкой взглянув на нее.

В самолете Арине выспаться не удалось, и сейчас, откинувшись на спинку, она то и дело «прикусывала» зевоту, а порой и выдергивала голову из «несознанки» сна.

Пообвыкнув к расслаивающимся контрастами окрестностям, где жирование белых перемежалось с убожеством сегрегации, Арина со временем постигла, что ремесло забросило ее в самую что ни на есть несуразную страну. И тут, ко всему прочему, бесчинствует  тропическая жара, поначалу недооцененная после утомительного, вывернувшего все наизнанку перелета. Пальто еще в терминале она спрятала в чемодан, а строгий пиджак от “Армани”, дождавшись паузы в сеансе прободного вуайеризма, незаметно сняла и положила на сиденье рядом.

Вырвавший из уютной постели звонок на эзопов лад сообщил: предстоит немедленная, длительная командировка. Поэтому она и снарядила чемодан, куда запаковала все необходимое. Но связной о саванне умолчал, а скорее – и сам не учел… В Лондоне же шел снег, тотчас таявший, правда.

Ее кажущиеся богемным вывихом сапоги на меху  нестерпимо жгли ноги. Само тело прело, покрываясь испариной.

– Далеко ли ближайший mall*? – обратилась к таксисту Арина.

– Мы уже за городом, миссис.

– Тогда разворачивайтесь!

– Маршрут что, меняется?

– Маршрут – прежний, ответвление лишь. Обменяйте мне пятьсот фунтов, пожалуйста.

– Наберется фунтов двести, от силы…

– Спасибо и на том.

В торговом центре Арина пробыла целый час, доведя водителя до дрожи в суставах. В зеркало заднего обзора он уже не смотрел – то ли сбился фокус, то ли засорился. Вот и буравил боковые. В конце концов, пассажирка возникла в поле зрения. Из ее пакета торчали обшлаги меховых сапог и разноцветные ярлыки. Словно пропитанный сладкой патокой колобок, таксист выкатился из машины и угодливо распахнул заднюю дверцу. В знак признательности  (скорее за долготерпение) Арина хотела было улыбнуться, но вдруг зевнула, успев, правда, прикрыть рот ладошкой.

Ну, не диво: с континента на континент – эка невидаль летать, а гардероб моднице выбрать – мука да бессонница!

Арина признательность все-таки выразила – лишь уголками губ, опасаясь вновь оконфузится. Поправила юбку и уселась на прежнее место. На ее ногах блестели новые, отделанные вычурными лепестками туфли на шпильках.

Обустроив свой гардероб, Арина приободрилась, и ее незаметно подхватило течение задания. Но, сверившись с часами, заключила: вопреки инструкции, встреча с Барбарой сегодня не состоится.  Снять отель и привести себя в порядок она не успеет. Да и состряпать «шпаргалки» беседы – десяти минут не хватит.  Явись без наработок, можно и о порог споткнуться – подозрительности, вполне оправданной, или теорем загадочной, а то и завернутой в себя души.

Тут на нее нахлынул острый позыв взглянуть на фото объекта. Безусловно, она понимала, что такси – не место, где разворачивают «карту» задания, но ей захотелось этого здесь и сейчас, неотвратимо. Арина вытащила из сумки косметичку и, пряча ее обратно, незаметно извлекла из бокового кармашка снимок. Последующий час дива ощущала сушащий душу звон одиночества и совсем не женскую обнаженность, отказывающую даже в праве запахнуться.

С фото, в стандартных советских одежках, на нее смотрел молодой человек, первоначально не опознанный лишь в сумятице ночного вызова. От того, прежнего, с которым дважды сталкивалась, парня отличала лишь короткая прическа. Встречались они не так уж давно –  десять лет назад,  когда «скрипели перьями» в школе ГРУ. Первый раз – на лекции психологии, непреднамеренно ею сорванной, а второй – на церемонии выпуска, длившейся всего десять минут.

Свою жизнь на родине, заваренную на экстракте серости и собачей неустроенности быта, Арина уже давно из памяти вытерла. Слишком та не вписывалась в многоукладность и изобилие возможностей нового пристанища. Но время учебы в школе ГРУ помнила, невольно возвращаясь к нему, хотя бы в силу своей профессии. Да и куда не смотри, – мостик между убожеством прошлого и рывком в заоблачные выси европейского, а порой и заокеанского истеблишмента, чьих сыновей она то изводила до икоты, то ползать по-пластунски побуждала, выборочно, конечно.

На «выпускном балу» ни с кем из цикла Арина так и не познакомилась, немало дивясь через годы, что его вообще провели. Прибившись к стану разведки, Арина не переставала поражаться, насколько внешний сыск продуманный, хорошо подогнанный механизм, приводимый в действие турбиной конспирации. Достаточно отметить, что ее связные менялись пару раз в год, дабы, не засиживаясь, как можно меньше знать о партитуре одного из самых ценных советских агентов.

Вся логика устройства сыска, ее походная философия исключала любое побратимство, спайку на ниве ностальгии, пусть одномоментную, и прочее сугубо человеческое. Лишь крупная, повлекшая хаос и неразбериху авария могла двух некогда познакомившихся агентов свести воедино, да еще когда один преследует другого, пусть через третьих лиц.

Из всего цикла Арина только того парня со снимка и помнила, других же – нет. Были они все как на одно лицо, без искры романтики. Такие для нее как бы не существовали, пополняя супящуюся, но чаще бычащуюся от похоти серую массу отечественных самцов. Из-за них, настрадавшись вдоволь, она и забрела на тропу разведки. Иного способа вырваться из резервации ходульных, не сопрягающихся с сутью жизни ценностей она не нашла.

Шабтай – так его нарек планшет задания – своей внешностью, будто далекий, чтобы окрылять многих, напротив, запомнился своим ненавязчивым, обтекаемо оливковым присутствием. Но в еще большей мере – врожденной деликатностью и обаянием женского угодника, воспринятыми ее, конечно, интуитивно.

“Что ж ты сотворил такого? –  повторяла про себя Арина, кручинясь. – Где ты лажанулся, Шабтай, что в полночь меня вытряхнули, как песчинку из половика, и снарядили в погоню? Да, по большому счету, мы друг другу никто. Но, не приведи господь, сама оступлюсь… Что, и по мою душу, бросят наряд, чтобы выпасти!?»

При охмурении объектов подданства чужого Арина по женскому добродушию ни разу не задумывалась, каков моральный кодекс тайного ордена, которому исправно служит, и как сводят счета с вероотступниками, когда объявляются такие. Догадываться начала только сейчас, на конкретном примере коллеги. Судьба однокашника не могла не взволновать, если ее, одного из самых оберегаемых агентов, командировали чуть ли не на Южный полюс по-польски погуторить…

«Пусть Шабтай ротозей, болтун или даже предатель – неужели приговорен?» – беспокоилась Арина.

Она никогда ни читала газеты, не смотрела новостей, ограничиваясь проглатываемыми, как мармелад, сериалами. При этом прилежно листала «глянец», чтобы держать руку на пульсе высшего света, где порой мелькала, как комета. В тех изданиях нет да нет проскакивали заметки о ее именитых объектах,  как до, так и после «интрижки», с охотничьим иезуитством выточенной в Москве.

Но лишь сейчас, получив некий импульс на примере Шабтая, она вывела закономерность: после разрыва  на ее подопечных обрушивались крупные неприятности, хотя драматургия и временной разброс карьерных и прочих крушений разнились. Некоторые лишались должности, кто-то вступал в нелады с законом, а один крупный промышленник и вовсе повесился.

Ее занятость отличалась интенсивностью, так что аномалии в памяти рассасывались, залистывались. Помимо того, в статьях «глянца» ютилась недосказанность в брезгливой оправе задачи побыстрее закруглить тему и навсегда забыть. А прочими источниками информации она не пользовалась. Да и зачем ей, женщине, этот вечно пикирующийся, норовящий укусить побольнее мир, не зовущий ни к любви, ни к покою?

– Куда вам, в Габороне? – осведомился таксист.

Погрузившаяся в печальный разговор с прошлым Арина встрепенулась.

– Мы что, приехали? – удивилась пассажирка, не соотнося мелькающий за окнами рассредоточенный караван-сарай со столицей, пусть африканской. Понизив голос, спросила: – А отели – здесь есть?

– Знаю три…

– Тогда в лучший!

***

Прильнувшей к окну платиновой диве Барбаре казалось, что она сходит с ума. Прямо на нее, по петляющей к дому дорожке, двигалась сестра-близнец,  которой у нее отроду не было.  При этом сходства между женщинами не было никакого, особенно в цвете волос. Странными, невидимыми узами «сестер» сопрягало одно – внешний абрис совершенного, какая-то безупречная, отнюдь не студийная, дышащая полной грудью красота.

Мысленно ущипнув себя и уразумев, что брюнетка – не затмение, Барбара вернулась в бренный мир живой и невредимой. В следующие несколько мгновений она, точно неодушевленный стеклорез, скользила по фигуре брюнетки, пытаясь зацепить малейший изъян-зазубрину, но, ничего не найдя, переключилась на образ в целом. Прежде, чем одетая в нечто сверхизысканное «родственница» зайдет в дом, Барбаре хотелось сделать ей хоть малую, но болезненную пакость: присобачить бородавку, морщину,  родинку, наконец. Но еще сильнее – никогда с ней больше не пересекаться, дабы, не дай бог, не подцепить вирус неполноценности. До сих пор самой красивой женщиной на свете Барбара считала себя и, похоже, не сильно преувеличивала…

Между тем Барбара внимала, остро и необоримо, что свалившаяся непонятно откуда астронавт на высоких шпильках шагает именно к ней, нацеливаясь свести особые, не сулящие ничего хорошего счеты.

Белые мужчины-европейцы в их курятник-мазанку наведывались, и все исключительно – к ней. Так что первое, что Барбаре пришло в голову, брюнетка – жена одного из ее любовников-немцев, с которыми накануне друг за другом рассталась. Как бы там ни было, брюнетка была первой женщиной-иностранкой, выказавшей к общаге строителей внимание.

Полька вздохнула с облегчением, когда «шпильки» постучали в ближайшую к входу дверь. Но вскоре вспомнила, что в общежитии, кроме нее, – ни души. Вся бригада отправилась к венграм отмечать приезд новобранца, непонятно как провезшего через три границы ящик токайского. Стало быть, даже разыскивая кого-то другого, «шпильки» обречены постучатся и к ней, чего Барбаре никак не хотелось.

Барбара проверила, заперта ли дверь и присела на краешек кровати. Тут она услышала, что в комнате, куда сунулась в бередящих воображение одежах «астронавт», кто-то подал голос. Но походил он скорее на хрип, нежели на человеческую речь.

«Это Збигнев, геодезист! – догадалась Барбара. – Пан Зденек  искал его. Но вспомнив, что сегодня понедельник, лишь посетовал: «Неделю пашут, как проклятые, чтобы залить очи в воскресенье – вот и прогуливают!» При этом в дневнике прогулов и прочих фолов неблагонадежности клеточку замалевал…”

– Барбара где живет, простите? – донеслось из коридора.

Разбогатевшая на «сестру» затворница вцепилась руками постель.

«Неужели я себя ищу? – запротестовал полька, отгоняя ведьм, норовящих пронзить ее метлами. Но вскоре опомнилась: – Меня спрашивают! А не я себя… Там, в черном пластилине космоса, польский, видимо, в моде, коль по-польски инопланетянка говорит. И чем мы, пшеки*,  им приглянулись –  не хуже и не лучше других. А чисто как, без акцента!»

– Гражина, придуриваться кончай! – Збигнев продрался через репейник хрипа. – Думаешь, не узнал? Кого хоть парадируешь, Брыльску?

«Шпильки» чуть помялись и двинулись дальше, втыкаясь в барабанные перепонки «сестры». Остановились у двери напротив, прислушались или выжидали чего-то. Должно быть, опасались наткнуться на очередного обличителя пародий.

– Задолбали, девки! – геодезист-женоненавистник вдул в подушку новую тираду.

«Шпильки» направились к двери Барбары, похоже, решив,  что перспективнее держаться откликающейся стороны.

В порыве гендерной солидарности сестра-близнец отринула  все страхи и комплексы и бросилась к двери, дабы защитить «родную» – в пику геодезисту-прогульщику и, наверное, самой себе. Повороты ключа и стук в дверь прозвучали вместе.

Глаза Арины распахнулись – чуть ли не на угол открывшейся двери, после чего, вернувшись в норму, придирчиво проследовали маршрутом, проделанным Барбарой несколько минут назад… По-видимому, ориентировка Иоганна грешила неточностью, как и прогноз погоды, сориентированный связником по Гринвичу, а вернее – не объявленный вообще.

«Сестры» впали в фазу созерцания в полном неведении, как себя вести. Тут из комнаты Збигнева донеслись исторгающие шлаки похмелья отхаркивания. Барбара отворила дверь пошире и, пятясь, пригласила «шпильки» войти.

Арина замялась, но все же шагнула с опаской внутрь. Увидь ее кто-либо из знакомых, то посетовал бы, что едва Арину узнает. Выглядела она откровенно растерянной, на светскую львицу и намеком не походя.

– Кто ты? – наконец, осведомилась Барбара.

Арина молчала, будто набрала в рот воды. Спланированный хоть под Маргарет Тэтчер сценарий беседы рушился, ибо упустил, как маловероятное,  девушку бесящих самолюбие форм.

– Присаживайся! Чаю попьешь? – Барбара отправилась к примусу, без огня «чадящему» керосином в углу.

– Можно…– отозвалась Арина. В голосе прорезалась усталость, а может, и зависть, собравшаяся в гроздья опустошения.

Словно в комнате компаньонка Гражина, а не подцепившая откуда-то польский женщина-метеор, при этом с Народной Польшей никак не повенчанная, платиновая Барбара буднично вышла с чайником в коридор.

Арина ожидала от задания чего угодно, только не опрокинувшей ее в лужу прошлого чернухи.  Не просчитывалось и радушие объекта, ничем пока не объяснимое. А тем более – не предполагала встретить в этой грязной дыре эдельвейс, цветущий лишь на гордых хребтах поднебесья.

Арина слушала, как в коридоре весело шумит вода, и незаметно обмякла – одолела невеселая, коварно вцепившаяся мысль: “Тридцать семь уже, и я готова на все, чтобы перехватить у платиновой стюардессы смену в лайнере времени. Никакие блага, будь то материя или духовное, не подменят молодость, ее сладкий шелест надежд, так что не трепетать больше от всполохов дня нового…”

Регистр эмоций вдруг сбился и, сиганув из предисловия в постскриптум, мысль поскучнела, по-старушечьи судача сама с собой.

«Судьба так капризна! – раздумывала гостья. –  Не навяжись мне кагебистский чин в любовники, в молодости, в лучшем случае, мечтала о Кубе и, прорвавшись, вялилась там, как в Габороне Барбара».

– Тебе какой заварить, черный или зеленый? – полька прикрывала за собой дверь, не ведая, что вызволяет гостью из опасных пут. Не много не мало – копаться в белье, не отбеливаемом и хлоркой времени.

– С молоком, – Арине уже казалось, что все комплексы и страхи свои ветрила сложили.

– Схожу, одолжу. А хотя… – осеклась «двойняшка», задержавшаяся в утробе матери-природы на десять лет.

– Давай, что есть…

– Сколько сахара – одну, две?

– Ни одной, сладкого не ем…

Барбара пристально взглянула на Арину, но ничего не сказав, принялась разливать чай. Ею овладели две причудливо спаровавшиеся думы: почему гостья до сих не представилась и такой обманчивой внешности, как у брюнетки, она до сих пор не встречала. «Шпильки» одновременно смотрелись на двадцать пять и сорок лет.

Да, ее кожа, как у девушки, благоухала, но в образе проглядывала  налипающая на любое движение зрелость.

– Как тебя зовут? Ты не ответила… –  робко поинтересовалась Барбара.

– Арина.

– Красивое имя. А как меня зовут, ты знаешь, слышала…

Тут дознаватель тайн амурных вникла, почему дверь в комнату раскрылась одновременно с ее стуком. Разогнала останки опасений и принялась входить в образ.

– Я ищу человека… – гостья поправила на плечах рубашку стоимостью под три сотни фунтов.

Сказанное утонуло во внезапном желании Барбары  выгладить «сестре» ее чуть помятую блузку. И обихаживая тончайший гипюр, украдкой перебрать все, сводящие с ума  стыки и шовчики, но главное –  найдя ярлык и вычитать, в каком королевстве шика заметывался этот штучный шедевр.

– Нравится блузка? – огорошила «младшую» Арина, как-то учуяв ее интерес – Хочешь, похожую подарю!

– Подарить, зачем? – опешила Барбара. Но, чуть замявшись, скорее риторически спросила: – Да и где носить, в Габороне?

До сбившего ее с панталыку вопроса Барбара уже мысленно хваталась за заветную бирку. А резкая переадресовка грозила ссылкой в тундру  обещаний …

– Найдешь, было бы желание! – подбодрила польку гостья.

– Ищешь кого? – Барбара супилась, сокрушаясь, что гонор – национальный бич поляков.

– Брата.

– А почему у меня? – смутилась блондинка. Видно, посчитала, что на сегодня и одной «сестры» хватит. Притереться бы к этой…– Да, откуда узнала, как меня зовут?

– Сказали…  – долго не раздумывала примадонна.

– Сама хоть из каких краев?

– Из Израиля.

– Подожди-подожди… – голос Барбары дрогнул, а глаза увлажнились. Но не болью женской доли, а лютой, вороных оттенков ненавистью. Арина даже отпрянула и потянулась к сумке.

– Тебе плохо? – «сестра» протянула Барбаре платок с мудреным, золотистым вензелем.

– Обойдусь… – шмыгнула носом дива, враз замаравшая свою платиновую пробу. Хлебнула из чашки, но поперхнулась.

– Может, обидела тебя чем?

– На них… – снова шмыгнула носом полька, – ты совсем непохожа, разве что брюнетка.

– На них, что значит? – с трудом вымолвила Арина. Похоже, испугалась табуна, гоняясь за которым до следующего рождества из Ботсваны не выбраться.

– Евреев! – выкрикнула Барбара.

Верхняя губа Арины чуть дрогнула, среагировав почему-то на украино-русскую коннотацию слова «жид».

Хотя выросла она в антирусском, но еще больше – антисемитском Ровно, Арина своею мило щебечущей природою отмежевывалась от всевозможных горлопанов и экстремистов. Ей они не то что были чужды и противны… Как естество, наделенное от природы охранным инстинктом и трезвомыслием, она отвергала агрессию, как принцип, чутко реагируя на любую угрозу. Все, что не вело, по ее разумению, к строительству своего очага, в образе семейной гармонии и любви, было вредным, излишним. Видя, как многие ее соплеменники брызжут слюной от ненависти к русским и евреям и, что еще отвратительнее, – чураются восточных украинцев за нехватку самоидентификации, Арина в душе морщилась, ставя эту братию на одну доску с алкашами, лентяями, прочим пропащим людом.

Между тем, обдумывая ответ, Арина в полной мере ощутила, насколько бездарно подготовлено задание. Мало того, что ее забросили в Африку, точно корову на лед, снабдив откровенно сырой версией «Она – сестра израильтянина Шабтая», Москва не потрудилась разъяснить, что израильтяне – лишь название нации, а национальность, населяющая эту страну – евреи.

Лишь секунду назад, услышав «евреи», ее осенило, что Шабтай – еврей, причем вылитый. В разведшколе ошибочно приняла его за индуса – из-за густых прямых волос, разделенных пробором посередине. Манерами – он вылитый типаж своего народа, с которым она не понаслышке знакома с детства. В родном, шипевшем, как змея, ксенофобией Ровно, не впитать национально-расовые отличия было нельзя, будь ты космополитом, а хоть домохозяйкой с четырьмя классами на семью. Разведшкола и евреи – не вязалось, вот и окрестила его индусом, хотя на индуса он все-таки  похож… В Лондоне Арина насмотрелась на них вдоволь, а в Израиле, как и в Африке, будь она неладна, она прежде не бывала. Сейчас срочно перекраивай легенду, чтобы Барбару не спугнуть. И, похоже, однокашник ой как польке насолил…

– Я и не еврейка… – вернулась к разговору Арина. – Мой приемный отец, еврей – по национальности, дружил, не разлей вода, с поляком, моим отцом по крови, погибшем в аварии вместе с женой, моей матерью. После трагедии он меня удочерил, хотя своих было двое –  мои нынешние брат и сестра. А в 1971 мы всей семьей эмигрировали в Израиль.

Узнав, что ты полька, страшно обрадовалась, поскольку польский – мой  родной. Три дня назад Шабтай, мой приемный брат – выделила Арина – не поздравил с днем рождением мать,  ни звонком, ни телеграммой. Ничего такого за ним прежде не замечалось, да и размолвок не было никаких. Значит, подумали мы, стряслось что-то, из ряда вон выходящее. На следующий день, час от часу не легче, позвонили из банка, сообщив: платеж возврата по выданной Шабтаю ссуде не поступил. На погашение задолженности дали месяц, пригрозив, что заложенную под ссуду квартиру конфискуют. Я и примчалась сюда первым рейсом…

– А с чего ты взяла, что я с братом твоим знакома? – подбоченилась Барбара.

– Габороне – город маленький…

– Он и, вправду, маленький, только откуда вы все взялись, астронавты!

Понимая, что «все» – это коллеги, до нее разрабатывавшие Барбару, Арина всполошилась и поспешила сменить тему. Прежде она не работала в связке, пусть умозрительной, и чужие огрехи под ковер не заметала.

– Зачем он в Негритосию забрался, будто не хватало ему? – щегольнула неологизмом Арина. – Мать почернела вся…

– А мои родители и на звонок не раскошелятся! – невесть с чего возмутилась полька. – День рождения – открытка, одна и та же каждый год! С машбюро мать сперла, и на внуков хватит… У вас же евреев: детям –  лучшее, самое-самое, до противного. По школе еще помню: кто моднее всех – ваши! Ну и лупили их пацаны… А правда, что у брата твоего замок в Ницце? – ошарашила резким переходом Барбара. Похоже, смекнула, что в хулиганившем прыщами детстве не поживиться ничем.

– Давно уже! – Арина не моргнула и глазом.

– Сволочь, твой брат, и скотина! – взвизгнула полька.

Казалось, кобылица масти вороной с привязи вот-вот сорвется.

– Не может быть… – в голосе Арины плеснули ладошки – то ли недобрых предчувствий, то ли солидарности какой.

– Обезьяна эта,  спать с ним затащила! – вороная, так и не боднув, понеслась по ипподрому девичьей памяти.

– Он что, силой? Как это… – забыв и о миссии своей, искренне ужаснулась Арина.

– Напоил! – выдала, едва сдерживая слезы, Барбара.

Тут в мойке склеилась из осколков бутылка виски Шабтая, разбитая Барбарой в сердцах после злосчастного рандеву. Глубоко вздохнув, она покосилась на стоящую в шифоньере  настойку, “завариваемую” бригадой вскладчину – оптом на весь квартал…

– Поил что, тоже силой? – усомнилась Арина, взглянув на мутный бутыль, где плавали корки лимона.

– Врун, твой брат, и обманщик, – чуть смягчив «штиль», дальше гнула свою линию Барбара.

– Мужчин не знаешь? Когда приспичит им…

– Защищаешь… За что он обидел меня!? – вновь вспылила полька.

– Как это?

– Взял и уполз, ужом уполз, понимаешь? Хорошо, что чемоданы не вынесла – вышла его попросить! Было бы смеху: Барбара, по которой пол-Польши сохнет, к пархатому лыжи навострила. А он –  тю-тю… И не обижайся! Так, как твой Шабтай, меня никто не унижал!

– Вы что, сойтись хотели? – подивилась Арина.

– Я – с мордатым? Ты бы смогла? Пусть в постели он роза с чайным сервизом…

На слове «роза», а может, «чайный» – из-за темпа было не разобрать – Арина заморгала. Ее лицо рассредоточилось, что  неудивительно: попробуй «сервиз» чужих страстей из междометий-выдохов собрать. Кто, с кем, когда и отчего так вышло!

– Подожди-подожди… – пыталась докопаться до сути Арина, – а чемоданы зачем?

– Что тебе до них? –  насторожилась полька.

– Тогда, в чем он тебя унизил?

– Не твое дело! И учти, видеть его и слышать о нем не желаю!

Арина приподняла чашку, пригубила малость и, все еще ее держа в руке, посетовала:

– Я не мирить пришла… Представь, каково всем нам –  матери, сестре…

Барбара встала, не совсем понимая зачем. Обвела комнату рассеянным взглядом, замершем в итоге на облупившемся трюмо. Ни сестра с «ярлыками», ничто иное из свежих и не очень впечатлений, казалось, ее уже не интересовали. Более того, мелькнуло чувство, что в комнате или от самой  встречи ей стало тесно.

Арина наблюдала, как Барбара машинально, а порой – с остервенением расчесывает волосы, и без того безупречно уложенные, и искренне, с грустинкой платиновую диву жалела. При этом не винила себя ни в чем. Ни за  свое непрошенное вторжение, ни за то, что расшевелила, а может, и разодрала чью-то рану, а костерила тех, кто присвоил себе право жонглировать судьбами, казнить и миловать, наушничать и шпионить, а главное – переиначивать на свой горбатый  лад эту хоть и бестолковую, но завещанную Всевышним неприкосновенной жизнь.

Арина встала и вплотную подошла к Барбаре. Она хотела ее обнять, ублажить, успокоить, но, занеся руку, застыла. Вернулась к стулу, уселась и тихо, доверительно сказала: «Пойдем ко мне в отель, в баре посидим, поболтаем».

Они проговорили далеко за полночь и дважды, стоя уже на пороге номера, Барбара возвращалась. Первый раз, чтобы взять подарок, отложенный, но в сумбуре действа куда-то завалившийся, а второй – чтобы поведать «сестре» нечто крайне важное, в первоисточнике упущенное.

Оказывается, ей исполнилось четырнадцать, а не пятнадцать, когда, помутившись рассудком, учитель математики молил выйти за него замуж. А в сухом остатке потерял семью, работу и даже свободу на несколько лет. Они всего лишь целовались – пять, нет, шесть раз, пока уборщица школы растлителя с нимфеткой не застукала.

Между тем встреча двух див в гостинице «Хилтон» задушевную беседу напоминала не очень. Ни в какой бар они не пошли, и в первые минуты в номере Арины жались откровенная скованность и незнание, как себя вести.

В какой-то момент Арина достала не распакованную, купленную в «Галерее Лафайет» блузку, и, чуть стесняясь, предложила польке примерить. Мол, каково это на ком-то, со стороны. У «близняшек», хотя и перекликающихся между собой лишь метафорически, был одинаковый размер.

Скорее из чувства вежливости скованная, а порой даже затравленная Барбара взяла в руки пакет, но стала меняться, когда извлекла содержимое из целлофана. Неспокойные, колючие глаза вначале чуть оплавились, а по облачению – и вовсе уплыли в туман.

Последующие два часа развернули динамичное шоу, где калиброванной красоты, но подколовшая куда-то свой национальный гонор полька перемеряла весь Аринин гардероб под ненавязчивый аккомпанемент комментариев хозяйки: коллекция «Осень 1979″, «Весна 1980″, дома моды Диор, Готье, Прада и прочая не подвластная подслеповатому мужскому уму лепота.

Истощив свой бивуачный запас, Арина потянулась за пальто и сапогами, но резко захлопнула дверцу шкафа, чтобы случайной ассоциацией не навлечь на подружку новый приступ замкнутости.

В опасении растянуть антракт без меры, Арина заказала по телефону бутылку шампанского и коробку конфет. Поплескавшись по очереди в умывальнике, заметно раскрасневшиеся дивы продолжили пир. Плавно переместились из ниши моды в плоскость чревоугодия.

Вместе с тем спевки пугливых девичьих душ и на сей раз не получилось. Разговор шел какой-то рваный, порой несуразный, хоть и топтался вокруг  злободневного – мужчин. Расплескаться будущим и прошлым Барбаре мешало semi doux*, которое она себе без меры подливала, а Арине – окончательно возненавиденная в этот час профессия. Прежде попискивая лишь на задворках, в ней, наконец, слепилось в целое: за последние десять лет ни с одной женщиной больше получаса , чтобы по душам и разливанно, она не общалась. Сегодня не в счет – послана по приказу…

Да и чем она могла поделиться? Тем, что целую вечность не видела родителей, передавая им письма раз в квартал, как в тюрьме строгого режима,  и получая ответы еще реже, скорее всего, написанные под диктовку. Похвалиться тем, что она – единственная из советских «ласточек», отстоявшая право спать лишь с теми объектами, которые ей лично приятны, коль все прочие и так выбалтывают без удержу, сатанея от ее красоты. Огорошить «сестру» подробностью, что больше трех месяцев в Лондоне, городе ее приписки и подданства, она не задерживается, поскольку теряющая рассудок подопытная рать время от времени устраивает за ней охоту. В итоге она переезжает из одной квартиры в другую, с острова на континент и обратно, не говоря о параллельных заданиях, выполняемых чуть ли не во всех европейских странах и США. Потрясти хваткой патронов, неведомо как вынюхивающих о подарках, которыми ее одаривают информанты поневоле, и вынуждающих переводить их большую часть в Люксембург, оставляя и для  безбедной жизни, конечно. Прошибить слезу навязанным запретом заводить детей и с горечью поведать, что все ее просьбы отозвать на родину отклоняются, и порой, затаившись у ограды детсада она то трепещет, то горько-горько плачет. Пощипать душу тем, что за десятилетнюю карьеру дважды до безумия влюблялась – в американского ученого-электронщика и французского генерала, главу ядерной программы страны, и от депрессии подолгу лечилась. И совсем сразить чахнущую за Берлинской стеной Барбару опытом ее «погружения» в богемные клубы, где, цепляя приглянувшегося художника или музыканта, она с жадностью разряжается в снятой накануне гостинице, наутро исчезая. Чтобы исчезать снова и снова и стареть на новый, не сулящий женской радости день.

Тема Шабтая, а вернее ее нужный разворот, воскресла почти случайно, без подсказок и наведения мостов. Арина знала, что их посиделки рано или поздно забредут и сюда. Создай лишь минимальный кредит доверия и Барбара выболтает, случайно или осознанно, значения не имело.

– Двадцать семь уже…

– Тебе бы расстраиваться… – не вздохни Арина тяжко, реплика послужила бы комплиментом.

– Домой через два месяца, выть да плакать…

– Что, ни с кем не познакомилась? – зацепила за живое Арина, сама того не ведая.

– Куда там – вруны да женатики! И языков я не знаю…

– Подучить могла, если в Польше без продыху, – пожурила Арина на правах «старшенькой». – Кстати, а вруны, в каком смысле?

– У кобелей смысл видишь?

Учуяв нужный ей мотив, Арина вся напряглась.

– Брат твой, к примеру…

– Обещал жениться? – Арина чуть придвинулась.

– Нужен он кому… Да и женат твой Шабтай! Когда спал, подсмотрела в портмоне фото дочери и жены.

– В чем незадача тогда?

– Надеялась, свозит…

– Куда – на сафари?

– Может, и на сафари… – Барбара вновь стушевалась, на сей раз паузой, похоже, театральной.

Чихнувшее веселой пенкою шампанское вселяло оптимизм.

– Ты ешь, дорогая, пьешь только, – Арина вынула из бонбоньерки конфету.

– Сафари, хм… Кения или где оно там – зачем мне?

– И я так думаю…

– К соседям, в ЮАР…

– Вот ты о чем! – прорвало Арину. – Где тогда Шабтай, раз вы разминулись?

– Скажешь еще… Ноги сделал, а не разминулись!

– Где все-таки?!

– Мне откуда знать?

– Ты – женщина…что-то да заметила! – будто наводя порядок, Арина сдвинула в угол стола бутылку, опорожненную “сестричкой” почти до дна.

Барбара приподнялась, нашла пробку и принялась вкручивать ее в горлышко. Не справившись, покорно села, держа пробку в руке. На лице зарделось смущение, но из-за чего – конфуза с пробкой или намека Арины на утрату женского чутья – не проявилось.

Барбара сжала руки коленями, глубоко ушла в себя.

Через минуту Арина уже хотела поинтересоваться, не болит ли у подружки что, когда «младшенькая» хлопнула руками по столу. Резкое касание сымитировало то ли «Вот!», а может «Стоп!». Арина вздрогнула.

– Услышав о Кейптауне, Шабтай согласился не сразу, пришлось поднажать – затараторила Барбара. –  Когда отъехали ко мне за вещами, видела: думает. Но значения не придавала. Переправить через границу без паспорта – риск и, на самом деле, огромный. Вот и сушит себе голову… Теперь, перетерев все снова, понимаю: своих проблем у него хватало. По размышлению же здравом, думаю, что сиганул он в ЮАР, раз в Габороне о нем ни слуху ни духу. Сердцем чую, женским, – уточнила Барбара.

В скором времени разговор забренчал цимбалами сугубо женского, и Арине пустилась не на одну уловку, чтобы «сестрицу» выпроводить. Пообещала навестить завтра, к вечеру.

Примадонне сильно хотелось спать. Двое суток ее болтало в ирреальном, каком-то через силу слепившимся мире: побудка среди ночи, лихорадочные сборы, бросок в аэропорт, снег, саванна, не опохмелившееся работяги в глинобитных мазанках и засидевшаяся в южноафриканских невестах «подружка». Но тема Шабтая, вопреки неумолимости сна, где-то цепляла, лишала покоя.

Арина набрала службу портье и заказала на 10:30 такси в Йоханнесбург. Едва приняв душ, заснула как убитая.

Открыв глаза,  Арина тут же зажмурилась – ее ослепил прожектор дня, чья ширма давно распахнулась настежь. Не звени так противно звонок, она не скоро бы соотнеслась с новой реальностью и восстановила цепочку вчерашних событий. Телефонировал администратор: разбудить и напомнить о заказе таксомотора.

Времени до посадки в такси оставалось немного, все же Арина успела не только собрать вещи, но и накраситься. В 10:25 постучался носильщик. Прошмыгнул в номер, подхватил чемодан и умчался к лифту, запихивая в карман чаевые

– На главпочтамт, – озадачила чернокожего таксиста Арина. Судя по его отвисшей губе, именно озадачила, а не изрекла вводную.

Не один из его предыдущих клиентов к столь таинственному заведению не ориентировал – все в аэропорт, да в аэропорт. Вдобавок ко всему, где в Йоханнесбурге главпочтамт, он попросту не знал, как впрочем, и сам город, живущий по незыблемым законам сегрегации.

– Я не знаю, миссис… – пролепетал обладатель фуражки с шашечками, испугавшись, что ценный  заказ уплывет.

– Вы что, не местный? – удивилась Арина.

– Я из Габороне, – тихо молвил таксист, напряженно думая, какой смысл вкладывается в слово «местный».

– Не знать, где в родном городе главпочтамт? Так бывает?

– Сообщили, что рейс в Йоханнесбург, в аэропорт…

– Ах вот оно что! – Арина заразительно рассмеялась. Отсмеявшись, продолжила: – В  Йоханнесбург, Йоханнесбург, но прежде – на главпочтамт Габороне.

– У нас есть почта, миссис, в городе она одна…

– Тогда на почту, – пассажирка вновь засмеялась, на сей раз совсем не весело. Чертыхалась про себя, что связной или «смежник» непростительно напутал.

***

В помещении почты было душно и людно – на сорока квадратных метрах толпилось почти столько же посетителей и персонала. Перенаселенность казалась на руку, но, не успела Арина переварить увиденное, как взоры всех преющих и галдящих устремились к ней.

Повинуясь выучке, дива вышла и спустя несколько минут вновь вошла. И, на самом деле, волна нездорового любопытства спала. В последующем на нее лишь посматривали.

Примадонна взяла со стойки бланков формуляр телеграммы, начала писать. Что-то черкнула на нем, немного подумав, вытащила второй, а за ним – и третий. Закончив писанину, просмотрела формуляры, несколько раз их перетасовала. По всему чувствовалось: колеблется. В конце концов, решилась и, осмотревшись, незаметным движением протолкнула один из бланков в зазор между стеной и стойкой. Остальные остались в руке.

Арина подошла к хвосту стоящей к окошку телеграмм очереди и якобы примкнула к ней, держась в добром шаге от замыкающего.

Воительница алхимии чар осмотрела помещение, подавляя отвращение к исходящему от множества немытых тел смраду. Неожиданно обнаружила щуплого белого мужчину, который, слившись со стулом, ничем не выдавал своего присутствия, а скорее, особым даром его затушевывал. Взгляд его стремился к стойке, с которой она только что распрощалась, оставив зарубку «пером». Самым любопытным было то, что, войдя в помещение, Арина боковым зрением эту расслабленную щуплость  запечатлела, но почему-то с белой расой не соотнесла, видя вокруг одних аборигенов.

За Ариной пристроился пожилой, опрятного вида туземец в аккуратно отглаженных брюках, что его выгодно отличало от прочих посетителей. Спустя минуту дива повернулась и кокетливо, нечетким жестом показала – отойду. Тот участливо замахал головой, добавив на словах: «Не волнуйтесь, очередь сохраню».

Таксист замер, увидев, что Арина спускается со ступенек. Последние двадцать минут он сидел на иголках , тревожась упустить жирный, случающийся раз в месяц заказ. Взглянул на счетчик, отбивший к тому моменту сущие гроши, – от гостиницы они отъехали не более полукилометра – да так и приклеился к нему. Беспомощно и даже обреченно сутулился.

Хлопнувшая за пассажиркой дверь брызнула снопом разноцветных искорок удачи, но таксист все еще не верил в нее, горбясь по-прежнему.

– Вы можете ехать. Простите, как вас? – Арина уселась поудобнее.

– В Йоханнесбург? – таксист резко повернув голову.

– Право, зачем повторять? – укорила дива, недоумевая, откуда столь странная забывчивость. Сытый голодного не понимает…

Раздробленный караван-сарай с редкими островками цивилизации в виде «Хилтона» остался позади, когда Арина взглянула на два брошенных  на сиденье почтовых бланка. Взяла листы в руки и, как бы от нечего делать, перечитала их.

В трех заполненных на почте бланках первое предложение совпадало, отличаясь лапидарностью: «Она ничего не знает». Но в том, просунутом за стойку, над которым в эти минуты парили свои криминальные мозги Франк и Иоганн, ничего, кроме этого предложения, не было. В унесенных же с собой и только что перечитанных – мысль тяготила к развитию. В первом – «Бездоказательно предполагает, что уехал на юг», а во втором  – «Случайная, одноразовая связь».

У ближайшей заправочной Арина распорядилась остановиться. Направилась в туалет и спустила обе бумажки в унитаз, предварительно изорвав их в клочья.

Ближе к Йоханнесбургу  настроение примадонны ухудшилось. Покоя ее лишили произнесенные Барбарой при расставании слова, хоть и языком совсем квелым: «Никакая ты не сестра… Шабтай, конечно, ловкач, но и не тварь, однозначно. Стравив обиду, простила. Вы же –  гуртом на одного…

Не дождавшись вечером «сестрицу» в обратки, платиновая дива без оглядки на поздний час бросилась к пану Зденеку, руководителю польской колонии в Габороне. На бегу ей казалось, что по охолодевшему телу катятся капли пота Мориса, портье гостиницы «Black Diamond»,  единожды увиденного, но запечатленного из-за невероятной тучности навеки. В ушах же мерзко хихикал голос Яноша, их плотника, ходившего утром на необычную халтуру: расширить вход в одном из близлежащих домов. Но не ремонта или реставрации ради, а дабы извлечь невероятных размеров, сколоченный в самом жилище гроб. В нем покоилось тело местного метрдотеля, покончившего с собой, но прежде порешившего родную мать. Где-то рядом зловещими тенями мелькали физии двух свалившихся днями пришельцев. Они выпытывали о Шабтае, упоминая при этом отель»Black Diamond».

На стук пан Зденек не ответил. Тогда Барбара принялась дубасить  дверь ногами, но до поры до времени безрезультатно. Измученный жарой и африканскими смежниками хозяин спал, будто впал в кому.

Последний раз к пану Зденеку так ломились во врезавшемся в память 1943-м, когда эсэсовцы по доносу искали отца, офицера Армии Крайовой*, прибывшего на ночь на побывку.

На следующее утро, вспоминая тот стук, отдающий в висках эсэсовскими прикладами, и слезы Барбары, всколыхнувшие плач матери, причитающей над расстрелянным у плетня отцом, пан Зденек, неприятно морщился. В конце концов, тяжело вздохнув, утвердил заявление своей секретарши: «В связи с болезнью отца прошу отправить меня домой немедленно».

Глава 14

Глава советской разведки Рем Остроухов сидел в приемной Андропова и дожидался вызова на ковер. Встреча  с шефом напрашивалась еще позавчера, едва в верхах узнали о гибели Ефимова, но по каким-то неведомым генералу причинам была отложена, если планировалась вообще.

Заседание Председателя КГБ с замами затягивалось, но невозмутимый визитер не поглядывал на часы, хотя как хотелось…

В облике Остроухова ничего не говорило о том, что за последние дни он пережил драму, сопоставимую разве что с насильственной сменой пола, за которой последовало пожизненное заключение в солдатский бордель. Вместе с тем в приемной восседал прежний Рем Иванович –  вылитый из прочного сплава могикан, своей латунью, как и прежде, отзванивающий, правда, постаревший года на три-четыре. Но кто там среди задубевших службою присматривается… Да и за пятьдесят генералу, возраст не мальца, а мужа – в седине вся красота и стать!

«Возмужал» генерал, как ни диво, отнюдь не из-за крушения ботсванского проекта и авральной штопки обнажившихся прорех, а ледяного, не сулящего пощады прозрения, что  он – самое что ни на есть травоядное, исступленно заметавшееся, едва убрали первый пролет загона. Здесь его единственный союзник –  могучий стоик, еще недавно мерно дышавший в каждой клетке, едва запахло жаренным, дал деру, бросив «друга» на съедение  волкам. Дико запаниковав,  “друг” укокошил  Ефимова, козней никаких не строившего, приговорил  подельника Шабтая, нигде не оступившегося, и походя сдал на прокат в топку ада отца и сына Куницыных.

Оба сейчас на «карантине» в больнице КГБ, где получают регулярные инъекции. Младшего травят снотворным, дабы «прикусить» язык, развязавшийся после убийства ревизора, а старшего – действительно лечат, уже «развязывая» язык вследствие посттравматического шока. Благо, что главврачом в больнице служит  родственник генерала, хоть и дальний, которого Остроухов в свое время вытащил из какой-то дыры на Тамбовщине.

Переваривая свою слабину, затуманившую разум, и те ошметки, нарекавшиеся некогда совестью, Остроухов поскользнулся и,  шмякнувшись на пятую точку, без удержу заскользил к семейству Куницыных.

Он задумался:

“Что все-таки с Виктором произошло? Ведь провалив тест на прочность, Куницын-младший  представляет ныне опасность №1. И проблема «залипших между ведомостями» двух «лимонов» и примкнувшего к теме Шабтая, по крови – априорного перебежчика, в проекции регулярных воплей Виктора о душегубстве, сотворенном с подачи отца, незаметно задвинулась в нижний ящик, словно приоритет космической экспедиции на Марс. Как его вообще занесло в ту малину, где «заседала» местная шпана? Что общего могло между ними возникнуть?! Разве, что тот подвал в четырех кварталах от квартиры Ефимова…”

Генерал чуть наклонился и оперся о подлокотник массивного дубового стула.

Один из помощников удивился, приподымая голову: что это с Остроуховым? Памятники ведь не дышат! Но тотчас взгляд перевел. В «конторе» пялиться не принято. Да и кто он? Обычный вестовой, хоть  и из аппарата самого Андропова. Напротив же – зубр, причем, породы, ни в одну из книг фауны не занесенной.

Хоть в шкуре зубра сподручного не сыскать, Остроухов полез в левый карман, откуда вытащил серый, безупречно выглаженный платок.

Переперченный любопытством капитан вновь поднял голову, на этот раз,  чтобы уважить генерала. Намеревался сказать: «Будьте здоровы!». Но, увидев, что Остроухов вытирает платком шею, ретировался в свою чиновничью скорлупу обратно.

Хотя температура в Москве давно опустилась за отметку минус 15, в приемной не превышала 15 тепла. Залатав дыры после недавних лютых морозов, коммунальное хозяйство столицы затрясло по-новому: топлива повсеместно не хватало. Кто-то, однако, прел…

«Ну что ж ты пялишься, Варвара!» – чертыхнулся про себя генерал. Но тут заморгал, уцепившись что-то.

«Как это я элементарного не учел? Куда все делось, размело… С младшим Куницыным – промах серьезнее, чем с Ефимовым! На первые три «мишени» ликвидатора снаряжают с дублером, контролирующим у новичка каждый вздох. Две трети исполнителей после первого задания отсеиваются, как профнепригодные. Некоторых, «стул» не держащих, после акции дублер убирает. Не тащить же через границу мамку кличущий бурдюк, норовящий глаза залить поскорее. Со старшим запускать их надо было!

В общем ясно все… Слабак ты, Виктор, хоть и натасканный! Мозги мочиле – во вред, бицепсы вместо извилин нужны, дабы на одну «мишень» реагировать!

Теперь от «объектов» в глазах рябит: оба Куницына, пацаны-химики, с которыми Виктор оттягивался, врачи да медсестры из больницы, где «химиков» лечат, фельдшер скорой помощи, их доставившей, и бог весть знает кто еще, с кем Виктор до «химиков» общался. Одно радует: Ефимова завалил мастерски, комар носа не подточит…

Постой-постой! Старшего Куницына зачем лечить? Пусть он в своей ракушке хандрит и дальше! К службе наверняка не вернуть, да и надо ли…»

Дверь из кабинета Председателя отворилась – в приемную друг за другом вошли два «Ц», грозные и могущественные заместители Андропова. Жирный «Ц», родственник самого Брежнева и по совместительству куратор Остроухова, красными от картежных бдений зенками тупо уставился на генерал-полковника, оттопырив нижнюю губу и  раздувшиеся под толстыми мослами карманы брюк.

Остроухов неспешно встал и, сухо здороваясь, показал всем видом: все разговоры –  потом.

– Как понимать, Рем Иванович? – сковырнул беседу Андропов, подслеповато щурясь.

– Может, конкретнее, Юрий Владимирович? – сухо откликнулся генерал.

– За сутки три ЧП, да еще какие. Куда уж конкретнее! – уточнил Андропов.

– Почему три, Юрий Владимирович?  Один Ефимов…

– Считаешь, что Куницын, над которым психиатры колдуют, не безвозвратная потеря? А сын его?! – очки Председателя недобро блеснули.

– Он – курсант, с аппаратом какая связь? – вполне натурально озадачился генерал.

– Самая прямая, скажу тебе, если не видишь… – Андропов красноречиво надвинулся, после чего продолжил: – В 22:00 с проломленным кирпичом  черепом находят Ефимова, а в два ночи в больницу поступает Виктор Куницын, ослепший, и не далее, как вчера, курсант из группы спецопераций! Как все расценить?

Похоже, неумолимость анамнеза сюрпризом для генерала не стала. Подзадорила лишь…

– Юрий Владимирович, да нет между ними общего, – ровно возразил генерал. – В одном перекликаются: пьянство – наша национальная беда. И нам это хорошо известно. То, что Ефимов пьет, агентура не вчера докладывала. На службе не сказывалось, вот и не давал ход. Все это до поры до времени, однако. У погибшего в крови – бутылка водки. Если он регулярно перебирал, а судя по найденной в  квартире посуде, это так, то эксцесс был лишь вопросом времени. Не ищите между сыном Куницына и Ефимовым сопряжения! Алкоголь – это стихия. Пока пить не перестанем, не такие еще ребусы решать. Проще цунами контролировать… И вдумайтесь: пить антифриз, когда зарплата у отца за тысячу. Это за гранью не только разумного, всего живого!

– В общем так, Рем Иванович, – перебил генерала Андропов, – создана комиссия по расследованию  причин гибели ревизора, ее руководитель – Цвиркун. Приказываю: всю относящуюся к делу документацию – в его распоряжение. Никаких отговорок со ссылками на секретность не приму, довольно! Вопрос внутренний, ни крота засылаем.

– Будет сделано, Юрий Владимирович, – поспешно, но без всякого пиетета откликнулся шеф разведки.

– Не все, генерал…  – Андропов протянул Остроухову увесистую папку.

– Итальянского не знаю, – с ленцой перевернув несколько листов, открестился Остроухов.

– Боюсь, придется подучить…

– Для дела, почему бы и нет.

Два серых кардинала мировой политики, своим призванием облюбовавшие ее авгиевы конюшни, обменялись пристальными взглядами. И, чуть поубавив интерес, смотрели друг на друга открыто, без малейших колебаний в своей силе и правоте.

Андропов размышлял: «Что ж они там свили такое, что за одну ночь назначенный им по рекомендации Минфина аудитор, талантливый но безынициативный офицер, оказался в морге, второе лицо разведки генерал-майор Куницын – в психушке, а его сын – в реанимации. Сидящий же напротив глава службы, гениальный тактик и стратег, облачившись в тогу философа, за секунды разнес все параллели, сами собой выстраивающиеся… И,  в какой раз удивляет, и бровью не повел!”

Остроухов, в отличие от визави, разыгравшийся вокруг себя шторм обозревал воочию, ощущая на собственной шкуре малейший прибой. Мгновением ранее его настигло: имеющийся у него компромат об иудейском до седьмого колена происхождении Председателя, скорее всего, малоэффективен. Сработать скуп может лишь при лабораторном развороте событий, если его художества Андропов раскопает сам, напрямую, что по определению невозможно. Ценность материала – разве что для Запада, ибо соратники Юрия Владимировича, вполне вероятно, его родословную знают. Если же и нет, то вряд ли заинтересуются. Андропов прошел отбор, вымучил и высидел свою карьеру. Основа основ кланократии – личная преданность и сохранение статус-кво. Он ей всецело отвечает. Более того, сподвижники сделают все, чтобы такую информацию купировать или же не дать ей распространиться. Во всей стране на неделю отключат свет, но не позволят бросить и тени на монументальный характер их власти, где представителю этноса вечного изгнания места быть не должно.  Андропову это известно и смачную лишь на первый взгляд наживку ему не скормить. Разве что, если метит в кресло самого Лелика…

– Ладно, Рем Иванович, – разорвал паузу Андропов, – поработаю толмачом, время дорого. Перед тобой оперативные документы итальянской контрразведки. Не спрашивай, откуда они здесь, хотя тебе ли не догадаться…  Из них следует, что в этой не самой безобидной  структуре создано подразделение из трех человек, чья задача обнаружить и обезвредить неуловимого исполнителя, чья хирургически точная работа развязала настоящую войну между двумя крупнейшими отрядами сицилийской мафии. Войну, давно перекинувшуюся на  «сапог» и разлагающую и без того погрязшую в политических и криминальных распрях страну. Так вот, один из кланов, одерживающий верх за счет безупречной работы стрелка, уже оттеснил конкурента на второй план, тем самым разрушив кровавый, но все-таки баланс поливалентной Италии. Чем многих в Риме заставил чесать репы…– Андропов непроизвольно, без всякой связи с прозвучавшим тропом, поскреб голый затылок. – Думается, что затерявшемуся в этой чехарде правительству было бы на паучью схватку наплевать, если бы молодой, стремительно набирающий силу монстр не презрел те немногочисленные табу, которые до недавних пор соблюдались криминалитетом в их противостоянии государству. Друг за другом полетели головы у следователей, начальников полиции, судей, мэров и прочего властного люда. Именно головы, поскольку используемый стрелком калибр непокорные черепа сносит. Вот так, уважаемый…

Председатель откинулся на спинку кресла и уставился на визави, но наткнувшись на матовую, почти безжизненную невозмутимость, с хитринкой в голосе продолжил:

– Когда критическая масса перевалила за отметку средиземноморского долготерпения, с его сиестами и ввергающую в апатию жарой, была  создана вышеозначенная структура.     Спросишь, наверное, мы здесь причем? И, конечно, будешь неправ. Итальянцы установили, что ни одним из мировых производителей оружия такой калибр ни в штучном, ни в серийном производстве не выпускался. Запросы по калибру и оружию, способному им пулять, итальянские контрразведчики адресовали в свое Минобороны, где, как не сложно предположить, у ГРУ трудятся свои присные.

Андропов неожиданно замолкнул, приспустил очки и разминал затекшую переносицу. Но, скорее всего, взял тайм-аут, прикидывая нечто, либо – что наиболее вероятно – испытывая выдержку визави. Остроухов же всем видом выказывал: к чему эти упражнения а ля “дознаватель-подследственный”? Не тяни резину,  есть что в кармане – не мусоль, выкладывай.

– Теперь, нам ли не знать, –  продолжил Андропов, все еще елозя отек, – сколько откровенной лапши вешается на ниве шпионажа и отнюдь не только макаронниками. Кто за совесть, а кто за страх, но чаще – за маслице. От лапши этой в архивах скоро свободного места не сыщешь. Порой руки чешутся все сжечь, но жалко – столько сил и кровных угрохано. Да и не знаешь – что, когда и где аукнется…– Председатель вздохнул. –  Вот и в ГРУ – задвинь этот рапорт куда подальше, так нет! Взяли ретивые и проверили: не мы ли оружейники, слава на весь мир? И сразу сюрприз, запросы пулять и томиться ответами не нужно. На их складе «калибр» пылится, в масле, не распакованный! Из КБ Калашникова получен еще два года назад. А не пущен в ход по простой причине – нужды не было. Задачи у них все локальные, до службы ликвидаторов еще не доросли.

В ГРУ связались с Тулой. Отвечают: «Партия включала пять образцов, один вам, а остальные – Комитету. Ни одной живой душе в мире образец не продавался – ни братьям демократам, никому. Заказчик – Первое управление».

В кошки-мышки Устинов со мной играть не стал, недаром в двадцать семь уже крупным заводом командовал. Поддержи на Политбюро новые ассигнования на оборону и папка твоя. На том и сошлись… Ну а теперь я тебя слушаю.

– Без наведения справок, ничего определенного сказать не могу… – сухо парировал Остроухов.

– Наводи, генерал, наводи… Но не позже, чем завтра утром с докладом! – повысил голос Председатель. –  Да, чуть не забыл! Помимо Италии, ствол мелькает и в прочих Европах, выкорчевывая в основном криминальный сор. Оттого Интерполу до лампочки, хотя в курсе и там.

По пути к себе генерал остановился и, точно подавляя рвотный позыв, зажал правой ладонью рот. Левая рука при этом хватилась за живот. Благо, в этот момент в окрестностях никого не было, иначе не избежать изумленных взглядов, а то и предложений помочь.

Спустя несколько минут гром хохота сотряс кабинет Остроухова, натурального, не вызывающего сомнений в здравомыслии хозяина. Любопытно, что с тех пор, как Остроухов облачился в офицерский мундир, громоподобно он смеялся впервые, да и родился  меланхоликом.

Отсмеявшись, Остроухов солнечно улыбался и вытирал распаренное лицо платком, неприятно холодящим унесенной из приемной Председателя влагой. Но о тех «сосульках», не по сезону таявших за воротник, он не вспоминал. Ему было легко и привольно, а вся его поджарая, высушенная исполинской целью стать разговелась от пританцовывающей, веселящейся мыслишки: «Неужели из трясины, засосавшей с потрохами и булькающей последними минутами жизни, дано выбраться?» Но рядом, цепко ухватившись за невидимый круг, лыбился и ответ: «Можно. Только не дрейфи – звезды благоволят. Лишь по их капризу могло разложится такое: котомка пустых бутылок в квартире Ефимова, непонятно откуда взявшийся антифриз и мастодонт Устинов, оказавшийся на поверку биржевым брокером».

Все еще с просветленным, почти озорным лицом шеф разведки позвонил начальнику Оперативного отдела полковнику Кривошапко и пригласил зайти.

Обер-сыскарь, привыкший к давящим, но логически безупречным сводам кабинета генерала, растерялся: туда ли я попал? Символ аскетизма и угрозы расслаблено сидел в кресле и доброжелательно смотрел на него. И, не поверить, глаза генерала лучились мягким светом и чуть улыбались даже.

В беседу полковник влился далеко не сразу, поначалу отвечая то мычаньем, то дурацкими гримасами на лице. Он так и не смог понять, почему генерал говорит с ним не на «бумажном» языке, вошедшим в обиход из-за опасений электронного прослушивания американцами, а обычным, голосовым. Но еще больше его удивило новое задание шефа: связаться с Лихтенштейном и отозвать Франка, сподручного Иоганна. Ботсванскую группу расформировать и снарядить новую бригаду.

– Подождите, а с Иоганном что? – озадачился Кривошапко, не обнаружив в пасьянсе Иоганна.

– Расформировать, – заключил, чуть подумав, Остроухов. – Напарника – домой, а Иоганна – рас-фор-ми-ро-вать…Да и обсуждали не раз…Через трое суток – доложишь. Выполнять!

Вечером того же дня к неприметной гостинице «Венский вальс», ютящейся на окраине Вадуца, столицы карликового государства Лихтенштейн, подкатил «Лэндровер» со швейцарскими номерами. На его крыше поблескивали новые красные лыжи.

Водитель  «Лэндровера», сорокалетний мужчина в накинутой поверх лыжного костюма куртке, прежде чем вышел из джипа, неуверенно осмотрелся. Между тем казалось, что лыжник здесь не первый раз. По-видимому, потому, что едва заметно переигрывал, подчеркнуто рассеяно вращая головой.

Войдя в гостиницу, лыжник окинул взглядом коридор, где, помимо ведущей на второй этаж лестницы, выделялись две украшенные резным орнаментом двери. Из ближней – доносились громкие, но нестройные голоса, а дальняя – наполовину открыта. Оттуда выглядывала стойка портье и стенд с ключами от номеров.

Гость, стараясь не скрипеть на добротных, но рассохшихся как во всех домашних отелях половицах, осторожно прошел в комнатушку портье. Прикрыл за собой дверь, но не до конца, ибо свет в аппендиксе не горел.  Приподнялся на цыпочках, перегнулся через стойку и просунул в одну из ниш извлеченную из внутреннего кармана куртки книгу.

Через минуту лыжник уже сидел в своем «Лэндровере». Взглянув в зеркало заднего вида, поправил слезшую набекрень шапочку. Взяв курс на австрийский Фельдкирх, он еще не раз поглядывал в зеркало, хотя шапочка уже сидела идеально. На первой развилке водитель развернулся и поехал обратно в Вадуц, а через него – в Цюрих, откуда выехал два часа назад.

Владелец «Венского вальса», по вечерам меняющий основное амплуа на бармена, к 22:30 выпроводил последнего посетителя. Закрыл центральный вход, направился в комнатушку портье. Вынул из стойки карманного размеру книгу, подошел к этажерке, где хранились карты Вадуца и туристские буклеты, бережно ее отодвинул. Оголилась потайная дверь. Открыл, нащупал за ней выключатель и, осветив стелящиеся вниз ступеньки, начал спускаться.

Внизу “спелеолога” ожидала еще одна дверь. Отворив ее, он очутился в хорошо оборудованном кабинете с массивным сейфом, письменным столом и стеллажами. Вытащил из стола инфракрасную лампу и просветил 27-ю страницу книги, после чего, чуть подумав, достал таблицу часовых поясов. Изучал ее недолго, поскольку искомое оказалось в верхней части перечня.

Его спокойные глаза вдруг засуетились. Он то сверялся с часами на руке, то смотрел на часы, висящие на стене напротив.

Голова “спелеолога” медленно опустилась на сложенные на столешнице руки. Косясь, он уставился в ближний циферблат.

Не успела секундная стрелка сделать и оборота, как он спокойно встал и отправился к сейфу.

Несгораемый шкаф запирался, помимо двух ключей, электронной схемой с кнопками для введения кода. «Спелеолог» набрал шифр, вставил ключи, провернул их друг за другом. Услышав характерный щелчок разблокировки, не без усилий открыл массивную дверь. Достал с верхней полки средних размеров металлический ящик с откидной крышкой, перенес его на стол. Убрал запоры, оголив мудреное устройство, состоящее из выдвижной антенны, телефонной трубки и диска для набора номера. Вновь обратился к сейфу. Извлек из небольшого отделения с дверцей записную книжку, раскрыл ее. Перелистал, остановившись на какой-то странице. Вернулся к столу и, поглядывая в свои записи, завертел диском. Судя по раздавшемуся после набора цифр сигналу, устройство –  спутниковый телефон, ибо соединяющий шнур не просматривался. Обычный же телефонный аппарат стоял на столе рядом.

К слову, ближайшие спутниковые телефоны эксплуатировались в Берне –  премьер-министром, начальником Генерального штаба и главой разведки Швейцарии, всего три на эту богатейшую страну, из официально учтенных, конечно. Князь Лихтенштейна о таком чудо средстве мог лишь мечтать.

Прерывистый сигнал разорвал чей-то заспанный голос, ответивший на странном, неузнаваемом языке. Удалось разобрать лишь отель «Панорама». Пользователь радио эфира резким движением выдернул из ящика трубку и по-английски произнес: «Пожалуйста, соедините с 406-ым».

Вновь заработал сигнал и, казалось, он не пульсирует, а подвывает, не находя в пустыне космоса себе пары. Наконец, сигнал оборвался, оставив после себя лишь дурацкий гул в барабанных перепонках звонившего. Вместе с тем ничего одушевленное о себе заявлять не торопилось.

“Спелеолог” насторожено спросил: «Франк, ты на месте?»

– На месте, – по-немецки ответил эфир, несмотря на предложенный английский.

Собеседники проговорили недолго, минут пять от силы, и молотили всякую чушь: о бронировании авиабилетов в Ботсване, где туристского агентства днем с огнем не сыскать, жуткой антисанитарии и детской смертности в Африке, обменном курсе южноафриканского ранда и прочей не вяжущейся с полуночным часом ерунде. В конце концов, буркнув друг другу “пока”, разъединились.

– Ты хоть ужинал, Зигфрид? – пробормотала в подушку Магда, жена владельца гостиницы «Венский вальс». – Почему так поздно?

– Лёве, сантехник, сидел дольше обычного, – шепотом ответил Зигфрид. – Еле выпроводил…. Хоть с бара капает понемногу. В отеле –  лишь двое жильцов.

– Не расстраивайся, летом наверстаем.

– До лета далеко, Магда… – укладываясь рядом, Зигфрид глубоко вздохнул.

Магда, как и никто другой в Лихтенштейне, не знала, что завтра один из банковских счетов супруга с миллионным положительным сальдо пополнится  15.000 американских долларов, очередной астрономической по меркам их семейного бюджета суммой. И внешне бесстрастный женевский клерк подивится в очередной раз: с момента открытия счета не снято и сантима.

– В воскресенье после мессы Эльза зайдет, с ребятишками, – вновь подала голос Магда.

– Купи им игрушки… – Зигфрид обнял жену, засыпая.

Глава 15

– Вода! – взорвалось нутро Юргена, едва он забрался на макушку бархана.

– Не умру! Буду жить! – захлебнулась душа Конрада и тихо заплакала.

– Дошли! – ухнуло в груди у Гельмута – его сердце исступленно застучало.

Но губы и связки бедолаг молчали – второй день они шли без воды. Выцедили утром и последнее, уже из себя…

«Напьются и в путь…»  – заключил Эрвин, за секунды окинувший новый квадрат. Кроме притаившегося в низине оазиса, пейзаж не изменился: пустыня да небо – уже одиннадцатый, рычащий зевом исхода день.

Конрад рванулся к воде, загремевшей в ушах водопадом, но свалился, поранив о проволочную петлю руку. Вместо того, чтобы, не торопясь, вытащить ее из кольца, с остервенением рвал провод, доставляя себе еще большую боль.

Эрвин снял с себя поклажу, подошел к Конраду и, освободив руку от кольца, поднял его на ноги.

Тем временем Юрген и Гельмут  неслись к слепящему голубизной водоему. Летели они скорее в мыслях, ибо спотыкались и падали, а местами – передвигались ползком.

Вожак забросил руку Конрада себе на плечо и потащил его вниз, к оазису. Дойдя с подопечным до воды, Эрвин увидел, что Гельмут и Юрген жажду утолили и, опрокинувшись на спину, тупо мокнут в прибрежной мели. Ни тени улыбки, ни сполохов светлого в их потекших слякотью торфяника лицах не мелькало. Не выказывалось и малейшее желание эту обузу эту смыть. Глаза то закрывались в изнеможении, то закатывались белками, осмысленности не обретая. Щеки то подрагивали в нервном тике, то тяжелели сытостью стойла.

Эрвин достал из кармана пластиковую бутылку, набрал воду и мелкими глотками выпил ее до дна. Повторил этот цикл четырежды и, немного отдохнув, разделся. Залез в воду, помылся, насколько это было возможно без мыла, а чуть позже – постирал свои лохмотья, в которые превратился за дни пути его костюм. Но лежащий на берегу мешок ни на секунду не выпускал из виду.

– Помойтесь! – приказал Эрвин, забираясь в одежду, высохшую после стирки за двадцать минут.

В ответ донеслись судорожные хлебки сотоварищей, впавших в новый цикл омовения внутренностей. Довлело ощущение: они слиплись от жажды и не размокали. Чуть позже, до икоты нахлебавшись, горемыки выползли из побуревшей мели и распластались на горячем песке.

Эрвин наполнил водой бачок, последние два дня дико бесивший друзей по несчастью. Столь вожделенная, но опорожненная емкость, громыхала, ударяясь на марше о спину поводыря. Эти звуки, казалось, подсмеивались над их измученными жаждой душами. Иногда же, в приливах отчаяния, возвещали раунд – без арбитров и номера, но с именем, бывшим самым точным в медицине диагнозом – «смерть».

От своих емкостей они избавились, едва в них закончилась вода. И увещевания командора придержать фляги никакого воздействия не возымели. Он, признаться, особо и не настаивал, после «отселения» Кнопке заметно ослабив узду. Да и чем он мог манипулировать, если три дня назад доели последнее. Обедом, как профессора, уже не накажешь, а расправой не пригрозишь. Болевой порог от нестерпимой доли своей они давно перешагнули.

Как только доели свой скудный запас, из комплекта друг за другом выбыли Герд и Кунц, расклеившиеся буквально на глазах. Вначале Герда, а на следующий день Кунца Эрвин «приютил» под барханами.

На сей раз вожак дискуссий не устраивал и банками из-под пива никого не попрекал. Забрасывал несчастного себе на  плечо и, не произнося ни слова, уходил. Делал это поспешно, чуть трусливо даже, что никак не вязалось с его недавним обликом – бетонной стелы в оболочке мыла.

За барханами задерживался долго, даже если предположить, что устраивал эвакуированным укрытия. Когда сплавлял Кунца, не таясь, вытащил из мешка припасенный еще в самолете обрывок провода. Тут сотоварищи вспомнили, что, «отселяя» Кнопке и Герда, Эрвин запихивал нечто за пазуху, повернувшись к группе спиной.

Возвращался потяжелевшим, покачиваясь, и немедленно объявлял привал. «Эвакуировал» к вечеру, когда ночлег напрашивался сам собой. Ночью стонал и, схватившись за живот, катался по песку.

Бедолаги все это видели, не смыкая ночью из-за голода глаз. Но слышали ли они? Скорее всего, нет. Голод разжег, многократно умножил галлюцинации, подчинившие, помимо светового дня, и ночную часть суток. Вся же одиссея раскорячилась огромной, дробящей психику фата-морганой, где каждый, давно потерявшись, внемлил лишь корневому инстинкту – жить.

Когда маска грязи с лица Эрвине исчезла, там обнажилось нечто необычное, ранее не примеченное. Оболочка грубого хозяйственного мыла истончилась, но не повсеместно, местами. Там, в прогалинах, проявилась накипь травмы, пузырящаяся угрызениями совести, раскаянием. Тем самым нравственная глухота, некогда обволакивавшая бетонную стелу, обнажила очажки перерождения. Но, откуда все взялось, строить догадки было некому, да и особо не с чего. Больно монументально все еще смотрелся персонаж, притом, что ушлый, каналья, до чертиков.

В Эрвине-оригинале затейливо смешались дар паранормального, мастеровой, естествоиспытатель, электронный процессор, зомби и немного – человек. То ли соседи по коммуналке повздорили, попрятавшись в свои щели, то ли частью разбежались, устав от толчеи, но человеческое в вожаке округлилось, четче обозначив себя.

Эрвин бросал то оценивающие, то вороватые взгляды на подопечных. По всему чувствовалась: перед ним замаячила дилемма, а может, их целый набор.

Подложив руки под голову, проводник растянулся на песке. Но скоро перевернулся на живот, укрыв голову куфией – солнце палило нещадно. На первый взгляд казалось, что его, как и прочих, животворная вода разморила, призвала ко сну.  Между тем исходящая от Эрвина энергия говорила об обратном, хотя тело практически не двигалось.

Можно было подумать, что рядом заработал вычислительный центр, выдающий себя не шумами матчасти, а пульсацией нервных окончаний. Машине, общеизвестно, не ведомы сомнения – над Эрвином же их завис целый рой, усиливавший и без того плотное излучение.

Вернувшись в соты, трудяги отложили нектар. Хаос улетучился, но напряженная работа мозга гнала все новые и новые волны. Зарывшийся в песок процессор – естественный, а не рукотворный –  без устали трудился, торя какую-то борозду.

Эрвин перевернулся на спину и приподнялся на локтях. Бедолаги спали как убитые, напоминая поверженные тела, которые художник срисовал на поле битвы. Раскинувшиеся ноги, застывшие в последней конвульсии руки, тела. Но сон их был не вечным, жить ему оставалось недолго, хотя бы по причине голода или жажды, которую, даже обретя спасение, им добрую неделю утолять.

Восставший в образе общности цели вожак прошелся над распластанными телами. Намеривался гаркнуть «Подъем!», когда увидел свое отражение в оазисе, вновь обретшем прозрачную голубизну. На него глядело уродливое пугало, непостижимым образом забредшее в Сахару из родительского подворья. Он не раз чинил и прилаживал его после шквальных ветров или прочей непогоды. В годы отрочества пугало подменяло ему куклы и иные забавы розовых, ничего не ведающих, кроме материнской ласки, лет.

О, милые игрушки, в щетинистой, пыхтящей неуемностью аппетитов и амбиций жизни, вы порой  так трогательно, хоть и неосознанно, маните к себе –  к груди, истоку, в колыбель…

Кроме соломенной шляпы, в самолете не обнаруженной, сходство с пугалом отдавало буквальностью, выспренними аллегориями не коробя. Руки и ноги – палками, вместо рельефа мышц – жидкая солома. Утешало единственное: попутчики выглядели еще хуже, напоминая скорее высушенные стволы растений из гербария, нежели людей.

Эрвин сел на корточки и обхватил голову руками. Постепенно его лик  затвердел, вернувшись к прежнему, а пробившиеся кустики раскаяния на глазах  пожухли. Шла холодная переоценка принятого накануне решения. Отрабатывался новый, принципиально иной сценарий.

Игнорируя всех остальных, Эрвин уставился на Гельмута и с бесстыдством работорговца осматривал его. Вожак ухватился за воротник своего выбора и осторожно потянул на себя. Отклика не последовало – ни бормотанья, ни спросонья выкинутых рук.

Гельмут проснулся, когда Эрвин оттащил его от бивака метров на двадцать, прохрипев в испуге: «Где я?»

– Тихо, Гельмут, – шикнул Эрвин. – На ноги, вставай.

– А, это ты… – Гельмут пытался встать на карачки. – Спасатели подоспели?

– Я твой спасатель. Тише, всех разбудишь…

– Куда уж тише, голос свой не узнаю. Думал: подмога, спасатели… – сокрушался Гельмут.

– Посмотри вокруг, где здесь живое? – взывал к разуму вожак.

– Придут. Где вода, там и люди, – тупо отвечал подопечный.

– И в океане, Гельмут, вода…

– Хочешь сказать: оазис – астероид из космоса?

– Оазис означает лишь то, что, запасшись водой, еще немного протянем, – обдал жарким шепотом Эрвин. – Если останемся, то сдохнем от голода. Гляди: все тот же песок, ничего не меняется. Идем! – вожак сдвоил призыв взмахом руки.

– Эрвин, а остальные? С ними как? – Гельмут кивнул на сотоварищей.

– Вчетвером нам не дойти! Конрад плох, да и Юрген не намного лучше. Но вдвоем, даже без еды, проживем еще дня три-четыре. И это – шанс, единственный! – вынес свой вердикт Эрвин.

– Мы столько отмучались. Они ведь шагают еще! – взмолился Гельмут.

– Пустыня, вижу, от глупости не лечит…– сопроводил свой вздох командор.

– Я остаюсь, караван забредет сюда рано или поздно, – упорствовал Гельмут.

– След хоть видел какой, человеческий или животного? – Эрвин охватил взмахом руки горизонт.

– Почему мне предлагаешь? – засомневался Гельмут. – Юрген же не слабее меня! И не понимаю я много… Ты  давно мог смыться, прихватив съестное. Зачем всю компанию за собой тащил? Чтобы потрошить по очереди или что ты там… за барханами делаешь? – Гельмут затравлено посмотрел на вожака, ежась.

– Ты мне дорог, Гельмут, как друг…– тихо молви Эрвин и встал. Обошел наперсника, с которым побратался в очереди на тот свет, и двинулся к оазису. У воды собрал в кучу мешок, наполненный водой бачек, прочую оснастку. Все это поэтапно развесил на себе. Приноровив путем подбрасывания на спине мешок и емкость, зашагал от оазиса прочь – куда-то в лишь ему шепчущую свои секреты даль.

Гельмут все это время стоял на прежнем месте и отчаянно вертел головой. Он глядел то на самозваного друга, походящего скорее на кочегара чистилища, нежели душеприказчика, то куда-то на север, словно тщась рассмотреть благодатную Баварию, куда все еще надеялся вернуться живым.

Эрвин натужно шел, прогибаясь от непосильной ноши. Передышек не делал и не оборачивался. Через сорок минут, умаявшись, сбросил с себя поклажу и зашелся в кашле. Попил воды и повалился наземь, прижимая к себе мешок.

Навстречу, со стороны оазиса, к нему двигалась, расплываясь в мареве,  постепенно укрупняющаяся до размеров человека точка. Когда «точка» приблизилась вплотную, дыша как гончая, но как дворняга преданно глядя, Эрвин вытащил из мешка провод, на три звена уже укороченный, но с прежним, протершимся до меди кольцом на конце.

Глава 16

– You stole my booze, bloody Indian!* – метнув тень, крикнул кто-то. Тотчас Шабтая пронзила боль, хрустнувшая хрящами от переносицы до пят.

Проснувшись, он протирал глаза, сидя на верхнем ярусе единственного в Йоханнесбурге приюта для бездомных, и уклониться, не говоря уже предупредить удар, не мог.

Из носа хлынула кровь. Судорожно зажав его одной рукой, Шабтай другой зарылся под подушку. Не обнаружив носового платка, схватил подушку, прижал ее к носу.

«Палата» пришла в движения. Сразу несколько бродяг-призраков, по статусу –  обитатели ночлежки, засуетились и похватали банки пива, еще в 8 утра разложенные персоналом. Нижнему ярусу – на тумбочки, а верхнему – рядом с подушкой.

Назвать персонал обслугой – язык не поворачивался. Их шрамы выдавали бывалых преступников, отбывающих общественные работы, или же, на худой конец, портовых грузчиков, вышедших в тираж.

– Снова драка, не успели позавтракать! – прогремел голос Йена,  в прошлом –  полицейского, ныне – управляющий ночлежки, выделяющегося и на фоне своих коллег могучими как у борца руками.

– Йен, он спер мое пиво! – кинулся навстречу Йену Рууд, потирая правую ладонь.

– Кто это «он»!? – рявкнул попечитель, вынудив тех, кто еще спал, проснуться. – В душ, мерзавец, захотел!? – щеки Йена раздулись  петушиным гонором.

Йен, не осиливший и восьмилетки, не знал, что его патент – ледяной душ для особо буйных,  уже десятки лет борется, хоть и в одиночку, с алкоголизмом в далекой России. В «приемном покое» вытрезвителей им рутинно приводят в чувство пьянчуг, никого не предостерегая при этом.

– Индус, Йен!

– Откуда в приюте индусы, Рууд? Не опохмелился, что ли?

Даже здесь, на «дне» Йоханнесбурга, неукоснительно блюли законы сегрегации.

– Вылитый Джавахарлал Неру, смотри! – Рууд, завсегдатай ночлежки, в недалеком прошлом – учитель истории, указал банкой пива на Шабтая.

Йен выдул губы, что выдавало в нем потуги ума. Он приподнялся на цыпочках, норовя рассмотреть заслоненное подушкой лицо Шабтая, но, не справившись, откинулся на полную ступню обратно.

На окровавленную наволочку спадали густые черные волосы и, впрямь, с характерным для индусов пробором.

Лик попечителя заострился озабоченностью борца за чистоту расы. Подавшись в сторону, Йен разглядывал Шабтая со стороны.

– Тьфу ты, Рууд! Это же тот, кого устроил отец Ричард. Какой он индус? Откуда-то из Европы… Проблема с деньгами или паспортом, не помню уже…

– Послушай, Йен, его Европа начинается и кончается в Бомбее или схожей дыре, откуда его предки прибыли в ЮАР!*

– Бомбей, это где? – поинтересовался управляющий.

– Знать тебе, зачем!? Телевизор даже не смотришь… Он – индус, и этим все сказано! – голосил экс-историк.

– Заподозрить Ричарда в любви к цветным? Не знаю… – усомнился йоханнесбургский Макаренко.

– Поборников черноты хватает! Ненавижу! Сжечь всех, сжечь! Напалмом! – Рууд рванул корешок четвертой банки пива, судя по числу пустых на постели. Между тем на руки выдавали лишь пару…

– Чего дерешься, ковбой!? – Йен повернулся к Шабтаю. – И почему  прячешься?

“Потомок древнего Ганга”, умудрившийся прорыть приток во вполне современный Иордан, медленно спустился с верхнего яруса, держа подушку в левой руке. Его семитская горбинка утонула в по-африкански распухших ноздрях, а круглое как луна лицо пугало белизной. Майка и нижняя часть лица залиты кровью.

“Слишком белый для индуса, – подумал Йен, – но метис – вполне возможно…”

В душевой Шабтай снял с подушки наволочку и выстирал вместе с майкой. Вернувшись, обе казенные принадлежности развесил на спинке кровати и переоделся во все свое.

В «палате» никого из постояльцев или персонала он уже не застал. Опустел и пенал предбанника, где большую часть суток нес вахту дежурный. Из столовой доносились разгоряченные утренней дозой голоса постояльцев и крики тех, кто надзирал за порядком. Ночлежка завтракала.

Шабтай вышел на улицу, огляделся и направился к ближайшей остановке автобуса. Но, не сделав и десятка шагов, остановился. После недолгих раздумий вернулся к приюту обратно. Приоткрыл входную дверь, заглянул внутрь и, осторожно ступая, проследовал к столу дежурного. Достал журнал учета «гостей» и ловко вырвал страницу, где был зарегистрирован. Оскопил и две смежные страницы, одну – до, а вторую – после своего прибытия. Запихнул листы в карман и поспешно ретировался – на сей раз, чтобы никогда сюда не возвращаться.

На Шабтая вытаращился весь автобус, когда, купив билет, он двинулся в поисках свободного места. Опухший нос понуро шагал впереди  хозяина. Пристроился он в предпоследнем ряду с краю, прихватив с собой дружка, битого за профиль низших рас, да еще не тот пробор с пьяного похмелья…

Соседка по сиденью отстранилась, прижалась к окну. Сидящие рядом пассажиры, в чьем поле обзора он поневоле оказался, с мало скрываемым раздражением, а то и издевкой рассматривали его.

Нос вновь потек, на этот раз сукровицей, но доставать платок под взглядами, рвущими крысиными зубками, не хотелось. Спустя две остановки Шабтай вышел, заметив через окно уютный, утопающий в зелени парк, коих в Йоханнесбурге превеликое множество.

Шабтай шагал по тенистой аллее, высматривая себе место поукромнее. Такое нашлось в самом конце парка – у огромной ели, за кронами которой частым гостям парков – полицейским патрулям отследить его непросто.

Шабтай напился из фонтанчика, тщательно промыл нос, намочил для новых процедур платок и лишь затем уселся на приглянувшуюся ему скамейку.

В парке – пусто, лишь у входа ему встретилась пожилая супружеская пара, завершающая утренний моцион. Уже припекало.

Он водрузил руки на покатые края спинки и… хмыкнул, поймав себя на мысли, что в этой позе напоминает распятие, пока добровольное.  Забравшаяся на его расквашенный нос улыбка кольнула, будто из  сострадания…

Лицо Шабтая погрустнело и окунулось в дымку раздумий. Умные, хоть и некрасивые глаза загустели и, постепенно сужая веки, наконец, сомкнулись. Но ничто не возвещало о том, что отдыхающий заснул или же бежит от реальности, обложившей его свинцовыми тучами.

“Все-таки, как это вышло, – кособочась в чувствах, размышлял Шабтай, – что ночлежка, гнойный отстойник жизни, стала моим последним очагом? Неужели так начертано, запрограммировано так? Хотя… что ты хотел? Начал-то с чего? С запредельного риска, презрев весь свод условностей «Нельзя»! Ведь неоспоримо: родившись для большого, но не там, где нужно, был обречен ломиться промеж шестеренок, поскольку загорожены прочие лазы наверх. А, может, не дано и как слепец блуждал в потемках? И расшибить башку  –  было лишь вопросом времени, отсеивающего из своих палестин как лентяев, так и без меры назойливых? Все же, с чего все началось? Где та ступенька, с которой запрыгнул в вагон, как оказалось, прицепленный не к тому составу? Где?”

– Отец рисковал ради нас, мама! – услышал он знакомый голос, отзванивающий юношеским фальцетом.

– Для чего, сынок?

– Чтобы жили лучше и не маялись как все!

– Деньги – прах, Шабтай. Отца и мужа не купишь…–  мать обреченно, тихо заплакала. – Бросил нас всех…

– Папа – в тюрьме, зачем ты так?

– Поймают – не раз ему говорила! Виноват…

– Виновата мелуха*, мама! Богатеть – во всем мире норма, а у нас –  преступление! Страна…

– Боже, пожалей нас сирот.

Шабтай подошел к безутешно рыдающей матери и бережно поцеловал в белую прядь, которой еще вчера не было.

– Мамочка, не плачь! Вытащу его, спасу!

– Копия отец… Тот на такси бросился, когда мне плохо стало. Останавливаться не хотели. Но тюрьма – не такси, не уговоришь…

В ту ночь Шабтай не спал, уткнувшись головой в подушку, кровоточившей тогда лишь извилинами. Под утро, казалось, у кровати зияет колодец, вырытый его голыми руками. Но, кроме щебня, поживиться, увы, нечем. Внутри же ямы –  ровные бетонные стены,  без стыков, щербин. Лишь скоба торчит, едва выступая. Ухватиться – ухватишься, но не выгнешь, не расшевелишь! Разве что соблазнишь…

Утром на занятия в институт он не пошел, хотя и вышел из дому с портфелем. Без того изведенную горем мать расстраивать не хотел.

Добрый час бесцельно болтался по городу, почему-то заглядывая прохожим в глаза. Казалось, ищет поддержи, но странно как-то, да и в чем… Некоторые недоумевали, но большинство – не обращали внимание. Один из встретившихся, пожилой литовец, по виду – увязший в синильном болоте старик, остановился и направил на него инвалидную палку. Начав с капли, скатившейся между лопаток, холод верткими ручейками разлился по телу.

Дедок, скорее всего, выбросил руку случайно, ибо трудно поверить, что, фланируя без очков, что-либо, кроме внешних контуров, видел, а невнятные заигрывания – тем паче.

Через несколько шагов Шабтай обернулся. Старик стоял на прежнем месте, никого уже не изобличая, и методично протыкал палкой воздух, орудуя, как шпагой, а может, вилами.

“Рапиристу” было за восемьдесят –  возраст его деда, если бы дожил до этих дней. Деда Шабтая, известного на всю округу лавочника, соседи-литовцы закололи, едва немцы пересекли границу Литвы. Лавку, понятное дело, разграбили, а книгу должников сожгли. Европейцы как-никак! Не сожжешь, наследники объявятся, с закладными и прочей кабалой… Зря суетились погромщики, не разумея, что красный кашалот воротится! Наследники? Дудки вам! Жив-живехонек, хоть и без права переписки! История все спишет, под чистую! С исками – прямо к ней!

Больше Шабтай рябью души никого не тревожил и спокойно шел по обретшему конкретику маршруту. У печально известного в Каунасе здания остановился, растеряв внушенную синильным старикашкой решимость.

Возведенный в эпоху Сметоны* дом выделялся прочностью  и – трудно себе представить – шестью этажами. Более высокого здания в Каунасе не было… Местные остряки шутили: «С крыши – Сибирь видна. Ни бинокля, ни билета не нужно!»

Шабтай прошелся вдоль проходной туда и обратно и, глубоко вздохнув, определил ориентир: после третьего посетителя зайдет. Случись среди визитеров женщина, неважно какая по счету, наведается сразу.

Оказалось, что переминающийся в сомнениях и склонный к восточному хороводу мысли Шабтай, не зря себе отсрочки навыдумывал. За полчаса в здание никто не вошел, что неудивительно. Было 10:00 утра, на службу казенный люд валил на час раньше. Из проходной лишь выходили, в подавляющем большинстве –  мужчины, хотя, случалось, и женщины. Лица у каждой – закалены в борьбе с опасными, но, судя по отсутствию макияжа, глубоко законспирированными врагами. Мужчин же студент особо не рассматривал…

Шабтай оперся о стену расположенного напротив дома и методично скоблил каблук о шершавый профиль. Благо, каблук был из хорошей кожи, а не резиновый. Снующие по тротуару пешеходы бросали на него любопытные, но чаще встревоженные взгляды. Кто кого одолел бы раньше –  каблук стену или наоборот – неизвестно, но взыграло предчувствие, что сегодня приступ городской достопримечательности не состоится. Шабтай выглядел несобранным, растеряв признаки цели – хоть какой. Озираясь по сторонам, он уже подумывал, как покороче добраться до дому, когда увидел прапорщика со щитом в петлицах – служивый двигался прямо на него.

– Ты что здесь высматриваешь? – обдал наледью прапорщик, сблизившись. – Не положено!

У застигнутого врасплох лазутчика онемел язык.

– А это что у тебя? – прапор указал на прислоненный к стене портфель. Не раздумывая, прильнул к переговорному устройству губами: – Наряд немедленно!

Через несколько минут Шабтая препроводили в проходную «высотки», где, тщательно обыскав и изъяв студенческий билет, заперли в выкрашенной под камеру комнате.

Там, кроме стола, двух облезлых стульев и зашторенных гардин – голо. Пол отсвечивал стерильной чистотой, но, судя по затхлому запаху, проветривали комнату, как и гостили в ней не часто.

Дверь отворилась, и в горницу, таящую в себе угрозу, но на пыточную все же не походя, проскользнул, словно мышь, маленький и невероятно худой человечек средних лет. Пиджак и брюки на нем болтались, как у годовалого малыша распашонка. Портфель Шабтая, который человечек держал в руке, грешил брюшком на фоне его неестественной худобы.

Мужичок-маломерка рукой пригласил “лазутчика” к столу,  уселся сам и водрузил пузатого. Вынул содержимое, без энтузиазма перелистал конспекты, загрузил все содержимое обратно и опустил портфель на пол.

– Выкладывай, студент, – на Шабтая уставилась пара совсем не злых, но проницательных глаз.

– А я… ничего…

– Как это ничего? Наблюдать за Комитетом госбезопасности – забава? Не ребенок, вроде…

– Я просто… – Шабтай запнулся.

– Просто, здесь не бывает, и шуток тоже…

– Хотел помочь…

– Кому?

– Вам…

– Тогда почему не заходил, высматривал? И откуда мысли о помощи?

– Чтобы сделать доброе людям! – набрав полные легкие воздуха, выпалил Шабтай. Плотная штора на выдохе всколыхнулась, изобразив гримасу, а может, ухмылку какую…

Прокуренными пальчиками-мундштуками дознаватель ударил по столу.

– Помощь, как себе представляешь? Суть ее в чем?

– Знаю людей, кто с немцами сотрудничал…

– Сами тебе рассказывали или как? – оскалился дознаватель.

– Знакомые говорили… – голос воителя добра увял, когда слуга закона сморщился.

Шабтай, безусловно, не знал, что за последние полгода гебистов  захлестнула волна анонимок на граждан, которые якобы сотрудничали с немцами во время войны. Несколько недавних процессов над палачами, приспешниками нацистов, широко разрекламированные властями, вместо того, чтобы занять последнюю полку в архивах страшной, но ушедшей в прошлое войны, породили небывалый всплеск ложных кляуз и доносов. Видя, с какой легкостью раздаются «вышки», нередко тем, кому в пору репрессий едва исполнилось восемнадцать, душевно защемленная публика озверела. Брошенные жены и любовницы – на фронте интимном, метящие в чужое кресло или  незаслуженно обделенные начальством – на стезе карьерной, повздорившие соседи и завистники всех мастей – на лоне бытовом, принялись строчить кляузы, требуя скорого суда. То, что в загашнике болтались смутные, многократно искаженные слухи и всевозможные домыслы, их не смущало. Раз государство с такой маниакальной настойчивостью выкорчевывает последние, полусгнившие поганки дряхлеющей в памяти войны, почему бы под эту лавочку не свести счеты? Только гебистов, по долгу службы вынужденных разгребать множащиеся день ото дня и разящие душевным смрадом кучи, активность подобных «доброхотов» доводила до умопомрачения.

Дознаватель задумался и потянулся во внутренний карман пиджака. Достал студенческий билет и, подержав в руке, положил перед Шабтаем. Указывая на лежащий под столом портфель, сказал:

– Попробуй только на проходную пялиться, арестуем. И чтобы через минуту тебя здесь не было!

– Я еще не все… – пытался возразить Шабтай.

– Неясно выразился? –  дернулся взявшийся за дверную ручку человечек.

– О валюте и иконах могу рассказать!

– Валюте? – гебист опустил руку.

Объявленная медельинскому наркокартелю в 90-х тотальная война  мельтешит невинной игрой в «Зарницу» на фоне карательных акций против советских валютчиков, которые благословил еще сам Хрущев. Но гебист и не подозревал, насколько уникальным окажется материал. Разработав его, он получит звезду майора – на полтора года раньше срока, предусмотренного нормой выслуги лет.

В считанные минуты студент-прогульщик живописал, как несколько получивших  добро на эмиграцию в Израиль семей вкладывают немалые сбережения в валюту и дорогие иконы, рассчитывая беспрепятственно пройти таможенный контроль. И поможет им никто иной, как старший смены на брестской таможне по имени Николай. Все договорено и затребованный таможенником аванс передан. Но впавшие, безжизненные щеки гебиста зарделись, когда Шабтай выдал нечто невероятное, в небогатые фантазией шаблоны преступной мысли Совка не вписывающееся. Оказывается, более половины своих накоплений  эмигранты уводят из страны по безналичке. И не валютой через Внешэкономбанк, а самими что ни на есть деревянными, перевозимыми частными лицами в поездах, автобусах и прочем транспорте на колесах. И не через Чоп, Унгены или Брест, а внутри страны.

У многих планирующих отъезд семей в Израиле или США проживают родственники. У тех  – состоятельные друзья и знакомые, которые не прочь поддержать живущих в СССР близких, эмигрировать пока не собирающихся.

Кандидаты в эмигранты сбрасывают свои деревянные последним, рассчитываются между собой и родственники за бугром  – цикл замыкается. Оттого в переписке между близкими, живущими по обе стороны железного занавеса, столь милое еврейской душе слово «гезунт»* постепенно вытесняется актуальным, но все же более редким в  национальном словаре словом «эсн»*. И все на развес – килограмм, два, а порой и более. Подкопаться не к чему: еды в стране по-прежнему не хватает.

Продовольственная проблема провинции решается целой армией экспедиторов, ежедневно наводняющими Москву из сотен городов и весей. Тогда, что незаконного, если сердобольный родственник повезет из благополучного Каунаса, скажем, в Златоуст «два килограмма гречки», как предписывает письмо из средиземноморской Хайфы или заоблачного Сиэтла. Волка – ноги кормят, а евреев –  взаимовыручка, испокон веков!

– Мы проверим. Понадобишься – позвоню… – обращаясь к кому угодно, только не к Шабтаю, молвил гебист. При этом нервно теребил подбородок.

– Запишу номер! – учуяв реабилитацию, лазутчик бросился к портфелю.

Гебист, должно быть, примерявший нечто, не исключено – звезду на погонах, нырок Шабтая к портфелю проигнорировал и направился к выходу. Но у двери остановился и  буднично спросил:

– У тебя что – хвосты в институте, гонят?

Путаясь в мыслях, доброхот стушевался. Когда вытряс из себя ответ, то увидел перед собой лишь широко распахнутую дверь.

Уныло пошаркав в прошлом и никак не вдохновившись, Шабтай пошел по дорожке обратно. Поймал на улице такси и отправился  в йоханнесбургскую синагогу литваков.

– Я ушел из ночлежки, ребе. Еще ночь – и меня прикончат! – Шабтай опустил носовой платок, обнажая нос картошкой в сине-лиловых разводах.

– Что случилось, Арон? – в голосе раввина мелькнуло скорее раздражение, нежели испуг.

– Мало нам антисемитизма, так в индусы меня записали. Но беда не в этом. Ощущение,  будто ты в питомнике, где выводят шваль да рвань!

– Чтобы устроить тебя, к самому эпископу обратился! –  зло перебил Шабтая раввин. –  Учти, наша община – самая законопослушная в городе. Прикажешь, репутацией ради тебя рисковать? Не могу… Сам посуди, без документов, с дикой историей, не еврейской совсем… Обратись в  Сохнут*, израильское посольство, к местным властям, наконец, –  раввин  отодвинул канцелярские принадлежности, давая понять, что аудиенция окончена.

Шабтай смотрел на ребе и спокойно переваривал вдруг посетившую его мысль:

“Хоть и гонишь меня, все же советом твоим воспользуюсь. И не далее, как завтра, пойду в посольство, только не израильское, а американское. Пробившись на прием, выложу свой единственный козырь, о наличии которого до сих пор не догадывался”.

Последние пять дней стебелек этой давший побег в Габороне мысли наливался соками, но вызрел, обретя силу истины, только сейчас. Шабтай, наконец, уяснил, насколько он опасен для московских партнеров и почему  им так важно поскорее от него избавиться.

Расскажи он американцам о приводном механизме похороненного под обломками «Джамбо» проекта,  то, как минимум, лавры возвестившего о скором закате советского режима ему гарантированы. Сделай он это, не более, чем через сутки, доклад о разложении главарей советской разведки – у  Картера на столе.

“Шантажировать верхушку Первого управления, а может и самого КГБ, президент, вне сомнений, цэрэушникам не дозволит, – размышлял, обкатывая перспективу, Шабтай. – Слишком не прогнозируемы, не просчитываемы последствия. Ломать хрупкий, с трудом сложившийся баланс – ни в чьих интересах. В термоядерный век любое потрясение, расшатывающее остов власти сверхдержавы, одинаково не выгодно обеим полюсам, не говоря уже о мире в целом.

Выйдя на Брежнева напрямую, Картер, скорее всего, предложит сделку. Вот вам информация о разложенцах, разберитесь  по-тихому –  дурной пример заразителен. До частной лавочки власть низвели, создав опасный прецедент, хоть для вас, а хоть для кого. Здесь мы с вами по одну сторону баррикад. Но взамен – придержите вето в ООН по такому-то вопросу, или нечто подобное. Придумают…

Не преминет лягнуть, конечно: “Смотрите, куда с вашим мировоззрением докатились, держащим демос за простофилей и детей. Святая святых – элита разведки, разочаровавшись в авторитарном режиме, компании создает – и не фиктивные для финансирования операций за рубежом, а самые что ни на есть коммерческие, сугубо свои. Не сложно догадаться, на чьи деньги возведенные. И не от скуки или эксперимента ради, а  дабы наравне с  капитанами мирового бизнеса встретить новый, оставивший коммунистов за бортом прошлого день, который, как мы не перестаем твердить, не за горами. Так что, пока не поздно, меняйте вывеску и пристраивайтесь – место в хвосте, между Мальтой и Турцией найдется».

Хотя москвичи играли втемную, но не могли не принять в расчет: я  рано или поздно пойму, что проект финансируется частными, превратившими  государственный бюджет в кормушку лицами. Да, они страшно рисковали, случись, я решу переметнуться. Но пока нас объединяла общность цели, риск, можно сказать, соизмерялся. Между тем после потери «подъемных» и крушения всего проекта единственной выигрышной стороной, как ни странно, оказался я, правда, не сразу разобрался в этом. Вышел из истории с той же баранкой в кармане, что и вошел в нее. Но секретик завалялся, американцам очень даже интересный…

А из Габороне дал деру – скорее интуитивно,  спинным мозгом учуяв смутный запашок беды. Струхнул, что  раздавят как вошь, опасаясь утечки, но не понимал даже какой. Инстинкт, слава богу, на месте. Это пока все, что радует.

Значит, американцы. Но план, каков? Хоть знаешь? Вроде бы…

Hi, I am Shabtay. Род мой старинный, по торговой части все мы. По семейной традиции, не успев из Совка выбраться, тотчас записался в бизнесмены. Но Израиль стана маленькая, давно поделенная – тесно, как в подмосковной электричке. Киснул вместе с тем не долго, решил за жар-птицей в Африку слетать. Там, напротив, сплошное Эльдорадо, берег левый, берег правый… За что хвататься, не знаешь –  глаза разбегаются. Обжившись чуть, определился. Проект – солидней не бывает. Но без горюче-смазочных, как и везде, ни шагу… Где только деньги не канючил – в Израиле, ЮАР, Европе. Под любым предлогом отказывали, хоть и на колени становился. Клерки разные, но апломб один и тот же, из-за пластмассовых улыбок прет: сидел бы в своем Ковно и на профсобрания ходил. Без рекомендаций – чего глаза мозолишь?

Отчаявшись, вспомнил: дай-ка на историческую черкану. Смотришь, откликнутся. Тут, кто бы мог подумать, настоящий почтовый роман завязался. В каждой строчке – страсть да любовь до гроба.

На встречу не то что на крыльях – на плавниках в Берлин летел. Как никак – для них я золотая рыбка. В мир чистогана отведу, не без условия, конечно – под венец! Встретились. Пообщались о любви да дружбе, к семьям перешли. Говорю: “Свекру дражайшему, товарищу Косыгину, привет, млею познакомиться. Где он, кстати? Свадьба без него – не свадьба! Счет кто оплатит и с шалашом нам, голубкам, подсобит?” Отвечает: “Забудь, дурочка, сирота я. Не реви, спокойно! Хоть и сирота, но при бабках. Свадьбы, не надейся, не будет. В Африку свою вали, но приданное получишь. Доставим.”

Обманул аферист брачный! То рейс откладывали, то самолет в Сахаре пропал, в песках растворившись. В какой-то момент скумекала: аферистов – бригада, раз шафера с приданым снаряжают. Но врут, врут без продыху. Безотцовщина? Так и поверю! Отца обнес и скрылся. Носится теперь по белу свету – дурочек таких, как я, потрошит”.

– И это все? – если…не идиоты,  спросят.

– Все, наверно…

– А факты, факты где?

– Факты? Милости просим! В душу мою загляните! Натоптано там галошами, изгажено. А отпечатков клешней – тьма-тьмущая, за неделю не управитесь!

– Нам бы вещественного чего, душа – облако потустороннее…

– Взять, что с меня – душу излить да выплакаться?…

– А чего это тебя, кровей гонимых, к большевикам-юдофобам потянуло? Не маленькая ведь…

– Не школьница, но в девках засиделась… Прикажете всю жизнь одной маникюр сосать!

– Что-то трефным попахивает, а мы в нем ни бум-бум… Видать, отправим тебя по месту прописки –  в ваш достопочтимый интернат! Вот там с души отпечатки и снимут! Семье, как никак, сподручнее… Где у вас душу сканируют и прочий интим? Вот-вот – в Абу-Кабире».

Шабтай стоял перед ерзающим от невидимых колючек раввином и не знал, куда свой путь держать. Не знал он и зачем сюда явился – предвидел еще в ночлежке, как ребе отреагирует. На его месте девять из десяти законопослушных граждан, услышав о советской секретной миссии в Анголе и пистолетных дуэлях, вызвали бы полицию или, в лучшем случае, предложили бы убраться подобру-поздорову.

– Вот о чем я подумал, ребе…– задумчиво проговорил Шабтай.

Погруженный в бумагомарание раввин остановился и со злостью зачеркнул последние несколько слов. Брошенная на стол ручка покатилась по поверхности и упала на пол.

– Может сиделка кому нужна?

– Какая сиделка? – раввин опустил очки на нос.

– Одинокий старик… Или дети заняты, не справляются, – уточнил гость.

– Точно из Советской Литвы! В Южной Африке белая сиделка – все равно, что апельсиновые плантации под Вильно! – назидал слуга божий.

– Я не гордый, да и выбор не велик. Перекантоваться бы месячишко, а там посмотрим, – уверовав в свою идею, гость на глазах менялся, воодушевляясь.

– Устроиться –  как себе пред… – ребе запнулся. – Постой, постой! Барух! Родственница звонила, просила навещать. Старик как перст – дочь недавно скончалась. В дом престарелых – на отрез, а двух чернокожих сиделок в шею. И среди нас расисты…

Глава 17

В эти минуты генерал Остроухов незримо перекликался с йоханнесбургским раввином, поскольку марал свой блокнот. Только зачеркивал не разгневавшие Всевышнего слова, а рисовал квадратики, нанизывая их на пунктир.

Один из квадратиков – чуткий как птица, перекати-поле Шабтай. Возможно, поэтому  самый законспирированный в СССР чертежник  приземлил его на границе листа и без всякого пунктира.

На самом деле, в рабочей схеме Остроухова Шабтай не затерялся, а получил лишь переоценку сниженного волею обстоятельств профиля. Приоритетный же эшелон занял Иоганн, разжалованный из охотника в зайцы, причем, в разгар охоты на иного зайца – многострадального Шабтая, которого по иронии судьбы должен был найти и закопать.

Перетасовка мишеней произошла позавчера, когда в кабинете Андропова  всплыла пушка Иоганна, за последний год славно прополовшая сицилийцев. Именно так криминальное сообщество именуется в Италии, а не мафией – ярлык, приклеившийся к единоутробным братьям на континенте и в США.

Смена диспозиции Шабтаю дала, к сожалению, мало, поскольку, падая с нового, хоть и более низкого этажа, тоже костей не собрать…

– Связывать лучника с нами пока оснований не вижу, – невозмутимо начал Остроухов, явившийся сегодня утром к Андропову на доклад. – Не имея спектрального анализа пули, а точнее пуль – остается разводить руками. Такой калибр мог кто угодно освоить и, как утверждают специалисты, в том числе и в кустарных условиях. Не исключаю и провокацию. Мы хоть и работали чисто, но в некоторых акциях наш интерес, пусть нечеткий, просматривался. Разыгрывая русский след, калибр дублировали, и, начав палить направо и налево, перевели стрелки на Москву, одновременно столкнув нас здесь лбами. Распорядитесь продолжить расследование, дам команду добыть спектральный анализ пули. Надеюсь, он у макаронников имеется…

Андропов промолчал, но его лицо сморщилось от скепсиса и до конца аудиенции так и пребывало в нем.

Он думал: «Как станете выкручиваться, пока не знаю, зато не сомневаюсь, что на выходе – очередная ладно скроенная липа. Вы, служба внешней разведки, почти не контролируемы. На вас работает сама общественно-политическая система, провозгласившая изоляционизм своей внешней политикой, что лишь укрепляет статус священной коровы внешнего сыска. Без независимых источников информации любое расследование в вашей епархии – профанация, ибо проводится самими подследственными. Единственное, что подслащивает пилюлю, – разведслужбы на Западе, несмотря на нарастающую критику, точно такие, как и вы, не подотчетные обществу “каменщики.”

Воспользовавшись паузой, генерал сменил тему, перейдя к иной актуалии – убийству Ефимова. Поелозил немного и заключил: на службе покойный в основном кропал диссертацию, а своими прямыми обязанностями пренебрегал. За сим и расстались.

Остроухов сидел в своем кабинете, продолжая колдовать над схемой. Оцепеневший Шабтай замер в изголовье листа, вокруг же прочих фигур  разверзлось грозящее оползнем ненастье. Одна вариация сменяла другую, кубики то затушевывались, то обводились кольцами, кибитка разбитных фантазий генерал, в конце концов, замерла у обрыва.

Остроухов откинулся в кресле и, сложив руки на коленях, расслабился, утихомиривая сумбур. Но через минуту озадачился и потянулся блокноту. Подобрал, сжал тремя пальцами карандаш и, нацеливаясь, словно указкой, перечеркнул центральный кубик – двумя жирными линиями, накрест. Встал, сверился с часами, отстучавшими обеденные тринадцать, и направился в столовую, даже не удостоив взглядом помощников.

В столовой генерала дожидался начальник Оперативного отдела Кривошапко, обретший после болезни Куницына статус правой руки. В ближний круг полковник входил давно, но в ботсванский проект приглашен все же не был…

После аудиенции у Председателя генерал позвонил Кривошапко и пригласил отобедать. Как правило, за трапезой коллеги решали самое насущное – то, что не могли доверить стенам своих кабинетов, опасаясь как внешней электронной прослушки, так и ведомственной.

– Привет, – буркнул Остроухов, усаживаясь. Он хмурился, что выдавало в нем нацеленность на серьезный разговор. Иных он, впрочем, и не вел – как никак направлявшая токи мира рубка-канцелярия!

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! – по уставу откликнулся Кривошапко, приподнимаясь. Судьба давно повязала их крепче сиамских близнецов, но дистанцию блюли неукоснительно. Не последнюю роль здесь играла конспирация – чем меньше окружение знает, тем лучше.

Выросший как из-под земли официант записал заказ Остроухова.

– Об Иоганне, что нового? – генерал разломил кусок хлеба.

– Зигфриду заказ передан… – расстелилось многоточие.

– Не запутался бы. Да и мишень – Иоганн, один из наших лучших…– ложка в руке генерала замерла

– До сих пор не путался… Думаю, ломать голову не станет – его нынешнему напарнику и поручит!  – чуть подумав, заключил Кривошапко. – А, собственно, что произошло? Осведомиться можно?

– О чем?

– Пока такого класса мочилу с задания подсечкой не снимали…

– Причем здесь класс, полковник, а хотя – как раз и причем. Пушка его всплыла!

Кривошапко чуть хмыкнул.

– Сюрприз ли это, Рем Иванович? Итальянская контрразведка давно ножи на него точит, подбираясь все ближе и ближе.

– Пушка у нас всплыла, а не в Риме! – уточнил, повысив голос генерал.

– То есть как у нас? – Кривошапко чуть не поперхнулся. – Где?

– Знать тебе зачем, Андрей?

– Ах, вот откуда экстренность с Иоганном, теперь понимаю! Тогда лучше Африки для «вычитания» места не найти… – протянул Кривошапко.

– Кстати, где он сейчас, если еще… – Остроухов запнулся.

– Узнав, что Шабтай ни в одном из аэропортов не засветился,  собирался перебазироваться в ЮАР. Чем руководствовался, правда, не знаю. Даже Арина не вынюхала ничего… – откликнулся полковник.

– Для новой бригады досье по Канторовичу готово? Надеюсь, не такое, как в прошлый раз? – грозно пророкотал Остроухов.

Полковник сгорбился и, перестав жевать, подыскивал слова. Очистил рот и заговорил, едва сдерживая сарказм:

– Своими сведениями вы тогда почему-то не поделились, товарищ генерал-полковник. Подбросили вводную, словно Колонный зал в огне! В картотеке отдела – Шабтай полуспящий агент. Старое фото, данные по вербовке и разная дребедень.  За восемь лет после внедрения связные встречались с ним лишь дважды. То, чем потчевал, можно было и в газетах вычитать, пусть между строк. Пустышка, коих в загашнике сотни! И вообще, как он нам дорогу перешел?

– Пока не перешел. Но перейти не должен – понял! –  брызнул злобой Остроухов. Но тотчас возобладав над собой, степенно продолжил: – Вот что… держи его в фокусе, но новую бригаду не снаряжай, отбой. Наймем  детектива, кого-то из местных – пусть его из бантустанов и выковыривает. Шабтай уже не приоритет, как и Иоганн, впрочем… Статус, однако, у обоих прежний!

Кривошапко уставился на шефа и ребром вилки вгрызался в отбивную, пытаясь отслоить кусок. При этом нож в другой руке бездействовал. Не справившись, отложил вилку и нож в сторону.

– Догадываюсь, наверно… Иоганн-Иоганном –  Зигфрид уберет его не сегодня-завтра, но сама инфраструктура Цюрих – Вадус остается. Но разворошить то гнездо – даже не риск, не знаю что это…– казалось, Кривошапко сам не может объять сказанное.

– Потому и позвал, куратор как-никак, – подбодрил генерал.

– Дела, Рем Иванович, хуже некуда… Говорите, в Москве о пушке пронюхали, но умалчиваете кто.

Тут  Кривошапко пронзила дикая, сложившаяся из нескольких, на первый взгляд, не связанных между собой составляющих мысль. Гибель аудитора Ефимова, внезапная болезнь Куницына и команда «списать» безвестного ему Шабтая, изумившая несвойственной Остроухову горячностью –  последствия какого-то непоправимого хоть и остающегося пока втуне провала генерала, размахом и драмой события способного потрясти основы советского общества. О самом внешнем сыске и заикаться не приходилось – их с генералом тандем за последний год наворотил такое, что в истории мировой разведки, возможно, аналогов не найти.

«Но Остроухов, скорее всего, пошел дальше, отринув последние самоограничители в своем вызове режиму, – принялся анализировать Кривошапко. – Судя по картине, генерал агонизирует, коль, чтобы выжить, задирает всех подряд».

Тут полковник налетел лбом на невидимую преграду и похолодел.

«Ведь разоблачение генерала автоматически влечет и мое, – дико запаниковал Кривошапко. –  Попав под трибунал, Остроухов сдаст меня, не задумываясь, пусть я лично к каким-то «разработкам» и не причастен. Ему не то что нет резону утаивать сообщников – поскольку раскопают или расколют по любому –  в нашей структуре благородству не бывать в принципе. В цеху, управляемом законами стаи, самопожертвование противоестественно или нефункционально, как теперь принято говорить. Иоганн же, мой многолетний подопечный, снаряженный по команде Остроухова убрать темную лошадку Шабтая, жертва еще одного провала. А какого – мне ли не знать, ибо, по большому счету, я сам его смотритель и архитектор.”

– Решение примем сейчас, – выплыл из дымки, Остроухов. – Пока ясно лишь по Иоганну, остальное – непредсказуемо все…

– Нет здесь решения, – Кривошапко протяжно вздохнул. Да так, что свежий огурец в его тарелке окрасился в бочковой.

– Пушка так впечатлила? Привыкать ли нам, Андрей?… – успокаивал полковника генерал.

Кривошапко более чем тщательно пережевывал очередной кусок. Его одеревеневшие глаза при этом смотрели куда-то в сторону.

– В армии, только призвался, – полковник, наконец, очистил рот, – по первой отказался за дедами пол вытирать. Мыл, раскорячившись, а они в наглую затаптывали. Бросил тряпку и ушел. Ухмыльнулись, да и только – офицер болтался неподалеку. А ночью избили пряжками… – Кривошапко запнулся, должно быть, переживая старую, но все еще не отпускающую боль. Чуть погодя резко повел головой, продолжив: – И, не дав зализать раны, тот же пол заставили драить до утра. Думаете, в те секунды, размазывая слезы и кровь, рвал и метал поквитаться или, напротив, к мамке, хотелось под подол. Дудки – стать старослужащим! И не на призыв-два, а так, чтобы на всю жизнь. Как понимаете, сбылось. Да, шел к тому годами! Одно движение моего пальца и начинают драить пол в разных концах света и многие…

– Ведешь счет? – встрял Остроухов, но как-то робко, приглушенно. Казалось, его заинтересовал именно счет – ни нотки сарказма или сомнений в вопросе не прозвучало.

– К счету и клоню. Позвольте закончить вначале. Драят-то драят… но пряжками – работает далеко не всегда. Где-то да вылезет. Отомстил я тогда – не врубились даже. Еще в бытность салажонком…

– Андрей, это бунт или как понимать? – насторожился Остроухов.

Сменив за минуту-другую с дюжину ликов – от прободной паники – до образа прыщавого юнца, тужащегося что-то доказать в этом безнадежно спертом мире, – полковник  обрел солидность высокопоставленного функционера. И не на вынос, а органичной уверенности в своей правоте.

– Что стряслось у тебя, не знаю, – Кривошапко впервые обратился к генералу на «ты», –но цепочку Цюрих – Вадуц не тронь, страшнее трибунала!

Многозначительно помолчав, продолжил:

– Случись, свои захомутают нас, в газетах, как не сложно предположить, ни сточки. Но машина правосудия отмотает свой цикл: следователи, прокуроры, протоколы, апелляции и даже заключение врача. Здоровая, небесполезная для обреченного на смерть бюрократия. Даже родственникам о приведении приговора сообщат, взяв расписку о неразглашении.     Те же ребята, только наступи им на хвост, протоколов вести не будут. Железный занавес для них – марля да и только. Они нас не то что из Лубянки или охраняемых жилых зданий достанут, из спецбаз, если захотят. И достав, распилят живьем и так утилизируют, что, обнаружь какой следопыт, останки не идентифицировать!

Остроухов взял в руки давно им допитый стакан и, покручивая в разные стороны, рассматривал остатки прилипших ко дну фруктов.

– Вот что тебе скажу, – Остроухов вернул на стол стакан, – прописные истины не гони, время дорого. Никто на твоих масонов не замахивается, но цюрихский резидент… Сплоховал я, да и ты тоже! Спешка все…

– О чем вы, Рем Иванович?

– Нельзя было через него команду Зигфриду передавать о списании Иоганна! Резидент ведь знает, что он – единственное связующее звено между нами и Корпорацией. Удивляюсь, как до сих пор удочки не смотал. Коль убирают Иоганна – и причина здесь не важна – он второй после него, даже первый по важности свидетель!

– Что-то ты совсем, Рем Иванович… – Кривошапко бросил на генерала совсем не ернический, скорее снисходительный взгляд. – Ну, куда ему сматываться? В отличие от Иоганна, прекрасно осведомлен, кто его новые сохозяева, и понимает, что, пустись в бега, достанем, если не мы, так смежники. Более того, будучи единственным контактом между Корпорацией и нами, находится под двойным контролем, о чем ему, конечно же, известно. Кстати, передав Корпорации прямой канал связи с Иоганном, я опасался как бы не подстроили ему чего, инфаркт, к примеру, но, если честно, то не очень. Время Дикого Запада и мировых войн прошло, все мало-мальски влиятельные силы сегодня договариваются или стремятся договориться. Пока хартия соблюдается, жокеев в заезде не меняют. В конце концов, Зигфрид стал выходить на Иоганна напрямую, а наш резидент цел и невредим, исправно работает на нас и как-то на них, конечно… – поток красноречия вдруг иссяк.

Остроухов, хотя и в упор глядел на Кривошапко, казалось, думает о своем, мало-помалу вытесняющем все прочие раздражители. Посему, учуяв в какой-то момент  самоустранение генерала, Кривошапко, потупившись, умолк.

Остроухов изобразил на лице нечто среднее между досадой и извинением, после чего жестом показал: продолжай, не злись. И до конца беседы прилежно полковника слушал.

– Значит так, Рем Иванович, – нехотя заговорил Кривошапко, все еще дуясь, – Корпорация нам не враг, опасаться утечки информации не стоит. Им объяснять не нужно, что малейшая прокол по разработке Цюрих-Вадуц,  дойди молва до высших эшелонов советского руководства, для нас смертный приговор. Здесь мы можем рассчитывать не только на взаимопонимание, а и взаимовыручку. И, совершенно зря, действуя по коммерческой схеме, перевели Зигфриду за Иоганна пай. Достаточно было выйти на резидента и тот, связавшись с Корпорацией, устроил бы это бесплатно, причем, в считанные минуты. Кроме того, само решение «растопить» Иоганна, скорее всего, тоже ошибочное, ну, на худой конец, поспешное –  агент-то он глубокой лежки. Даже если у нас перевернули бы все вверх дном и сумели его персоналию вычислить, попробуй разыщи его – в Копенгагене он нечастый гость. Да, после стольких лет покоса он узнал многое, а раскопав об иудействе Андропова, недопустимо много – захоти переметнуться. Поработав год на Корпорацию, вроде, «заслуженный отдых» скулит по нему, подвывает. А когда пушка всплыла, сам по себе напрашивается. Но, право, дешевле и убежден – надежнее было его переправить домой. Он же своей «ущербностью» еженощно потеет – не хуже нашего понимает, что и почем. Почти убежден: впрягшись в цюрихский проект, заготовку припас, чтобы с того света с неверными хозяевами поквитаться. И конвертик   датской метелке на хранение сдал, ждет-дожидается. Пропаду на квартал, нашей любви изменю, слюни марки, не морщась. Любовь до гроба – значит до гроба, клятвами не разбрасываются!

Кривошапко прочистил горло, по-видимому, готовясь к заключительному аккорду. Он не заставил себя долго ждать.

– Вот, что я тебе скажу, товарищ генерал-полковник, ты, конечно, гений, спору нет, но талант твой, по большей мере, системно-стратегический. В мутных водах мировой политике – как на приусадебном участке, обзор перспективы – словно пророк, подбор кадров – всегда самых лучших. Впору при жизни памятник ставить, по крайней мере, в музее мировой разведки, когда откроют такой. Но зачем, ни с кем не советуясь, лезть в оперативные наработки, которые у нас высиживают годами, а порой десятилетиями. Треснуло, разошлось где, не темни, не нам ли с одной миски хлебать до гроба. И баланду – не худший удел.

Лицо генерал окрасил румянец, но означал ли он завершение трапезы или закат легенды Остроухова строить догадки не пришлось.

– Корпорация все-таки, что это такое? Надеюсь, уяснил за этот год? – задал какой-то простецкий вопрос Остроухов. Особенно на фоне умственных редутов, только что возведенных оберсыскарем. Таким же по-мужицки незатейливым был и голос генерала.

Кривошапко, так вдохновенно, хоть и по-дружески стегавший  самолюбие генерала, потянулся за салфеткой, притом, что в его тарелке высилась, чуть ли не горка использованных. Волнуясь, что Остроухов его грубо оборвет, восстановит дистанцию, а главное – осадит тыкать, полковник коверкал одну бумажку за другой. Вытащив последнюю, хотел было вернуть ее обратно, но, не оприходовав, бросил в тарелку. По всему чувствовалось: вопрос застиг его врасплох.

– Обед заканчивается… – после прелых раздумий отбоярился Кривошапко. Глаза его рассеянно блуждали, опасаясь пересечься взглядами с непринужденно его разглядывающим генералом.

– Тогда на узле связи поговорим, – Остроухов уверенно встал на ноги. – Встретимся в семь. Мне нужна вся картина, в полном объеме.

– Вы же в курсе… – Кривошапко восстановил дистанцию сам.

– В семь! – генерал устремился к выходу, не прощаясь.

До шести генерал провозился с начальником сектора внедрений. Отклонив под разными предлогами все предложенные для засылки кандидатуры (причина – дефицит им же разворованного бюджета), Остроухов задумался, как с пользой для дела провести остававшийся до встречи с Кривошапко час. Размял кисти рук и потянулся к сводке текущих событий, начал читать. Но, дойдя до раздела «Польша», охваченной жестоким политическим кризисом, захлопнул папку. Ни один советский аппаратчик, включая его самого, не знал, как эту опухоль рассосать, ибо танки на сей раз, памятуя чешский опыт, вводить не отважились. Дабы отвлечься, генерал взял в руки папку с грифом «Подборки», формируемую аналитический отделом службы. В нее подбирались вырезки из западных изданий по темам, представляющим Главному как долговременный, так и преходящий интерес.

Сверху лежала опубликованная в «Вашингтон пост» статья-обзор о военных действиях СССР в Афганистане. Остроухов  прочитал название и курсировал по статье с такой скоростью, что о даже о беглом восприятии материала не могло быть и речи. Не пройдя и половины, остановился и, подобрав со стола ручку, подчеркнул несколько цифр. По сведениям американцев, они отражали потери Советской Армии во все разрастающемся конфликте. Судя по вздернувшимся уголкам губ, американские цифры расходились с данными, поступавшими к нему из Министерства обороны.

Последующие несколько заметок составляли пеструю мозаику международных новостей и сплетен: кадровые перемещения в электронном гиганте IBM, клубничка об интимной жизни британских парламентариев, прогноз о перспективах режима Пиночета и статья под броским названием «Космос против диктатуры» из «Франкфуртер Алльгемайне». Генерал, однако, ее читать не стал.

Остроухов оперся о спинку кресла, забросил руки за голову. Ему казалось, что в диком галопе последних недель он впервые ухватился за стремя. Двумя пальцами только, но то был первый вселяющий надежду контакт. И, воплотись он в полный хват, появлялся не то что новый диапазон потянуть резину, чем он в последние дни занимался, а реальный шанс выжить. Более того, все вернуть на круги своя.

Разговор с Кривошапко, каким бы нелицеприятным, хоть справедливым, он не был (Остроухов не мог этого не признать), вдруг разложил на ладони эту возможность, а чуть позже и поставил ее на попа. Последние четыре часа генерал в торопливом, но преисполненном оптимизма копошении обыгрывал обретение и даже по-детски упивался им, хотя  и работал, не переставая. С момента крушения ботсванского проекта Остроухов уже не помнил себя прежнего, внутренне весь сложился, растеряв исполинские силы, еще недавно вершившие судьбу своей страны, да и прочих тоже. Жил утилитарной, биологической потребностью уцелеть и… плодил одну ошибку за другой.

Ближе к концу аудиенции Остроухов поймал себя на мысли, что ему страшно хочется прекратить прием – вызвать к себе Кривошапко, все обсудить, уладить. Но  еще больше, чем обрести спасательный круг, он жаждет возродить свое «я», заполнить вакуум из метаний и дрожи приятной тяжестью в плечах и помыслах.

Звонок прозвучал сигналом к действию: генерал почему-то подумал, что абонент – Кривошапко, решивший встретиться с ним раньше времени. В несвойственной ему манере Остроухов дернулся к столику с аппаратами. Но, увидев, что звонит Цвиркун, курирующий его зампредседателя, изменился в лице. Просветленность сменило недоумение с оспинами опаски.

Разговор напоминал американский экзамен, правда, в устном исполнении: Цвиркун спрашивал, а Остроухов односложно «да», «нет» отвечал. В какой-то момент речь генерала  раздалась за счет отдельных, чисто диалоговых слов «невозможно», «для чего», а в эпилоге нехотя снизошла к целым предложениям «За врачами – слово» и иным развернутым фразам из лексикона медиков.

Цвиркун, назначенный главой комиссии по расследованию причин гибели Ефимова, настаивал допросить обнаруженного неподалеку от места убийства сына Куницына, Остроухов же прилежно отсылал начальство к врачам.

В какой-то момент явно не ложившейся беседы генерал наклонился над столом и вытянул телефонный провод. После чего левой рукой поддел верхнюю, непрочитанную им заметку и резко поднес к глазам. Бумага загнулась, но первая колонка осталась в поле зрения. Глаза забегали и, перебирая пальцами бумагу, Остроухов выпрямил остальную часть статьи. Осилил ее в два счета.

Разговор с Цвиркуном заканчивал некий подключившийся полуавтомат. Остроухов, ярко вспыхнув, зажил отдельной, отмежевавшейся от текущего события жизнью.

Трубка лежала на столе и мерзко пикала, никак при этом главу разведки не тревожа. Он держал статью уже обеими руками и в пугливом волнении перечитывал вновь.

Часы показывали 18:15, генерал щелкнул на селекторе тумблером. Дожидаясь ответа, нетерпеливо постукивал кулаком.

– Да, товарищ генерал, – донесся голос Кривошапко.

– Если свободен, встретимся сейчас, – предложил Остроухов.

– Свободен, уже давно, – безлико, пустым голосом ответил полковник.

– Как договаривались…– генерал щелкнул тумблером.

Вытаскивая на ходу ключи из кармана, Остроухов дошел до двери, но, вспомнив о чем-то, остановился. Размашистыми шагами вернулся к столу и водрузил телефонную трубку на аппарат. Сигналов она уже не издавала.

Узел связи работал круглосуточно, являя собой объект, оснащенный суперсовременной радио, теле- и электронной аппаратурой. Сюда стекались донесения от сотен агентов, некоторые из которых даже не представляли, кто их истинный дирижер. Радиошифровки поступали из советских посольств, существующих под различными личинами резидентур и многочисленных кротов. На узле складировались  и многочисленные издания – газеты и журналы, где в невинных, на первый взгляд, объявлениях агенты передавали закодированную информацию. Открыт был доступ и ко многим телевизионным станциям мира.

В помещении узла всегда толпилась уйма народу – как обслуживающего персонала, так и всевозможных пользователей. Появление в любое время суток высших офицеров Управления, как и самого главы, ни у кого удивления не вызвать не могло. Разведка, как никак, элитные, круглосуточные часовые родины.

Остроухов появился в узле ровно в 18:45, чтобы Кривошапко, примелькавшись, слился с пейзажем. Сам же, якобы прибыл на совещание-летучку на месте сориентировать подчиненного.

Полковник сидел в операционном зале – держал в руках папку со свежими, недавно полученными донесениями и внимательно их изучал. При виде начальства встал и дожидался патрона, пока тот не подойдет, стоя.

Остроухов предстал перед Кривошапко в очередном новом обличье: в каждом движении проглядывали освобождение от бремени и кристаллизующаяся цель. Можно было предположить, что он вышел на прогулку с самим собой, дабы посмаковать, насладиться накануне его посетившей удачей, чья животворная энергия так сладко морит душу, зовет, зовет…

– Где посидим? – спросил Остроухов. – В спецкомнате?

– Здесь. На виду, но в гуще…– окинув взором зал, определил Кривошапко.

– Конспиратору виднее…– заметил генерал.

– Начинать с выводов, товарищ генерал-полковник?

– Начинать буду я, изменилось немного…

– Как прикажите, Рем Иванович, – Кривошапко передал папку с донесениями, разыгрывая деловую встречу.

– 10 января на территории Ливии, в Сахаре, разбился «Боинг», летевший по маршруту Мюнхен – Йоханнесбург. Слышал? – отложив папку на соседний стул, объявил Остроухов.

– Да, но как это к нам? – Кривошапко пожал плечами.

– Еще как! – восклицательный знак вспыхнул скорее в глазах, нежели в словах генерала.

– Любопытно… –  молвил полковник, подумав про себя: «Вот сейчас он все и расскажет…»

Остроухов задумался. Казалось, прикидывал, что рассказать, а что утаить от сыскаря. Решившись, продолжил:

– В самолете летел наш парень и вез кое-что. Скажешь: до сороковин еще далеко, а поминки справлять уже поздно. И будешь, должно быть, прав. Только самолет разбился не вдребезги, а раскололся на две части, то есть боролся за живучесть до последнего. Судя по снимкам, передняя часть, правда, сгорела. В совместной поисково-спасательной операции Ливия немцам отказала, сославшись на суверенитет своих границ. Сами же, скорее всего, и не искали. Отчаявшись, бундеса* обратились к американцам, и те через спутник сфотографировали место аварии. С минуты на минуту разразится скандал, ибо Кадафи, несмотря на снимки, упирается пускать немцев в свое воздушное пространство. Но деваться ему некуда, рано или поздно международному давлению уступит, что нам совсем не улыбается. Чуть позже поясню почему.

Имя нашего агента – Эрвин Колер. Он – из личного резерва Куницына, подчиняется лишь ему. Завтра, не позже, чем к концу дня, узнай две вещи: какое место было в самолете у Эрвина и точные координаты падения самолета. «Франкфуртер Альгемайне» его на схеме приводит, но, как понимаешь, погрешность там в десятки, а может, и в сотню километров.

– У меня такое ощущение, будто сам на том борту. Все это зачем!? – Кривошапко напоминал человека, который, страдая амнезией, вдруг обрел память, и она надавила всей махиной.

– Теперь, похоже, пристыжу я тебя…– без всякого апломба съязвил Остроухов. – Если Эрвин сидел в хвостовой части, то, возможно, выжил, по крайней мере, при падении, – генерал умолк, вновь сверяясь с внутренним навигатором. Чуть погодя продолжил: – Дает нам это, правда, не очень много, поскольку на сотни километров огнедышащая пустыня вокруг. Но наиболее вероятно – погиб еще при приземлении. Окажись, что сидел в носовой части, поиски сворачивай – сгорело там все, если в хвостовой, то вариант актуален, при всех его издержках. Нам, в общем-то, не Эрвин нужен, а то, что он вез. Вез с собой, а не в багажном отделении. Как в воду глядели…

– Ну а дальше что? – осведомился Кривошапко. Он часто мигая глазами – должно быть, норовил стряхнуть маску отупения.

– Дальше – твой черед. Кто у нас главный опер? – подначил подчиненного Остроухов.

Кривошапко, закаленный в боях с самыми изощренными врагами, вдруг почувствовал, как пружина времени, дав под зад, отфутболила его в далекое детство. Там он, трехлетний мальчуган, отбившись от отчего дома, затерялся на незнакомой улице. Со всех сторон обступили гуси, которых подпасок гнал с местного пруда. Их гогот разрывает барабанные перепонки, а длинные шеи с уродливыми клювами норовят  укусить. Он даже не укрывается, ведь вокруг даже не леденящий ужас, а непроглядный, застывающий в магму мир. Не можется ничего – ни убежать, ни пошевелиться даже. И все, что остается – в склепе ужаса неумолимо каменеть.

– Почему молчишь, совещаемся ведь… – призвал к ответу Главный.

Обескураженный полковник, словно механическая игрушка на последнем взводе, дернулся правой рукой к лицу. Медленно склонившись, застыл в позе мыслителя Родена.

– Туфта все это… – невнятно пробурчал сыскарь.

Остроухову казалось, что он слышит собственный голос. Выдав свой ладный макет, он выдохся умственно и физически. На исходе пронзило: идея нереализуема, смелый, но чисто авантюрный прожект.

– Ты что-то сказал, полковник? – не расслышав, решил уточнить генерал.

– Без «Вымпела» не осилить, говорю, – Кривошапко оторвал ото лба руку. – И как понимаю, к Андропову с этой разработкой не подкатишь,  «Вымпел»-то его прерогатива.

– Догадался откуда? – подивился Остроухов.

– Что тут неясного? Полуанонимный Шабтай, наш лучший ликвидатор Иоганн, Ботсвана, а теперь и борт Мюнхен – Йоханнесбург, в Сахаре разбившийся. А я об этой операции – ни сном, ни духом. Куда уж более – срослось!

– Вариантов не видишь?

– Раз борт ливийцы не нашли, он в самое пекло упал – вот и весь сказ. Без вертолета – бессмысленно. В Европе мы бы наняли частный, а в Африке… разве что караван. Нет, туфта, однозначно!

– Тему закрываем?

– Почему? – спокойно возразил Кривошапко. – Место Эрвина в самолете и район падения выясню. И немецкое министерство транспорта попасем – на предмет развития… Борт, если не ошибаюсь, немецкий?

– Оттуда.

– Посмотрим…Где черт не шутит!

– Ты о чем?

– О высадке забыть, без сомнений. Когда же похоронную команду призовут, подключусь – на хвост сяду! Но мне почему-то кажется… Агент – из завербованных или наших – забыл спросить?

– Наш человек, – сообщил Остроухов.

– Спецподготовку проходил? – спросил полковник.

– По полной. Подожди, думаешь мог выбраться?

– Я, Рем Иванович, ничего не думаю, а считаю. И арифметика проста – 1 к 100. Но… что-то кольнуло, уже не помню когда… Нет, туфта все это, туфта, однозначно!

В потухшем лице Остроухова разлилась смиренность и какая-то унылая, давно досаждающая боль. Он бессмысленно листал папку с донесениями, не читая. Кривошапко вдруг открыл для себя: «Как же ты осунулся, генерал! Укатали сивку крутые горки…»

– Может, перейдем к теме номер раз? – полковник разорвал паузу, промозглую для обоих.

– Да-да! – поспешно, даже угодливо откликнулся Главный и захлопнул папку.

– Так с выводов или с самого начала?

– Детали важны…

– Тогда восстановим скелет событий.

– Если скелет, то осторожно… – на полном серьезе заметил Остроухов.

Кривошапко даже не улыбнулся – прилаживался к стулу, будто придавая важность разговору.

– Когда и на чем Корпорация подловила нашего резидента в Швейцарии, не знаю, да и не важно совсем. Женщины, наркотики, деньги – у порока фантазия небогатая, зацеп не разорвать зато. Замариновав на греху, вытрясли из него по полной. Почему взяли в оборот именно его, сказать трудно. То ли своим поведением спровоцировал, то ли пронюхали о наших, проводящихся через него  нелегитимных экспериментах и путем шантажа решили загнать в силки верхушку советской разведки. Но скорее… ладно, об этом потом. Началось все, как вы помните, с планов Пентагона развернуть ракеты «Першинг-2″ в Европе. Брежнев и Политбюро просто взбесились, требуя от нас карты-схемы стартовых площадок. Невзирая на огромные усилия, все между тем уходило в песок, мимо. За сто тысяч марок, наконец, удалось склонить сотрудника в БНД* раздобыть интересующую нас информацию. Но, взвесив все «за» и «против», тот в последний момент отказался. Имея допуск – в случае расследования – попадал под прямой удар.

И тут… вы, Рем Иванович, производите на свет просто таки сногсшибательную идею: раскрыть немцу для прикрытия один из наших не последних секретов – намеченный демонтаж ракет АК-80, нацеленных на Рурский бассейн. Отмечу: предположение, что НАТО рано или поздно узнает о свертывании комплекса, имело под собой достаточно оснований. Бундес повелся, и, в конце концов, карта-схема приземлилась в Москве. Офицера федеральное правительство наградило, но в скором времени он накладывает на себя руки – муки совести одолели. Предсмертной записки, на наше счастье, не оставил.    Здесь в БНД задумались, а с чего это удачливый разведчик руки на себя наложил. На тот момент натовцы разнюхали, что карта развертывания «Першингов» у нас, и принялись шерстить на предмет источника утечки. Но с мертвого, как известно, взятки гладки…

Далее сплошные знаки вопроса. Либо швейцарский резидент у Корпорации не вчера под колпаком, и они давно осведомлены о его связи с покойным, либо в БНД у них собственные информанты, которые, выкрав результаты внутреннего расследования, обнажили швейцарский след. Но я, если честно, не рекомендовал бы гадать на шпионской гуще. Дело в том… – Кривошапко запнулся, наверное, формулируя мысль. – Судя по размаху и дерзости их упражнений, Корпорация – не что иное, как теневое мировое правительство, взявшее на себя миссию лечить язвы  общества, которые, по их разумению, множатся день ото дня. И не последняя здесь причина – жестокое противостояние двух антагонистических систем. А…являясь антитезой коммунистической модели, Западу ничего не остается, как дарить подданным все новые и новые свободы. В основном, в сфере частного предпринимательства и освобождения от пут бюрократии и государственного контроля. Так их истеблишмент оттеняет свое родовое отличие, зазывая под свои знамена, как либеральную интеллигенцию, так и простой люд. Но… на деле лишь усугубляет политический хаос и плодит тепличные условия для разгула преступности.

Глубоко убежден, что… на этой грядке общественной сумятицы и пикировок систем и произросла третья сила – Корпорация, братство социально мотивированных и высокоорганизованных граждан, обеспокоенных за дальнейшую судьбу человечества, как бы это помпезно не звучало… Их в равной мере не устраивает откровенный декаданс западного общества, так и… окостеневшая модель нашего жизнеустройства. Но в еще большей мере, осмелюсь предположить, Корпорацию беспокоит раскол мира на два противоборствующих лагеря, что для извечного западного прагматизма –  вывих, не вправив который, могучему, достойному человечества прогрессу не бывать.

Но…не думаю, что, шокируя нас компроматом о шашнях с БНД, который год назад Корпорация переправила через скурвившегося резидента, они преследовали столь ничтожную цель, как заиметь чудо-ликвидатора.  Мне тогда казалось, что, беря в подряд ландскнехта, они нуждаются в абсолютно надежном, предсказуемом исполнителе. Мы действительно иная галактика, не соприкасающаяся с западным миром ничем. Но, боюсь, дальше своего носа я не глядел, что неудивительно. Испугались мы тогда до икоты, не понимая, кто они вообще, и, каким ветром их задуло в наши края. Лишь объяв масштаб действий Корпорации, качество проработки заданий, понял: нас захомутала никак не сопряженная с государственными механизмами, совершенно независимая структура. А прилежно работающий на них Иоганн – не более, чем пробный шар в наших отношениях, полигон для притирки, смотрины. В Лубянке…Корпорация видит партнера, крайне важного и долговременного, дабы в сообща перестроить мир по своему образу и подобию. Скажете, одолели фантазии, детективов начитался…

– Почему? – возразил Остроухов. – Вовсе нет, излагаешь толково, весьма. Детали только где?

– Какие здесь детали, Рем Иванович!? Знаю не многим более вас – докладывал-то регулярно. А все мои обобщения – вокруг ликвидаций Иоганна – наряду с его отчетами за деталями по прессе следил.

– Это все, чем порадуешь? – генерал подозрительно взглянул на визави.

Чуточку терпения, Рем Иванович…Кроме Зигфрида, Корпорация пока не приоткрыла нам ничего. Зигфрид же, убежден, рядовой диспетчер, коих у них, скорее всего, несколько. Выяснил, кстати: лихтенштейнец ни в одном из полицейских досье Европы не значится. Деньги за ликвидации… нам переводили с оффшора – зацепки ни одной.

Резидента, как вы распорядились, я подверг карантину. Он давно статист, поручаем лишь сбор и анализ открытой информации. То, что о Корпорации у него сведений ноль, склонен ему верить. Имею доказательства, пусть косвенные, что его действительно шантажировали по телефону. Когда установили с нами связь, задания Иоганну первые полгода передавали через тайник.

– Говоришь зацепки никакой, но деньги регулярно поступали… – генерал задумался.

– Да, регулярно, ну и что?

– Разговор, в общем-то, о деньгах…

– Доступ к счету Иоганна у Богданова. Я контролирую лишь цифры прихода.

– Ладно, полковник, – генерал вновь отбросил папку, – экскурс в подноготную масонства закончен. Теперь о деле. Нам понадобились деньги… Причем, сумма – внушительная, два миллиона долларов. Подчеркиваю: именно нам, не мне или кому-то другому – намотай себе это на ус… Купюры… должны быть вложены на наши европейские счета, банковские переводы сойдут тоже. Когда – не позже, чем через два месяца, от силы три. Обглодав с дюжину вариантов, не ранее, как сегодня в обед, понял, кто может ссудить. И донор этот – Корпорация.

Лицо Кривошапко заострилось, напоминая мордочку хитрющего, верткого зверька, унюхавшего, но опасающегося спугнуть добычу.

– Сообщи резиденту,– продолжил Остроухов, – пусть заложит в тайник связи письмо: «Назрела встреча – между Москвой и руководством Корпорации». После команды списать Иоганна такой контакт естественен – наши разъяснения и консультации о новом лучнике. Если откликнутся, вылетишь и проведешь переговоры. Вкратце все.

– С их стороны – подарок или ссуда, не смог уловить? – в голосе Кривошапко мелькнула издевка.

– Как договоришься…

– А покрытие? Сумма немаленькая, на средний завод тянет… – засомневался полковник.

– Можно Иоганна на двух стрелков рокировать – пусть ссужают в счет будущих ликвидаций… Но не думаю… Баш на баш захотят, скорее всего. Нам, к слову, кроме государственных секретов, торговать нечем – как бы я этого не хотел… – стушевался Остроухов.

– Если бы! Грохнуть или даже теракт – не хотите! – воскликнул Кривошапко. – Их методика: скальпель хирурга и ни одного зажима! На терапию не размениваются!

– А Иоганн чем занимался?! – возразил генерал.

– Не в Европе грохнуть, а у нас! И вычесть не криминал-дешевку, а из нашей первой сотни, а то и двадцатки, возможно. Лишь такое на два лимона разменивается. Прочее – не убежден. Плечо подставить – всегда пожалуйста –  сам говорил. Но такие бабки… Кто бы они ни были, эти ребята – европейцы, до мозга костей рацио! В одном однако не сомневаюсь: деньги у них водятся и очень большие.

– Вот и хорошо! – воодушевился Остроухов. – Тогда за работу, Андрей!

– Где подгнило, смею вас спросить?…

– Всему свое время, полковник.

– Значит в «Боинге» капусту везли…– бормотал себе под нос Кривошапко, оживившись вдруг: – Может, дадим задний ход по Иоганну, а?

Казалось, Остроухов распрощался с темой и думает совершенно об ином.

– Вот этого не делай! – с лика генерала слетела дымка раздумий. – Именно сейчас, когда Корпорация – наш реальный шанс. Сам говорил: люди серьезные, шуток, не говоря уже зигзагов, не приемлют. Значит, не судьба…

Глава 18

Зам. начальника габоронской полиции Дунгу неспешно шел к  клубящемуся, но уже затушенному пожарищу, путаясь в сомнениях, стоит пробираться внутрь или нет. Утром надел парадный комплект униформы светло-кофейного цвета, поскольку строевой, изрядно заношенный, жена бросила в стирку.

Раскидывая ногами головешки, Дунгу все-таки углубился в гарь, но, не осилив и метра, повернул обратно.

– Сюда его! – вернувшись на дорогу, крикнул Дунгу подчиненным. Они с опаской переминались в хаосе обгоревших балок и подпор, бывших некогда скобяным складом.

Один из служивых бросился к джипу и в скором времени вернулся с занавоженным полотном брезента – его использовали как подстилку при починке автомобиля. Расстелив дерюгу на избежавшем разруху островке, присоединился к коллегам.

Копы ходили вокруг да около и странно копошились.

Возникло ощущение, что пожар затушили не полностью, хотя все вокруг было залито водой, да и пожарная машина стояла рядом. Блюстители порядка тщились взяться за скрытый за буреломом предмет и, как при ожоге, одергивали руки.

Прежний посланец вновь слетал к машине, откуда принес несколько суконных тряпок, таких же промасленных, как и брезент. Раздал их трем сотоварищам, одну оставив себе.

Переругиваясь, копы обкрутили ладони дерюгами, приподняли все еще неразличимый груз и положили его на брезент. Ухватились за сукно с четырех концов и потащили груз к дорожке.

Крайний справа, еле передвигающий ноги носильщик споткнулся, чуть не опрокинув импровизированные носилки.

Из гамака вывалилась обуглившаяся человеческая рука. Конечность обгорела почти полностью, лишь кисть белела скрюченными фалангами пальцев.

Подойдя к Дунгу, наряд опустил перед ним брезент и уставился на шефа в ожидании указаний. Грузом оказался труп сильно обгоревшего мужчины среднего роста, лежащий туловищем вверх.

– Переверните его, – распорядился капитан.

Копы вновь вооружились тряпками, и, покряхтев изрядно, обнажили спину мертвеца. Распластать его не удалось – правая рука подогнулась, застряв между землей и грудной клеткой покойного.

Последние сомнения у Дунгу рассеялись: покойный был белым, первый мертвец-европеец в его десятилетней карьере.

Спину огонь обжег меньше, что означало: к моменту возникновения пожара мужчина либо был мертв, либо потерял сознание и лежал на спине. В противном случае выскочить из склада труда не составляло – в нем даже двери не было В последнее время он служил убежищем для бездомных. Свернув свой бизнес, хозяин вернулся в ЮАР.

Но не это главное: от трупа исходил вполне различимый запах бензина.

– Разверните его еще раз, – Дунгу подкрепил приказ кругообразным движением руки. Сел на корточки, внимательно осмотрел тело. Через минуту распрямился, отряхивая руки, хотя ни к трупу, ни к чему иному на пожарище не прикасался.

– Шеф, куда его – в яму? – обратился старший наряда, как-то странно дергавшийся. Ему страшно хотелось есть – рабочий день давно закончился.

– Ты что ослеп, Тонга, – он белый! – обрушился капитан.

– Какой белый, коль в сарае ошивался! – огрызнулся сержант.

– Везите в морг, а я – в отделение. Может, пропал кто… – Дунгу направился к своему автомобилю. Разворачиваясь, заметил совершенно голого, опухшего от недоедания малыша. Он стоял с протянутой рукой и, судя по жесту, просил милостыню.

Дунгу забурился в карман, чтобы достать мелочь, но внезапно замер. Казалось, капитан посеял бумажник и пытается вспомнить, где это произошло.

Дунгу вытащил руку, медленно развернулся к наряду. Те вновь ухватились за брезент, чтобы транспортировать покойного.

– Постойте! – крикнул Дунгу и пошел к подчиненным, отрывающим тело от земли. Приблизился вплотную и, пристально курсируя глазами, высматривал что-то. Наконец схватил левую, не обгоревшую кисть мертвеца, начал расправлять пальцы. Отогнув большой палец, внимательно осмотрел. В смешении чувств, где мерзкая дрожь озарялась огоньками злорадства, забросил руку на тело покойного.

– В яму его! А хотя, ладно… В морг, в морг везите! – приказал Дунгу. Не попрощавшись и игнорируя все еще протянутую ручку малыша, понуро поплелся к своему автомобилю.

Заявления о пропавших гражданах – как белых, так и черных в отделение не поступали. Призвав дежурного к бдительности, иными словами – не дрыхнуть на посту, Дунгу отправился домой.

Ночью его вновь терзал кошмар, прицепившийся с середины прошлой недели. Его распарывал нож, с садисткой жестокостью кромсающий внутренности. Длинный, острый как бритва, но хозяина не имеющий. Только кисть обвивала рукоятку – без руки и даже контуров тела истязателя. Кисть мужская, но, кроме черного ногтя на большом пальце, – точь-в-точь как у мертвеца из сгоревшего склада, не выделяющаяся ничем.

Кошмар увязался за Дунгу, когда, назвав почти забытый им пароль, в его размеренную жизнь ворвался гонец из запавшего в душу, но далекого от нынешнего дня мира. Настолько далекого, что по прошествии лет задавался вопросом: был ли он вообще? Мира, который до знакомства столь манил к себе, суля наибольшую для африканца ценность – белую жену. А обжившись в нем, тем более…

Кандидатками в жены разжился несколькими, упиваясь от мысли, как в этой богатой, но страдающей от глобального дефицита стране легко завоевать благосклонность женщин. Достаточно лишь дарить ширпотреб и безделушки, который за гроши приобретал в Европе на распродажах.

На этой волне впал в откровенное распутство, притом, что с молоком матери усвоил: отношения между расами – субстанция жестокая, чреватая эмоциями и притирками зверинца. В результате попал на откровенную хищницу, свято верящую, что за честь поболтать с ним вечерок обязан раскошелиться. К концу четвертого курса привык между тем к иному. Когда в силу любопытства – мир тот был до затхлости замкнут и одинок – но чаще благополучия ради, белые, пусть не самые видные женщины, раскрывали объятия и даже конкурировали между собой, чтобы усладить его чернокожее тело.

Ее намеки о подарке воспринял, как готовность отдаться, снять напряг, дыбившийся уже визуально. Привлек к себе, шалея от добычи. Стала вырываться и как обухом: удар коленом в пах и душераздирающие вопли: «Насилуют! Спасите!».

В экспансивной Африке женских истерик насмотрелся вдоволь, но того, что последовало, не довелось. Сложившись от боли, в какой-то момент испытал чувство, темное и не воплотившееся в действие лишь по причине физической немоготы. Нащупать в этом визжащем, отринувшем все условности и ослепшем мешке его голосовой инструмент и перекрыть.

Едва разлил шампанское, комнату незаметно закрыл, но ключ в дверном замке оставил.  Между тем Галина (так звали девушку) и не пыталась выскочить в коридор общежития. Схватившись за волосы, продолжала дико, совершенно не по-человечески орать, брызгая как из пульверизатора слюной и слезами. Одна из них приятно обожгла – их лица сблизились, когда, согнувшись, крутился волчком рядом.

В сознании мельтешило: провернуть ключ, открыть! Но как разогнуться, выдавить вспыхнувшую словно между молотом и наковальней  боль? Не смог. Даже когда соседи загремели кулаками, а чуть позже и выломали дверь.

Наручников одевать не стали – руки были скованы и так, держась за не утихомиривающийся от прилива крови и боли холм. Двое растерянных и как на подбор белобрысых милиционера скорее помогали плестись к воронку, нежели тащили в него.

Обвинение предъявили через месяц, допросив лишь дважды. Медицинского заключения о следах насилия в материалах дела не обнаружил, его и не могло быть. Руки Галине не вязал – так, чуть-чуть, скорее игра, чем перехлест дозволенного. Зато почти с каждой страницы уши рвал Галинин вопль, запечатленный десятком свидетелей.

– Откуда вам известно, что потерпевшую пытались изнасиловать? – из показания в показание переходил вопрос следователя.

– Слышали бы вы этот крик! – посетовала сердобольная мамаша, приехавшая к дочери-студентке в гости.

Навещавший его консул Мозамбика (у Ботсваны в Москве тогда своего консульства не было) лишь разводил руками, комментируя: «У Африки один настоящий друг – СССР. Раз дошло до суда, оснований хватает и все согласовано…»

За неделю до процесса вызвали к следователю. Зачем – одному богу известно. Следствие-то завершено и дело передано в суд.

В кресле следователя восседал прилизанный и отутюженный с перебором тип. Одет во все импортное, ничем на развязных циников, сотрудников советского правопорядка, не походя.

Заговорил по-английски, чем не просто изумил, а отнял поначалу дар речи. Владел языком лучше, чем он сам, хотя английский для него – родной. Подробно расспрашивал об отце, вожде влиятельного в Ботсване племени, его связях. На следующий день явился снова и, выложив на стол разграфленный бланк, сказал: «Согласитесь работать на советскую разведку – вас освободят и позволят уехать на родину. Вот обязательство».

Вняв до конца, что предложение – не сон, подался всем телом, хотя видел: ручка на столе отсутствует. В тот момент, ослепленный прожектором чуда, был готов согласиться на что угодно – теракт в штаб-квартире Национальной партии* или похитить самого охраняемого в ЮАР заключенного Н. Манделу – лишь бы не сидеть. «Прохлаждаться-то» не где-нибудь, а в Сибири и по статье, что впору лезть в петлю – сокамерники разъяснили…

– Прежде убедимся в искренности… – «отглаженный» слизал бланк обязательства в ящик стола.

Убедил, ответив на сотню каверзных вопросов, некоторые из которых – по несколько раз. И, получив пароль для распознавания связного, утонувший в тумане инструкций, убыл в Лондон, а оттуда домой. Из общежития доставили вещи, ни в институт, ни к товарищам заглянуть не разрешили.

На родине от телефонных звонков поначалу вздрагивал, но с каждым годом все меньше и меньше, пока сыпь в душе перестала зудеть, а потом и вовсе исчезла. Десять лет – не месяцев, время – лучший психоаналитик.

Холодной, неулыбчивой Россией все же грезил, но не экзотикой края, а девичьими телесами – столь же ослепительно белыми, как и ее нескончаемая зима. И грустил. Вернулся ведь ни с чем, мечту не осилив.

Поступил на службу в полицию – сразу на должность зама. Отец даже не вмешивался – как-никак почти четыре курса юридического в активе. По западным меркам –  В.А., штучное для Ботсваны в 1970 г. образование.

Сложившись профессионально, в один прекрасный день постиг, хоть и интуитивно, но твердо: Галина подставой КГБ не была. Легло так, чем и воспользовались. Неврастеничка, эликсир непредсказуемого – алкоголь, распаливший аномалию, и fucking door*, будь она не ладна! С тех пор, уединяясь с подружками, дверь не запирал…

За две русские пятилетки обзавелся семьей, построил дом, один из лучших в Габороне, и, став на ноги, лениво считал дни, когда начальник отделения уйдет на пенсию.

Дунгу уставился в потолок спальни не в силах пошевелиться, притом, что символ его мужской гордости, флегма-флегмой  для 6 утра, сегодня никто не увечил. Болей Дунгу тоже не испытывал – болеть было просто нечему. Глаза, конечности, вся плоть остекленели, наполнившись формалином ужаса. Лишь мозг, действуя как щуп робота, замедленным рапидом перетаскивал, группируя, вдруг открывшиеся истины.

Прежний сон, вроде, отторгнутый пробуждением, перемешался с реальностью, формируя новый, распухший контингентом расклад. Кисть с черной отметиной, еще недавно кромсавшая тело, пережив крушение, повалилась наземь. Но упала не в целину забвения, а в братскую могилу, где метрдотель Морис с мамой почивали в обнимку вечным, но, как оказалось, не беспробудным сном. Ожив на миг, они раздались в испуге, чтобы слиться вновь, сильнее, чем прежде, и уже никогда не расставаться.

Нож повергнутого не исчез, его перехватил мужчина, который напоминал скорее тень, чем человека, и спрятал за спину. Лик субъекта угадывался.  Дунгу днями видел его мельком – в компании чернопалого гонца из страны межпланетных амбиций и алькова бросовых цен. Запомнился жесткостью нутра, облаченную в движения пумы.

Тень скоро исчезла, оставив воздушную яму, которая то выпускала угрозу, то щемила неведением, а порой, по амплитуде настроения, давила безысходностью.

Обгоревший  труп белого провалялся в морге габоронской больницы без малого год – никто его так и не востребовал. Дунгу же хоронить запрещал, изобретая все новые и новые отсрочки.

Когда, в конце концов, распоряжение поступило, в ветеранской ячейке обнаружили женщину, поступившую месяц назад и, как и европеец, неопознанную. Скорее всего, санитары что-то напутали, никак между тем патологоанатома не удивив. Из-за профнепригодности, а точнее –  халатности и лени их штат обновлялся чуть ли не каждый квартал.

Не мудрствуя лукаво, врач составил акт захоронения и в тот же день отослал депешу Дунгу. Для успокоения души, своей, а может, статистической, женщину из VIP отделения переправил в «яму». Так на местном кладбище называли участок для бездомных – всех по-братски, в один пенал, в котором «ветеран» давно покоился, на «заслуженный отдых» отойдя.

Глава 19

– Забыл что? Топчешься…

– Спросить хотел…

– Что, недоплатили?

– О другом…

– Кстати, первый гонорар отпразднуешь? В меру, смотри!

– Мысль, право… Может, в «Тюльпе»* посидим. Угощаю.

– Со студентами не пью! И с прочими, тоже. Матери отдай, одной – не сахар!

– Об этом как раз, об отце…

– Отце? Ему сидеть, да сидеть – начал только!

– Я могу и без денег…  Ему помогите!

– Не понял, посылки слать? Или свидание?

– Отпустите его!

– Отпустить куда и откуда?!

– Из тюрьмы.

– Ты что, с Луны свалился?! Ум за разум?

– А что я сказал?

– Сказал… Куда явился, хоть помнишь? Мы – оплот Советской власти,  ее защита! Твой отец – самый что ни на есть враг. Меха – все равно, что валютные ценности, он же их расхищал! И наказан по закону, который для всех один! Отпустить! Батюшка пусть отпускает. Против власти, кто согрешил, будет наказан –  от звонка и до звонка! Заруби себе на носу и больше о нем ни звука!

– Мой отец – пешка, отдувается за других. А те, на кого работал, чистенькие, в тени.

– Это что, домыслы, или как понимать?

– Куда уж, на самый верх тянется…

– Если знаешь, выкладывай.

– Зачем? На контакт ради отца шел…

– Кошки-мышки брось. Не то – на его месте окажешься!

– После того, что для вас сделал?

– В общем, так: хочешь сотрудничать – сотрудничай, но об отце забудь, пока не отсидит свое. Парень ты, без сомнения, не промах – побольше бы таких! Надеюсь, не запутаешься. Да и… за полсеместра стипендию, где еще?

– Ты что, оглох? Не слышишь?

Шабтай мигал глазами, словно спросонья, хотя, на самом деле, не спал. Сидел в беседке с Барухом, своим подопечным, его окликнувшим,  и, прикрыв веки, плутал:  по литовской юности, где в двадцать уже был развалиной, нет, не физически – в помыслах и душою, по раздолью короткой, но куда только ни кидавшей и как только не выкаблучивавшейся  судьбы.

– Пить принеси, пересохло! – вновь прохрипел Барух.

– Может, в дом – кондиционер включим? – Шабтай приподнялся.

Барух застыл всей своей полупарализованной немощью, чем-то походя на осьминога, укушенного ядовитой змеей.

Открывая холодильник, Шабтай замер сам. Наконец, до него дошло, почему со стариком столбняк приключился. Кондиционер он произнес на иврите, ибо на идиш, языке их с Барухом общения, дополняемого литовским, такого слова попросту нет. Как и не существовало кондиционеров, когда этот язык формировался, –  в силу раздробленности этноса, так и застрявший в материнской колыбели.

Слово же «кондиционер» в жарком Израиле по частоте употребления уступает только «шалом»* и известно многим, кто когда-либо общался с израильтянами. Услышав иврит, Барух опешил, понимая, что беглый советский офицера из Анголы, живописавший ему свою одиссею, слово «мазган»*, знать не должен.

Не сложно предположить, что и слово «холодильник» в идиш отсутствует тоже…

Как Шабтай за своей речью не следил, маху все же дал – иврит совсем некстати прорвало. С то и дело впадающим в маразм Барухом отношения притерлись, став первым проблеском в серой, но чаще – замурзанно-пестрой безнадеге, в которой, подавшись в бега, сновал-отирался.

– Арон, ты бывал в Израиле? – Барух оторвался от стакана, тяжело дыша.

Шабтай принял стакан, аккуратно вытер салфеткой лицо старика (к нему прилипли апельсиновые волокна) и развернул коляску  к дому.

– Везешь меня куда!? – лицо Баруха загустело желтоватым испугом, словно пенка, сбившаяся при кипячении молока.

– Время обедать, да и лекарства пора… – Шабтай ответил как можно приветливее.

– Лекарства не буду! И в дом не вези, страшно!

– Волноваться вредно и… –  Шабтай хотел было продолжить: “Что с тобой?», но фразу оборвал, остановившись перед входной дверью. Выждав немного, заговорил, как ни в чем не бывало:

– В Израиле я не был, хотя хотелось бы. До Шестидневной войны* к родственникам еще выпускали – единиц и членов партии. После – не только закрыли границу, само название страны старались не упоминать. Сионисты, агрессоры –  пожалуйста, а Израиль и евреи – ни при каких обстоятельствах. Словно нет нас с тобой Барух, нет и не было! Адольф Гитлер – в газетах можно чаще встретить. Не диво: он часть их великой истории, мы же  – ее жалкий обмылок. Выбросить, вроде, жалко, авось да сгодиться, но юркой дробностью своей раздражает.

– Ты сказал мазган…

– Что это, Барух? – Шабтай отозвался не сразу, после паузы, будто спохватился. Прослушал, мол.

– Мазган – кондиционер, то есть…

– Да, сказал. Ведь припекает! – сведя все к рифме, Шабтай вкатил подопечного в прихожую, думая уже совершенно об ином.

Его помыслами завладело насущное – инстинкт, словно спиралью пронизывающий наш мятущийся, изначально распарованный мир. Тягаться с ним –  мука, стерпеться – может быть, если по силам бодаться с природой.

Звонок из синагоги застал внучку Баруха на рабочем месте врасплох, но,  вникнув в суть дела, она помчалась к раввину йоханнесбургских литваков, сломя голову.

В последние полгода жизнь Дины превратилась в фиолетовый ад. Спрашивается: почему не  в кромешный, а с подсветкой? Из сто двадцати, которые ее соплеменники на день рождения желают друг другу, попрыгуньей проскакала лишь двадцать пять.

Внезапно ушедшая из жизни мать взвалила заботу о деде, полупарализованном, пережившим тяжелый инсульт старике. Память несчастного словно рассекло на две неровные доли, в грубом соотношении один к двум. Начало пути – отчий дом в Паневежисе и первые тридцать лет жизни в Литве – оголились до мельчайших подробностей, основной же задел – эмиграция, прорастание корней и обретение Земли Обетованной – перемешались, как шары в барабане лото. Сознание выпускало их лишь при розыгрыше и, как водится, по большей мере не те, да и произвольно как-то. Нанятых двух чернокожих сиделок дед выставил, а, попав в богадельню, пустился во все тяжкие. В итоге Дине пришлось его оттуда  забрать.

Иронизировать тут не столь неэтично, как не над чем. В Паневежисе 30-х с трудом цыгана отыщешь, а негра – и подавно…

О серьезности намерений Шабтая, назвавшегося Ароном, говорил его расквашенный, пошедший лиловыми оттенками нос. Не склонная, как и большинство женщин, к занудству психоанализа и отталкивающаяся лишь от  очевидных истин Дина, едва взглянув на пришельца, заключила: Арон готов сию секунду отправиться к деду и, пусть временно,  впрячься в доведший ее до отчаяния труд. И вопреки досаждавшим ее по дороге сомнениям, оказалось, что идея раввина – не химера или глупая удочка, на которую достопочтимый служитель культа попался.

Дину, слепленную по божьему подобию в какой-то благоприятно расположившийся к звездам миг, не интересовали ни туманные мотивы поступка, путано поведанные раввином, ни прочая мешающая продвижению к цели шелуха. Ей достаточно было объять, что Арон, пусть оступившийся где-то, но с виду нормальный, молодой мужчина, который нуждается в содействии не меньше, нежели ее досаждает бремя забот.

Так выглядел лишь каркас, пусть пустотелый, но весело поскрипывающий в лихорадке момента. Главное в самоощущениях девушки было то, что от пришельца исходило обаяние, которое могло минуть разве что черствую или мужеподобную женщину.

Он ничем не походил ни на развязных, провинциально шумливых израильтян, ни на напористых, холодно расчетливых собратьев по обе стороны Атлантики. Ненавязчивость и застенчивая угловатость выдавали в нем посланца иных, укрывшихся за дымкой преданий сторон.

Незлобивое, тлеющее уютом начало приглашало в почти исчезнувший мир, в котором некогда обитали ее предки, как здравствующие, так и ушедшие: бабушки, дедушки и прочие, отделяемые лишь поколением собратья по крови.

Помимо сходства прототипа, лубочно-семейственного, генами беззащитного, словно черепаха, сбросившая естественный щит, эту общность объединял один характерный признак: они выросли в черте оседлости преимущественно реакционных и особо враждебных евреям стран –  Польши, Украины, Литвы, откуда ее семья родом. Путь предков  выпускнице факультета иудаики был известен  отнюдь не по одним преданиям…

Умаявшись от нищеты и чесночной юдофобии, какая-то часть восточноевропейских евреев, снялась с насиженных мест и в поисках лучшей доли разбрелась по белу свету, забравшись и в такие дали как  ЮАР.

За каких-то полвека в Южной Африке эмигранты не только пополнили средний класс, а выдвинулись на ряд ведущих позиций – в бизнесе, науке, даже в политике, где заняли, на первый взгляд, бесперспективную нишу борьбы с апартеидом. Но, обосновавшись в обществе открытой конкуренции, стали меняться, хотелось им этого или нет. Пусть новый социум расово был к ним терпим и по любому поводу руки не выкручивал, легко ли возвести шалаш, продираясь через частокол локтей – этот  перпертум-мобиле Гуляйполя капитализма? Поэтому, выдрав себя из магмы черты оседлости, где так трудно, зато дружно друг с другом жилось, и, войдя в пенистую воду общества рваных возможностей, лубочные переселенцы душою потекли, но все же остались самими собой. Богом, что даровано, то даровано, в одночасье не изживешь, не разбазаришь. Их же детям, не говоря уже о внуках и правнуках, было уже не до задушевных песен, привезенных прародителями с собой…

Пока Дина везла пришельца к обитающему в пригороде деду ее преследовали любопытные, конфликтующие друг с другом эмоции. Ей было одновременно и вольготно от замаячившей впереди передышки, и неловко от  дискомфорта, который испытывал ерзающий рядом спутник.

Поначалу казалось, что раздражитель беспокойства Арона – его неурядицы, увязнув в которых, вынужден опекать  старика-развалину – немыслимое для белых в Южной Африке занятие. Невольно подтверждая гипотезу, спутник молчал, нехотя, односложно откликаясь. На вопрос «Откуда вы?» пробормотал уклончиво «Издалека», добавив после заминки «Потом расскажу».

Дина не была бы женщиной, если бы в какой-то момент не задумалась:

«Может, это я его волную, и Арон кочевряжится, уместно ли подбивать клинья. Он ведь никто иной, как поденщик, прибившийся за кров в услужение. А возможно, еще лукавее: влечения пока не осознает, вот и дергается, как не в своей сбруе».

Чуть позже Дина заметила, что на поворотах, когда внимание концентрируется на дороге, Арон украдкой поглядывает на нее. Интерес его самый что ни на есть мужской, поскольку тревога за безопасность маневра  неуместна – водит она хорошо и зря не рискует.     Почему-то в эти секунды шарм господина из загадочных, лубочных далей тускнел, подбрасывая Дине тревожные мысли: по суматохе доверилась типу без роду и племени – как бы ни накликать беду. Невольно отсылая себя к раввину, авторитетнейшему предводителю общины, быстро успокаивалась.

Дед принял Арона настороженно: набычился и смотрел исподлобья. Но, услышав родной язык (пришелец поначалу заговорил по-английски)  заулыбался, чего не делал с тех самых пор, как его парализовало. Тут Дина изумилась: как это ей раньше на ум не приходило? За полвека дед даже не освоил походный английский, не говоря уже африкаанс. Поэтому, не исключено, что не последнюю роль в размолвке с сиделками сыграло незнание языка, а не цвет кожи, на который, брызгая в бешенстве слюной, тот ссылался. Если, конечно, саму болезнь, свившую тело и психику, оставить побоку…

Сама Дина мамэ лошн понимала лишь отчасти, а изъяснялась –  обрывками наиболее употребляемых фраз. Своим осколочным знаниям была обязана годам, проведенным у grandparents*. У трудившихся как скаковые лошади родителей сил на ее воспитание не оставалось. До поступления в начальную школу в основном росла вне отчего дома – то у родителей отца, то матери, кроме деда Баруха, ныне покойных.

Между пришельцем и дедом завязалась живая беседа. Дед размахивал правой, не тронутой параличом рукой, раскраснелся. Маска болезненной желтизны исчезла с лица – там заиграли бусинки целительного пота. Радуясь превращению,  Дина даже не подумывала промокнуть лицо деда носовым платком.

В речевом потоке, похоже, приятном для обоих, замелькало «Паневежис», географическое название, известное Дине с младых лет. Именно там, в далекой Литве, родился дедушка – единственный (на этот день) близкий родственник, которого до болезни просто боготворила за мягкий нрав и  отзывчивость. Внимательно вслушалась, продолжая хлопотать по дому.

Мамэ лошн, и без того воспринимаемый через пень колоду, зачастил  слащавой фонетикой – ни на один из ей известных языков не похожей.

Верткая, склизкая козявка поползла по телу, породив размышлений зуд: «О чем это они, и на каком языке? Может… Wow, да это же литовский – какой, помимо родного, дед может знать?”

Некоторые слова в литовских фразах узнавались. Дина и не подозревала прежде, что они – не исконный идиш, а его прилипалы, как масса, в зависимости от региона, приблудившихся иных. Язык рассеяния – сиротство и вечные примы…

По всему выходило, что Арон из Литвы. Судя по непринужденности речи, покинул страну не в младенчестве, да и покинул ли ее вообще…

Дробную козявку проглотила ящерица с мельтешащим жалом, парализуя выпученными зенками.

Вздрогнув, Дина покосилась в сторону телефона. Ей безудержно захотелось вызвать такси и выпроводить пришлого, свалившегося непонятно с каких меридиан на их с дедом голову.

“Литва – не что иное, как часть Советской России, которая за одну непроницаемость границ вызывает предубеждение. Я объездила полмира, но ни один советский человек мне не встретился! Даже здесь в ЮАР, варящейся в котле расовых волнений, четверть новостей – репортаж о нескончаемом турнире СССР – Планета Земля.”

– Вам помочь? – на Дину смотрели густые как африканская ночь глаза на выкате. Умные, спокойные, вмиг рассеявшие или загнавшие на ночевку рептилии и прочий гнус. – Хочу приступить к обязанностям…

Арон все схватывал буквально на лету: как перетаскивать больного из кровати в инвалидное кресло, чем кормить, какие гигиенические средства использовать и массу прочих навыков, прежде казавшиеся ей вотчиной сугубо женской.

Заканчивала Дина инструктаж сбивчиво, повторяясь по нескольку раз. Словно тявкающая собачонка увязалась мысль: не стерла ли с автоответчика новый телефон Джейкоба, ее бой-френда, связь с которым из-за деда оборвалась месяц назад, и что-то еще, похоже, сопредельное, но пока неуловимое.

Введение в ремесло сиделки вышло на диво коротким и по логике действа подошло время двигать домой. Но Дина почему-то не торопилась уходить, копошась на кухне. Вытаскивала и задвигала сковородки и кастрюли, не отдавая себе отчет зачем. Шабтай в это время стоял рядом, терпеливо дожидаясь указаний или, может, осваивался на новом месте.

– Будьте спокойны, справлюсь… – приятный мягкий тембр остановил Дину, вознамерившуюся вытащить ту же кастрюлю в третий раз.

– Да, конечно, не сомневаюсь. Ладно, если что, звоните.

Дома Дина приняла душ, улеглась на диване и бесцельно листала телевизионные каналы. Выглядела откровенно рассеянной  – точь-в-точь как недавно на кухне у деда. В какой-то момент мельтешением экрана пресытилась, выключила телевизор и поплелась в спальню. Приземлилась на краешек кровати и, почти не двигаясь, просидела долго, будто заскочила в густой туман.

Мгла загрузила приятной тяжестью, но помыслы обесточила. Прошлое, настоящее и будущее слились в единый, управляемый внешним гипнозом поток – он ублажал материю, но душу сковывал. Вместе с тем в этом сытном, отупляющем единообразии оставаться вовсе не хотелось, но изменить что-либо, вытряхнуть себя из вязкого омута полуреальности-полусна сил не было.

В этот вечер телефон Джейкоба она не искала, хотя порывалась порой. Каждый раз Дину осаждал следящий за каждым движением взгляд. Вроде, не давящий, но охмуряющий потайной энергией.

Человеческий облик, обрамляющий этот взгляд, отдавал заурядностью. Как представлялось, Дину, привлекательную молодую женщину,  увлечь не мог. Но у подспудного свои законы…

Барух крепко спал, склонив набок голову. Из полуоткрытых уст текла слюна, собирающаяся в пузырящуюся лужицу. Шабтай салфеткой промокнул губы и рубашку Баруха, уселся в кресло напротив. Но, увидев скопившуюся на прикроватной тумбочке посуду,  собрал и отнес на кухню. Вернулся в зал, помялся малость и отправился в спальню, где с разгону плюхнулся на кровать. Ноги остались на полу, руки же задвигались, не находя себе места. Поправляли волосы, рыскали в карманах, а то и складывались на груди.

Дина не сильно заблуждалась, предположив, когда они ехали к деду, что дискомфорт Шабтая – от  обуявшей к ней симпатии. Истина гнездилась, как всегда, посередине…

В эти минуты, через двое суток после знакомства с Диной,  Шабтаю до разбухания извилин и конечностей хотелось женщину. Только не избирательно конкретную, а любую. Разве что аборигенкой побрезговал бы… При этом в перспективе маячила одна внучка Баруха – не много не мало работодатель и распорядитель угла, с таким трудом обретенного. Одно лишнее движение – и пинком в Крюгер парк*…Кроме того, Дина мыслилась им и в ипостаси связного, но для связи с кем и какой, представлял слабо.

Собственно в чем вопрос? Разведка сильна планами и побором кадров. День икс не наступил – пасутся пусть пока…

Бурное сексуальное прошлое сыграло с Шабтаем злую шутку. Оказавшись на голодном пайке, а вернее – без такового, он захворал от перепроизводства соков. Тут-то и обуяла Шабтая мания, настоящая, без литературных прикрас. Спонтанный нырок из Ботсваны, в бегстве от анонимных, живущих по сицилийскому счету партнеров,  судя по перекличке сюжета, таковой не был. Напротив.

Шабтай охмурял прекрасный пол везде, когда и как только мог. В  любое время суток, при любой погоде, невзирая на общественный строй, полушария и климатические зоны.

На этой стезе отметился и рекордом, в силу крутой смены эпох так и не превзойденном. В разведшколе ГРУ совратил повариху, мелькнувшую в расположении всего несколько дней. Любопытно даже, чем он принцессу поварешки соблазнил? Песни пел лишь строевые, а стихи – костяшками на счетах гонял, будущие барыши сочиняя… Не дай бог, застукали бы – прямая дорога в дисбат. Жаль, ту семинарию прикрыли – спортивный лагерь там. А не то, в наш ушлого пиара век, в пищеблоке красоваться бы табличке. Не скромничай! Бери выше – на самом КПП!

Шабтай, словно кумулятивный снаряд, прошибал любую броню – от приглянувшихся горничных в гостиницах до дамочек из высшего света. Мягкая, присущая национальному типу вкрадчивость в сочетании с дивной изобретательностью и настоящим гипнозом, заставляла океаны мелеть, а горам расступаться. Автономии – вестимо какой…

Нутро Шабтая бурлило, мешая хоть на секунду забыться. В нем кипели нейроны побед и вкушений: старых, свежих совсем, всяких. Неотразимые Барбара и Регина, косящиеся друг на друга на пьедестале абстракции, одноразовые как жевательная резинка секретарши и медсестры, вымотанные домогательствами боссов и тянущиеся к светлому, солдатки с автоматом «Узи» наперевес, разругавшиеся с родителями и тщащиеся что-то доказать, стареющие директрисы банков и жены  дипломатов, пресытившиеся скукой и фальшью этикета – все, как на подбор, естественные или выкрашенные блондинки – переплелись в воображаемой оргии ловеласа.

На завалинке этой сауны, стегающей сухим паром, но наглухо захлопнутой, примостилась, скромно сложив руки на коленях, Дина – единственный на тот момент символ мутной бездны, именуемой «женщина», которой Шабтай как языческим божкам поклонялся. Но при полнорыбье в ста из ста случаев прошел бы мимо брюнетки…

Шабтай глубоко вздохнул и перевернулся набок. Вязкий, потливый сумбур постепенно ужался в объеме, слипаясь в силосную жвачку, совсем не удобоваримую. Лишь Дина сидела на прежнем месте, застывшим взором глядя на него. К слову, ожидалась через час – утром звонком предупредила о визите.

“Сомнительно, что с наскоку возьму, но почву взрыхли. Сказочку придумай, яркую и гладкую! Завтра-послезавтра  прокатимся – на качелях, а хоть на носороге… Постой, кого она напоминает? Вертится на уме… Неужели Розу? Точно! Брюнетка-смоль, пышность форм, большие, яркие глаза и нос горбинкой, как у Барбары Стрейзанд. Не вспомнил бы, не забрось меня сюда судьба…”

– Сынок, ты давно видел Розу?

– Какую Розу, мама?

– Розу Шмерлинг, дочь Раи и Самуила.

– Почему спрашиваешь?

– Как она?

– Откуда мне знать?

– Вы на одном курсе…

– Да, но факультеты разные – видимся мельком…

– Беда у них.

– У дяди Самуила грыжа?

– Не шутил бы… Несчастье у них, вернее, у брата Самуила.

– Брата? Знаю лишь сестру.

– Дора – из Каунаса, местная, а брат, конструктор, в Москве живет. Рассказывала…

– Не помню…

– Странно, с твоей-то памятью…

– Что мне до дел взрослых? В запарке друзей не узнаю!

– Брат Самуила – в тюрьме.

– К-ак в тюрьме? К-как…

– Ты слышал никак…

– Откуда?

– Зачем только Рая делилась? Мне что, своей беды мало? Говорит: о девере никому, кроме меня, не рассказывала. Не обвиняет напрямую, но… Я сроду не ябедничала!

– В чем дело, мама? И как тебя можно подозревать?

– Деверь ее, москвич, полгода назад кислород ему перекрыли. То ли не продвинули по пятому пункту, то ли его проект – под сукно, не помню…

– Мы здесь причем?

– Мы? Почему мы?

– Говоришь, подозревает!

– Племянник Раи из Нью-Йорка должен был в гости прилететь. Узнав о визите, деверь надумал свое открытие передать – американцам. Чудак, одним словом, мишугене*… Нет, чтобы о семье заботиться, – с огнем решил поиграть! А институт, в котором трудился, секретный, на оборону работает. Неделю назад Шперлингов обыскали, изъяв папку, которая предназначалась для передачи. В этот же день и даже час в Москве арестовали брата Самуила, прямо на работе. Хорошо, что Рая во время обыска сообразила: понятия не имею, что там. Говорил: «Семейные фото». Не приведи господь, сидела бы без вины виноватая! Ревет: кроме меня, ни с кем не делилась. Самуил же – молчун, слова из него не вытянешь. Здесь верю я ей… Помню даже тот вечер, когда с ней секретничали, шепотом. И зачем только слушала, прок в чужих тайнах какой? Ни живой души, кроме нас с Раей, в квартире не было. Лишь ты курсовую писал…

– Хвалить тебя будем, Шабтай, – молодчина!

– За конструктора?

– Как догадался? Ах да, оттуда же…  Смотри, помалкивай!

– Отца отпустите? Столько сделал всего…

– Не гони лошадей! Всему свое время.

– Когда же?

– Заладил: когда-когда. Отучишься – посмотрим…

– Мне четыре семестра еще – отец загнется.

– Во-первых, отца на общий режим переведем – это мы сделаем. Во-вторых, о семестрах забудь, их у тебя отныне не будет.

– Как это?

– В нашу спецшколу пойдешь. Значится, на научном уровне…

– Не понял, а институт?

– Дался тебе институт – сплошные переэкзаменовки да хвосты! Без нашей помощи – отчисли бы давно!

– Школа в Каунасе?

– Школа – не в Каунасе и даже не в Литве.

– Не поеду, мать не оставлю!

– Здесь мы решаем: кого, когда и с кем оставить. И куда распределить, порой надолго…

– Мать не брошу!

– Кто сказал бросать? Увольнительные, отпуск… Да и учебы – всего год. И глазом не моргнешь!

– Не могу.

– Ну, знаешь, (после паузы) с твоими-то хвостами … Без нас – сколько  протянешь? Вот и я говорю – недолго. Далее голая физика: берем тело, одеваем в сапоги и прямо в армию. Как защебечешь тогда?

Глава 20

Гельмут весь вышел, стравив из закромов последнее. Хворостинами застыли конечности, окаменел череп,  заиндевела плоть. Даже горячий песок ежился под почившим, постепенно холодея. При этом глаза Гельмута мерцали, но не гаснущими кристаллами, которые замыкают последний вздох, а осмысленной, необычного регистра жизнью.

Свет обращал себя в никуда, ни за что не цепляясь. Даже за шляпку последнего гвоздя надежды. В нем клубилась мудрость, раз и навсегда обретенный смысл и какая-то рыженькая, веселенькая насмешка над всем сущим. Ухмылка мертвеца, который своей праведной, но истончившейся судьбою заслужил право помахать всем нам грешным ручкой. И с непокрытой головой зашагать за облака.

Все же что-то недоговоренное скользило в этом вызове, этих внеплановых, но столь грустных именинах.

– Что ты вез, Эрвин? – спросили «глаза», высушенным, но вполне человеческим голосом. Они тут же сомкнулись и о том, что Гельмут все-таки жив, указывало шевеление песчинок в районе носа и губ, едва различимое. Сам адресат заговорить с собой явно не мог, в эти мгновения судорожно отхлебывая воду.

Тяжело дыша, Эрвин отбросил флягу и красными, полубезумными глазами  медленно повернулся на звук. Емкость перевернулась несколько раз по окружности и замерла. Из нее не вылилось и капли.

– Гельмут, что!? – прохрипели налитые кровью «зрачки». Подобрали лежащую на коленях крышку от фляги, тупо посмотрели на нее и выбросили. Вновь обратились в сторону Гельмута.

– Пить!? Кончилась…

– Что в твоем мешке, Эрвин?

– Мешке!?

– В саквояжах…которые…в нем. Один из них…я пронес…при посадке в самолет. Ты сказал: «Купил подарки…а чемодан отправил еще в Мюнхене». Твой же саквояж…больше нормы». Помрешь…завтра-послезавтра…а все тащишь. Ухожу…дышать недолго. Признайся: что в мешке? Земные тайны…на том свете не засчитывают…только искренность и…грехи.

– Уходишь!? – Эрвин подался к сипящей коряге, выдутой  хамсином на последний пригорок судьбы.

– Смотри в оба, Эрвин,… гожусь лишь живым. Не проворонь…Все-таки…расскажи…– извлек из себя по кускам Гельмут.

– Для чего? Сам говорил – не засчитывают… – поводырь двух саквояжей, не разменянных и на контрамарку в рай, стал распрямлять кольцо из последней, соединявшей его и Гельмута связки.

– Странно…как, – вновь засипел Гельмут. – В самолете подсаживаюсь к тебе…Падаем…Салон, где должен был сидеть, сгорает. Кабели рвем из-под обшивки…Нас… тащишь куда-то. Не понимаем…зачем. Оказываешься правым: нас…никто не искал. Хотели бы, давно…нашли. Тащимся… в связке. И этим же проводом… друг за другом… Ангелы подхватили…Вроде…жить…да жить. Ан нет…Твои… саквояжи все…

– Заткнись, не тронь!!! – Эрвин зашелся в диком кашле, выхаркивая  черный суховей пустыни. Руки взметнулись и резко распрямили провод, отгораживаясь непонятно от кого и чего. Разве что от коряги-Гельмута…

Шлагбаум из легочных шлаков и хомута постепенно обмяк, и, закатив глаза, Эрвин повалился головой на колени. Но провод из рук не выпускал, сохраняя натяжение.

– Ты добрый, Эрвин…совсем не злой, – вырывал, словно щипцами, из себя слова Эрвин. – Орал зачем? Скоро… подкрепишься, смотришь,…донесешь свой груз. Воды бы тебе. Хорошо бы…оазис…а лучше к жилью. Х-м, вспомнил, как… познакомились…на сборе группы в Munchen-Reim*. Шутил я тогда: «Смотри, одни… мужчины… Жен на верблюдах… отправили, чтобы…встретиться…в Йоханнесбурге, в конце… маршрута. Оторвутся, по полной». Накаркал…верблюды… А как в самолете…болтали – о лугах, животноводстве…прочем. Деревенские мы с тобой… Лишь в деревне…знают цену дружескому плечу.

Лежа лицом на коленях, проводник последней исповеди замотал  головой, на сей раз вполне осмысленно. То ли оклемался после схватки со злоумышленниками, невидимыми расхитителями саквояжей, то так ли возразил Гельмуту.

– Юрген – выносливее, но ты…выбрал меня. Плохо, конечно,…что их бросили…у оазиса. Но и тебя понимаю…кагалом…без еды. На рождество у вас… что за лакомства? – Гельмут чуть оживился.

– Что значит «у вас»!? – Эрвин резко оторвал голову, будто прочитал  вопрос прежде, чем он прозвучал.

– Ну…там, где ты родился…

– Я родился в 60-ти километрах от твоей Ольшаузен, о чем еще в самолете рассказывал! – отрезал командор.

– Эрвин, обещай…что не будешь…злиться. Как-никак помог я тебе… И как…можно злиться…на того, кто, скорее всего, подарит тебе жизнь? Обещаешь?

– Гельмут, долго не говори, попусту силы тратишь! – назидал Эрвин.

– Время…еще есть. Скажу,…когда подступит. Успеешь… Все-таки я ветеринар…

Эрвин вновь опустил голову на колени. Его куфия размоталась и повисла космами чудовища, которое обитает в дремучих, необитаемых краях.

– Отец был…в плену, у русских, – продолжал свою исповедь Гельмут. – Я родился…через месяц после его призыва в армию. Встретились в 1954-м, когда… исполнилось…двенадцать. Из России он вернулся…полуразвалиной – запущенная стадия туберкулеза. В 1956-м…  умер. Эти два года…–  Гельмут замолк, набираясь сил. – Общались много. Получив инвалидность…не работал. Почти не интересовался,…как мы жили эти 12 лет. О том, как воевал,…тоже помалкивал. Почему-то… проявлял интерес…к…нацистским концлагерям.   Наш Ольшаузен – в получасе… езды от Дахау. Упросил…своего двоюродного… брата Герхарда…свозить нас туда на мотоцикле. Тогда музея…и в помине не было. Лагерь… существовал почти… в первозданном… виде, служа приютом…для беженцев… из Восточной Германии. Шастая… промеж бараков, расспрашивал: чем…кормили, обмундирование…нормы трудовой выработки, смертность. Никто ничего… не знал, отмахивались, как от умалишенного. Порой… казалось, кроме…технологий,…превращавших человека… в тягловую скотину, отца не влекло ничего. Разговоры… вел только на эту тему…собирал вырезки, расспрашивал…кого только мог.

Односельчане, побывавшие… в американском плену, вернулись… практически сразу. Мой отец…уже умер…но из России все еще… тек ручеек наших пленных.

Я много…думал о войне. На примере…отца и десятков… других в один… прекрасный день понял, что мы, немцы, не столь уж…одиноки…на континенте. Есть на нем…еще один, отметившийся… в злодействе народ – русские. Только изуверы, ничем… не лучше нацистов, могли… миллионы пленных… превратить…в рабов и методично, целенаправленно… изводить. Заметь,…не много не мало… через десять лет… после того, как война…закончилась. И огромные беды и разрушения…которые немцы… принесли России…здесь не причем.

Вот и ты, Эрвин… Смотрю…и вижу через тебя… отца, валящего… в Сибири лес. По пояс в воде…полчища гнуса…тиф…Ты пленный, Эрвин, заложник… Тех, кто тебя послал, кто сделал… тебя таким…

Гельмут закашлялся, спустя несколько минут продолжил:

– Пленные рубили сосну, но… ее никто не вывозил – оставалась гнить в…болотах. Треть умирала…в первый квартал, до года… не дотягивал никто. Единственный шанс выжить – попасть…на более терпимый…объект. Тебя…оболванили так же, как и моего отца,…каждого, конечно, по-своему. Вне образа раба… отец уже себя не мыслил. Сушил сухари, прятал от нас…Окружил себя… множеством идиотских…никому ненужных вещей: самодельные безделушки, ножики, прочая дребедень, которую… привез из России. Взахлеб рассказывал…о своих истязателях, под различными соусами… оправдывал драконовские порядки,…обвиняя собратьев… в лени, злом умысле… и всех смертных грехах…

Гельмут исповедовался, повернувшись к Эрвину спиной. Но никакого умысла в таком расположении было. Выработавшись до костей, со вчерашнего вечера лежал как бревно, неотвратимо угасая. Из-под нанесенного ветром слоя песка угадывался больше голосом.

Выдохся и сам вожак, безуспешно пытаясь встать на ноги. Обещанные Эрвином трое суток прошли. Они их протянули, покрыв без еды порядка двадцати километров, но воду допили и к очагу не вышли. Жизнь закатилась, но не закатом, который в эти минуты растекался багрянцем по пустыне, а ржавым пфеннигом, провалившимся меж бескрайних земных половиц. Шурша молекулами, она заторопилась по трехмерной шкале: калории, вода, время. У Гельмута – сковырнула последнюю отметку, а наперснику, хоть и некогда двужильному и ведомому вдобавок целью, следующего заката не сулила. Если, конечно, не призвать на помощь сподручное…

Между тем, слушая Гельмута, Эрвин менялся на глазах, сбрасывая с плеч вселенскую усталость. Разогнул поясницу и перенес центр тяжести на руки, которыми оперся за спиной. Этой позой чем-то напоминал легкоатлета, настраивающегося за бровкой на новый забег.

Взыграло любопытство: что же такого произошло, а вернее из уст Гельмута прозвучало – настолько преобразился Эрвин. Никаких прочих  раздражителей в округе замечено не было – та же бесконечная пустыня, облекаемая в одежки сна, но уже без всяких галлюцинаций. Лишь напяленная на глаза черная повязка, когда бросающая в огненный жар, а чаще в апатию. Голода и жажды.

Исповедь напарника задела Эрвина, пусть человеческого в нем оставалось мало. В его изначально стройном, хоть и усеченном до размера бойницы мировоззрении образовалась куча мала. Во многом случайный, но метко выпущенный шар повалил  скучающие в амбразуре кегли и захламил конструкцию.

Ни длительное обитание в Германии, потрясающей основательностью уклада, ни гул антисоветской канонады, ни на минуту не умолкающий, не заронили за годы на чужбине и тени сомнений: справедливо ли дело, которому он служит и оправдана ли по общепринятым нормам работа, которой посвятил свою жизнь? Стоило Эрвину услышать живое слово, глубоко личное, выстраданное, и не искавшее сочувствия, и поэтому достоверное до крупиц, как Эрвин открыл для себя: о мире, как таковом, его приводных ремнях, кумирах и демонах он никогда не задумывался. Во многом потому, что родился практиком, полагающимся лишь на самого себя, основные приметы ну и, конечно, усеченное мировоззрение, советским обществом ему навязанное. Вокруг же круговорот антагонизмов, чаяний и идей – гигантский плавильный котел, где спекаются миллиарды судеб. При этом мир не стихиен, в нем очевидный, изначально заложенный смысл, свое величие, правда и ложь. Самое любопытное: он един, как эта пустыня, сама Земля, общая для всех времен и народов. Для Гельмута, его замученного в России отца, прочих простых и не очень людей и, наконец, для него самого…

Незаметно перенесся в казахскую степь, где родился, но, на деле, бывшей для него неродной.  Родителей, крепких курских крестьян, выслали в Казахстан в разгар ледохода коллективизации. Своих двух братьев знал лишь по фотографиям – их загрызли голодные собаки, когда несмышленыши углубились в дикую степь.

Не успели горемыки-куряне воздвигнуть хутор, чуть обжиться, как началась война и их оккупировали прежде, чем вермахт дошел до Сталинграда. Семь хуторских дворов уплотнили двумя десятками поволжских немцев, повторивших их горькую долю и маршрут.

В 1943-м от воспаления легких умирает мать. И он, годовалый малыш, оказывается на попечении постоялицы, бездетной вдовы, поволжской немки, с которой отец, чтобы его не потерять, не долго думая, сошелся. Скоро отца призывают на трудовой фронт, оттого свои первые слова он произнес по-немецки. Мачеха, забитая, малограмотная женщина, русского почти не знала…

Чуть позже в ушах зазвучали дудочки и трещотки. Накануне отъезда  столкнулся на Нойхаузерштрассе* с демонстрацией в защиту домашних животных, немногочисленную, но как только не испражняющуюся, чтобы привлечь к себе внимание. В силу деревенской закваски животных любил, но лишь криво ухмыльнулся и пошел своей дорогой дальше. Еще тогда, чуть потревожив, мелькнула  неясная, шмыгнувшая в ближайшую подворотню мыслишка. Сейчас она созрела, обрела очевидность пересохшей, растрескавшейся как вся его кожа истины.

«Доходяга Гельмут, конечно, неправ, обвиняя русских в исконной жесткости. – размышлял Эрвин. – Не знает он русских, да и откуда ему знать! Из россказней тронувшегося умом отца? Его народ можно упрекать в чем угодно, только не в этом. Скорее, наоборот…»

До призыва в армию он варился в соку таких же, как и он сам, ссыльных. Скольких бед и драм наслушался, ни разу, однако, не слышал, чтобы  проклинали власть,  репрессировавшую невинных, ни сам народ, позволивший над собой надругаться. Костерили кого угодно: судьбу-злодейку, начальство, на худой конец, но только не народ и строй, им возведенный. И, развязывая пупки, в глухой тоске тащили свою лямку дальше… Русские, украинцы, белорусы, все.

«А в чем, скорее всего, Гельмут прав: русские, как и все братья-славяне, быстро, даже угодливо, учатся дурному, волочась за вождями-пророками бездумной, но кучной толпой. И я, можно сказать, такой же…»

.

– То, что ты русский,…догадался лишь днями. Кнопке…признаться…не поверил тогда… – передохнув, вновь заговорил Гельмут.

Эрвин недоуменно посмотрел на сотоварища. Пытался вникнуть, прослушал ли последний фрагмент или Гельмут некоторое время молчал.

– О чем ты? – откликнулся Эрвин, так и не разобравшись.

– Отец матерился…только по-русски. Мать…поначалу думала: не хочет подавать дурной пример. Когда же русским… матом защеголяли …мы с братом,…окрысилась… Слова…смешные, но запомнились…

Эрвин заерзал, то ли опасаясь темы, то ли предвкушая услышать самый зычный в мире арго в исполнении его тайного, заморского почитателя.

– Последние ночи…ты во сне…ругался по-русски…

– Гельмут, об отце, плене – понимаю, но эта чушь причем? – перебил Эрвин. Подался вперед, обозначая угрозу.

– «Твоу мат»…но начало забыл. Ухожу…не помню. Постой…голландец из Утрехта – Яп Хариус, коровы покупали у него. Теперь…вспомнил: «Яп твоу мат». Смешно…

В прошлый отпуск…собирался в Россию – страну посмотреть. Но туда, где…надрывался отец…не пустили. Не по-людски…Говорят: русские немецкие военные кладбища…снесли, а умиравших пленных…зарывали в могильники. Без единого колышка…не то что креста.

– Гельм…ты…мо-л-чч-ать! – Эрвин захлебнулся спазмом. Держась одной рукой за горло, второй шарил рядом, пока не нашел. Пополз в сторону Гельмута…

С первыми лучами солнца Эрвин проснулся. Подполз к емкости для воды, запрокинул, но ничего не выцедил. Напоследок поводил по горловине языком, но все без толку. Опуская емкость, неуклюже дернулся – от отчаяния. Острой кромкой  поранил нижнюю губу. Подбородок окропила кровь – даже не пытался смахнуть.

Хоть и не без усилий, с первой попытки встал на ноги – не то что вчера. Может, не веря в удачу, или, осваиваясь с вертикальным положением, добрую минуту простоял, прежде чем взвалил на спину мешок и двинулся к гряде холмов, упирающихся в его внутренний компас. На глаз – самой крутой за две недели пути.

Шел медленно, но явно не от истощения – движения тормозила тяжесть, какой-то утробный, не переваренный груз.

У склона сбросил мешок, долго изучал рельеф, должно быть, выискивая подъем посподручней. Ничего путного не нашел и полез в лоб, там, где стоял. На первой трети поскользнулся и кубарем покатился вниз, соревнуясь наперегонки с мешком. Повторил попытку, но на прежнем месте вновь споткнулся. Опять оказался внизу – уже один, без мешка, на этот раз застрявшего на склоне.

Перевел дух и, осторожно переставляя ноги, добрался до мешка. Распластался на животе, развязал тесемку, вытащил оба саквояжа. Прицеливаясь, насколько это было возможно, забросил один за другим наверх – в естественную выемку, ближе к вершине. Второй бросок смазал – саквояж покатился вниз, к счастью, прямо в руки. Пополз, толкая саквояж головой и цепляясь четырьмя  конечностями за склон, но быстро выдохся.

Стало припекать, но лицо Эрвина оставалось почти сухим. Лишь несколько капель блестели на лбу и под глазами. Аккуратным движением слизал влагу с надбровья и поднес большой палец ко рту. Влага только размазала задубевшую на пальце грязь. Тем не менее обсосал, не раздумывая. Чуть просветлел, не совсем понятно от чего…

Неожиданно, но бесповоротно Эрвину все расхотелось: утолить жажду, выполнить задачу и даже вернуться домой.  А захотелось беспечно шляться по жизни, нигде не задерживаясь, чтобы никогда и ни у кого не возникало вопросов «Когда?» и «Почему?». Просто плыть на матрасе времени и мерно дышать – даже в это, доводящее до безумия своей голубизной небо.

Вместо сладостного безделья явился отец – насупившийся, в заплатанной косоворотке, с ковшом воды и косой. Сказал: «Пей! После еды запивают!». Но, не дождавшись отклика, поставил ковш рядом. Присел, как перед дальней дорогой, через минуту встал и, приглашая легким поворотом плеча, зашагал в страду, размашисто, не дожидаясь.

Защемило где-то, но по-прежнему ни о чем не думалось и ничего не моглось.

Между тем забвение не наступало. Какие-то шероховатости, чуть покалывая, мешали растаять, забыться.

Покатил по улочке шикарных особняков в Кёнигзвинтер*, в тупике припарковал мотоцикл. Прошел две улицы пешком, у изящной, розовых оттенков виллы остановился. Осмотрелся немного и одним махом перевалил через забор. Отмычкой открыл дверь, стал дожидаться хозяина.

Тот даже не вздрогнул, когда, включив свет, увидел взломщика. Но побелел, как бумага.

Впервые в карьере нейронная атака не помогла, психику оппонента (а был он начальник отдела вооружений Минобороны ФРГ) не раздавила. Объект от жуткой боли за голову не схватился и зубами не застучал. Лишь стал еще белее.

Неделей ранее смежник наведался к бундесу – подсел в кафе во время обеденного перерыва. Разложил веером фотографии, на которых сосед развлекается со школьницами. Школы начальной. Не впечатлило – смежнику пришлось сматывать удочки.

Эрвин вновь озвучил задачу: «Сколько федеральное правительство планирует закупить танков «Леопард-2?». Затребовал, разумеется, и сопутствующую документацию.

Чиновник метнул взгляд на телефон, но обмяк, увидев, что кабель обрезан. Бросился к массивной пепельнице, видно, намереваясь разбить  окно и всполошить соседей. Болевым приемом упредил. Немец взвыл от боли, раскорячился на полу.

Последние иллюзии рассеялись: лакомый кусочек не надкусить. Ничего не оставалось, как сматывать удочки, отключив загодя память.

– Думаешь, теряюсь в догадках, кто ты? – прошипел бундес, поднимаясь на колени и растирая запястье. – Монголы… Орда…В войнах берете числом, но до скончания века обречены жрать конину из-под седла. И размножаться в шатрах-бараках, как быдло…

Дернулся, чтобы свернуть шею, но сдержался. Куряне – народ прочный, да и выучка как-никак. Отключил сознание, оставив лишь копеечный синяк на шее.

Та лютая, осаженная в зародыше злоба высвободилась почему-то сейчас и воскресила цель. Рыча, а когда подвывая, он дополз до лежащего в выемке саквояжа, а чуть позже – и до самой вершины.

Веки Эрвина то приоткрывались с опаской, то смыкались. Казалось, перепроверяет себя. В километре от гряды, где лежал, изнемогая от жажды, блестел оазис, а сразу за ним – зачиналась растительность, хилая, очажками.

Сбросил вниз саквояжи, скатился вслед сам. Запаковал их в мешок, взвалил за спину.

Шел зигзагами, через каждые двадцать метров падал. В трехстах метрах от воды повалился навзничь, израсходовав последнюю щепотку воли и сил. Прежде, чем потерял сознание, успел подумать: «На этот раз и вправду крышка». Никакой досады, что до спасения рукой подать, не испытал. Как спортсмен по духу и призванию, знал: между победой и поражением нередко сантиметр, а порой и меньше. Между жизнью и смертью – тоже.

Глава 21

Дидье Бурже до омерзения не хотелось вставать, хотя непременно нужно было. До встречи с Анри, его сменщиком, накануне прибывшим в Чад из Лиона, оставалось меньше получаса. Опоздать, не говоря уже не явиться на передачу столь ответственного инженерного объекта, как электростанция, Дидье, потомственный инженер-электрик, даже теоретически не мог.

Трехлетний контракт Дидье, главного инженера электростанции в Ебби-Бу, самом северном городке Республики Чад, истекал через неделю. В ящике его письменного стола лежал билет «Эр Франс» в Париж, вылетом из Нджамены* в следующий понедельник. Как и все авиационные билеты в мире (за свои пятьдесят два Дидье повидал их немало, исколесив полсвета) отдавал свежей типографской краской. На сей раз терпкий аромат не возбуждал, пощипывая таинством неизведанного или сменой въевшихся в печенку декораций и мест. Напротив, вгонял в тоску.

Получив телеграмму об обширном инсульте матери, Ивонн, бессменная спутница жизни, три месяца назад улетела в Марсель. Да так и не вернулась, хотя и пристроила тещу в специализированный диспансер. Через день звонила, беспокоилась о самочувствии, быте, сетовала: контракт вот-вот закончится –  на короткий срок возвращаться бессмысленно. Интересовалась, как справляется со своими обязанностями Жужу, их экономка.  Отвечал: отлично, как всегда.

Жужжу между тем давно уже не было в живых – внезапно умерла от тропической лихорадки вскорости после отъезда Ивонн.

Двоих младших сыновей покойной усыновила тетя, старшая же дочь, шестнадцатилетняя Кану, по африканским меркам – переспевшая невеста, оказалась брошенной на произвол судьбы.

На следующий после похорон день Кану предложила себя в качестве домохозяйки, вместо матери. Дидье с радостью согласился – так решалась не только проблема его быта, внезапно порушившегося, но и ее содержания.  Жужу за три года командировки стала им с Ивонн почти родной.

Но этот неожиданный и, казалось бы, выплеснувшийся волной трагедии шаг, послужил лишь завязкой будущих, маловероятных на тот момент отношений.

Освоившись на новом месте,  Кану с детской непосредственностью принялась намекать, что на нее можно рассчитывать в гораздо большем. То и дело замечала: без супруги, должно быть, одиноко. Кроме того, мужчине в расцвете лет воздержание вредно.

Притязания поначалу всерьез не воспринимал: мало ли что ребенок, переживший семейную драму, болтает? Конечно, не в себе, какой-то заковыристый, посттравматический синдром. Пройдет.

Между тем Кану, ссылаясь на большой объем работы, дома ночевать перестала и поселилась в комнате Ивонн. Дидье же в последнее время все дольше находился дома – контракт подходил к концу, на электростанции забот поубавилось.

В какой-то момент он ощутил дискомфорт. Поначалу – тени некогда могучих, но давно выработанных эмоций, а затем – и жжение, свербеж. Ежедневное мельтешение Кану – ее клокочущая молодостью, невостребованная округлость в приправе раскованности, продрали  коросту дремотной, а, скорее, увянувшей силы, с забвением которой давно смирился. Незаметно состарившись, супруги Бурже физически к друг другу охладели (когда – Дидье уже не помнил) и разошлись по разным спальням, посчитав плотскую составную брака отмершей. Чуть погрустив, сказали выдохнувшейся любви: «Adieux».

Все же инженер порой задумывался: «А почему? Как мужчина, я в полном порядке. Холка с петухами торчит о-го-го!  Любовницу почему не завел?». Но кроме потери общего интереса к жизни, то бишь карьере, не отвечающей его чаяниям, никакого путного объяснения не находил.

Тем временем первобытное дитя природы на диво аппетитных, накаченных протеинами форм с естественностью дикого животного разгуливала по дому почти в неглиже. И чем дальше, тем реже напоминала о его одиночестве и принадлежности к мужскому полу…

В конце концов, вздыбившись посреди ночи, Дидье бросился в комнату Кану, дверь которой та демонстративно оставляла настежь, и до рассвета погружался в ее телеса. Рассвета нынешнего. Затянувшегося на восемь недель, до невозможного жарких, непривычно бесстыжих, по Камасутре изворотливых (для шестнадцати – непонятно откуда), промокших простыней, в бреду…

Срамная стихия, взбаламученная с виду здоровым, но в стебле глубоко порочным цветком засосала Дидье с требухой и портками. Приходя с работы, едва наткнувшись на томный взгляд Кану, заваливал ее, где приходилось, и, меняя плоскости и позы, добирался до спальни, чтобы там ненадолго забыться. И начать все сначала, вновь…

Как ни удивительно, Кану ничего для себя не просила, присущих таким отношениям сетей корысти не вила и почти не упоминала имя Ивонн. Свято верила, что разница в возрасте 36 лет – не что иное, как плата за ее цвет кожи, африканскую нищету и сиротство. Но несомненно, чувствовала: исчезни она хоть на час, Дидье сойдет с ума, ибо с первых дней их безумной случки (ни на что иное, увы, это не тянуло) сподобился в безмозглый, истекающий слюной и прочими растворами придаток.

Дидье и, на самом деле, в любую свободную от плотских игрищ минуту неотвязно думал о том, как продлить  сатанинский пир, на котором дитя врожденного порока, не облизываясь, косточку за косточкой обгладывала его. Но никакого решения кроме, как забрать Кану с собой во Францию, не находил. Самому остаться в Чаде законных оснований  не было. Не покинь он страну по завершению контракта в срок, рано или поздно выдворят. Разве что жениться на Кану… Но расстаться с Ивонн, дарованным Богом придатком, некогда обожаемым и скрестившимся с ним судьбою, Дидье тоже не мог.

Попробовал заказать Кану паспорт – из этого ничего не вышло. Оказалось: международные паспорта в Чаде выдают лишь с 20-ти лет. Для состоятельных семей делают, правда, исключения. В любом случае требуется виза министра внутренних дел, срок рассмотрения просьбы до полугода…

Дидье прижимался к своему наваждению и ласкался как щенок. Ни черная как сапог, с синим отливом кожа Кану, ни терпкий, молодого пота запашок, покалывающий ноздри, не омрачали его гуттаперчевую усладу –  воистину амебный жор, из тенет которого, как не поглядывал на часы, освободиться не удавалось.

***

Даже угасая, человек предполагает, а Всевышний, пусть придирчиво, располагает.

Практик до мозга костей и врожденный одиночка Эрвин, едва открыв глаза, краешком еще бредящего сознания выхватил: дарован шанс, на этот раз – последний, и он его не упустит.

Из носа лилась кровь, собирающаяся на песке в лужицу, голова трещала, точно ее раздвигают чугунные меха, испытывая на прочность.

Эрвин перевернулся на спину, запрокинул голову и зажал нос рукой. В этой позе пролежал минут пять – кровотечение прекратилось. Попробовал сесть – кровь вновь хлынула прежним напором. Ножом вырезал из рубашки два лоскута, законопатил ими ноздри.

Долго смотрел на мешок отвлеченным, оттенками не богатым взором. Так глядят на знакомую с рождения стену, давно некрашеную, с трещинами, но в доску свою. Притянул проволочные лямки и, поворачиваясь на живот, вдел в них руки, загружая мешок на спину.

По-пластунски пополз в сторону воды, не делая остановок. За ним тянулась струйка крови, берущая начало из уже присохшей лужицы. Абрисом напоминала лик Гельмута, который смотрел  своему сводному брату вслед, как казалось, то с болью, то с напутствием.

Предводитель изведенного войска, но с трофеями, как ни дивно –  чужими, к тому же у своего же народа отобранными, стертыми до мяса руками торил себе путь. Его носоглотка хрипела: «Орда – не быдло, быдло – не орда». Вначале по-немецки, а у самой кромки воды – на том, которым бредил языке.

***

Начальник Оперативного отдела Первого управления КГБ Андрей Кривошапко в это  утро брал Вену, которую знал, как пять своих пальцев. Но знал заочно: по километрам отснятой советской агентурой пленки, ее письменным и устным отчетам и…наконец, рассказам отца, штурмовавшего в 1945 этот редкой красоты город.

За годы службы в разведке Кривошапко выехал заграницу лишь второй раз. На заре карьеры три года провел в Нью-Йорке, работая референтом ООН, под ее дипломатическим прикрытием.

Ныне столица мира,  конечно, деловая и с оговорками политическая,  после проведенных в Вене суток задвинулась на задворки предпочтений, как откровенный китч. Казалась схемой одноликих небоскребов, замышленных для охмурения непритязательных эмигрантов (кем и была, по его разумению, американская нация), ну и третьего мира князьков.

Рингштрассе, собор Св. Стефана, Венская опера потрясли изяществом стиля. Он манил в кардинально иную жизнь – изыска церемоний, вековых традиций, этикета. В королевство шика, не ведомого гражданину увязшей в бездорожье, но чванящейся мнимым величием страны. В мир праздной утонченности, вышколенных манер, вальса… О немецкой чистоплотности и добротности общежития и говорить не приходилось.

На вложенное по команде Остроухова в швейцарский тайник связи письмо, предлагающее встречу, Корпорация отреагировала лаконично, но исчерпывающе: «Время и место: Вена 24.01.1980 г. в 9:00. Остановка конного такси у дворца Шонбрунн. У контакта на руках – кожаные перчатки вишневого цвета, на голове – вязаная шапочка футбольного клуба «Аустрия». Пароль: «Вам длинный или короткий?» Ответ контакта: «Длинный, если уложимся в полчаса». Завершение пароля: «Без проблем».

Утомлять напутствиями Остроухов не стал, ограничившись:

– Надеюсь, понимаешь, что в этих лимонах наша судьба, твоя и моя.

Его молчание, хоть и уныло бесстрастное, воспринялось, как знак согласия. Сразу заговорили о «коридоре» – проблеме пересечения границы, которая  поначалу казалась сложнее, чем злосчастные миллионы выцыганить. Начальники отделов Управления, как носители уникальных государственных секретов, даже на визит к живущим в провинции родственникам отправлялись с  дозволения зампредседателя и порой с охраной.

Обыграв несколько вариантов, Остроухов и Кривошапко пришли к выводу, что все потенциальные препоны – а было их бесчисленное множество – обойти невозможно, поэтому следует избрать внешне наиболее простой: прицепной вагон к поезду Москва-Будапешт до Вены. Так отсекался «Шереметьево», их главная преграда, где каждого прибывающего и убывающего снимали на видео.

Кривошапко немало подивился, когда раскрыл протянутый Остроуховым канадский паспорт, со своей фотографией и всеми уместными  отметками въезда-выезда, визами. Ведь обратиться в собственную Службу документации и удостоверений, эвфемизм оснащенного по последнему слову техники сектора подделки документов, Рем Иванович  не мог. Но спрашивать не стал – на то Остроухов всему голова, матерый глава единственной эффективно работающей в СССР структуры.

Благополучно минув границу, Кривошапко в эйфорию вместе с тем не впал. Вместо прежних страхов появились новые, а точнее настороженность по поводу близящейся встречи. Смущало все: не несший смысловой нагрузки пароль, явно не шпионское время 9 утра, да еще какая-то гужевого транспорта остановка. Хорошо, хоть не на конном заводе – трупный запах отшибает…

Полковник прибыл к Шонбрунн в 8:45 и исподволь исследовал окрестности. Остановку конного такси нашел сразу – красочная табличка с изображением фиакра и лошади просматривалась отовсюду. Но, объяв пространство со всеми составляющими, захандрил пуще прежнего.

Площадь практически пустовала. Рабочий люд схлынул, а для туристов, судя по всему, время еще не наступило – ни одного туристского автобуса поблизости и даже завалящего зеваки с фотоаппаратом. Присутствие людей все же ощущалось, но спорадическое, к тому же размытое легким туманом и моросящим дождем.

Избранное место и время для столь серьезной, возможно, исторической встречи в правила элементарной конспирации не вписывались. Но ничего кроме, как в 9:00 занять оговоренные координаты, не оставалось.

Полковник поправил шапочку «Аустрии», приобретенную вчера в одном из сувенирных магазинов, и поднял воротник куртки. Зябко, хоть и плюс два. Задрал голову, точно изучает табличку. Позже выяснится: не без пользы.

Брови конспиратора вздернулись, лоб озадачился рисунком морщин. Казалось, вспоминает что-то, но не покидало чувство: в своих мыслях путается. Две нижние строчки вывески указывали на интервалы движения, чуть выше выделялся тариф: «Короткий маршрут – 300 шиллингов, длинный – 500″. Рядом приводился перечень в них входивших объектов.

Кривошапко в уме перевел шиллинги в более привычные для него марки и фунты, вычленил сегмент, отличающий один маршрут от другого, но по-прежнему чувствовал себя неудовлетворенным, рассеянно витая от одного полустанка аллюзий к другому.

Донесся топот копыт и звон бубенчика –  Кривошапко, скорее на шум, непроизвольно повернулся. Но в диапазоне зрения не высветилось ничего – экипаж, по-видимому, только приближался к площади. Испытывая неловкость, что торчит как шест на безлюдном плацу, стал прохаживаться по тротуару.

Фиакр остановился строго перед знаком, укрытая попоной лошадь чуть гарцевала, по целлофановой плащ-накидке кучера стекали дождевые капли.

Футбольный фанат «Аустрии» поежился, просунув руки глубоко в карманы куртки. Не находя себе места, повернулся к остановке спиной и уставился на дворец.

Вновь прошелся. Вокруг – ни души, которая бы двигалась навстречу. Поймав взгляд возницы, зорко стрельнувший из-под капюшона, демонстративно отвернул голову. Мол, не рассчитывай, кататься не буду.

Вытащил руки из кармана и, задрав обшлаг левой перчатки, посмотрел на часы – 9:02.

– Вам короткий или длинный? – услышал болельщик команды, распущенной, как и вся лига, на зимние каникулы. Но чей это голос – возницы, смотрящего на него вполоборота, или свой собственный, смешавшись, не разобрал.

Медленно повернулся, пытаясь подавить изумление. На него смотрели умные, явно не кучерские глаза, в которых чуть посмеивалось напутствие: «Просыпайся, давай». Тотчас просквозило: возницу где-то видел.

– Длинный, если уложимся в полчаса, – казалось, за Кривошапко ответила аудио-пленка, включившаяся на нужный сигнал или по таймеру.

– Без проблем! – целлофановый кучер освободил правую руку от вожжей и пригласил в фиакр.

Съевший зубы на оперативной работе и ни где-нибудь, а в высшем эшелоне разведки, Кривошапко в слезшей набекрень футбольной шапочке покачивался на волне рессор, своим видом напоминая скорее шута, нежели высокую договаривающуюся сторону, пусть теневых, но крайне влиятельных сил. И в самом что ни на есть нарицательном смысле оправдывал свою фамилию…

Не успел полковник переварить произошедшее, как фиакр остановился у первой достопримечательности, откуда, согласно рекламе, начиналась обзорная экскурсия по Вене. «Капюшон» повернулся.

– Экскурсию вести на каком языке? Немецком, английском? На вашем, увы…

Не добавь возница «вашем», полковника доконала бы дикая, неотступно преследующая его мысль, что он не кто иной, как статист некоего не перевариваемого спектакля, где, онемев от зауми, а скорее, изощренного сюжета, силится озвучить состоящую из единственной фразы роль. Все же, справившись с растерянностью, по-немецки ответил:

– Предпочитаю английский.

– Мне поручено выяснить следующее, – кучер картинно указал на туристский объект. –  Вопрос первый: кто вы? Кого  представляете, должность? Учтите: вашу информацию проверят. Второй: суть проблем, которые намереваетесь поднять. Ответ прошу сформулировать к следующей остановке.

Проехав сотню метров, Кривошапко все еще не определился –  фантасмагория ли это или тефлоновое дно сковородки, где жарят котлеты по-венски. При этом жесткая, точно сформулированная вводная указывала: на связь вышла совсем не случайная, а вполне квалифицированная, уверенная в своих силах структура. Похоже, такая, на действенную поддержку которой Остроухов и рассчитывал, когда творил эту, поражающую смелостью и прозорливостью комбинацию.

– Прежде чем ответить, хотелось бы убедиться, – Кривошапко разбил фразу длинной паузой, – те ли вы, с кем запланирована встреча.

– Откликнувшись, вы получили допуск… – неопределенно начал пресс-секретарь с кнутом и вожжами. – По правилам этикета проситель представляется первым. У вас нет выбора, – тон возницы изменился, обратившись из безапелляционного в ледяной.

– Я высокопоставленный сотрудник Комитета госбезопасности, – выдавил из себя Кривошапко, озвучивая кислую, растекшуюся на лице мину. Сразу потупился.

– У меня широкие полномочия… – возница приподнял кнут. – В том числе прекратить встречу, если она войдет в неконструктивное русло. Готов простить утаивание страны, откуда вы – скорее всего  неумышленное – неистребимый русский акцент здесь в подспорье. Но попытка навязать партию в пинг-понг знаменует неготовность или, еще хуже, неспособность вести диалог. Как вашу личную, так и структуры, которую вы представляете. Мы, признаться, были иного мнения…

Кривошапко, приподняв голову, внимательно посмотрел на ключника ворот, в которые ему и Остроухову нужно непременно достучаться. Смотрел, не отрывая глаз, с достоинством, но без всякого вызова, обретя не только уверенность, но и лоск бывалого служаки. Ключник постукивал кнутом по свободной ладони и отвечал полковнику тем же – спокойным, не насаждающим себя взглядом, повидавшим на своем веку всего и всяких.

– В прошлом году мы неплохо поработали –  в Италии, прочих  местах, хоть вы и начали с тычка под дых, – Кривошапко непринужденно забросил ногу за ногу. – Каждый делал свое дело, отталкиваясь от  аксиомы: отношения между партнерами такого уровня могут строиться лишь на принципе равенства, пусть и инициированы шантажом. Столь достойную, а главное –  естественно сложившуюся традицию негоже ломать, передергивая акценты. Это первое.

Второе. После такого числа агентов-перебежчиков, ушедших от нас в последние годы, западные спецслужбы, а  вместе с ними и вы, давно завели досье на руководящее звено советской разведки. Несложно предположить, что в эти минуты проявляется пленка с моим портретом. Его не далее, как завтра, пропустят через компьютер, где-нибудь в Лондоне, нет, скорее в США. И моя личность будет установлена.

В память о нашем недурном почине облегчу вашу задачу. Я – полковник Андрей Кривошапко, начальник Оперативного отдела Первого управления Комитета госбезопасности СССР. Именно я курирую направление, где столь тесно, а главное, плодотворно переплелись ваши и наши интересы.  И не думаю, что открою большой секрет, сообщив: меня делегировали по-настоящему влиятельные люди. Но, ради бога, не спрашивайте, кто именно. На данном этапе, убежден, это неуместно.

– У вас, русских, все-таки неистребимая склонность к демагогии, – скорее сокрушаясь, чем вынося суждение, откликнулся возница. Дуэт возобновил движение, как только «микрофон экскурсовода» Кривошапко перехватил. – Кажется, чего проще ответить на вопросы: кто, от кого и с какой целью? Оставьте ваши домыслы для историков, коллега! И скажите, наконец, что побудило к встрече!

– Как всегда непредвиденное… – переждав вой серены скорой помощи, заговорил экскурсант. – Засветилась мухобойка, наделавшая в Италии столько шуму. И ни где-нибудь – на нашем самом верху! Но… с проколом мы справимся, проблема не в этом как раз. Нам понадобилась круглая сумма – в сжатые сроки, причем…

– Wieviel? – возница подтвердил закономерность: считают всегда на родном языке.

– Два миллиона долларов. Их нужно вложить на наши европейские счета… – Кривошапко взял паузу. Подтянув перчатки, продолжил: – В качестве покрытия готовы передать  нескольких оптиков. Возможны и иные взаимозачеты – в здравых рамках, разумеется…

– Суть проекта или проблемы, то есть деньги для чего? Надеюсь, не для разворачивания афганской кампании или новой избирательной компании в Верховный Совет? – возница ухмыльнулся.

– Все же воздержусь от подробностей… – чуть подумав, заключил Кривошапко.

– Тогда воздержимся и мы, коль вас одолел комплекс недоверия! Причем, вынужден согласиться, после года недурственного взаимодействия.

– Вы не удосужились и представиться, а требуете от меня Franco port policy,* – парировал стремительно набирающий форму полковник.

– Вот что, господин Кривошапко, ваш полемический задор – как бы это поточнее – отзванивает скорее задиристостью маргинала, нежели верой в могущество клана, чьих вы кровей. Кроме того, ваша склонность к морализаторству напрочь исключает переговоры на фискальные темы. Мораль, в любом ее проявлении, – категория неэкономическая. Создается впечатление, что вы хотите прикупить «Роллс-ройс», предлагая в качестве покрытия стихотворение Пушкина, в уме родившееся, но не воплощенное в строки из-за злосчастной дуэли.

«Пока не узнаю, какую брешь должна заткнуть ссуда, которую попросим у каменщиков, в Вену не сунусь!» – Кривошапко вспомнил свой последний разговор с Остроуховым, улыбнувшись краешком губ.

– Уважаемый, склонен поддержать ваш тезис, – Кривошапко, сама загадка, сложил руки на груди, – несколько, правда, обобщив его. Разговор действительно не складывается. Согласен: виной тому – неготовность. Только не моя, а нас обоих. Предлагаю прерваться для консультаций, до завтрашнего дня. Ваши требования выполнил: представился и изложил суть проблемы. Возможно, в меньшем объеме, чем вам хотелось бы. Но с первого взгляда понравиться, влюбить в себя – в мои задачи, старого солдата, не входило. Встретимся завтра, если не возражаете. Время и место – за вами, равно как и пароль с приметами, если вместо вас отправят кого-либо другого.

Тут Кривошапко вспомнил, откуда ему знаком возница. Вчера, во время прогулки по Вене, несколько раз с ним пересекался. Делал кучер абсолютно то же, что и сейчас, – катал с ветерком экскурсантов. Только вместо капюшона, закрывающего половину лица, на голове красовалась тирольская шляпа.

***

– Думал долго, как меня спровадить?

– Дина, хочешь уйти? Не надо…

– Как с гуся вода… Делаешь вид, что не доходит. И когда только успеваешь: делать любовь и слушать радио. Вскакиваешь каждый час – минута в минуту к новостям. Рань, и семи нет!

– Спи, sweetheart*, извини, что потревожил.

– Может, ты с того самолета, о котором масс-медия трезвонит? Мюнхен-Йоханнесбург, потерпевший аварию в Ливии. Откуда свалился, сердцеед без роду и племени?

– Honey*, зачем нам самолет – так здорово!

– Выключаешь приемник, как только сводка об аварии заканчивается – не ждешь конца новостей. И, конечно, невдомек, что мужчина, кидающийся между возлюбленной и радио, бесит!

– Беда со сном, одолевают кошмары. Новости помогают отвлечься, потом засыпаю вновь.

– Прохиндей, признавайся! Ты был на том борту? Передавали: обнаружены признаки выживших.

– Говори помедленнее, переоцениваешь мой английский.

– Умели бы все так врать – женщины плакали бы реже… Слушай, поговори со мной на литовском!

– Зачем? Не понимаешь же! – сидящий на краешке кровати Шабтай резко обернулся.

– Ну, признайся в любви… Нет, лучше расскажи о жене, детях – из тебя не вытянешь. Хоть по-литовски…

Шабтай, точно сбрасывая изморозь, передернул плечи, но сразу обмяк. Медленно опустился на спину, к Дине не прикасаясь. Безвольно раскидал руки.

Он никуда не смотрел – ни в потолок, где собиралась азбука рассвета, ни в скрытое за свинцовыми тучами будущее, ни оглядывался в путанное, суматошное вчера. Весь его сжавшийся до размера тюремного окошка мир, заполонила детская головка, кудрявая, беззащитная, льнущая.

Она перекатывалась по груди, щекоча завитушками. Капельки сладкой испарины ребенка цеплялись за волосяной покров, оставляя светящийся след. Грудь мерно колыхалась – ей в такт переливалась и влажная дорожка.

Ему до безумия хотелось прикоснуться к шелку волос, приголубить. Но он  все же удерживал себя от контакта, понимая: игра воображения, мираж.

Между тем наваждение не отпускало, порождая раздумья.

«Этот колышущийся изумрудом след и есть мой генетический код, застолбленное в природе начало. Именно здесь копошится, тянется к свету моя непохожесть, выплеснувшийся из чрева жизни, но столь уязвимый, как все живое, побег. Вся моя сверхзадача, священный долг – не позволить этому ручейку выбиться из русла, провалиться в океан безликой повседневности и «величайшего» западного блага overdraft*…»

Тут у Шабтая едва не перехватило дыхание.

«Неужели это я! Не верю! С тех пор, как залег на дно, о дочери, родителях, супруге не вспоминал. Что это со мной? Жена, поди, извелась, а родители просто воют! Прежде, куда бы не заносила судьба, домой звонил не реже раза в неделю».

Веки отекли тяжестью угрызений, опустились. Все, что Шабтай испытывал, было ощущение одиночества и осознание своей ничтожности, греха. Почему-то и явно ни к месту подумалось: дай Бог, чтобы не в последний раз…

«С чего ты взял, что домой звонить опасно? – продолжил стегать себя Шабтай. – И откуда эта идея: взять да раствориться. Ни одного симптома, звавшего в подполье, не было. Все – плод твоего воображения, взыгравшего из-за случайной фразы! Нужен ты кому, слабак-неудачник! Лишь в раздутом самомнении могло произрасти такое: встал поперек дороги всесильных, кровожадных мафиози, свивших гнездо в верхушке советской разведки. Стало быть, полагал, не повязанных и уставом столь неразборчивой в средствах гильдии …

Предположив, что все-таки был прав и опасения обоснованы, никуда не деться от вопроса: доколи хорониться? Месяц, год, всю жизнь? Ведь рано или поздно, оступившись, где-то да засветишься. Решайся: либо к американцам с салатом из одних умозаключений, либо езжай к семье в Израиль. А там – будь что будет, суждено уйти – уйдешь, зато своим хоть напоследок поможешь.

Самолет теперь. Мчаться к радио каждый час – глупо, из преисподней не возвращаются. В книгах гражданского состояния такой формулировки нет. То, что самолет нашелся, а в нем оборваны какие-то провода – якобы их извлекли живые – не говорит ни о чем. Главное: выживших не обнаружили. И пусть несколько раненных из хвоста самолета выползли, оказавшись на земле. Прочие жертвы они пережили на день-два всего лишь. Недокомплект тел – есть здесь, несомненно, что-то… Но ливийцы могли элементарно напутать, недосчитаться! Тлен все, чепуха! Как и сам мой проект – авантюра, накипь баланды отчаяния!

– Ты, несомненно, женат, хоть и не признаешься в этом, – черная копна Дины заслонила окошко. – И дети у тебя есть. Что в тебе нашла, не знаю, в  толпе и не взглянул бы. Лучшие парни общины не дают мне покоя. Джейкоб из отдела прогнозирования «Де Бирс», родственник самого Оппенгеймера, – телефон плавится! Но ты и ложью очаровываешь – слушать да слушать, до утра. И, конечно, не тот, за кого себя выдаешь. Так я и поверила, что ты советский офицер из Анголы!

– Я говорю по-русски, Дина, русский – мой второй родной, вместе с литовским, разумеется.

– Не знаю, в западных ценностях ориентируешься, играючи. В дедушкиной медицинской страховке в два счета разобрался. Кроме того, заметила, биржевые новости читаешь, у русских и биржи труда нет…

– У женщин – любопытство, а мужчины – любознательны. Так сделан этот мир, и меня он устраивает, – длинноте своей сентенции и чуть ли не философскому подтексту Шабтай сам подивился. Сразу взял паузу, откашлялся.

– Ты простыл? Чертовы кондиционеры! – всполошилась Дина.

– Darling*, тебе на работу? Я сделаю кофе, – поспешил свернуть дискуссию Шабтай.

– Говорила: минуты считает, хочет избавиться! Угораздило меня…

– Тост или бутерброд с яичницей, как Баруху? Да! После работы не задерживайся, буду скучать, – быстрые шлепки босых ног Шабтая унеслись на кухню.

Дина перевернулась и, утопив локти в подушку, прислушалась. Доносился голос знакомого диктора – шел очередной выпуск новостей. В кухонной раковине плескалась вода, потрескивала сковородка – Шабтай готовил завтрак.

На Дину попеременно накатывались противоречивые эмоции. Ей страшно хотелось вскочить и выключить возненавиденный за сегодняшнюю ночь радиоприемник – как нормальная женщина, Дина любую конкуренцию купировала в зародыше. При этом ее магнитом влек въевшийся в постель густой и как-то по-новому пьянящий запах плотской страсти. Он возвращал ее в жаркую, бесстыжую ночь, которую ей суждено до скончания дней помнить.

Шабтай мыл посуду, испытывая похожее раздвоение, но без всякой сумятицы чувств. Вслушивался в утренний выпуск новостей, одновременно вспоминая иерархическую схему «Де Бирс».

Глава 22

– Герр Айзенкрот?

– Просил не беспокоить, Марта!

– Нечто из ряда вон…

– Что за экстренность – русские танки в Варшаве или новый Гильом* в правительстве Шмидта*? Все прочее может подождать!

– Ни то и ни другое… .

– Кто-то из Бонна*?

– Кто-то из Африки, если мне не изменяет интуиция. По крайней мере, представился так.

– Интуиция вам, Марта, не изменяет, насколько мне известно. Без интуиции в «Ди Вельт»* и в посыльных не задерживаются, не говоря уже о завканцелярии главного редактора. Что за скуп, выкладывайте!

– В ливийской авиакатастрофе – след выживших. Абонент – на проводе, настаивает тет-а-тет.

– Марта, шутки в сторону! Причем здесь я, главный редактор, выпускающего недостаточно? О чем бы ни шла речь!

– Не знаю, право… Почему-то кажется – вы должны ответить.

– Переводите.

– Приготовьтесь, абонент не говорит по-немецки. Судя по акценту –  англичанин.

– Здесь не Вестминстерский дворец*, Марта! Господа, обсудим проблему завтра. Впрочем, лучше докладная записка.

– Слушаю вас! – Конрад Айзенкрот, главный редактор «Ди Вельт» поднес телефонную трубку к уху.

– Здравствуйте, господин Айзенкрот.

– С кем имею честь?

– Харви Ачерсон, спецкор лондонской «Дейли Миррор» в Чаде, Нигере и Мали.

– Надеюсь, вы не ищете работу? У нас что в Лондоне, что во французской Африке полный комплект.

– В каком-то смысле…

– В каком же?

– Прицениваюсь. Начал с тех, кто на моей бомбе заработает больше других.

– О чем речь – Мюнхен-Йоханнесбург?

– Именно.

– Вы кого-то взяли в заложники?

– Мой заложник – на пленке фотоаппарата.

– И он – снежный человек, летевший в багажном отделении без билета? Или клетка от него?

– Почти угадали, хм…

– Выкладывайте.

– Господин Айзенкрот, с чего бы это начать?…Да! В молодости я увлекался альпинизмом. В моем послужном списке – несколько семитысячников. Те, кто лазят в горы, к прочим стихиям, как правило, равнодушны, но не всегда и далеко не ко всем…

– Харви, перебью вас, вам нужен компаньон, чтобы взойти на Эверест? Или, может, спонсор профинансировать очередную экспедицию? Разочарую: после фиаско на Кавказе немцев в горы не затащишь и не только в горы…

– Чуточку терпения, господин Айзенкрот… Меня давно подмывало совершить марш-бросок по пустыне – хотелось адреналина с песчаной пудрой на зубах. Льдом и снегом, можно сказать, пресытился. В последние годы тянет на солнышко – возраст сказывается. Так вот, не далее, как вчера, удалось осуществить задуманное. Запасшись водой и даже провизией, я с водителем пересек на джипе границу между Чадом и Ливией. Выискивая подходящий рельеф, углубился в Сахару. Отъехали не более двух километров, когда Мишель, вроде, без всяких причин, остановился и спешился. Поворачиваюсь и вижу: присел позади на корточках и, зажимая ноздри, рассматривает что-то. Подхожу. Из песка торчат человеческие руки. Заломлены за спиной и связаны в кистях проводом. Судя по внешним признакам, смерть наступила не более двух суток назад. Состояние тела – крайняя дистрофия. И совершенно очевидно: мертвец – европеец. Пытаюсь вникнуть: зачем понадобилось такого доходягу связывать? Разве что уморить голодом? Присматриваюсь: сонная артерия перерезана. Все еще ничего не понимаю. Выглядывает край какой-то дерюги, вытаскиваю – вся в запекшейся крови. Хотел отбросить, но замечаю буквы. Оттираю – «Люфтганза». Обыскиваю одежду усопшего и во внутреннем кармане пиджака нахожу паспорт – его будто вымочили в воде. Фотография, надписи, печати – все размыто. С трудом разобрал первые буквы имени – Гельм… и год рождения – 1942. Но немецкий орел и Bundesrepublik Deutschland на титульной обложке просматриваются. Там же, в паспорте, обнаруживаю посадочный талон. Число не разглядел, зато почти полностью прочитывается – Йоханнесбург. Освобождаю запястья от проводов, изучаю. Производитель – американская фирма.

Если думаете, что последние приметы размели остатки сомнений, что покойный – пассажир разбившегося в Сахаре «Боинга», вы глубоко ошибаетесь.

– Что же? – Айзенкрот невольно вздрогнул от собственного голоса. Мгновением ранее был убежден: дара речи, по крайней мере, на ближайший час лишился.

– Понимаете, как и вся журналистская братия, я пристально следил за развитием событий вокруг аварии. Особенно после обнаружения самолета и трупов нескольких выбравшихся из хвоста пассажиров. Они пережили катастрофу, но, будучи ранеными, без врачебной помощи через день-два скончались.

Я смотрел на паспорт покойного и не то что не верил редкой профессиональной удаче, не верил в произошедшее вообще. Был бы на моем месте иной журналист, понесся бы стремглав к ближайшему телефону. Я же впал в настоящий ступор. Хоть и физически внимал окрашенные чудовищной трагедией факты и поэтому достоверные по-особому, но мой мозг, профессионала, познавшего законы выживаемости на себе и полжизни изучавшего накопленный в этой сфере опыт, осязаемое не принимал. Где упал самолет, знал отлично, но весь мой багаж узко специфических знаний безоговорочно твердил: преодолеть более двух сотен километров по огнедышащей пустыне без воды и пищи невозможно. Даже полностью экипированным и натренированным спортивным туристам – непреодолимое испытание.

Да, мне было известно, что редкие оазисы в этом квадрате имеются, но зона совершенно нежилая и еду неоткуда достать. Перед глазами, конечно, зиял надрез на сонной артерии усопшего, но…до него – как это подоступнее – нужно было утилитарно дойти, не окочурившись в первые несколько дней после катастрофы. То есть, иными словами, из схемы выпадали две сотни километров – они будто исчезли во времени и пространстве.

Конрад Айзенкрот нагнулся к селектору и переключил разговор на громкую связь. Трубку от уха оторвал и медленно опустил на поверхность стола, разворачивая на себя мембраны.

– Какой надрез? – быстро спросил главный редактор.

– Вы что, меня не слушали!? – возмутился Ачерсон.

– Более чем внимательно… – вздохнул Айзенкрот. – Хорошо, что не говорите по-немецки. Иначе посчитал бы вас психопатом и разъединился бы давно. Но в одном ваша заслуга несомненна: я избавился от вредной привычки ерничать, по-моему, надолго. Вместе с тем, приблизительно с середины ваших полевых заметок, отказываюсь что-либо понимать. Удивляться здесь нечему: в горы не ходил и в почитателях псевдо-науки бессмертия не числюсь. Полагаюсь больше на Всевышнего. Все же вернемся к надрезу. Н-да, судьба: дважды вернуться с того света и, в конце концов, наложить на себя руки. Вы это называете следом выживших?

– Надрез, господин Айзенкрот, говорит о следующем: ни о каком самоубийстве не может быть и речи. Вы, судя по всему, прослушали, что руки несчастного были связаны за спиной. Ногами сонную артерию не перерезать, равно как и не связать себе руки в таком положении. Для мало-мальски сведущего тут совершенно очевидно: к той точке, где я обнаружил труп, добрались, как минимум, двое. Тот, кто оказался сильнее, высосал у несчастного кровь, заправившись бесценными калориями. Причем, сделал это прижизненно – для кровяного напора нужно, чтобы сердце работало. Теперь, надеюсь, понимаете, для чего закручивались руки?

– Дальше.

– Это «дальше» как раз и предмет моего звонка, а вернее – интереса. Самого что ни на есть экономического…

“Люди все одинаковы, включая рвущихся к самосовершенствованию альпинистов. Знают, что исход, как и у всех, предначертан, но в могилу предпочитают лечь с золотым ледорубом, – чертыхнулся про себя Айзенкрот.

– По всему выходит, что, как минимум, один из пассажиров рейса выжил, – продолжил Ачерсон после красноречивой паузы. – В километре от упомянутого места – оазис, а еще в нескольких – крохотная чадская деревушка. За ней – жилая, хоть и малонаселенная зона. И сей пассажир, поверьте мне, не то что необычный, а обладающий особыми, характерными лишь для узкого круга профессионалов навыками.

– Харви, большой поклон за интерес, проявленный к «Ди Вельт», равно как и сведения, подлинность которых сугубо на вашей совести, так сказать, отдавая должное памяти жертв… Теперь, приняв на веру ваш сногсшибательный репортаж, осталось дождаться, пока великомученик объявится. Ну и, как говорится, из первых уст… Не сложно предположить, что это произойдет очень скоро. И то, что в самолете летели лишь трое граждан ЮАР, говорит: странник – на 99% немец. Следовательно, обречен обратиться в ближайшее представительство ФРГ. Мы же об эксклюзиве позаботимся.

– Ах, вот вы о чем, господин главный редактор! Простите за скабрезность – рассмешили. Администраторская текучка, должно быть, отбила у вас журналистский нюх. Тьфу, неточно – ощущение социального пространства, как такового.

– С манерами у вас не густо, коллега, – возмутился Конрад Айзенкрот.

– Манеры – к черту! – выругался Ачерсон. – Выслушайте вначале. Прибыв домой, я за час-другой изучил все помещенные в открытой прессе материалы об аварии. Даже предварительный осмотр останков показал их некомплект списку пассажиров. Пока все списывается… на халатность или даже прямой саботаж Джамахирии*, но только пока. Кроме того, единственный допущенный на место крушения немецкий эксперт обнаружил несколько поразительных фактов: вырванные из-под обшивки самолета провода – раненным это было явно не под силу –  и опустошенный отсек питания, включая пищевые отходы. По графику полета технологическая цепочка завтрака за полчаса до падения круг свой завершила. Эти факты почему-то тоже отнесли на счет банального воровства и нерадивости ливийцев. Но… узнай о них наш пока анонимный покоритель Сахары, то предстать под юпитеры масс-медия, в лучшем случае, повременит. По моему же прогнозу –  не станет этого делать вообще и, скорее всего, сменит личность.

– Почему? – в голосе Айзенкрота мелькнул испуг незадачливого врунишки, пойманного на горячем.

– Потому что наш Хейердал пустыни с точки зрения прикладной юриспруденции – обычный убийца. И запредельные обстоятельства происшествия его вины не снимают, не служат даже смягчающим обстоятельством. Для общего развития поясню: даже во впавшей в правовой маразм Советской России тридцатых каратели на месте расстреливали каждого, кого уличали в каннибализме. При этом целые графства вымирали от искусственно вызванного голода, задуманного как агитационный проект по внедрению фермеров в колхозы. Кроме того, как мне видится, обсуждаемая персона – человек явно не публичный и, не исключено, действующий или вышедший в отставку soldier of fortune*, благодаря спецнавыкам и выживший в этом аду. Кстати, отсутствие питьевых и пищевых припасов в хвостовом отсеке, о чем я вычитал по прибытии домой, мне почти все разъяснило, окончательно убедив: обнаруженная жертва не химера или  мистификация, задуманная непонятно кем и зачем. Взорви вы такую бомбу, тираж ближайших номеров «Ди Вельт» вырастет вдвое. И барыши по рекламе соответственно…

– Ну и в сколько вы оцениваете свой скуп? – прервал борзописца Айзенкрот.

– Сто тысяч.

– Деноминация?

– Марки.

– Ха-ха-ха! – газетный магнат смеялся долго и от души. Порывался что-то сказать, но не получалось. Наконец, зажав носоглотку платком, погасил взрыв гомерического смеха.

– Харви, теперь вы меня рассмешили. Надо же, слезы ручьем, – Айзенкрот попытался высморкаться, но, продолжая содрогаться, отпустил платок.

– Задержитесь с «да», поменяю деноминацию на фунты, –  своей невозмутимостью Ачерсон напрашивался на комплимент. – Откажетесь – обращусь в «Шпигель»*. Убежден: с кругозором у них полный ажур.

– Кругозором!? – судя по голосу, Айзенкрота нечто осенило. Выждав паузу, добавил: – А не набрать ли мне «Дейли Миррор» и на вас настучать? Не сомневаюсь: в вашем контракте ниши для халтуры не припрятаны. Особенно на благо конкурентов, хоть и заморских. В итоге: взамен  затмивших рассудок барышей, пинок под зад без выходного пособия. С волчьим билетом в придачу.

– Зря стращаете, к диску не притронетесь, – холодно возразил борзописец. – И причина здесь проста: вы газетчик какой-никакой. Пройти мимо такого скупа – безумие, а сознательно передать конкурентам – предательство интересов компании и ее акционеров. Договориться с «Дейли Миррор» за моей спиной вы тоже не сможете. Никаких редакционных заданий по теме я не получал, так что юридических прав на добытый материал редакция не имеет. Этические нормы… мною, безусловно, нарушены, но в нашем свободном от всяких комплексов братстве этим никого не удивить. Все, что можно мне реально предъявить, недонесение властям о погибшем и удерживание паспорта –   ведомственной собственности немецкого МВД. Но тут… возникает проблема: труп – на территории Ливии. Кого информировать? Даже вас, немцев, они на место аварии две недели не подпускали. Вдобавок ко всему, до ближайшего полицейского участка Джамахирии – сотни километров. Что касается паспорта, то до немецкого МВД – 5 часов лету.

Далее. Воспользоваться моим аудио-репортажем вы тоже не сможете. Без вещественных доказательств символ респектабельной Германии – «Ди Вельт» рисковать своей репутацией не станет. Они же, как известно, у меня…

При всем при этом ваша несговорчивость исходит скорее от недопонимания масштаба сенсации…

– Как это? – Айзенкрот чуть не подавился.

– В случайно обнаруженной жертве вы видите пусть громкий, но последний аккорд трагедии, который, как вам кажется, вызовет краткосрочный читательский интерес. Ваше внимание не фокусируется на  выжившем. Иными словами, недооцениваете, во что можно раструбить компанию по его обнаружению и поимке. Равно как и не учитываете, что после задержания инкогнито суд над ним или ними может затянуться на годы. Ровно столько скуп будет бередить воображение широкой публики, принося вам, держателям эксклюзива, огромные дивиденды.

То, что я предлагаю, не просто сенсация на номер-два, выкладываю на блюдечке тему, потенциал которой сложно оценить даже. Разверни вы журналистское расследование «А убийца где?», компании-распространителю «Ди Вельт» грозит экстренное обновление парка на бронированный. Та же участь ждет и владельцев газетных киосков. Но прибыль с лихвой покроет незапланированные расходы.

– Харви, вы верно подметили: «Ди Вельт» – один из столпов буржуазной, в лучшем понимании этого слова, Германии, а не дешевый бульварный листок, – парировал Айзенкрот. – Вас заносит…

– Не более, чем сценический эффект! В раскрутке этой истории от желтой прессы «Ди Вельт»  будет рознить то, что и должно отличать солидное издание от дешевого: неопровержимые вещественные доказательства.

– А откуда убежденность, что парень в бегах?

– Посудите сами: три дня, как выбрался, а ни слуху, ни духу!

– Может, обессилил, отлеживается…

– Стал бы тратиться на недешевый звонок, не выяснив: беглец себя никак не обнаружил. Используя связи, я задействовал полицию, военных и даже местный криминалитет. Убежден: он где-то здесь. Осталось за малым – выкурить!

–  Хотелось бы на доказательства взглянуть…– проговорил, чуть выждав, Айзенкрот.

– Командируйте спецкора, готов предъявить их хоть сейчас! – живо откликнулся борзописец.

– Он, как и вы, на всю французскую Африку один. Найди его… –    Айзенкрот невольно встраивался в предложенную щелкопером схему.

– Тогда, – Ачерсон задумался, – все, что могу предложить, отправить в посольство ФРГ в Нджамене нотариальную копию паспорта – с нарочным, разумеется.

– Кстати, где вы?

– В Ебби-Бу, Чад, на самой границе с Ливией. Не стал удаляться – на труп ведь захотите взглянуть…

– Посольство, нарочный – нет, все слишком сложно!…– грубо оборвал главный редактор. – Лучше продиктуйте номер паспорта жертвы, прочие различимые слова, ну и ваш номер телефона, разумеется. Через два часа перезвоню. Да, а как видится дальнейшее сотрудничество?

– Боюсь, оно завершится с обменом дензнаков на мою наработку. Ни профессию, ни страну подданства менять не хочу. Вы правы: узнай «Дейли Миррор» о моем двурушничестве, волчий билет гарантирован. Поэтому, как только золотая акция будет выкуплена, умываю руки.

– Знаете, Ачерсон, такое ощущение будто я – мотоциклист, который носится внутри циркового цилиндра, но без дна. Даже падать некуда. Разве что к праотцам…

– Хорошо, хорошо, понимаю… Я здесь – вы там. Мы действительно на разных планетах, вдобавок фактор внезапности! В общем, так. Сделайте следующее. Мобилизуйте парочку франкоговорящих частных детективов, желательно чернокожих, – во Франции такие найдутся – и приличного журналиста, которому поручите руководство группой. Наймите для них небольшой самолет, способный сесть на грунтовом аэродроме Ебби-Бу, обеспечьте въездные визы, доступ в воздушное пространство Чада, ну и сто тысяч немецких марок наличными.

Ачерсон услышал, как в микрофоне скрипнули чьи-то зубы, а может, хрустнули фаланги пальцев. Но возвещало ли это вымученное «да» или возмущенный отказ, он не знал. Все частички его тела скрипели сами, лихорадочно, хоть и ловко, карабкаясь на вершину, похоже, самой надежной в его жизни высоты.

– Насчет самолета и группы не знаю – рано об этом говорить… – нехотя заговорил Айзенкрот. – Но треть запрашиваемой суммы получите. Безусловно, если данные паспорта совпадут. Как передать деньги, пока не знаю… Кстати, а почему бы вам самому не прилететь?

– Н-да, похоже, я распинался зря…

– Не перебивайте, Харви, дослушайте! Вы действительно откопали клад, но по большей части – долговыми расписками призрака, который витает над Сахарой. Вы получите ровно столько, сколько запросили, но при одном условии. Физические признаки беглеца выложите на стол переговоров, как и сопревший от пота паспорт. Если трезво, идея с частными детективами несерьезна, отдает ребячеством. Подумайте: без наработанных связей, какой от них прок? Кто, кроме вас, знающего регион, как пять своих пальцев, с этой задачей справится?

– Это все?

– Все, Харви…

– Теперь выслушайте меня. Завтра, не позднее одиннадцати ноль-ноль, затребованная мною сумма должна оказаться в Ебби-Бу. Как вы ее доставите – самолетом, дельтапланом или на русском луноходе меня не интересует. Пятьдесят тысяч я получу немедленно, передав вам паспорт, негативы со снимками жертвы и карту-схему, где она захоронена. Оставшуюся же часть гонорара сдадите на доверительное хранение местному адвокату, у которого я и ваш представитель подпишем соответствующий контракт. Для его практического воплощения доставьте фото всех мужчин не старше сорока пяти, которые десятого января вылетели из Мюнхена в Йоханнесбург. Уточняю: если завтра в одиннадцать ноль-ноль не получу говоренное, наше устное соглашение теряет силу, и я свободен от всяких обязательств. О своей принципиальной готовности прошу позвонить  мне в районе девяти часов вечера, вряд ли вернусь раньше. А теперь прощайте и пожелайте удачи! Что мне, что вам…

Во включенном на громкую связь динамике раздался щелчок. Конрад Айзенкрот потянулся к лежащей на столе трубке, опасливо поднес ее к уху и лишь затем водрузил на законное место. В полном смятении чувств поерзал несколько минут, вновь обратился к стойке с телефонами и селектором. Нажав на тумблер, вызвал к себе главного бухгалтера компании.

Глава 23

Остроухов листал увесистую, явно не отечественной сборки папку и силился ухватиться хоть за что-нибудь. Но чем дальше усердствовал, тем больше запутывался. Более того, никак не мог понять, откуда этот фрукт вообще. Поморщился, вытащил единственный не прошитый в папке лист, захлопнул скоросшиватель. Выложил его на стол и углубился в чтение, притом, что совсем недавно начал с него просмотр всего фолианта. Написанная ужасным почерком реляция – отчет Кривошапко о его поездке в Вену и встрече с представителем Корпорации.

Полковник позвонил еще вчера, ближе к полуночи, сообщив о  благополучном прибытии. «Черкани пару строк» – бросил в трубку Остроухов перед тем, как распрощаться, что означало: до их обеденного рандеву в столовой шеф желает ознакомиться с итогами.

Ровно в 9:00 венский эмиссар доложил о своем прибытии адъютанту Остроухова и был мгновенно принят – генерал, по-видимому, предупредил помощника.

Заговорщики поздоровались взглядами, хотя Остроухов и протянул руку. Но явно не для рукопожатия – давай, мол, что принес. От Кривошапко не ускользнуло: генерал удивился, увидев тяжелый конверт вместо папки. Сразу вскрыл и, рассмотрев заморской фактуры скоросшиватель, понял, в чем дело: что-то необычное, значит, не для посторонних глаз. Взял листок бумаги и размашисто написал: «В час, как всегда».

Остроухов открыл верхний ящик письменного стола, забросил в него папку. Повернулся и, прищуриваясь, искал кнопку вызова начальника Оперативного отдела. Нажал.

– Слушаю, Рем Иванович! – откликнулся Кривошапко.

– Олег, зайди.

– Может…

Остроухов понимал, что полковник колеблется. До условленной встречи в столовой, где они оберегались от потенциальной прослушки, оставалось всего сорок минут.

– Сейчас, говорю! – проскрежетал Остроухов.

– Слушаюсь, товарищ генерал-полковник, – едва вымолвил «убывший на похороны», как гласил недавний приказ по Управлению, и нехотя встал из-за стола.

Кабинет Главного располагался в другом крыле здания – путь был не близкий. Кривошапко между тем двигался, никуда не торопясь, точно прогуливался. Офицеры столь ответственного заведения, как внешняя разведка, в стенах Лубянки так не ходили.

Полковник еле тянул ноги отнюдь не потому, что идти к Остроухову не хотелось. Выгуливая себя, по обыкновению нащупывал много полезного. От предстоящей встречи зависело его будущее, а если не размазывать, то его хрупкая, как у всего мыкающегося и сморкающегося, – жизнь. Чтобы соскочить с несшегося в мрачную неопределенность литера, кем с недавних пор стал для него Остроухов, он должен был  именно сейчас, без проволочек осуществить задуманное – столкнуть шефа в болид без пристежного ремня и тормоза. После чего, не дожидаясь фатального исхода, поспешно скрыться. Туда, где болид сконструировали и выгнали на старт, – в недра Корпорации.

Кривошапко полагал, что им спрогнозирован любой поворот беседы. Ночью и глаза не сомкнул, расставив под утро все по полочкам. Теперь, беспечно шагая по коридору, набирался вдохновения, как актер. Отлично знал: раскованность и способность импровизировать нередко выигрышнее, чем самый продуманный план.

На себя обычного походил мало. От привычного для окружающих облика суровой сдержанности не осталось и намека. Напоминал скорее бездельника, не знающего, как убить время. Один из младших офицеров Управления, приметив нехарактерный для полковника имидж, пройдя мимо, обернулся.

Между тем подчиненные Кривошапко на своей шкуре прознали: его монументальный фасад –  не что иное, как парадная униформа на выход, за которой прячется коварная, изощренных помыслов душа.

Оглядывая обветшавший, давно не обновлявшийся декор карельской березы на стенах (поговаривали – с бериевских времен), Кривошапко подумал: «Живем – одно слово, а ведь их, загнивающих, ничем не хуже».

– Проходите, товарищ полковник, – адъютант вскочил, едва Кривошапко открыл дверь приемной. – Рем Иванович ждет вас.

Кривошапко вошел в кабинет, не испросив даже «Разрешите». Прошел к столу и уселся напротив. Фривольно взглянул на генерала, как на закадычного друга, и небрежно указал на часы. Дал понять: до обеда – итого ничего.

– Быть бы живу… – отозвался на жест генерал и, встрепенувшись, словно разрезал: – Скажи: куда ты летал!?

– Вообще-то я ездил. На похороны…

– Куда!? – Остроухов чуть привстал. – Ах, да… Довольно! Говорить будем здесь!

Кривошапко нахмурился, показывая всем видом – зря.

– Я догадывался… – откидываясь на спинку, начал полковник. – Знал, что Корпорация – сила. Но в том объеме, что высветилось, и не подозревал.

– Без геополитической лирики, если можно. Давай, по порядку: кто, условия, сроки…

У визитера гулко простучало: «Днями подобное слышал». Перед глазами мелькнул возница, приподымающий кнут…

– Впрочем, вначале…– Остроухов вытащил на стол конверт.– Что это за лабуда? И кто это первое лицо, кому она предназначена?

– Лабуда… – ухмыльнулся полковник. – Неужели не ясно, что доклад подлинный, как и подпись Стэнсфилда Тернера* на нем. Убедился  утром, прежде чем зайти, хотя и не сомневался. Да и слышали мы об обзоре, еще год назад. Был вторичен – не интересовались поэтому… А первому лицу – это Генеральный.

– Как? Ты в своем уме? И ты согласился!? – о грозном могикане, одной должностью призванной нагонять на полсвета страх, напоминали лишь безупречно заточенные карандаши, которых в пенале всегда держал множество.

– А кто моего согласия спрашивал? Не мечись, Рем Иванович, объясню!

– В правила не вписывается! Мы и ЦРУ – заклятые враги, размежеванные железным занавесом, но одно табу незыблемо: под верхушку – подкоп не рыть, и в кризисных ситуациях – договариваться.

– Снова не дослушал. ЦРУ, в цельном восприятии структуры, к лабуде, как ты сказал, ни при чем. Операция эта – инициатива Корпорации, ее и только ее. Каменщики лишь воспользовались наработкой цэрэушников –  либо умыкнули через свою агентуру, а скорее, получили от первых лиц, которых держат, как и нас с тобой, на коротком поводке.

Если помнишь, говорил: Иоганн – лишь пробный шар в наших сношениях с Корпорацией, и этот опыт получит развитие. Кстати, заметив тогда: «Их задача – переиначить мировой порядок», скорее драматизировал, сгущая краски. Выяснилось, не сгущал – это и есть их императив, суть которого: социализм советского типа – анахронизм, стопорящий развитие планеты. Следовательно, его эрозия, а в конечном итоге – демонтаж и есть задача № 1 всех тех, кто озабочен нынешней конфигурацией мира.

Полковник замолчал, вытянул губы, после чего продолжил:

– На Западе ни для кого не секрет, что препона всем переменам в Союзе – дряхлеющее, ортодоксальное руководство, которое сконцентрировано на сохранении кресел и больше ни на чем. Нашему среднему административному слою властный паралич не просто малина, а настоящий Клондайк для обогащения. Оттого на самый верх непрерывным потоком течет елей, приукрашивающий, но чаще откровенно искажающий положение дел в стране. Попытки же отдельных доброхотов раскрыть руководству глаза на системный кризис режутся на корню.

Кривошапко вновь взял паузу, уставился на карандаши. Похоже, поднабравшись решимости от заостренных стержней, заговорил еще увереннее:

– Так вот, благосостояние народа – для режима пустой звук. Славяне –  бездна долготерпения, поэтому власть и замкнута на себе. Но отставание в военной отрасли, принимающее в последние годы фронтальный характер, грозит похоронить надстройку, хоть и в долгосрочной перспективе. В верхах опираются на сложившийся паритет, почивая на лаврах… Лишь мы, разведка, и кое-кто в Минобороны знаем: научно-техническая революция, в хвосте которой мы плетемся, лет через двадцать нейтрализует наш военный потенциал, превратив СССР в рядовую, хоть и по-прежнему ядерную страну – образца, скажем, Англии или Франции, то есть в политическом смысле – в провинцию. А наместников, как известно, назначает метрополия…

В Политбюро об этом известно лишь двоим – Андропову и Устинову, хоть и в не столь категоричной форме, как нам с тобой. Но они, по разным причинам, предпочитают отмалчиваться. Каждый из них спит и видит себя во главе государства, зная, что Брежнев – тяжело болен, ему не выздороветь. Выступи кто-либо из двоицы с честным, непредвзятым докладом, он бросит вызов другому паритету – круговой поруке, словно бацилла поразившей  советский истеблишмент. Кроме того, они сами – плоть от плоти этой порочной практики и, мечтая забраться на трон, не думаю, что  захотят  этот кодекс менять.

Остроухов чуть улыбнулся, сбив полковника с мысли – Кривошапко запнулся. Но спохватившись, сказал:

– Продолжай, Андрей, vorwärts*, – и вновь улыбнулся.

– Оказалось, Корпорация осведомлена о микроклимате пирамиды Советской  власти не хуже нас с тобой, – нехотя возобновил свой спич Кривошапко. – В один прекрасный момент их аналитикам пришла в голову гениальная в своей простоте идея – запустить психологическую торпеду, но не в брюхо корабля Советов, а прямиком в капитанскую рубку. Иными словами, поставить  Красный Синод в известность: в краткосрочной перспективе ядерного зонтика у вас нет, ибо США создают принципиально новые виды вооружений, неуклонно отбрасывая СССР назад. А властная дворня этот набирающий обороты процесс от советских лидеров скрывает. Не говори мне: рассчитанная на слабонервных дешевка. Тебе ведь известно, что каждая строчка в обзорном докладе ЦРУ – правда. И лет через двадцать нашей великой державе предъявят ультиматум: спускайте флаг! Безнадежно отстав в гонке вооружений, на свалку ядерных отходов, пора!

В основе плана Корпорации – банальная, но вязкая психологическая мякина, консистенцией которой каменщики хотят нашу верхушку развести. Кому, как ни нам с тобой, известно: государственные мужи – самые обычные люди, с трудом волочащие бремя ответственности на плечах. Ядерный молох, абстракцией для них не являющийся, ежедневно разлагает психику, порождая целый веер фобий. Они лишь с виду  могучие дирижеры, но в глубине души, в силу своей осведомленности, подопытные кролики, в холодном поту вскакивающие по ночам.

Зацепившись за оригинальную идею, Корпорация выработала курс:  зачем откладывать устранение социализма в долгий ящик? Ведь уже сегодня, узнав всю правду, русское руководство может запаниковать… Произойди это, пойдет на поспешные реформы – прочих-то альтернатив не предвидится. Откатывать страну в сталинское средневековье не станет – время не то. Реформируя же свое детище, обречено добраться до фундамента, настолько все прогнило. А, пройдя всю вертикаль, поймет: либо реставрируй частную инициативу, резко сближаясь с Западом, либо малейший промах – и ты под обломками. Что Корпорации и требовалось доказать! Стержень же идеи – прикладной психоанализ, страхи, банальные страхи…

– Ладно, полковник, – Остроухов вернул папку в ящик. – Разумно, ничего не скажешь… Уж не знаю – твоя трактовка или их план. Понял, безусловно, не все, но о деталях потом. Пока ответь мне на простой вопрос: зачем ты согласился?

– Как это? – Кривошапко чуть не поперхнулся.

– Сложно поверить, что ты, со своей жилкой аналитика, повелся на  гиблую идею, отдающую кабинетной схоластикой, – продолжил Остроухов. – Подумай, какой прок от задачи, которую некому реализовать? Наш режим мало отличается от сообществ древности, где гонца, доставлявшего дурную весть, убивали! Пораскинь мозгами: кроме, как через Андропова, выйти в Политбюро с докладом мы не сможем. Огорошь его подметной вводной, в лучшем случае выставит, а скорее всего, унюхав гниль, начнет служебное расследование. Кому-кому, а ему хорошо известно: правила игры, суть которой сохранение заскорузлого статус-кво, я доподлинно знаю. Начни я настаивать, снимет с должности и за две-три недели всю нашу неуставную возню с двухмиллионным дефицитом баланса разоблачит. Живота нас лишат по суду, а не ритуалом, как во времена оные – вот и все утешение. К слову, благодаря круговой поруке клана мы пока на свободе, с поправкой на нормы сверхсекретности, конечно. Андрей, для нас все закончится раньше, чем  дырку в бюджете удастся заткнуть! То есть, временной зазор в два-три месяца, которым мы пока располагаем, масоны изымают. На таких условиях их деньги без толку! Но гвоздь проблемы не в этом: к Генеральному – не подступиться, как мозги не суши!

Остроухов облокотился, прикрыл рот рукой, задумался. Но вскоре отбросил руку и продолжил:

– Одного, однако, понять не могу. Как удалось столь нетривиальную операцию состряпать за три дня – ты ведь ровно столько был в Вене, не так ли? Изъять доклад, выпущенный в двух экземплярах, чего только стоит!

– Здесь, Рем Иванович, и вся собака зарыта… – полковник отозвался не сразу. Но не потому, что обдумывал ответ, весь пассаж-реплику слушал вполуха. Остроухов излагал те же аргументы, что и он в Вене, когда прознал о покрытии запрошенной у Корпорации суммы. Переговоры  сдвинулись с мертвой точки лишь тогда, когда возница буквально щипцами вытащил из него тайну, раскрытую Остроуховым  перед самим отъездом: для чего конкретно понадобились два миллиона, с их предысторией и подробностями? Лишь получив гарантии окна бегства на Запад (в случае провала)  и трудоустройства ведущим экспертом Корпорации, не имея иного выбора, он согласился.

– Ты думаешь, – Кривошапко не стал затягивать паузу, – эта идея у Корпорации возникла спонтанно, когда та прознала, что мы стоим с протянутой рукой. Отнюдь нет! Все было тщательно спланировано заранее. Не объявись я внезапно в Вене, через месяц-другой нас огорошили бы сюрпризом – точно таким же, как со стрелком, изъятым у нас шантажом около года назад. Не предвидь я в свое время нечто подобное, сам запутался бы!

На пульте селектора замигала лампочка. Остроухов медленно повернул голову, туда же невольно последовал и взгляд Кривошапко. Генерал потянулся к тумблеру, но вдруг быстро взглянул на полковника, чего тот не ожидал. Огромное, подспудное напряжение, которое опер до сих пор искусно скрывал, прорвалось, едва генерал отвлекся. В Остроухова вгрызлись злые, затравленные зрачки, отчаянно ищущие выход.

Главный вернулся к селектору, расслабленно щелкнул тумблером: «Петя, что?»

– Рем Иванович, – донеся голос адъютанта Остроухова, – звонили из сектора информации.

– Предупреждал – до обеда не беспокоить!

– Просили включить, срочно… – проблеял адъютант.

– Твою сообразительность?

– Любой европейский канал, желательно немецкий…по теме, которую вы запрашивали. До тринадцати ноль-ноль – две минуты как раз.

– А выжимка где? Порядка не знают?

– Говорил…

– Так говорил…– Остроухов запнулся и замер. Он вспомнил: его последний заказ –  информировать, не медля, о всех новостях по катастрофе бота «Мюнхен – Йоханнесбург».

Казалось, в генерала забрался призрак, тут же окаменевший.

Остроухов медленно вернулся в позу собеседника, с трудом оживив конечности. Взваленные на стол руки выглядели, будто забыты кем-то другим.

– С сектором соединить? – забеспокоился адъютант, видя, что генерал по-прежнему на линии.

Раздался щелчок, возвещающий конец связи.

– Снова облом или… – Кривошапко пытался выглядеть как можно беспечнее.

– Пока не знаю… – Остроухов достал из нижнего ящика телевизионный пульт и наушники.

Спустя минуту на экране вспыхнула заставка ВВС, явно не удовлетворившая Главного. Пульт заработал, быстро меняя каналы, пока не остановился на немецкой RTL, передающей полуденный выпуск новостей.

Аудио-сигнал проникал лишь в генеральские наушники – Кривошапко довольствовался одним изображением. Будь на месте полковника самый расхлябанный телезритель, уловил бы, что повседневным в выпуске и не пахнет. Ни тени глянцевой вежливости, не говоря уже об улыбке, на лице моложавой дикторши не замечалось. Напряженная мимика высвечивала драму, связанную с человеческими жертвами. Не вызывало сомнений: событие потрясло ее лично, она сопереживает.

Замелькали кадры кинохроники, но поначалу сюжет отдавал расплывчивостью: голая пустыня, какая-то округлая конструкция, расколотая надвое и припорошенная песком. Ракурс чуть изменился и, увидев хвост «Боинга», Кривошапко догадался: фрагмент снят на месте авиакатастрофы.

Зачесался загривок – полковник поскреб его пятерней, поспешно, зло даже. Взволнованная дикторша появилась вновь, но ненадолго. Ее сменила диаграмма, где пунктиром отмечался чей-то маршрут. Кривошапко успел прочитать: Ливия, Чад. Возникла первая полоса «Ди Вельт» с аршинным заголовком. Камера укрупнила одну из фотографий, приблизив разворот потрепанного паспорта, но чьего – оставалось строить догадки.

Вновь пустыня, на ее фоне журналист с микрофоном в шортах и бейсболке – жесты в сторону барханов, экзальтированная речь.

Действо влекло размахом и динамикой, порождая тьму ассоциаций, сопоставлений. В конце концов, у полковника засвербело: в чем все-таки суть?

Кроме, как через наушники, доступа к звуку не было – Кривошапко это знал. Не желая дожевывать роль статиста, он повернулся к Остроухову, изображая вопросительную мину на лице.

Остроухов в это время проделал приблизительно то же: развернулся к столу,  кротко примостив руки на коленях. Смотрел куда-то вниз, не обращая на соседа внимание.

Поколебавшись, Кривошапко решил босса не тревожить – пусть, мол, дослушает. Вновь обратил взор на монитор. К его удивлению, событие себя еще не исчерпало – понял это по компоновке и содержанию кадра. Шли интервьюируемые: летчики, эксперты гражданской авиации, врачи, прочий не угадываемый без звукового ряда профессиональный люд. Наконец Кривошапко осенило: новостной блок раскручивает подробности авиакатастрофы от 10 января, судя по всему, вновь открывшиеся. Снова переместил  взгляд на генерала, как показалось, удостовериться в чем-то.

Остроухов ни позой, ни внешним видом не изменился: наушники – на прежнем месте, та же постгриппозная вялость, безвольные руки на коленях. И те же глаза – Кривошапко отчетливо это вспомнил.

Остроухов не слушал – никакого сомнения в этом не было. Не слушал, когда Кривошапко в первый раз отвлекся от экрана, не слушал и сейчас. Само собой напрашивалось: беда, возможно, неотвратимее, чем прежняя. Но что-то удерживало от поспешной оценки, звало присмотреться.

Отгородившись не только от наушников, но и всего вокруг, генерал сопел, мягко, но вполне различимо. Лицо при этом транслировало то ли глупенький детский задор, то ли умиление молодой матери, которой удалось впихнуть в чадо последнюю ложку манной каши.

Но присутствие манки не исчезло – она размазалась, не только по лицу генерала, а и забила все поры пространства. Затекла кашица и за шиворот Кривошапко. Он попытался сплавить конфуз прежним приемом – пару раз потер пятерней, но, не одолев окаянную, бросил это занятие. Авось, пройдет, сползет вернее.

Но не сползло. Остроухов все отчетливее сопел, внушая уже конкретное беспокойство. Кривошапко не на шутку встревожился, не зная, как вызволить начальника из манных пут. Подумывал выключить телевизор, где воцарился новый диктор, но передумал – в гостях как-никак. Не найдя ничего лучшего, встал, обошел стул и облокотился о спинку.

– Рем Иванович, зайти позже? – осторожно поинтересовался полковник.

То ли вопрос возымел свое, то ли манка вся вытекла, Остроухов асинхронно, рывок за рывком вознес к голове руки и с остервенением сорвал наушники, точно избавляясь от обузы.

Брызнувший импульс оживил лик генерала. Лицо воспрянуло, но не обретением смысла, а легкими волнами тика – на губах, скулах и даже на лбу.

– Знаешь, знаешь… – запричитал Остроухов.

– Вы не ответили, товарищ генерал! – Кривошапко повысил голос. «Вы», видно, призвал, чтобы смягчить неучтивость.

– Выжил, понимаешь, выжил! –  Остроухов, словно вспомнивший нужный ответ школьник, продекламировал взахлеб.

– Кто?

– Погибли не все, как минимум, двое выживших. В хвосте оставалась вода и кой-какая еда…

– Не понял! Мул выжил? Да-да, припоминаю…В хвосте сидел, проверял… Но выбрался как? Тот квадрат настоящая домна!

– Как видишь…

– А груз?

– Думаю, уцелел…

– Мул в госпитале, дал интервью?

– Слова подбирай, “мул”! – генерал окончательно воспрянул. – Наш парень, герой. Нечто большее даже… – глаза Остроухова вспыхнули отчим восторгом. – Его ищут, всем скопом, полиция, армия…

– Что значит? Не в госпитале? Здоровым из пекла не выбраться… – усомнился Кривошапко.

– Да, истощен, говорили… Прибился к семье, деревенька у самой границы. Но под утро бесследно исчез! Пасут уже сутки, местные…

– А это с какого бока? Ведь знаешь: в Африке, да и во всем третьем мире, law enforcement* – сплошная карикатура! Да, почему думаешь, что это он? Назвали фамилию?

– Он это, он! Убил… Способом, которому лишь в спецзаведениях учат.

– Убил кого?

– Компаньона по несчастью, шли вместе. Но не совсем убил…

– Убить, как и забеременеть,  наполовину не бывает! – зло возразил Кривошапко.

– Ладно, прочтешь. Эксклюзив – у «Ди Вельт». Похоже, кашу они заварили – отсюда и полиция. Ступай теперь, обмозговать надо…

– Фарт, Рем Иванович, слов нет! – запальчиво заговорил полковник. – Но что это меняет? Боюсь, бросил он в пустыне груз, вес-то немаленький. Если нет, то почему ему не помахать ручкой, и не только церберам… Гонца ведь по существу нет! Пока идентифицируют останки, год-два – не меньше! А все «эти» убил или не совсем, но по науке – сплошные гипотезы! Показания свидетелей – их еще нужно проверить! Были бы европейцы, другое дело. Как на эту темень полагаться?!

– Не понял ты, Андрей, ничего не понял… – оборвал Кривошапко генерал, но тихо, искренне сокрушаясь. – Задубели мы здесь, капканы порока расставляя. Ищем в человеке слизь да гниль! А знаешь почему – так проще. Мол, был бы человек, а соблазн найдется. Верно, спору нет, ан не всегда. У каждой твари свой путь, пусть мы все на одной делянке сходимся!…

– Ладно, Рем Иванович, убедил! – согласился Кривошапко. – Но мне тебя не удалось, хоть и твоей вины  не вижу. Видно, метеориты, под стать тунгусскому, не на одну тайгу валятся и гораздо чаще, чем принято считать. Все же, скажи: с каменщиками как?  Воскреснет тупик, словно феникс, или нет, в нашем пасьянсе ведь ничего не меняется…

– Не понял! – пророкотал Остроухов.

– Что тут неясного – все проще простого. Лимоны можем и не брать, а всучить доклад придется. Не додумаемся, как  Генерального просветить, наши дни сочтены. Сдавать – не сдадут, зачем Корпорации подставляться? Поступят тоньше. Несколько громких разоблачений по части резидентур – нас уберут свои же. Или нечто сходное очень…

– Вот и думай, раз согласился. Свободен! – Остроухов поправил стул, усаживаясь поудобнее.

Кривошапко чуть потоптался в надежде на разъяснения, но, не дождавшись, неохотно побрел к двери. С полпути Остроухов его окликнул:

– Ты недодал мне, не кажется?

Кривошапко застыл и в пугливом недоумении обернулся, но только в профиль.

– Сдай паспорт, Андрей. Если при тебе, то прямо сейчас, – Остроухов смотрел на венского эмиссара с еле уловимой издевкой.

Глава 24

В Ебби-Бу царил настоящий переполох. В последний раз нечто подобное  наблюдалось в шестидесятом, когда французы, покидая Чад, эвакуировали свой гарнизон. Но тогда, демонтируя колониальную инфраструктуру, белые уходили. Сегодня, напротив, не весть откуда свалившиеся разноязыкие европейцы заполонили этот ветхий, страдающий от жуткой антисанитарии городок. Запрудили при этом не числом (было их не более полусотни), а мобильностью уклада: круглосуточно носились на джипах, гудели клаксонами, разгоняя беспечных, норовящих попасть под колеса горожан, внезапно исчезали и появлялись вновь.

Внешний вид пришельцев был также в диковинку, стягивая зевак. Во всем Ебби-Бу насчитывалось не более трех десятков фотоаппаратов. У гостей же на шее порой болталось несколько. Их плечевую разновидность кто-то из местных всезнаек поначалу окрестил оптическим ружьем, иначе фотоаппаратом для больших расстояний. Но когда, в конце концов, выяснилось, что «ружье» – устройство для съемки кинофильмов, гости свои камеры попрятали, ибо спасу от назойливых мальчишек не было. В Ебби-Бу в кино ходили по большим праздникам и преимущественно люди состоятельные. Двухчасовое путешествие в сказочный мир большинство граждан позволить себе не могло.

В единственной на весь город гостинице вывесили на входе табличку «Мест нет», впервые в ее истории. Между тем новые гости все прибывали и прибывали. Для размещения вновь прибывающих приспособили несколько пустующих в средней школе классов. Селили, как в казарме, по пять, а под конец и десять человек в комнате.

На крохотном отделении связи то и дело вспыхивали скандалы. Его оккупировали те самые европейцы с лейками, нареченные веселеньким, но неясным по смыслу словом журналист. Схватывались из-за каждой мелочи: протяженности телефонных переговоров, попыток влезть вне очереди и элементарного недопонимания. Английский, произвольно возникший, как язык группового общения, был для большинства неродной.

Оператору узла связи срочно понадобилась помощь – некоторые названия городов, прежде ему не встречавшиеся (да откуда –  все Марсель, Тулуза,  Париж*), адресуя заказ на переговоры  в Нджамену, не мог выговорить без ошибок. Писаки тотчас сориентировались, упросив журналиста из «Пари Матэн»* стать связником-переводчиком. Не за красивые глаза, конечно. Эфир, когда вздумается, и кой-какие еще поблажки.

Между тем немецкий звучал чаще, чем прочая речь, что неудивительно –  журналистов из ФРГ в Ебби-Бу насчитывалось более двух десятков.

Западногерманская колония, успевшая оккупировать гостиницу, держалась дружно. Но из этой группы явно выпадали четыре газетчика из «Ди Вельт». По их горделивой осанке прочитывалось: все вы здесь примазавшиеся, с подачи «Ди Вельт». Кто, как не мы, обнаружили след выживших в авиакатастрофе рейса «Мюнхен-Йоханнесбург» – сенсация №1 стронувшегося года.

Поначалу пишущее братство подбивало к ним клинья, но в какой-то момент унюхали:  дивельтовцам известно ничуть не больше, чем их газета о сенсации написала. Их сдержанная манера поведения говорила об одном: статус – ожидание. Правда, не с моря погоды, как все прочие, словно слепые котята не ведающие, куда сунуться в чужом, цивилизацией не обласканном краю, а результатов облавы, развернутой чадской полицией и военными, которые, сомнений не вызывало, этой газетой прикормлены. Местные Пинкертоны  общались лишь с ними, всем прочим в интервью отказывали.

На третий после журналистского десанта день в стане «Ди Вельт» мелькнул некий измотанный белый, вызвавший у немцев откровенный пиетет. Корреспонденту «Гардиан»* европеец показался чем-то знакомым –  напомнил старшекурсника из Оксфорда, который имел честь в свое время окончить. Но всерьез к этому не отнеслись, посчитав: коллега, скорее всего, напутал, события двадцатилетней давности как-никак.

Проспер Абукама, владелец одного на весь город, как и гостиница, книжного магазина, существующего, в основном, за счет продажи школьных учебников, потирал руки. Всего за пару дней у него раскупили все карты Чада и европейские газеты недельной давности, непроданные и подлежащие возврату.

После внезапного бума стенд периодики Проспер даже выставил на улицу. Там, правда, скучали всего парочка старых «Фигаро»* и лондонская «Таймс», совсем свежая, и пережившая нашествие европейцев лишь потому, что первые страницы не прочитывались – типографский брак. Днем ранее от нее отказался врач-швед из районной больницы, который «Таймс» регулярно заказывал.

Проспер вышел на улицу, напевая L’ete Indien*. Пронесся джип со столичными номерами, судя по всему, взятый журналистами в Нджамене напрокат. Один из пассажиров махнул ему рукой, он ответил тем же и расплылся в улыбке. Хотел снова затянуть «и вся жизнь будет казаться, как это утро»*, а было оно воистину прекрасным после подсчета вчерашних барышей, когда увидел: «Таймс» со стенда исчезла. Вытащил из паза «Фигаро», проверяя не под ними ли лондонец, но ничего не нашел. Вернулся в магазин, поискал на прилавке деньги – иногда их оставляли, если он задерживался в подсобке или выходил в туалет, – но и там пусто.

Сегодня посетители еще не наведывались, да и их не могло быть. Как считанные на весь город иностранцы, так и редкие местные книгочеи почти всегда приходили во второй половине дня. Журналистская саранча не ожидалась. Предупредил их еще вчера: свежие газеты по вторникам не завозят.

Проспер подумал: «Может, кто-то из детей?» Но сразу отмел эту возможность – дети проследовали в школу прежде, чем он выставил стенд. Можно было, конечно, предположить, что кто-то из школьников сбежал с занятий, но такое случалось позже – после третьего-четвертого урока.

Вдруг в разнобое досады по упущенной выгоде мелькнула тень, но ни в какую лунку не запала и сиганула навылет. Совсем недавно, стоя спиной к окну-витрине, Проспер резко обернулся. Прочувствовал скорее колебание световой гаммы, нежели внял присутствие живого. Повернулся, но ничего не увидел – ни подвижки, ни шороха, тот же с детства знакомый пейзаж.

Проспер чихнул, открыл книгу прихода, записал в ней новую дату – 27 января 1980-го года и отправился в подсобку перебирать подержанные учебники. За две четверти их накопилось изрядно. Учебный год завершали  далеко не все ученики. Не менее четверти умирало от инфекционных и прочих заболеваний, в считанные дни съедающие истощенный хроническим недоеданием организм. Не успев похоронить чадо, родители торопились поскорее избавиться от учебников, рассчитывая за вырученные гроши прокормить оставшихся в живых.

Дидье Бурже, как и Проспер Абукама, его сосед по поселку, где обитали обеспеченные горожане и иностранные специалисты, в эти минуты испытывал схожую с Проспером горечь, хотя, конечно, по-своему.

На сегодняшнее утро Дидье запланировал архиважное мероприятие – отправить Ивонн телеграмму. Собирался оповестить: «Прилечу через месяц. По техническим причинам передача дел сменщику откладывается». Накануне, немало попотев,  убедил руководство компании в целесообразности этого шага.

От Ивонн Дидье с каждым днем отдалялся все дальше и дальше. Перспектива расстаться с дарованной Богом спутницей уже не выглядела кощунством, несмываемым грехом. Поглотившая его мозг мутная нирвана перемешала представления о добре и зле, сиюминутном и вечном, благородном и низменном.

Дитя дикой природы Кану властно и безоговорочно завладела его «я». В этом некогда облагороженном происхождением и пуританским воспитанием конгломерате, враз сложившим свои лепестки, осознанно действовала лишь одна цепь – как обезопасить от условностей мира берлогу, где они с Кану залегли.

Подобно всему рыщущему в топи низменного, контур работал изобретательно, изворотливо даже. На электростанции Дидье запутал документацию (якобы по вине персонала) до такой степени, что Париж его командировку продлил. Свой телефон он отключил – как на вход, так и на выход, но не от начальства, а Ивонн.

Никакие угрызения совести к Ивонн не усматривались. Дескать,  прочувствует в разговоре измену – травма на всю жизнь. Трусливо поглядывая в свое монотонное, написанное, как под копирку, недавнее прошлое, решил: заподозри соперницу, Ивонн ничего не стоит обрушиться, как снег на голову, и все поломать. Поэтому и заторопился сегодня на почту, хотя по его просьбе компания должна была оповестить супругу еще вчера.

Дидье шагал по центральной улице Ебби-Бу, досадуя, что телеграмму отправить не удалось. Перебои со связью случались и прежде, но не пробиться к окошку оператора – не припоминал он такого. Не проведай  накануне о внезапном нашествии журналистов в затхлый, забытый богом Ебби-Бу, то, увидев  вавилонское столпотворение на почте, не поверил бы своим глазам.

Как Дидье не изгалялся, даже бланком Post de Chad* не поживился. Тщетными оказались и переговоры с земляком, неким Клодом, похоже, координатором очереди и переводчиком, которые вел через голову разноплеменной толпы. Маневр к служебному входу тоже ничего не дал – дверь оказалась запертой, а на настойчивый стук никто не откликнулся. Побродил вокруг да около и с маской безликой отрешенности отправился на работу.

Пройдя полпути, Дидье стал склоняться к решению, что Ивонн все же следует позвонить, а не ждать пока журналистская саранча рассеется.

«Более того, – подумал он, – идея с телеграммой – глупейшая затея! Особенно после вчерашнего звонка из компании. Рано или поздно Ивонн  задастся вопросом: «А сам, почему не позвонил? Неспроста! Что-то здесь не так…». Тотчас позвонит сама, моя же линия заблокирована…Связаться немедля, безотлагательно! Только откуда? Из своего кабинета? Боязно, сдрейфить смогу. Рядом нужен кто-то… Да-да, посторонний добавит уверенности, отмобилизует. К кому-то из соседей – вот выход! Проспер – ближе всех, у него телефон. Но что это даст? Ведь оператора отделения связи не миновать. Его же – сам видел – рвут на части…Наверняка на внешние звонки тот не отвечает. Да и Проспер, забыл, – в магазине, будет только к вечеру. Может, все-таки с работы? Оператор – черт бы его побрал! Опять двадцать пять. До вечера не обойти его – лишь после шести связь напрямую, через Нджамену».

Тут  в чересполосицу порыва вторглось сильное, прежде никогда не испытанное ощущение: кто-то, совершенно невидимый,  наблюдает за ним, более того, незримо давит.

Через минуту-другую Дидье думать о чем-либо перестал, забыл он и том, что в 10:30 на электростанции у него встреча с Анри, его сменщиком. И, выйдя из почты, взял курс на работу.

Безликая, но властная сила толкала его спину домой – туда, в общем-то, куда хотелось, а если точнее, откуда выбирался с трудом, едва извлекая себя из текстуры греха, его одержимости.

Дидье не мог ни обернуться, ни даже взглянуть через плечо. Исчезла в ощущениях Кану, давно заполонившая собою душу, прихватив с потрохами. Застыла в статую и Ивонн, бесформенную, неузнаваемую. Отяжелели члены, движение замедлилось, потеряло естественность.

Вместе с тем Дидье шел, как идут выжатые тяжелым трудом люди. Точно всю ночь в одиночку разгружал целое судно, но не осилил и первого трюма. Завтра же и до скончания дней – та же сирая участь: пахать да пахать, спину надрывая. Шел к себе домой.

Дидье открывал входную дверь чисто автоматически, как недавно двигался. Внезапно явившийся призрак в необычном, но вполне человеческом обличье не вызвал ни крохи испуга, даже любопытства. Осязал Дидье его лишь боковым зрением: призрак стоял позади, но чуть наискосок.

–  Кто в доме? – обратился призрак, напоминающий собранного из палочек человечка.

– Кроме нас никого, – ответил Дидье без запинки. Ужасный акцент, исковеркавший вопрос до неузнаваемости, помехой не стал.

–  Мы – это кто?

–  Я и Кану, – Дидье уперся в дверь оловянным взглядом.

–  Кану – ваша жена?

–  Да.

–  Подождите, – одна из палочек накрыла ладонь, изготовившуюся нажать на дверную ручку.

–  Она спит, – быстро отреагировал Дидье, желая побыстрее избавиться от шершавой ладони. Это было первое чувство, которое он испытал после того, как, минуя фотоателье, вдруг провалился в воздушную подушку апатии.

–  Проходите, – «ладонь» мягко подтолкнула Дидье в плечо, но осталась на пороге.

Инженер сомнамбулическим шагом прошел в зал и, как истукан, опрокинулся в стоящее у дальней стены кресло. Руки примостились на подлокотниках (в одной из них был зажат ключ), но на спинку Дидье почему-то не облокотился. В глазах зияла бездна – какого-то бессмысленного, затянувшегося прыжка в никуда. Но во всей материи, за исключением разве что рук, проглядывала готовность. Некая застывшая посередине, замороженная превратностями разума команда.

Дидье ничуть не изменился, когда в доме вовсю замельтешили «палочки», – та же прострация с отростком не долепленного действия. Он даже усом не повел, видя, как призрак обследовал обе спальни, кухню, зал.

–  Где ваш паспорт? – спросил призрак, прикрывая дверь спальни, где спала Кану.

–  Не нужен мне паспорт, остаюсь…

–  У вас должен быть паспорт, где он?

–  Не помню…

–  Вспоминайте, это в ваших интересах! – призрак сделал шаг в сторону Дидье.

–  В ящике, где билет. Быть может, там.

–  В каком ящике?

Не в силах вспомнить слово «стол» инженер попробовал поднять правую руку, но не смог. Движением головы все же указал, но слишком невнятно.

«Палочки» бесшумно выдвинули ящик, который по обыкновению заклинивало. Через мгновение паспорт и билет лежали на столе. Персонаж из мультфильма абстракций, но в полный человеческий рост  перелистал по очереди обе книжечки, после чего билет отправил обратно.

Оставив паспорт на столе, «палочки» направились вначале в ванную комнату, а потом на кухню. Через несколько минут вернулись, держа в конечностях ножницы, нож, отвертку и лезвие бритвы. Раскрыли паспорт и филигранным движением ножа ослабили заклепки, которыми фото Дидье крепилось к документу.

Сменяя друг друга, нехитрые бытовые принадлежности наклевали уйму изящных, напоминающих работу часовщика движений, пока вдруг не сложились в одном месте. Внезапная остановка чем-то подсказывала: объявлен перерыв.

«Часовщик» резко встал, отправился к холодильнику. Открыв его, долго изучал содержимое. Наконец достал кусочек халвы, отправил его в рот, не торопясь, пережевал. Чуть подумал и повторил операцию снова, разжевывая на этот раз еще медленнее. Запил минеральной водой, аккуратно прикрыл дверцу. Двинулся к свободной спальне, зашел внутрь, оставив дверь открытой. Потянул на себя дверцу шифоньера и, оглядевшись, извлек джинсы, пару рубашек и брюки. Достал лежащий на шифоньере саквояж, сложил в него брюки и одну рубашку. Разоблачился от африканских обносков, в которые был одет, накинул на себя рубашку и запрыгнул в джинсы. Именно запрыгнул – настолько они были ему велики. Подпоясался ремнем, просунув застежку в последнее, невыработанное отверстие. Между тем джинсы на бедрах не удержались, сползли. Подтянул, закатал брючины. Вернулся в зал, сгреб в саквояж со стола принадлежности и паспорт. Туда же засунул и обноски.

–  Кто вы? – прозвучал испуганный женский голос.

Бородатый Буратино в одежках явно не со своего плеча резко обернулся. В дверном проеме ближней к нему спальни стояла юная туземка в измятой ночной рубашке – слишком узкой для ее пышных форм и, похоже, как и у Буратино, у кого-то заимствованной.

Девушка бросила взгляд налево – туда, где сидел, присутствуя лишь номинально, Дидье. Ее лицо мгновенно вытянулось, в глазах брызнул испуг, но ненадолго.

–  Вам плохо, месье Бурже!? – крикнула девушка и почему-то сделала шаг назад, вглубь дверного проема.

«Палочки», столь споро и слаженно работавшие до сих пор, застыли в нерешительности, а может, недоумении.

Туземка вновь пришла в движение и, появившись на пороге, вроде устремилась к Дидье. Однако, не сделав и шага, кинулась на «часовщика» словно пума.

«Палочки» отшатнулись, но, должно быть, были захвачены врасплох. Левую руку девушки перехватили, но правая ногтями вонзилась в лицо.

Раздался глухой звук – девушка кулем грохнулась на пол и застыла, точно сраженная наповал.

Бесшумные, но говорящие «палочки» обрели еще одно одушевленное свойство – учащенно задышали, с опаской поглядывая на обездвиженную девушку.

Дидье по-прежнему отсутствовал, не обнаруживая себя ничем. Да и с чего бы – команд ведь не поступало. Налитые бессмыслицей глаза сливались с образом всеобщей атрофии. Плоти и чувств.

Буратино обошел распластанную фигуру, направился в ванную. Там промыл царапины, оставленные туземкой на фасаде, обработал их одеколоном. На его бородатом, темном как горький шоколад лице следы подросткового насилия почти не бросались в глаза. Допил бутылку минеральной воды, вытащил из стола всю имеющуюся там наличность и, аккуратно прикрыв за собой дверь, вышел с саквояжем прочь.

Скоро ключ, который Дидье держал в руке, грохнулся на пол и проскользнул под кресло.

К вечеру Ебби-Бу наполнился слухами, один невероятнее другого. Будто в городе бесчинствует эпидемия, и не обычная, а сводящая людей с ума. Не щадит она ни местных, ни белых. Посему пришли к выводу: разносчики, скорее всего, пришлые журналисты.

Толчком к появлению подобных вымыслов стали два очень схожих по сюжету события. Приблизительно в одно и то же время к двум известным в городе гражданам явились гости. К владельцу фотоателье Жоржу Мекомба – сын хозяина рынка (принес пленку проявить), а к французу Дидье Бурже, главному на всю округу электрику, посыльной из электростанции. Там забеспокоились: главный инженер не явился на работу.

Обоих застали в тяжелейшем трансе – Жоржа в лаборатории, стоящего лицом к стене и не реагирующего даже на окрик, а Дидье – сидящего в кресле и ведущего себя абсолютно также. Бедолаги отличались друг от друга только в одном: впав в безумие, Дидье укокошил свою домработницу. К счастью, у Жоржа помощников не было…

Чуть позже выяснилось, что домработница инженера все-таки жива. Более того, у нее помимо маленькой гематомы на шее, врачи не обнаружили и царапины.

На следующий день интерес к событию резко пошел на убыль. Произошло это после того, когда всю троицу в полном здравии, но в глубокой растерянности чувств выписали из больницы. Многих удивило, почему выздоровевшие сразу оказались под плотной опекой начальника  полиции и какого-то примелькавшегося белого, но новость об угоне ночью у городского садовника «Ямахи» задвинула вчерашние происшествия на задворки.

Почему-то никто не обратил внимание на то, что в свите начальника полиции, нагрянувшей к садовнику расследовать обстоятельства угона, вновь объявился засветившийся накануне европеец. Более того, играл в ней чуть ли не заглавную роль. По идее, его там не должно было быть. Вчера – другое дело. Один из «инфицированных»–  Дидье Бурже, белый, хоть какое-то объяснение…

Не застрял в фокусе общественного внимания и произошедший во дворе садовника инцидент, зачинщиком которого оказался европеец, – перед тем, как представительная депутация рассосалась. Выговаривая на корсиканский манер* «р», да еще с рычанием, он, немыслимое дело, позволил себе повысить голос на самого начальника полиции – грозу города и округи. И не наедине, а в присутствии зевак и подчиненных.

–  Разве не доходит, что это он! Во всех трех случаях! Вы что – ослепли? – кричал европеец.

«Откуда «в трех»? – тут же задались вопросом зеваки. С тех пор, как ушли французы, это был первый угон. Да и угонять, в общем-то, нечего…

–  Почему первые двое ничего не помнят? Словно память отшибло! – защищался начальник полиции.

–  Достаточно, что его опознала домработница! – огрызнулся гость.

–  Девушка еще ребенок, едва читает и пишет… – возразил один из стражей закона. – Опираться на показания полуграмотной несовершеннолетней, месье Ачерсон? Не знаю… Почему инженер и фотограф как воды в рот набрали? Мычат да и только! Не скажете?

Глава 25

В огромном читальном зале Публичной библиотеке Йоханнесбурга, помимо дежурной, обосновались лишь три посетителя: два аспиранта из местного университета и Шабтай Канторович, гость города. Нелишне заметить, совершенно легальный. В кармане его брюк – полноценный израильский паспорт с многократной южноафриканской визой. Тот самый перекати-поле Шабтай, две недели назад примеривший одежки беженца, но для признания статуса ни в одно из компетентных учреждений не обратившийся. Ни в Ботсване, ни в ЮАР,  ни где-либо. Эдакий внутренний дезертир, но явно не от самого себя, поскольку натурой был цельной и  целеустремленной. Полохливой как чуткая птица, однако…

Аспирантам библиотекарша уже дважды сделала замечание. Вместо того, чтобы мерно грызть твердь науки, они ожесточенно спорили о политике. Но не о судьбе своей страны, по вине апартеида зажатой в клещи международных санкций и давно уже не знающей, что с этим  апартеидом делать, а о грядущих президентских выборах в США. Если конкретнее, то предстоящем поединке Картер-Рейган. Были бы они политологами или, на худой конец, историками, так нет! Кропали диссертацию по органической химии…

Ученой поросли было невдомек, что сосед – их коллега, хотя и с некоторой натяжкой. Осилил целых три курса по специальности «инженер автоматизации химических производств». На большее духу не хватило, за неуспеваемость выперли. Института народного хозяйства в Каунасе не было, вот и двинулся в Политехнический наобум. Лишь бы не в армию…

Будь на то воля Шабтая, он бы и на курсы менеджеров не пошел. Одна  трата времени! Генри Форд ведь заметил однажды: «Чтобы заявить о себе, как бизнесмен, нужно для начала заработать миллион. Его же – хочешь не хочешь –  придется украсть». Старина, конечно, имел в виду: «Увиливая от налогов и ставя институты государственного контроля ни в грош».

Об этом не то что на курсах, даже в London School of Economics* не  учат. Тут без ген, особого дара никак, грызи не грызи…

«Пусть горбатятся, кропают…Все, что осилят: ставить закорючки в ведомостях – от зарплаты и до зарплаты!» – поглядывая украдкой на соседей, фыркал про себя Шабтай.

На столе у Шабтая лежал свежий номер «Таймс», только что приобретенный, и перекочевавшая со стеллажа подшивка той же газеты. В отличие от аспирантов, он – сама сосредоточенность. Спокойно перебирает фолиант, не суетится. Разве что странно как-то – почти не листает, одним двумя движениями попадая в нужный разворот. И на островные и мировые перипетии ему наплевать – тред-юнионы, приватизация по Маргарет Тэтчер,  очередная жертва Берлинской стены… В раздел объявлений прямиком! Примерится, зацепит ногтем – через раз в яблочко, а не в яблочко, так страницу-другую перевернет.

Там – кладбище из надгробий частной инициативы. Измеряется только не ярдами, а дюймами. И объявление «Ищу попутчика для велопробега в Дублин» стоит в метрическом соотношении дороже, чем в Лондоне, изнывающем от дефицита кладбищенских площадей, обрести вечный покой. А найдешь партнера, не найдешь – в кассу оплатить извольте!

Забурившись, Шабтай пальцем не водит, глазами вбирает, словно считывающее устройство. Пробегает не до конца – ищет что-то конкретное и, найдя, не задерживается, к следующему номеру переходит. В каждом движении – ледяное спокойствие, не вяжущееся с  его восточным обликом.

Посмотрели бы соседи на Шабтая всего пару часов назад, не поверили бы свершившейся метаморфозе. Последние трое суток дом Баруха напоминал газетный киоск, разоренный малолетними вандалами. Газеты валялись где угодно – в гостиной, спальне, кухне, даже в туалете.

Обслуживая наполовину выжившего из ума старика, Шабтай с утра до вечера носился по дому, выполняя множественно обязанностей. Пыхтел, сопел, тужился, выдирая из инвалидного кресла полупарализованное тело. Три дня назад в это изнуряющее занятие вторглось чуть ли не неврастеническое увлечение газетным жанром, которое, не имея минуты свободного времени, он был вынужден совмещать с подрядом.

Утром бросал беспомощного, вызывал такси и несся к ближайшему книжному магазину (Барух жил в зоне вил пригорода), где скупал местные и иностранные  газеты. Но не все подряд, а те, которые  освещали сенсацию о выжившем человеке-невидимке из рейса Мюнхен-Йоханнесбург. Герое, водящим за нос полицию целого государства, пусть африканского. Его связном – малейших сомнений у него не возникало. Поскольку никому прочему выбраться из зева пустыни, охмурять туземцев гипнозом и угнать запертый на амбарный замок мотоцикл было не под силу.

Кому как не выпускнику разведшколы об этом было не знать. В своем ученичестве Шабтай самородков повстречал немало. Выискивали их со знанием дела, откапывали порой в непроглядной глуши. Вспоминая о подборе кадров Конторы, всегда отдавал ей должное.

Барух завшивел и оброс щетиной, притом, что совсем недавно Шабтай его ежедневно купал и брил. Лишившись заботливой опеки, старик закапризничал пуще прежнего. Когда матерился, но чаще выл и плакал.

Шабтай жалел убогого, но редкими наплывами, как бездомную кошку, мельком встречающуюся во дворе. Кормил левой рукой, при этом правой  держал газету, да еще умудрялся перелистывать. Понятное дело: половина супа мимо… В редких перерывах от чтения подопечного переодевал, чтобы при следующем кормлении замарать всю одежду снова.

Ящик для грязного белья наполнился под завязку, даже не подумывал постирать. Позвонил Дине и, сославшись на генеральную уборку, убедил повременить с визитом несколько дней.

Уборку он и на самом деле затеял нешуточную. Только не в доме Баруха, а в своей черепной коробке, где царил невообразимый кавардак. Одолевшая в Ботсване безнадега отчаяния захламила присущую ему ясность обзора, привнесла суетность, сбила прицел. Требовалось срочно взять себя в руки, очиститься от травящих душу и разум кислот.

Но беда гнездилась не в этом. Разум гудел от лавины недавних и текущих событий. То отказывался верить в произошедшее, под стать приземлению на крыльце НЛО, то впадал в эйфорию, но не разливанную, а урывками, с трусливой оглядкой. Что-то вроде душевных движений школяра, учуявшего в подъезде запах маминых пирогов, но который войти не отважится. В портфеле –  очередная двойка, а в шкафу отцовский ремень – раскачивается, мерзко позвякивая …

В этих пирогах и неотвратимой каре и вся путаница! Как полакомиться и от плетей прародителя увернуться?

Были бы плети, полбеды…

«Предположим, подъемные уцелели… – мечась утром по дому, размышлял Шабтай. – За две недели столько воды утекло! Сто раз все могло перевернуться! Хочешь разобраться, чтобы каштаны голыми руками из костра не таскать, греби в истоки. Разгадка, если существует, то там.

Сомнительно, что в Москве тугрики из тупика достали, вполне реально –  распотрошили бюджет. Может, по сыскному ведомству, а может, и по другому. Различие имеется, но не принципиальное – рано или поздно недостача вскроется, если не покрыть ее. Не зря бугор в Берлине так допытывался, смогу ли за полгода уставной фонд по частям вернуть путем эмиссии и продажи акций на бирже. Лишь разобрав бизнес-план по косточкам, с тяжелым сердцем, колеблясь, – трудно было не заметить – согласился. Впрочем, ссужать три лимона, кто станет вслепую, не просветив подноготную…

Хозяевам здравого смысла и знания западных реалий не занимать. Любой самый обсчитанный бизнес по сути – здоровый авантюризм, поскольку поведение рынка – вещь мало предсказуемая. Сродни стихийным бедствиям! Их прогнозирование – сплошное тыканье пальцем в небо. Свободный рынок – котел, где варится похлебка из всех цунами, торнадо и землетрясений вместе взятых. Профукать не то что три лимона, миллиард ничего не стоит! Погода решает все…

Если подпитку черпали не из батареи, а в самой станции, можно представить, какой у подельников возник переполох. Тут, брат, не снижение накала в дачном поселке, а обесточивание целых  магистралей. Судьба давно вынашиваемых проектов, а может, и городов.  Приписками, очковтирательством не отделаешься…

Закрывая протокол о намерениях, выстраивается главный вопрос. Если подельники одолжились, удержались ли на своих местах? Ведь запаниковав после крушения «Боинга», могли подставиться или, пытаясь выгородиться, сдать друг друга.

Теперь о герое Пржевальском – другого слова не подберешь! Уцелела ли передача? По нормальной логике в грузовой отсек ее сдавать не должен был. Значит шансы на сохранность посылки велики, раз сам жив. Но с ним ли она? Мог элементарно бросить, вытаскивая свою задницу из мартена. Или, в лучшем случае, закопать. Если схоронил, то испанские галеры с золотом инков разыскать легче. Пустыня – не океан, батискаф не спустишь!

Хотя… наткнулись же в прорве Сахары на  попутчика, им уморенного. И не просто надыбали, а вникли, что и почем. Кто головастый такой? Пресса, жаль, умалчивает.

Хорошо, допустим, груз вынес, пусть в это трудно поверить. Куда  курс держит? В Москву, Европу? Но не ко мне, это точно – по целому ряду причин. Разбирать их бессмысленно.

Нет худа без добра: не вычислили бы газетчики героя, тот мог бы без всякого риска на Гавайи рвануть и кайфовать там до скончания дней. Пластическая операция и концы в воду. Теперь, засветившись, не рискнет… В Москве – не дураки, с первой же статейки смекнули, что выжил! Пусть его толком, кроме давшего кров аборигена и школьницы-недоучки, никто не видел.

Понять одного только не могу: зачем он журналистам сдался? Почему раздувают? Ради сенсации?

А ради чего еще? Это их хлеб! Совершенно однозначно: во всей кутерьме не то что косого взора, а и ресницы чьей-либо Конторы не мелькнуло. Другие у дальнобойщиков методы, гласность – их злейший враг. Шумиха в каком-то смысле на руку: подельники в курсе, во все всплывающие детали побега посвящены. Значит, когти рвать будут, чтобы Пржевальского вытащить. Но это лишь в теории – вон в какую глухомань его занесло. Могут смириться и с самовывозом, если руки коротки. Опять точно неизвестно, кто они и каков их уровень.

Причислив компаньонов к элите внешнего сыска, я отталкивался от одних предположений. Ведь что о структуре внешней разведки я знаю? То, что в западной прессе мелькает, где львиная доля – домыслы а-ля Канторович.

Не учитываешь: Пржевальский давно мог связаться и инструкции получить, куда двигать дальше. Поэтому и «Ямаху» угнал, чтобы добраться в квадрат, где дожидается подмога. А может, просто газует к ближайшему аэропорту. По карте – ближе всего Нджамена. А хотя, что у него на уме, одному Господу Богу известно.

Тут, правда, закавыка, а в состоянии ли москвичи Пржевальскому помочь? Операция, как пить дать, неучтенная, вневедомственная халтура так сказать. Не исключено, сидят, как зайцы, уши попрятав, вроде меня. В уровень, в него окаянного все упирается…

Ладно, довольно копаться в парадигме «Мул – гужевой кпд – пастбище» и в тайнах парижского двора! Ты не Ури Геллер*, да и он, уловив всю несуразицу, давно замахал бы руками: «Ну вас всех, вечно опаздывающих, на все четыре стороны! Со всем обозом  совковых козней и с неизбывным желанием достать правой ногой левое ухо. Чего бы полегче. Курантов бой могу остановить –  поднатужусь лишь малость… Потрясения – никакого, зато назавтра Россия – иная страна. У каждого не только на руке, а и на плечах своя луковица имеется. Оглядываться на стрелки Кремля – не нужно. Все совершенно бескровно, а главное, для шейных мышц польза».

Надоело! Из головы всю аналитику и картографию – вон! Еще немного – ум за разум завалится!

Не дергайся, лучше подумай о главном: «С проектом что? Решаться ли в Москве его воскресить, если капуста воротится?»

О чем ты? Блажь и ничто иное! Все метки ведь против!

Собственно почему? Не скажи… Разгневался бы Владыка, давно бы призвал к себе. На пару с Пржевальским. Ан нет! По звездам гонец вышел, по звездам дальше идет. Над тобой лишь туман… Выведут ли светила тебя?

Все-таки, была ли черная метка? Долблю себя постоянно, а пользы, как и зримых признаков, никакой!

Даже, если компаньоны к теме вернуться готовы, как убедишь, что эти две недели хоронился по ночлежкам, а не строчил в Лэнгли покаянную, толкнув ее по сходной цене. Материал для янки действительно на вес золота. Измену Пеньковского низводит до съезда невнимательного велосипедиста в кювет – тут погнутой спицей не отделаешься…

Долой заумь, тягу до всего докопаться, самого себя упредить!

А что ты хотел? В крольчатнике всю жизнь соваться и чуть что – на рагу к хозяйским именинам?

Уф, кипит, трещит, ухает – тыква раскалывается. То гремит гонг, к подвигу зовущий, то подвывает похоронный марш на упокой.

Ну и  перекресток судьба вывела! Куда не сунься, всюду блин, но не икрой, а охотничьей дробью приправленный. Язык только высуни, облизываясь, мигом россыпью кумпол снесет.

Не той, боюсь, не той, приятель… Совсем не той, что мыслилась! Другой, совсем иной… Хоть с того же арсенала, только калибр – как ядра. И настоящий, не гипотетический…    Проглядел, дятел! Проблема не в скаковом жеребце – домчит или сбросит жокея-джокера до финиша, а уцелели ли устроители скачек на своих местах. Разоблачение цеховиков от разведки автоматически набрасывает лассо Всевидящего Ока и на тебя. Как это в голову не приходило? Для советского истеблишмента ты не кто иной, как подельник, бросивший вызов Системе. И, находясь с Системой в конкретной связи, сохраняя к тому же советское гражданство, хоть и законспирированное, будешь осужден по ее законам. Отличие от прочих фигурантов лишь в том, что приговорит тебя не трибунал, а военно-полевой суд, без обнародования приговора. После чего за выкорчевывание примутся не разрозненные, хоть и удалые молодцы, то бишь твои, якобы сверхбдительные подельники, а тупой, обезличенный государственный механизм. Специфика его конструкции такова: любой заскочивший в его недра инородный предмет, даже мельчайшая песчинка, вызывает необратимую реакцию саморазрушения. Оттого и увешен агрегат оптикой с головы до пят, а половина полезного объема – дробильная камера. Стереть посягателя в воздух, чтобы, не приведи господь, медным тазом не накрыться! А главное – чтобы другим повадно не было!

Так что? Паруса долой? До нового чуда? Поскольку нынешнее хоть и чудо, но в решете. Дырявое и в придачу могилой тянет! Хоть и на семи ветрах…

Н-да, на газеты зря тратился, радиосводками мог ограничится, пусть в них мякоти никакой.

Чертов радиоприемник, на свалку давно пора! То работает, то глохнет – по ящику тумака ждет! Подожди-подожди… Ящик… Да-да, ящик!

Что за заноза? Зацепилось почему? И газеты… Как вяжется?

Газету в ящик? А куда, в форточку?! В почтовый ящик, на Западе – отстойник всех дурных вестей и бед.

Ну, вспоминай, где-то рядом. Газета и почтовый ящик…

«Таймс»! Вот, «Таймс»!

Как мог упомнить!? Вариант «Б» инструкции о передаче груза – на случай, если моей встрече со связником 10-го января что-либо воспрепятствовало, помимо опасности разоблачения, разумеется. Архитекторы сработали на совесть, разработав параллельную схему для непредвиденных поворотов и форс-мажорных обстоятельств, как то: внезапная болезнь с госпитализацией, случайный арест, который в ЮАР схлопотать ничего не стоит, забастовка в аэропорту и т.д. Причем, неважно с чьей стороны – моей или связника.

«Таймс» ищи! Где она?

Покупал, точно помню! В этом журфаке и археолог ногу сломает!

Нашлась! Вчерашняя…

Объявления в конце. Не торопись, порвешь еще. Здесь было… Нашел!»

Шабтай водрузил подшивку «Таймс» на полусогнутые руки и, словно ребенка, бережно отнес на стеллаж. Не выказав малейшего намерения раскланяться, двинулся на выход, держа свежий, приобретенный утром номер «Таймс» у себя подмышкой.

Соседи даже не покосились в его сторону. Словесный диспут недавно перетек в обмен эпистолярными уколами. Черкая ручкой, аспиранты марали лежащий посередине стола блокнот – цифрами и всевозможными комментариями. От общих  вербальных прогнозов схватки за президентское кресло в США перешли к оценкам предполагаемого разрыва. Шуметь – не шумели, но гримасничали и жестикулировали отчаянно.

Увидев, что Шабтай уходит, библиотекарша привстала, прищурилась. Похоже, пыталась рассмотреть, что у незнакомого визитера в руке – не спер ли чего из зала. С миной остаточного недоверия села и углубилась прежнее занятие – чтение. По странному совпадению –  последнего номера «Таймс», того же, что Шабтай уносил с собой. С незримой подачи спорщиков читала статью о мытарствах американских заложниках в Тегеране*.

Общественно мотивированные йоханнесбуржцы не могли и предположить, что ретирующийся посетитель – один из вестовых, если не сказать более – промоутеров новых социально-экономических процессов, подспудно вызревающих в чреве мировой политики, а точнее – в северных широтах обеих полушарий. И почин, зачатый им на юге Африки, совсем скоро сольется с прочими, сходными по вектору подвижками.  В считанные годы он приобретет ускорение паводка, который поглотит одну из грандиознейших в истории империй, кажущуюся ныне незыблемой. Смыв эту мертворожденную постройку, паводок заскочит и в их склеротичную, помешавшуюся на расовой вражде страну, и переиначит ее на свой, по крайней мере, внешне справедливый лад.

Сам Шабтай в эти мгновения ни о каких важных для судеб мира свершениях и не помышлял, поскольку о будущем планеты и даже его многочисленных родин, по-настоящему, никогда не тревожился. В известной мере потому, что родился лавочником, пусть калибра крупного и интуиции козырной. Единственное, что его в эти секунды колыхало – его собственная судьба, которая нежданно-негаданно развернула горизонт, совсем недавно скрывшийся из виду. Как прежде казалось, надолго, если не навсегда…

Во всех номерах «Таймс», просмотренных им в библиотеке с 10-го по 26-е января, он обнаружил то же объявление: «Разыскиваю родственников Самюэля Вокера, родившегося в 1878-м году в Портсмуте.  Заранее благодарю откликнувшихся. Гарри, п.я. 6142, Йорк».

Вчерашнюю «Таймс» за двадцать седьмое и сегодняшнюю за двадцать восьмое он изучил с интервалом в 40 минут еще утром, обнаружив в них того же Гарри, тщащегося восстановить генеалогическое древо. Правда, не вполне ясно чье.

«Таймс» за восьмое января Шабтай в подшивке не проверял. Этот номер читал еще девятого, накануне встречи со связным. Оказавшийся на поверку столь настойчивым Гарри, объявился со своим почином именно 8-го января. Смутил ли он своим семейственным зудом  кого-либо, были ли откликнувшиеся – значения не имело. Шабтая объявление извещало: связник прибудет рейсом Мюнхен-Йоханнесбург 10-го января. Встречай. Руководствуйся подразделом «А».

Объявления, помещенные с 10-го по 28-го января,  предписывали, как связнику, так и реципиенту: операция остается в силе, следуйте варианту «Б».

Хотя настырность Гарри с 10-го по 21-е января (день, когда просочились сведения о сохранившемся фрагменте самолета), смахивала на форменный бред,  поскольку отпевание инструкция не предусматривала, Шабтаю ничего не оставалось, как подчиниться. Служивый как-никак! Но, оглядываясь на игру втемную, в которую его угораздило вляпаться, сугубо по своему разумению…

Глава 26

Богданова звали лики молодости, но недобро как-то – подшучивали над ним, паясничали. Он конфузился, дулся, но шел на сближение. Совсем недолго, правда. Вдруг застыл, как вкопанный, стал на прикол. Оглядевшись, понял: он на нейтральной полосе. На просеке между чистотой помыслов в истоках и недостроенным клозетом настоящего.

Вместе с тем его внешний вид ни о каких метаниях в пространстве и времени не говорил. Богданов читал журнал «Economist»*, внимательно, не отвлекаясь. Впрочем, где щеколда между настоящим и прошлым, зрелым и юным? Не ложна ли та граница, не надумана ли вообще? Вопрос – непредсказуемо серьезен, в тесные рамки жанра не вписывающийся.

Богданов читал стоя, прислонившись к печке на даче Остроухова, куда прибыл в компании хозяина полчаса назад. Свежий «Economist» он прихватил на работе, когда генерал, приглашая его, уточнил: «Кривошапко пока задерживается, работает. Обсуждать будем в кворуме после того, как приедет».

– Махнешь? – спросил Главный, пристроив их убранство на вешалке у входа.

– Не, – Богданов замотал головой. Достал журнал из портфеля.

Пил он мало, принимая алкоголь, как  крест, нагрузку к своим славянским корням. Жил бы на индивидуалистском, рачительном к своему здоровью Западе, не употреблял бы вообще. Водка  дурила, мутила, шла не впрок.

– Ладно, когда сядем… – Остроухов отправился на кухню.

– Тебе помочь? – бросил вдогонку казначей, скорее из вежливости.

Генерал хлопнул дверью, по-мужицки оборвав этикет. Подчиненных он ангажировал только по службе. В быту же слыл хлебосолом, в доску своим.

С момента аудита «наследства» Ефимова Богданов общался с генералом лишь дважды, на следующий после события день. Утром – в коридоре, на расстоянии, изображая презрение, если не афронт, а в обед – уже непосредственно, в своем кабинете. Разговор с первых минут не заладился. Предыдущую ночь оба не спали, не сомкнув глаз. Выглядели и вели себя соответственно – больше зевали и морщились, нежели общались.

Отнюдь не бессонная ночь служила тому виной. Вывалявшись в нужнике душевных мук, им было тошно. Друг от друга и от самих себя. Казначей все еще смотрел в дуло пистолета, который под утро примерил к виску, а генерал впервые переваривал убийство – событие в их епархии будничное, воспринимаемое, в основном, статистически, сводкой.

О том, что Ефимов – ложная мишень, Остроухов разобрался сам, еще до встречи с казначеем. То ли вчитался в доклад ревизора, на поверку оказавшийся пустышкой, по крайней мере, на ближайшее время. То ли драма момента просветлила его извилины, залипшие от страха разоблачения. Просмотрел, конечно, и архив ревизора. Еще не зная, изымал ли казначей компромат или нет, интуитивно прочувствовал, какую непоправимую ошибку совершил.

Генерал впервые грохнул не врага, а своего. Хоть и пришлого надсмотрщика, но не злокозненную сволочь – сомнений не вызывало. Обычного службиста, оказавшегося хранителем музея, где хранился один заслуживающий внимания экспонат – недописанная диссертация.

С этой убылью, чуть ли не естественной для устоев столь неразборчивого в средствах заведения, как внешний сыск, Главный наверняка бы справился без мук, не возложи на жертвенник обеих Куницыных в придачу. Алексея Куницына Остроухов считал своим другом, насколько выходит дружить в разведке – гербарии-обсерватории порока, базисных страстей. Убил бы его физически, в приступе аффекта или по неосторожности, переживал бы, безусловно. Столько лет вместе – не зачеркнешь. Но со временем рана затянулась бы, поросла лопухом неистребимого эгоизма, умудряющегося двигать по стезе прогресса этот короткой памяти мир. Ан, нет! Остроухов облек Куницына в ходячий труп, сросшийся сиамскими узами жертвоприношения с собственным сыном. Единственным отпрыском, необратимо ослепшим, которого так иезуитски вынудил без вины виноватого убить.

Как ни удивительно, эта драма, во всей чудовищности надрыва, для Богданова прошла почти незамеченной. Скорее всего – в силу своей  вторичности. Накануне, в ту роковую ночь, он сам заглянул за изнанку смерти. Но в червивую бесконечность не провалился. Ухватившись за скользкий поручень малодушия, удержался на последней черте. Тяжело дыша, прошелся по периметру, пропуская через себя прерывистый пунктир бытия.

Заглянув в царство мертвых, Богданов сник, утерял интерес почти ко всему – службе, семье, любовным утехам на стороне, к чему был по обыкновению охоч.  Судьбу снарядил в режим ожидания, но не потливого, со вскакиванием по ночам, а безучастного –  к своему будущему, после ботсванского провала не стоящему и ломаного гроша. С тех пор ни разу не задумывался, как скоро наденут на него наручники, когда и на какой сковородке изжарят.

Служебные обязанности Богданов не просто запустил, откровенно ими пренебрегал. За последние десять дней не завизировал ни одного документа. Не удосужился отправить и годовой отчет за семьдесят девятый, хотя из Госплана дважды звонили, подгоняли.

Приходя на службу, полковник обкладывался профильной литературой и увлеченно работал. Не считая перерыва на обед, до конца рабочего дня. Экономика, как наука и прикладная профессия, была его призванием, смыслом существования. В религию вместе с тем обратиться не могла, поскольку, как таковой, экономики в СССР не существовало. Она, конечно, бытовала, но уж больно вычурно. По большей мере, в головах своих идеологов-прародителей. Не назвать же экономикой чугунный корсет с поясом верности, не подлежащий ни починке, ни регламенту. Да и сподобилась конструкция в мумию. Дитя ведь мертворожденное, да и возрастом шестьдесят с гаком.

По причине занятости на изучение западной научной литературы времени у него хронически не хватало. Подчитывал лишь иногда. Через периодику следил только за новостями. Сегодня, пережив крах карьеры и судьбы, хоть и отсроченный, решил наверстать упущенное. Но не спортивного интереса ради – твердо решил оставить после себя зарубку. Хорошо знал: на расстрельных делянках не только памятников, табличек не оставляют.

Иностранные журналы, книги, доклады научных конференций сменяли друг друга в фокусе его взыскательного интереса. Вдруг захлопывались, задвигались в сторону, чтобы в какой-то момент вновь востребоваться либо окончательно залечь в огромном книжном шкафу, стоящем в углу кабинета.

В отличие от компаньона Шабтая, на днях подсевшего на газетный жанр, и, как и он, травящего свое зрение, Богданов сочетал упорное чтение с письмом. Делал многочисленные выписки, которые в конце дня систематизировались в гладко исписанные страницы, бегло, почти без помарок. Творил по-английски, никогда не задумываясь над нормативностью фразы и не сверяясь со словарем. Владел языком почти на уровне родного.

За полторы недели листов исписал немало, порядка полусотни. На первой странице мерно пухнущего манускрипта красовалось жирное заглавие «Фондовая биржа. Акселератор или тормоз экономически ориентированного общества?». А чуть ниже и подзаголовок – «Альтернативы».

Дня через три помощник напомнил о задачах, заброшенных и  требующих экстренного вмешательства. Его телефонный аппарат плавился – Богданов свою трубку не поднимал. Капитана на полуслове оборвал: «Я здесь решаю, что важно, а что нет!».

– Слушаюсь, товарищ полковник! – вытянулся помощник, буравивший взором букинистические редуты. Кабинет Богданова выглядел именно так.

До недавних пор на столе у шефа – одна текучка: распечатки  счетов Конторы в оффшорах,  документы компаний-прикрытий и запускаемых в разработку подложных фирм. В трех-четырех папках все умещалось.

Полковник подчинялся напрямую Остроухову и Куницыну. Даже перед начфином Комитета не отчитывался. Поэтому и развернул лабораторию, ни от кого не таясь. На то она и разведка – практически бесконтрольная, автономная структура, сопрягаемая с  государства лишь бюджетом. Да и до фонаря стало все!

А вообще, отметая все частности, именно с подачи Богданова разгорелся весь сыр-бор. Полковник был никем иным, как протеже ботсванского проекта, разнюханного и доведенным до фазы воплощения пронырой Канторовичем. (Дух прямо захватывает: где современный, но поделенный давно Израиль, а где убогая, правда, непаханой целины Ботсвана).

Впрочем, Богданов заразился подметной идеей почти случайно. Бизнес-план Шабтая залетел в его форточку по неразберихе. В Агентурном отделе, где он первоначально всплыл на поверхность, откровенно растерялись от шапки «В совет Министров СССР». Что за тропический овощ, как его кушать? И на каком материке Ботсвана? И с какого боку к советской разведке эта «Ода чистогану»?

Вместо засолки, то есть сдачи в архив – хранилище, по большей мере, бесплодных донесений и идей, переправили цидулку казначею. О деньгах ведь речь! Ему и флаг в руки. Пусть в свои анналы и вносит, наверняка у него с архивными площадями полный ажур.

Отфутболивая опус Богданову, куратор Шабтая чертыхался:

– Предлагал бы партию суперкомпьютеров, этот новоявленный Арманд Хаммер, так нет, чушь всякую. Конкурентоспособность, мировой рынок, новые рубежи… –   охренел от изобилия на вольных хлебах! На колымскую переэкзаменовку пора! Чтобы мышей ловил лучше… В Тулу со своим самоваром, умник… От своего добра закрома ломятся!

(пробел)

К концу 70-х институт советской бюрократии сбился в стройную коррупционную систему. Фазы – ранней зрелости, с побегами седины на висках. Не секрет, что и во времена усатого террора понемногу брали…

Этому порядку еще предстояло вызреть, загустеть, заматереть. В тесноте телефонного права –  не разгуляться, масштабы не те. Эпоха мировой паутины, глобализация –  это размах! Да и комар носа не подточит. Пойди, в виртуальном пространстве разыщи «от кого, кто, кому»! Да и времена другие, гуманные, с мораторием на дворе… А не приведи господь, на хвост сядут –  на первый  самолет и налегке! В голове все коды.

Маразматическое безвластие позднего брежневизма, сиречь круговой клановой поруки, развязало вольницу поборов. Так уродливо материализовался экономический механизм, коего, как отмечалось, в СССР по определению не было. Иными словами – рынок, который, вопреки усилиям по его удушению, должен был рано или поздно возникнуть, что и произошло. В каком виде? Конечно же, в образе мутанта. В каком же еще? Ни тебе родословной, ни тебе бабки-повитухи…

На рубеже нового десятилетия брали все, превратив должность в товар. Если без аллегорий, то каждая обособившаяся властно-имущественная единица оперилась в Ltd, компанию с ограниченной ответственностью. Иллюстративный пример. Даже судьи растопыривали карман – за десять годовых зарплат скашивали годик с верхнего предела. Скажем, вместо пятнадцати четырнадцать. Убитой горем семье было невдомек, что начинать следовало с прокурора, а то и с рядового опера. А насытишь, не насытишь всю ораву, спрашивается, зачем по мелочам таскал? Бизнес с умом выбирать надо!

За какие-то годы мздоимство обрело размах эпидемии, распалив аппетиты всех подряд – как мелких щук, так и настоящих акул. Докатилась бубонная чума и до внешней разведки. Упаси боже, никакие привилегии там купить нельзя было. Хватит, что подкуп заблудших – их излюбленный прием. Без спартанского духа, продвижения одаренных – в разведке никак! Все-таки высшего пилотажа бригада.

Выбитые Андроповым у Политбюро дотации, потребность в которых нарастала день ото дня – по мере того, как СССР опускался на дно технологического коллапса –  Минфином придерживались, припрятывались.  А как же? Товар – всем товарам товар, золотой запас державы! Никуда не денутся – отстегнут…

– Собственно, чем вы, дзержинцы, от всех прочих отличаетесь? – прозрачно намекали Остроухову в присутственных местах. –  Чем вообще занимаетесь – надо еще посмотреть… Какая расшифровка расходов? Обоснований от вас не допросишься! Тайны, видите ли, государственные, неизвестно какие…

– Свой видик – не тычь! – распаляясь, на встречный намек. (К слову, дивная редкость для Москвы середины 70-х) – Иванушку-дурачка нашел!  Иванушка, но не былинный, а земной. На хрен мне твой списанный видик  сдался! Машину менять пора… Что, последнего проспекта «Мерседеса» не видел? Для таких недотеп и держу. Вот, смотри…

– Не знаешь, как доставить? Рассмешил! Какой ты, к лешему, шпион-разведчик? Моя внучка, школьница, и та скумекала!

– Дед, коня через посольство проведи – на днях поучала. – Вон сколько их по Москве натыкано.

– Неужели против посольских в загашнике ничего? Или бабули им лишние, на худой конец? Это сказать хочешь?

– Правильные говоришь… Не поверю.

– Что-что, не расслышал? Мямлишь чего? Как оформить? Не твоего ума дело, задача – пригнать и оплатить…

– А то до чего дошло! Певички, да лабухи по Москве на «Мерседесах» носятся! Власть чтить надо, на то она, Рем Иванович, и власть! Репутацию свою, смотри, не роняй, коль, говоришь, Конторе зелененькие позарез.

От воцарившихся в столице нравов Андропов поначалу разводил руками, но по мере угасания Брежнева все чаще молчал в тряпочку, чуть поблескивая зрачками. Казалось, транслировал: придет время – разберемся, приструним. А пока играйте по правилам, какими они бы ни были. Мы – слуги этого общества, не имеется другого. Нравится вам статус-кво, не нравится, задачу выполнять!

А может, и не транслировал, очки так отсвечивали… Пойми-разберись, что было у карьериста на уме. Всех обставил, хитрюга! В стране государственного антисемитизма он, типичный, в десятом поколении еврей, дослужился до императора. Взойдя на престол, почти сразу исчез. А через год тихо почил в Бозе, не заимев ни одного врага и оставив после себя тугой хвост неизвестности, как с такими корнями возвысился. Толкователям от  истории – одни фотки, да передовицы, тужьтесь господа! А архивы, спросите? Вглядываясь в зрачки  реальности, рядящейся в хоть и проветренные от нафталина, но до боли знакомые лапсердаки, не верится что-то…

Не видя иного выхода, Остроухов стал играть по уложениям распоясавшихся феодалов. Приблизил к себе Богданова, уникального специалиста, с блеском интегрировавшего фонды разведки в западную реальность. Свить гнездо и отложить яйца отката мог только он. Скоро полковник вырос в фигуру, особо приближенную к Главному, и вместе с Куницыным составил ближний круг.

На первых порах разведчики лишь поклевывали свои активы в Европе – почти безболезненно для дела. Пятьдесят-семьдесят тысяч долларов в квартал – сумма в бюджете разведки, можно сказать, смехотворная – тонула без пузырей.

Иные шарады доставляла хлопоты и немалые. Как переправлять «борзых» через непроницаемую границу обнаглевшим тварям на блюдечко? Пару раз проскочило, под видом якобы встроенных в чрево меринов тайников. Но, когда в Минфине затребовали комплект оборудования для казино, с рулеткой и игровыми автоматами (вон куда слуг народа занесло!), Железный Остроухов приуныл.

Убоявшись слива со стороны таможенников, генерал, в конце концов, остановился на следующем: задействовать французского резидента, с которым чекисты порой сотрудничали. Совпало это или нет, но в сущности, употребил патент внучки зам. министра финансов, как представляется, в рейдерском угаре вымышленный.

Вникнув в суть дела, лягушатник лишь улыбнулся и потрепал контакт по плечу, участливо, с сочувствием. О диком взяточничестве в Москве уже слагали легенды…

В качестве компенсации резиденту скормили одну из американских наседок во французском Генштабе. За этот секрет в свое время немало потратились, планируя выторговать у французов уникальный локатор. И, сняв джек-пот, торжественно отрапортовать наверх. Теперь же джек-потом забавляться взяточникам, как и монетами, услужливо в него заправленными.

Со временем потребность в отступных возросла – как в объеме, так и разбросом интересантов. Мзда Минфину подскочила вдвое. Инфляция набирала темп, но не макроэкономика продиктовала скачок. Основная причина – грубый просчет Остроухова.     Не желая мириться с ролью дойной коровы, Остроухов навел на  одного из клерков Минфина Петровку, проще говоря, подставил. Но замахнуться на верхушку в последний момент спасовал. У разведчиков, как и у саперов, – золотое правило: прощупай вначале, голову скрутить успеешь. Если дотянешься…

Взяточника арестовали, судили и в назидание прочим мелким несунам расстреляли. Копать вширь и вглубь Кремль запретил, свернув следствие. Раскачивать устои, травмировать трудовой народ – не позволим! Паршивая овца стадо не портит… Скальп с отщепенца снять и дружными рядами на субботник!

Результат оказался прямо противоположный задуманному. На брошенный Остроуховым вызов Министерство финансов отреагировало симметрично. Не просто поиграло бицепсами, а одним движением указало, кто в стране хозяин.

Валютный краник перекрыли. Заморозили не только внеплановые дотации Управлению, но и половину его бюджета. Тыркнувшись без пользы туда-сюда, Остроухов поплелся в Каноссу, шаркая ботинками и глотая валидол.

Никаких подвижек в коридорах Министерства генерал не встретил – прежний вельможный тон, та же заносчивость. И небольшая, но очень болезненная новость: готовим докладную в Совмин. Намерены известить: Управление расхищает казну, неоправданно засекретив все статьи расходов.

Не дав поникшему визитеру очухаться, свели в кинозал, где попотчевали ловко склеенным роликом. Сюжет – ошеломляющий: генерал предлагает зам. министра взятку. И не одноразово, а в трех эпизодах.

Остроухову стало ясно: клан активно вооружается, обзаводится частными спецслужбами, отделами внутренней безопасности на современный манер. Хапуги, еще недавно разрозненные, сбиваются в стаю, формируя грозную политическую силу, пусть пока закамуфлированную.

Через неделю в приемную генерала поступило письмо, подписанное самим министром финансов. В нем – набросок докладной записки в Совмин и прочие стрелы в адрес Управления. В исходящем номере режет глаза чем-то знакомая цифра, не дает покоя. В ней – запятая и точка, на западный манер. И двойка следует, отделенная дробью.

– Ба, это же счет за «Бьюик», недавно поставленный их третьему заму. А двойка? Просто, Рем, все просто… Умножай на два!

Больше генерал с Минфином не цапался – вышло себе дороже. Лишь торговался нещадно, но, заключив очередную конвенцию, сроки и слово держал.

Не успел Остроухов перевести дух, как в тело впились новые пиявки. К счастью, не столь опасные для организма разведки, как капо национального пирога. Так – мелкие грызуны, норовящие хапнуть при случае. Краюхой давясь, торопятся в нору обратно – лапу сосать.

Экспертные оценки закрытых НИИ, нужда в которых у Управления периодически возникала, без сувениров в виде путевок в ведомственные дома отдыха, прочей престижной атрибутики задерживались, вязли в бюрократическом болоте. Схоже вело себя и министерство транспорта, благо, их услугами пользовались от случая к случаю.

Чаще интересы Управления пересекались с таможенниками. С этой хамоватой братией, к счастью, удавалось расходиться, не разоряя смету. Рассчитывались, правда, не дармовыми путевками, а фондами на  дефицитное жилье.

В илистую заводь исподволь складывающейся рутины неожиданно ворвался новый могучий игрок-рэкетир  – Министерство обороны. Конечно, не владыка морей в лице линейного корабля «Минфин», но, по меньшей мере, эсминец.

По негласному modus vivendi советской надстройки армия стояла особняком, доминируя над прочими ведомствами. На политическом манеже СССР Комитет госбезопасности в ее тени терялся, словно под слоном моська. Полстраны в поте лица трудилось все-таки не на грозных в своей вездесущности чекистов, а на могучую СА.     Поддержать или сбросить ту или иную политическую группировку на властном Олимпе по силам было лишь военной машине. Уездным ячейкам КГБ со штатным расписанием в 1-2 человека – кишка тонка.

Армия, хоть и господствующая в обществе структура, до недавних пор КГБ палок в колеса не ставила и дорогу не перебегала. Более того, тесно с ним сотрудничала. По идее, после наступившей стагнации в сфере модернизации вооружений интерес к чекисткой охоте за западными технологиями должен был у военных лишь окрепнуть. На практике же произошло обратное.

Собственное сыскное ответвление – Главное Разведывательное Управление, высокопрофессиональный, эффективный механизм, Министерство обороны законсервировало, свернув все его контакты со смежниками. Как вскоре выяснилось, формально. При случае намекнули: о ваших закулисных сделках с Минфином мы в курсе. Большие расходы и у нас, делайте выводы…

Взаимообмен информацией между двумя сыскными структурами – добрая традиция с довоенных времен – канул в Лету истории. Взамен воцарилась практика биржевых спекуляций и торга. В конце концов, ГРУ изловчилось до того, что своих перспективных агентов уступало Управлению по методу футбольных трансферов или аренды, а любые мало-мальски ценные сведения сплавляло за валюту.

Своему коллеге, зам. начальника ГРУ, Куницын как-то бросил в сердцах: «Когда припрет, и ты явишься. Что тогда?»

– Объявишь… – выдал сквозь зубы смежник, уточнив: – Свою цену.

Тем временем бюрократы прибирали национальное достояние к рукам, преображаясь на ходу в плутократов. Жить на широкую ногу, распутничать, бравировать клановым иммунитетом становилось нормой.

Мало-помалу «борзые» выходили из моды, растворяясь в прошлом, как примитив бартерной экономики. Взгляды новоявленных патрициев устремились за кордон, мерно жиреющий и, казалось, навсегда разобравшийся со своим жизнеустройством. В итоге «покровителям» из Минфина Богданов открыл в Швейцарии и Люксембурге счета на предъявителя, регулярно их пополнял. Ничего революционного, принципиально нового казначей этим не совершил. К тому времени все крупные чины Министерства внешней торговли, ГКЭС*, прочих образований, держащие под контролем валютные потоки Запад-СССР и наоборот, обзавелись за бугром всевозможными нишами, планомерно набивая мошну.

Судя по всему, Остроухов знал свою страну намного хуже, чем  обкатанное и активно им третируемое зарубежье. Иначе, не проморгал бы ползучий переворот, превративший СССР в притон казнокрадов. По крайней мере, встретил бы его во всеоружии. Неизвестно, правда, как, ибо элитарная, оторванная от будней разведка никакой пользы обществу начальной фазы накопления не несла. Причина –  до икоты прозаична.

С именем Конторы не связывался никакой товар – единственный меновой эквивалент в метающемся из стороны в сторону, обанкроченном  социализмом государстве. Пока режим держался на плаву, щедро финансируя разведку, ее участь в дни смуты оставалась незавидной – безропотно наблюдать, как тебя обдирают как липку…

Вдоволь насытившись кодексом дня, трио Остроухов-Куницын-Богданов в один, далеко не прекрасный момент, осмыслило: они служат державе, неизлечимо больной раком и переведенной бесстрастной историей на режим химиотерапии.

Остроухов и Ко хорошо знали: большая политика делается обычными, если не заурядными людьми, которые подвержены человеческим слабостям не в меньшей мере, чем простые смертные. От подданных их отличает лишь одно – безмерное честолюбие.

Амбиции при этом двигают лишь по служебной лестнице, не устраняя ни один из заложенных природой изъянов, таких как страх перед неизвестностью, меланхолия сомнений, боязнь кардинальных перемен и прочие кривые человеческой души.

Советской верхушке, пусть не в той мере, как чекистской элите, было  известно: страна буксует, а где и откатывается назад. Но партийная элита не ведала одного: паритет холодной войны стремительно тает. Опасаясь накликать гнев, бюрократы эту тенденцию скрывали. Это означало: не за горами, лет через десять-пятнадцать, качественный переворот, который превратит советский ядерный потенциал в самые что ни на есть конвенциальные, уязвимые вооружения. Оружие нового поколения, к примеру, «звездных» войн, их нивелирует, нейтрализуя межконтинентальные ракеты лазерным автогеном. А, проведав обо всем – трио не сомневалось – старцы заторопятся за стол переговоров, где, блефуя и юля, примутся канючить у Запада уступки. Борясь за урну в колумбарии истории, пойдут на что угодно, даже на демократические перемены, лишь бы еще порулить, пусть одной, мелко трясущейся рукой.

Проводя параллели с недавним прошлым, Остроухов и Ко в свое будущее смотрели понуро, с откровенной тревогой. Полагали: при резком смене курса, который не за горами, на верхушку КГБ, как в пятидесятые, новые правители повесят всех собак, переложив вину за собственные прегрешения, откровенно антинародную политику.

Прорисовался естественный вопрос: что делать и куда путь держать? Не смотреть же, опустив руки, как страна деградирует, а властная элита сбивается в муравейник коррупции? Куда уносить ноги, пока не обглодали до костей?

Идею бегства из СССР и слива государственных секретов в обмен на безбедную жизнь на Западе Остроухов отмел сразу, хотя – не раз проклевывалось – Куницын совсем не прочь… На намеки сотоварищей определиться Главный с неохотой отвечал: «Время покажет, думаю…»

Остроухов и впрямь думал ежедневно, но без откровенной измены не выстраивалась ни одна схема. Разве что забуриться в джунгли Амазонки и перекраситься в индейцев… Но полному сил, безмерно деятельному генералу перспектива оказаться не у дел претила не меньше.

В тревожном ожидании облома проходили дни, месяцы и даже годы. Вакханалия безвременья при этом лишь разрасталась, ничего, кроме участи проститутки из дешевого борделя, разведчикам не суля.

Нежданно-негаданно с черного входа объявился Шабтай, практически безвестный, ничем не зарекомендовавший себя агент. Не содержи его реляция адреса «В Совет Министров СССР», Богданов наверняка бы опус Канторовича отфутболил в Агентурный отдел обратно, присовокупив резолюцию: «Я – не институт этнографии. И не архивариус. Что у вас с документооборотом!?»

Чуть улыбаясь, казначей стал вчитываться. Но чем дальше углублялся в суть предмета,  тем меньше ему хотелось скалиться. Все же прочитал изыскание быстро и, не захлопнув папку, потянулся к селектору. Вызвал помощника, заказал личное дело агента – то ли неисправимого романтика, то ли самородка-предпринимателя. Казначей не уразумел пока.

Дожидаясь досье, Богданов мерил кабинет шагами, будто разминался, а может, от нечего делать.

Личное дело раскапывали долго – целых два часа. В какой-то момент  прогуливаться перехотелось, казначей сел на столешницу, задумался. Чуть погодя отправился к книжному шкафу и, покопавшись, вытащил книгу с заглавием «Де Бирс. Путь к успеху», углубился в чтение.

Когда, в конце концов, досье Канторовича попало полковнику на стол, он и усом не повел, продолжая читать книгу. Лишь перед уходом вяло, без видимого интереса просмотрел папку. Возникло ощущение: предчувствовал, что особых откровений не встретит. Задержался лишь на фото и личных данных – с первой по пятую графу. Закрывая досье, почему-то вновь улыбнулся, задвинул его в нижний ящик. А книгу прихватил с собой и до утра читал, освоив от корки до корки.

Всю последующую неделю – а было это семь месяцев назад – Богданов вел  какие-то подсчеты, нещадно эксплуатируя калькулятор. Одновременно сверялся с депешей Шабтая и… с проектом бюджета Управления, запрошенного на будущий год. Наконец, излучая вдохновение и решимость, перенес расчеты на бумагу – облачил их в докладную записку на трех листах. Удовлетворенно потянувшись, набрал номер Главного и после дежурного обмена любезностями спросил: «Принять меня сможете?»

–  Не сейчас, позвоню… –  устало ответил генерал, сразу разъединившись.

Главный не позвонил, зато сам нагрянул в конце рабочего дня.

Хозяин  взметнул голову – кто это без «разрешите» и стука? Увидев шефа, изумился: какая интуиция, звериный нюх на поживу!

Повестку на тот свет, где сотоварищи не вчера одной ногой стояли, обслуживая казнокрадов, Остроухов читал насупившись, но обстоятельно. Напрашивалось: нужный ракурс уловил. Скорее переваривает, нежели готовит отпор.

Ознакомившись с рукописью, Остроухов спросил: «Личное дело у тебя?». Упреждая вопрос, казначей уже тянулся к нижнему ящику стола.

–  Сам хоть в это ГОЭЛРО веришь? – возвращая обе папки, осведомился генерал, без намека на издевку, но предельно серьезно.

–  Наш выбор невелик… –  запустил клуб дыма полковник и, чуть подумав, выдал на одном духу:

– Вид казни нам не выбирать, не позволят. Куда не глянь, мы – злостные взяткодатели. Не нас, так кого-то из банды разоблачат, рано или поздно. Не все ли тогда равно? Покуролесим хоть напоследок. Смотришь – повезет. Кому, как не дуракам, фортуна передом! Если не задом, все вправится, ляжет. Одним махом – и зимние квартиры и приличествующий амбициям уровень. А главное – совестью торговать не надо.

Поверь, на Западе лучше безногому, чем нищему. Не любят там losers – и все тут! Сделай себя сам – в каждом светофоре мигает! Хоть красным, а хоть зеленым. Но, по большей мере, радугой, всеми цветами подряд!

–  Дожились… –  обдул тоской генерал, но в мгновение ока оживился. – Есть в твоем трактате что-то, не отнять… Парень – не промах, сразу видно. Правда, неясно на чьей поляне играет… Если на сугубо своей,  полбеды. Словом, флюорография нужна. В общем и целом – безумная затея. Оголить бюджет, полагаясь на непроверенные выкладки? Да и не к нам он сватов засылал. Нашел, патриот, почтовый ящик! Интересно, отбирал его кто? Ладно, ужинать будешь?

В тот вечер они не отужинали – с очередным «случилось» в коридоре генерала перехватил его адъютант. Не встретились они и в три последующие дня, хотя Главный названивал, но по делам сугубо служебным.

Не дождавшись приглашения на тайную вечерю, казначей уничтожил рукопись, а досье Шабтая вернул кураторам. Произошло это в пятницу, до обеда. Событие, столь взбудоражившее Богданова, расслоилась на узкие тесемки в бумагорезке.

Убывая на выходные, Богданов наводил порядок, убирал со стола в сейф  все мало-мальски значимые документы, когда в дверном проеме вдруг возник Остроухов. Помощник распахнул перед ним дверь, вытягиваясь по стойке смирно. Как и накануне, Остроухов явился без предупреждения.

–  Небось, заждался? Стенки еще не слиплись?

–  Какие, Рем Иванович?

–  Не догадываешься? Желудочные!

–  А…

–  Как это у мудрейших – ужин отдай врагу. Но и переусердствовать – скорее вред, чем польза. А кадры нам ядреные нужны. Словом, вечерять, полковник!

Богданов часто мигал, словно его застигли врасплох. Без того не обошлось, но с панталыку его сбил игривый тон генерала. По обыкновению Остроухов напоминал ему медную бляху, тяжелую и до блеска начищенную.  И что интересно – без всяких знаков отличия.

Ощущение меди в затылке исчезло, но блеск ее слепил.

(пробел)

Тишину кунцевской ночи  нарушил шум протекторов, но ненадолго –  раздался скрип тормозов.

Остроухов вышел из кухни в гостиную, приблизился к окну. Убедившись, что машина остановилась у его ворот, а из нее выходит Кривошапко, разблокировал на контрольном щитке охранную сигнализацию.

Кривошапко толкнул калитку и, раскрыв ворота, въехал. Вернулся к ограде, запер ставни. Скоро на веранде застучали его ботинки – Кривошапко отряхивал снег.

Богданов искал глазами свой портфель, чтобы вернуть в него «Economist» – не забыть невзначай. Портфель обнаружил прислоненным к вешалке у входа, нагнулся, расстегнул пряжки.

Распахнулась входная дверь, Богданов резко выпрямился, столкнулся с Кривошапко лицом к лицу.

Не ожидая здесь встретить казначея, Кривошапко смутился, хотя был в курсе: Богданов  входит в ближний круг Главного.

Офицеры неловко потерлись, прежде чем Кривошапко нашелся – протянул для рукопожатия руку.

Казначей и глава оперативной службы знали друг друга шапочно, встречаясь только на торжественных мероприятиях и в коридорах заведениях, как правило, мельком. Их служебные интересы пересекались не напрямую, стыкуясь через верхушку Управления.

–  Что вы там, как бедные родственники? – Остроухов скорее фыркнул себе под нос, нежели сделал выговор.

Последние полчаса генерал сновал между кухней и гостиной – накрывал стол. На повторное предложение Богданова поучаствовать – отмахнулся: –  Читай!

–  Товарищи, офицеры, к столу!

Честная компания бесшумно расселась. Остроухов – во главе стола, а полковники – друг против друга, по бокам.

От генерала не ускользнуло: Кривошапко – не в своей тарелке, скован. Хорошо понимал почему. По обыкновению, опер общался с ним без свидетелей, избегал даже Куницына, не без того, чтобы не понимать: правая рука и ближайший друг шефа, скорее всего, осведомлен об их закулисной игре с Корпорацией и прочей неуставной деятельности, если не вторая скрипка оркестра.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Из-за ни на минуту не затихающих шпионских войн коллегиальность в советской разведке усматривалась, по большей мере, недругом, нежели подспорьем. Работали там, в основном, связками – два, максимум три человека. Всеми тонкостями владел лишь дирижер. Партии исполнялись сольно и, как правило, вразнобой – каждый в своем боксе. Порой дирижер обрывал исполнителя на полпути к финалу, передавал партитуру параллельной структуре, а то и смежникам.

Нередко Главный действовал через голову зав. отдела, подряжая исполнителя напрямую. Мотив – далеко не всегда  сверхсекретность. Без надсмотрщиков и завистников офицеру проще выдать свой максимум. Не кто-нибудь, Сам облачил доверием! Если обобщить, то любая мало-мальски серьезная операция в Первом управлении замыкалась на Главном.

– Дима! – Остроухов осторожно отложил вилку – Почему не пьешь? Ждешь тоста? Неужто забыл: в разведке здравниц не произносят – опасаются лишнего сболтнуть. Впрочем, ты в своей стихии – мозги свои  кудрявые бережешь. Что тебе сказать: похвально! Нам от них, по большей мере, польза, хоть и не всегда…

Тебе, Андрей, вот, что скажу: перестань коситься. Мы не в том раскладе, чтобы оглядываться – вдруг перевертыш рядом.  Прежде, чем доложишь, поясню Богданову, зачем мы здесь.

– Не утруждай себя, Рем Иванович! – откликнулся казначей. – За периодикой слежу.

– То-то на звонки не отвечаешь и, докладывали, кабинет в библиотеку преобразил. Кстати, формулу учреждения без представительских поборов вывел? Можно не универсальную, хотя бы для нашей страны. Сколько бы ей не осталось…

– Я, коллеги, бухгалтер, – молвил, окинув коллег взором, казначей. – Оперирую лишь активами. Заголовками желтой прессы баланс не подправишь. Да и, признаться, не очень в них вчитывался, думал – утка. Допетрил, что серьезно все, только сейчас.

– Снова вокруг да около! – вспылил, отодвигая тарелку, Остроухов. – Напоминаю, на этот раз обоим, эзоповы околичности – в сторону! Генерал приподнял бутылку коньяка, но ни себе, ни Кривошапко не подлил, вернул обратно. – В общем так, Дима: есть все основания полагать, что курьер выжил. Кроме того, важная новость: в нашей троице место Куницына занял Кривошапко, прошу любить и жаловать. Далее ремарка. Обращаюсь к тебе, как к приятелю, а хоть как к подчиненному: НИИ немедленно закрыть и, засучив рукава, взяться за дело. А теперь, докладывай, Андрей!

– Боюсь, уступлю тебе очередь, Рем Иванович… Информации много, но без увязки с архивом операции «Курьер» стоит она – с гулькин нос. Надеюсь, к Куницыну, съездил? Как я и предсказывал: Эрвин крутит педали на юг.

– Ты в своем уме?! Хочешь сказать: в Ялту на реабилитацию? Или в Ниццу… – Остроухов запнулся. Но ни его лицо, кажущееся непроницаемым, ни руки, непринужденно лежащие на столе, волнения не выдавали. Генерал что-то считал – так мог только он, сохраняя олимпийское спокойствие.

– Все-таки, узнал хоть что-нибудь, Рем Иванович? – настаивал Кривошапко.

– Не солоно хлебавши, по нулям. Обстановка – хуже некуда!

– Жив хоть? – Кривошапко подался вперед.

– Живее не бывает, но толку. Впав в шок, Алексей потерял дар речи – тебе это известно. Поначалу его лечили – пытались вытащить из  коварной щели. Но в преддверии ведомственного расследования, мозги вновь припудрили, на этот раз – наркотическим тальком. Уловив нелогичность в поведении курьера – твоя, Андрей, заслуга – дал команду «Приводите в чувство!». Но за полтора дня результат, как ты понимаешь, никакой. И, что меня во врачах бесит, ничего не обещают! Вместе с тем меня узнал, толку, правда… “Сашу спаси” – все время талдычил. “Какого Сашу?” – допытываюсь. “У нас сидит…” – еле выцедил. И все.

От шока сознание Алексея захлопнулось. Общаешься с ним – через замочную скважину. По причине глухоты собеседника – одними жестами.  Итог – соответствует…

Вернулся из больницы, стал названивать, сидит ли в предвариловке задержанный по имени Саша? Сообщили: нет и за последний месяц не было.

– Тогда… – опер сделал паузу, – шансы остановить курьера невелики. Если не сказать более – отсутствуют.

– Не понял! – подключился Богданов, заметно волнуясь. – Стопорить-то зачем? И что это за пункт назначения «Юг»? Он что, на бразильский карнавал намылился? Получается, прикарманить решил…

– Хм, – Кривошапко опустил глаза. – Если бы… Да и до карнавала – месяц с лишним, если мне память не изменяет. Путь курьера – в Йоханнесбург.

– Куда-куда? – Богданов приподнялся, держа салфетку у рта. Рассеяно посмотрел на нее, бросил в тарелку. Вновь сел.

За считанные мгновения казначей преобразился, источая обретение смысла – еще недавно казалось, – навсегда утерянного и проскальзывающего лишь решимостью накропать «Завещание».

– Так вот, – вновь заговорил Кривошапко. – Эрвин объявился на юго-западе Заира, совершив очередной грабеж. В том, что это он, последние сомнения развеялись. Белый грабитель в Африке, вдобавок разящий гипнозом, – кто, как не Эрвин. Как бы там ни было, снаряженная мною группа официальной сводкой не удовлетворилась. Парни встретились со сторожем, столкнувшимся с Эрвином у входа почты, когда тот сумку с наличностью выносил.  Фотографию, пусть с трудом, опознал, отметив необычную худобу и бороду, отличающие снимок от грабителя. Посетив местную гостиницу, ребята повторно идентифицировали стайера, установили: герой свою личность сменил. Марафон накручивает под именем  Дидье Бурже. Тот самый инженер Бурже из Чада, у кого курьер умыкнул свои первые «проездные». К счастью, факт пропажи паспорта у француза от газетчиков тогда ускользнул, а скорее всего – куда-то завалился. Такое нередко случается. В итоге, к превеликой удаче, борзописцы отстали, сложили крылья. Смену фамилии объяснить пока сложно, причин может быть несколько. Помимо вектора движения, подмена личности – еще один аргумент в пользу того, что груз, скорее всего, при нем.

– Постой, Андрей, не гони слонов, – Богданов в азарте зачесал волосы. – Логики в твоей версии – никакой. Коль бандероль уцелела, какой резон ему светиться, идя на грабеж. Денег у него на 30 кругосветных забегов хватит, причем, не третьим классом, а категории люкс. И до глубокой старости импотенция не грозит – каждую ночь свежая call girl*.

– Ладно, Дима, – пробасил Остроухов. – Не затем тебя позвали, чтобы психологические задачки решать. В капризах Небесной канцелярии и Владыке запутаться – попробуй ее норов угадай. Нам смертным, тем паче… Ясновидец Кривошапко и тот – по глазам вижу – отмычку не припас, пусть он опер от бога. Ты лучше…

– Отчего же, Рем Иванович? – перебил “ясновидящий”. – Думаю, все очевидно. Впрочем, негоже у начальства трибуну перебивать. Извини, помешал.

Остроухов по очереди высунул манжеты рубашки из рукавов пиджака, поправил запонки. Рассеянно посмотрел на коллег-подчиненных, но ничего не сказал. Разгладил возле себя скатерть.

В комнате воцарилась арктическая тишина, притом, что крещенские морозы в Москве давно спали.

– Что ты, Андрей, хотел сказать? Я так и не понял… – генерал уставился на Кривошапко.

– Рем Иванович, вы Богданова намеревались спросить? Неудобно мне, право.

– Дудки, Вольф Мессинг на полставки. Толкай, как тебе вся конфигурация видится, – в голосе генерала проглянуло скорее дружелюбие, нежели нажим. Кривошапко вместе с тем смешался, поправлял на себе галстук. В итоге – совсем перекривил.

– В общем и целом, задача неразрешима, – Кривошапко уже прилаживал воротничок. – Перехватить агента такого класса на огромном, малознакомом пространстве – все равно, что искать в Ледовитом океане льдину, на которой челюскинцев в каком-то там году унесло. Я часами ломал голову, пытаясь понять логику его движения. С толку сбивали, дезориентировали сразу два невероятных – где дополнявших друг друга, а где конфликтовавших между собой – обстоятельства. Первое: как он из Сахары вообще выбрался. Позже, правда, выяснился источник воды и питания – ретивые газетчики подсуетились. И второе: чудеса не ходят парами, они неисправимые одиночки. Иначе говоря, откуда там журналисты взялись, а точнее – как и кто в той прорве тему нарыл. И не просто разворошил, а усек мало что говорящие, совершенно не прочитываемые для непрофессионала факты. Это, к слову, так и осталось загадкой – в газетной мешанине не проклюнулось.

Теперь не зря Дима заметил «утка», поскольку поначалу происшествие на классическую журналистскую утку и смахивало. Только утка, в которой задействован хотя бы один разведчик – о чем Богданову, как экономисту, вряд ли известно – это уже не утка, а утонченная операция конкурирующей спецслужбы или иной очень влиятельной структуры. – Опер внимательно посмотрел на генерала. – Одним словом, поначалу я воспринял шумиху, как артподготовку к хорошо замаскированному наступлению, которое в силу своей внезапности и неясности мотива, вот-вот переломает нам хребет.

Когда башка закипела от потока щелкоперских домыслов, зачастую исключавших друг друга, я выбросил белый флаг и на все махнул рукой. Вместе с тем ряд профилактических мер предпринял: выставил возле дома Эрвина  в Аугсбурге  круглосуточный пост, ежедневно проверяя, поступали ли на его контактный номер звонки, и, конечно, сориентировал нашу малоэффективную агентуру в Центральной Африке, рекрутированную на сто процентов из местных.

Каким-то образом через дня два-три прочувствовал: разгадка мотива поведения Эрвина – не за горами. Лежит она на поверхности, захламленной сутолокой сенсации. Поэтому и не видна. По мере того, как Рем Иванович посвящал меня в детали Ботсванского проекта,  подозрения о хитроумной игре конкурентов рассеялись. Отверг я, как аргумент, объясняющий поведение агента, и благоприобретенный синдром катастрофы. Слишком гладко он  мерил дистанцию: меньше чем через сутки снялся после первого ночлега и, минуя расставленные блокпосты, всего за несколько дней добрался до камерунской границы. Об этом говорил брошенным им мотоцикл, который угнал в Ебби-Бу, в начальной точке маршрута. Популярно разъясню: тронувшемуся умом такая цепь технически и логически выверенных действий – явно не под силу.

Постепенно мое внимание сфокусировалось на самой операция «Курьер». Оказалось: версталась она одним Куницыным, причем, в страшном временном цейтноте. Дмитрию подскажу: Эрвин – один из считанных элитных агентов, из-под юрисдикции как Агентурного, так и Оперативного отделов выведенных. Ими распоряжаются напрямую Рем Иванович и Куницын. О нем до недавних пор ни сном, ни духом я не ведал, что, конечно, тормозит поисковый процесс.

Так вот, не далее, как вчера, переварив донесение из Заира, я разобрался: в основе поведения Эрвина – не сумятица экстраординарного события, а инструкция, которую он зазубрил назубок. И этой директиве он неуклонно следует. Все подобные мероприятия, помимо стержневого варианта, имеют и запасной – на случай, если произойдет сбой программы. Не приходится сомневаться, что Куницын разработал оба, по крайней мере, Рему Ивановичу о запасном докладывал. В детали, однако, не посвятил, что вполне объяснимо: в подготовительной фазе серьезно обкатывают лишь основной.

Здесь мы, наконец, приближаемся к вскрытию ботсванского муляжа. Куницын, как выяснилось, с энтузиазмом подхватил твою разработку, Дима. Более того, умудрился дожать Рема Ивановича, склонить на твою сторону. Кстати, сама идея мне глянулась, но изымать из бюджета два миллиона – какие-то не те музы вас пасли…

Судя по всему… – Кривошапко замолк, внимательно оглядел сотоварищей, – товарищ Куницын, захмелев от идеи основать финансовую империю, а может, напротив,  мандражируя за исход операции, запустил оба варианта инструкции параллельно. Не исключаю: на то у него были веские основания. В противном случае, допущена халатность, не вписывающаяся ни в какие рамки. Особенно, для офицера такого ранга и опыта!

– Не было у него оснований! –  рявкнул Остроухов, заметно волнуясь. – После смерти жены за воротник закладывал, весь сказ … Надеялся: переболеет. Ан нет, все вкривь да вкось, Леха! Продолжай, полковник! – Остроухов резко мотнул головой, осаждая минутную слабость.

Кривошапко вдруг чихнул – то ли на восклицательный знак, то ли так, по-женски, откликнулся на переношенную в начальственной душе боль.

– Собственно все, товарищи… – Кривошапко высморкался, утираясь носовым платком.

– Что значит все, Андрей!? – возмутился Остроухов. – Вариант «Б» – сплошной трафарет: объявления в прессе, на телевидении, радио. В 90% случаях так!

– Не мне вас учить, Рем Иванович. Только Куницын вел десятки проектов – когда самостоятельно, как этот незадавшийся, а когда –  через исполнителей. С ним и ушло все. И когда вернется – неизвестно. Да и вернется ли?

– Значит так, полковник! – генерал распрямился. – Прямо сейчас снимаемся и едем в центр связи. Немедленно! Перелопатим все запросы Куницына на объявления-шифровки и аннулируем. Абсолютно все, без разбору! Слышишь меня!

– Товарищ генерал…Н-да…– скривился Кривошапко. – Горячку пороть – привилегия пожарников. На то у них  сирены и горны, которых у нас нет. Обрубив все шифровки без разбору, усугубим наше и без того незавидное положение. Из-за сокращения ассигнований Управление и так потихоньку трясет… Выкосим здесь – а это с десяток проектов – дезорганизуем несколько направлений. Не ровен час – до Председателя дойдет. Значит, подставимся. Что в итоге? Остановим стайера? Далеко не убежден! Ведь отталкиваемся от голой гипотезы, нащупанной эмпирически, но ни одним фактом не подтвержденной. В нашем информационном вакууме лишь такая и могла родиться. Спрашивается, зачем огород городить? По дефициту бюджета решение почти в кармане!

– То есть как!? – воскликнул Богданов, еще недавно следивший за беседой, затаив дух.

Полемисты стушевались, посмирнели. Кривошапко жевал губы, коря себя, что сболтнул лишнее. Посвящать казначея в тайну их сотрудничества с Корпорацией в его планы не входило. Богданов даже не знал, откуда взялся третий миллион в «бандероли» Эрвина. Резервы… – отбоярился в свое время  Остроухов.

Генерал, напротив, о ляпе подельника и не думал. Понимая, что с Богдановым придется с минуты на минуту распрощаться, силился вспомнить, зачем еще, помимо главной цели – невзначай выведать о подробностях операции «Курьер» в случае, если Куницын в свое время с казначеем поделился – его пригласил. Думал, однако, недолго:

– Дима, скажи мне, если бандероль так или иначе окажется у Канторовича, и он вложит ее в банк, будь то счет или ячейка, каковы перспективы поиметь ее обратно?

– Такие же, как и у грабителя, вознамерившегося взломать Федеральную резервную систему*. Тебе не хуже моего известно. Не совсем понимаю вопрос.

– Известно-то известно, только не легче от этого. Неужели ни зацепки?

Богданов потянулся к рюмке, лихо закинул жидкость в гортань, крякнул и заговорил, борясь со спазмом:

– Тайна банковского вклада – на Западе священная корова. Суд, полиция и прокуратура, хоть и подспудно объединены по профессиональному признаку, все же у них независимы…Без соответствующего судебного решения банк не выдаст и гроша, потрать хоть миллион на адвокатов и прочие издержки. В первооснове – иск на возмещение материального ущерба, а при нарушении уголовного права – жалоба в полицию. Интересно: в лице кого в этой тяжбе выступим? Партнеров, патронов? И идентифицируем себя как – корочками КГБ? Можно, конечно, через подставное лицо адвоката нанять, снабдив добротной легендой. Но стоит ответчику лишь намекнуть об истинных заказчиках, как поверенный первым сделает ноги, до копейки вернув гонорар.

Теперь о стране юрисдикции. Ответчик – коммивояжер-израильтянин, курсирующий между Ботсваной, Израилем и ЮАР. Пользуясь лазейками подсудности, судебные системы пустятся во все тяжкие, дабы отфутболить иск от себя подальше, обмахиваясь географическим атласом, как опахалом. Страны-то жаркие, как на подбор. Но одного, Рем, понять не могу. Облава зачем? Вразрез с первоначальным планом – практически ничего! Сместились только сроки на три недели – да и только, задержавшись на полустанке жэ-дэ ветки под именем «Ад». По-видимому, комплект там, мы не сгодились! Снарядил бы еще одну группу – парню дорогу стелить! Не уловил пока, чем первая занимается: преследует или прикрывает?

– Довольно! Впрямь книжный червь! С неистребимой жилкой авантюриста в придачу! Угораздило… – Остроухов выплеснул из кадки желчь, давившую под кадык. Но, освобождаясь, растерянно взглянул на дно, не поторопился ли. – Не знаешь ты, Дима, многого… Вот и стрекочешь, как студент на коллоквиуме. Карнавалы, коммивояжеры, корочки… На землю тебе пора, а не бабам и ученым книжкам под юбку заглядывать. Жизнь – она другая. Осмотрись, прислушайся! Что услышишь? Виолончель? Нет, брат? Хруст костей! И слюны – полные реки. Текут  глотки троглодитов – не дождутся олухов-прожектеров сожрать!

Богданов поморщился – то ли на пафос, примитивно зоологический, то ли и на “хруст костей”, в итоге им расслышанный…

– Ладно, Рем, чего я там не знаю? – казначей продолжал кривиться, протирая набухшие веки

– Того, что Канторович тягу дал!

– Собственно… а что ему оставалось? – скорее обращаясь к самому себе, нежели к коллегам, чуть погодя отозвался Богданов. – Компенсации от «Люфтганзы» дожидаться? По существующим нормам – 20 долларов за килограмм, ручная кладь не в счет. В ней, по-моему, гонец передачу вез. Докажи он с Эрвином родство, еще тысчонка перепала бы. На носовые платки – в самый раз. Ему, похоронившему мечту, их еще менять долго… Но, думаю, не тот он хлопец: похоже, новых партнеров ищет. Знаю я эту породу… Такие, как Шабтай, не останавливаются. Кстати, а как давно?

– Что давно? – напомнил о себе Кривошапко.

– Как давно исчез? – уточнил казначей.

Остроухов напустил на себя важный вид, давая понять: довольствуйся тем, что услышал. Кривошапко самоустранился, встал из-за стола и направился к туалету.

Уходя, опер странно повел плечом, то ли трусливо, но скорее –  невнятно как-то. В это мгновение казначея прошибло с головы до пят. Он вновь вспомнил, как на летучке, созванной по причине крушения «Боинга», на его  запрос «Какие инструкции Шабтаю?» Куницын черкнул пару слов и, показав Главному, скормил их коллективный труд бумагорезке.

– Боюсь, Рем, прозрачно все, – не дождавшись ответа, заговорил Богданов. – Как душою не противился, но, встречаясь в Берлине с Шабтаем, твоего плана держался. Мы зря его запугивали – возражал, если помнишь. Тот маскарад в своей сути апродуктивен. Арест на КПП «Чарли»,  недвусмысленные угрозы, озвученные с твоих слов… Говорил не раз: в бизнесе заложников не бывает. Партнеры, подрядчики, персонал – в здоровом образовании другого не дано. Угрожая расправой, лагеря только строят. Почти не сомневаюсь: наше уравнение Канторович вычислил, понял, с кем имеет дело. Ищи теперь ветра в поле! А может и не скрылся – пристроили куда подальше… А, товарищ генерал?

– Откуда забота, полковник? Не спроста… – Остроухов, закрыв руками нижнюю половину лица, уставился, как прожектор.

– Рем, повторяться не в моих правилах, хоть я и гуманитарий. Тем не менее поясню еще раз: я жить и работать хочу! К превеликому сожалению, на родине не вышло. Чтобы обрести соответствующее моему уровню и чаяниям занятие в свое время залез в шпионское дерьмо, выбора не имея. Не понимал: вирусология – то, чем мы занимаемся, поприще для самоубийц. Рано или поздно сам подхватишь, заразишься. Рем, мы с тобой смертельно больны, ботсванский проект – единственная сыворотка. Перебирать здесь нечего, инкубационный период – в прошлом. Промедлим – закопают в братской могиле или сдохнем от инфаркта, наблюдая, как последние  ценности рушатся. Отмыкал свое, хватит! Подытожу позицию, – Богданов резко приземлил руки на стол. – Хочешь, воспринимай как угрозу, а хочешь – как информацию к размышлению. Без меня вам два лимона в оборот не вернуть, остановите вы Эрвина с передачей или нет!

Обер-опер объявился столь же внезапно, как и бесшумно. Навис над столом, опираясь о спинку стула. Кривошапко ухватил один ультиматум, но большего и не требовалось. Все – яснее ясного, куда уж более.

Со стороны казалось: Остроухов внимательно слушает. Но кого? Вокруг ни звука! Судя по всему, самого себя…

Никакой психастении за ним прежде не замечалось.  Но это на коне когда… Со дня ливийской катастрофы его подменяла тень, лишь изредка напоминающая о былом величии. За ней метался, тужился обычный, во многом неприметный человек. В скоплении люду – не обратишь внимание

Богданов сник и, как его некогда несгибаемый патрон, могиканин все еще чванящейся империи, уткнулся взглядом в стол, но не в раздумьях, а в изнеможении. Впрочем, ничего удивительного: прилив противоречивых эмоций рано или поздно опустошает.

Если бы оба смогли взглянуть на Кривошапко, изумились бы – настолько пристально тот смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого. Казалось, готов просверлить им черепа, лишь бы прочитать, о чем думают.

– Дима! – объявил себя Остроухов. В его глазах шли на приступ черти. – К чему ты клонишь? Довериться еврейчику, носатой попрыгунье? Смотри, первое испытание – и он в кусты. Не успели мы воскреснуть, вновь в чан с кипящей смолой? Сюда нас тащишь?

– Рем, Святое Писание – с чего бы это? В Бога ты не веришь! Даже в дьявола! – Богданов вымученно улыбнулся. – Совет тебе: не суди о том, чего не понимаешь, не разбираешься в чем. Для тебя носатые – не более, чем персонажи срамных анекдотов, отверженные тупорылой системой изгои. Ты их совсем не знаешь. Да и откуда? В аппарате евреев по известным причинам – ни одного. Ты сам –  круглые сутки в четырех стенах кабинета, заграницей – ни разу не был. Вот и питаешься огрызками дешевого антисемитизма, отрыжкой средневековья. То, что наша держава завязла там, ни в коей мере тебя не оправдывает. Мозги у тебя – дай бог, нам всем вместе взятым! Причащаю несведущих –  говорю об этом впервые. В большом бизнесе иудейское вероисповедание – знак делового отличия. При равенстве у претендентов на пост достоинств – перевешивает.

В Штатах евреи – заметная,  влиятельная прослойка руководящего звена мега-концернов, крупнейших банков, всего делового сектора. Никто не смущается, что многие из них – действующие или будущие агенты влияния Израиля, интересы которого далеко не всегда совпадают с американскими. Как ты думаешь, почему? Коммерция, бизнес – это их! Не отнять! Все прочие соображения – вторичны. Ограничусь единственным примером: современная банковская система – детище семьи Ротшильд. Такое в изощренных скитаниями мозгах и могло родиться. Этот ряд можно тянуть до бесконечности…

Теперь о самой персоналии. Едва вчитался в его коммерческое предложение, как увидел: автор – незаурядная личность. Почему? Усек сразу: нигде серьезно не учился, одним наитием берет. И действительно – выяснил из дела – что-то там в Каунасе и какие-то коридоры в Иерусалиме. Везде бросал на полпути. Командируя в Израиль, мы ему даже диплом об окончании вуза выправили. В любом случае, его ученичество от экономики и финансов – как мы от бразильцев в футболе. Между тем, хватая по вершкам, но звериной хваткой, составил цельную картину западного бизнеса. И не просто воображением выстроил, а ориентируется в реалиях, будто Гарвард за плечами и не одна пара штанов просижены в Международном банке реконструкции и развития. Заметь, всего за восемь лет жизни вне совкового диктата и не в Лондоне, финансовой столице мире, а в окраинном Израиле, полусоциалистической стране, где доля государственной экономики близка к 50%.

В его идее – и намека на прожектерство, все выкладки – с двойным запасом прочности. То есть при идеальной состыковке компонентов – выход на два-три порядка выше им прогнозируемого.

– Ты закончил? – прервал казначея Остроухов. – А то хотел Кривошапко шепнуть: «Не ровен час, засну – толкни под бок «. Так ты гладко, на одном дыхании декламировал, – Остроухов от души рассмеялся. – Ой, Дима, пока твой ультиматум-меморандум зачитывался, я отвлекся. Со стороны на нас захотелось взглянуть. Прелюбопытная акварель получается: стоим в очереди в заготконтору, сдаем шкуру неубитого медведя. Собачимся, локтями лупим – где друг друга, а где самих себя. Только Эрвин,  по большей мере, святой дух, витающий в запуганных, чуть отошедших душах. Наших, разумеется. Вначале пусть человеческое обличье обретет, на свет божий выкарабкается. И себя вспомнит, пример такой имеем, – Остроухов вздохнул. –  Смотришь, и сумка инкассатора найдется… А сейчас по домам, для нас с Андреем – с пересадкой на Лубянке. Хорошо бы не до утра…

Богданов жал на газ, но в меру – чуть более ста. По обыкновению же, гонял без оглядки, приструнивал себя, когда хандрила или, как сегодня, беспризорничала душа.

После двухнедельного провала в склеп безучастности полковник вновь ощутил себя Казначеем. Тем прежним, с заглавной буквы.

Воскрес вкус жизни. Его хотелось слизывать, вдувать в легкие, дышать. Взбудоражил позыв плотского, не навещавший с той самой ночи. Сиганула мысль, но навылет: доехать до автомата и позвонить Леле, его последней пассии. Знойной татарке или башкирке – справиться не успел или, скорее, до фонаря было.

Что с волочилы взять? На свежак часок завалится и к Зине в камыши – от скотской службы оттаивать.

Взглянув на часы, Богданов фыркнул – почти полночь. Хозяйка, у которой квартирует Леля, если и ответит, то пошлет. Полковник усмехнулся – в Ботсвану. Нарушителям норм этики и риска – там и место.

С новым витком событий Богданов почувствовал себя увереннее, на порядок лучше. Но на зыбком перепутье дергался, совал нос в щели, коих в мироощущении растрескалось множество.

В первой засветился Шабтай, взлохмаченный, в мыле, семенил по подворотням, озираясь. Открыл рот, чтобы окликнуть, но передумал. Люди дела из пустого в порожнее не переливают. Было бы чем…

Вспомнил поганый взгляд Кривошапко, брошенный исподтишка, когда прощались, – он жег его до самой машины. Усевшись, скорее на уровне подсознательного, ощутил: опер – опасный враг проекта. А значит, его самого, Шабтая, и, не исключено, Остроухова. В то, что склонит генерала вернуть все на круги своя, почему-то верил.

Простоволосой явилась Зина, сидит на кровати, прислушивается, щелкнул ли замок. Легла, показалось. Завалился к Куницыну на поминки жены. Алексей – чернее тучи, водка не берет, хоть и челюсть отвисла. Рядом с отцом сын, дивной, былинной красоты, блондин с голубыми, умными глазами. Неужели всем на зависть парень безвозвратно ослеп?

Богданов вздохнул – своих детей  Бог не миловал. И уже не одарит –  Зина бесплодна. Вместе с тем подружки, коих без счету менял, от него регулярно  беременели. Воспринимал, как недоразумение, лично водил на аборт. Данный перед богом обет не расставаться с Зиной колики отцовства глушил в зародыше.

Когда притормаживая на минуту-другую, а когда в полглаза взглянув, Богданов перемещался по уезду недавних ощущений и встреч. Незаметно вернулся в розовые дали, где сегодня уже побывал, едва расположился на даче Остроухова. В истоки, в наивное, но столь удобное душе далеко. В автомобильную и гангстерскую столицу Штатов – Чикаго, куда судьба забросила в шестидесятом, двадцать лет назад.

Он прибыл  в США по студенческому обмену с подачи самого Никиты Сергеевича, первого владыки Всея Руси, отважившегося пересечь океан. То ли носками щегольнуть, то ли ботинками домашних умельцев. Из кожи, поставленной еще по Ленд-лизу…

Где-то в перерыве между банкетами и поиском рецепта, как свою  страну накормить, подмахнул Хрущев и протокол об обмене студентами.

– Почему бы и нет! – воскликнул Никита, ознакомившись. – Кто, как не я, отчизну на всеобщее среднее образование благословил!

Группу отбирали недолго – всего-то тридцать мест. Зам. Председателя Совмина, утверждавший список (надо же – других забот не хватало), изумился: одни знакомые имена! Что за путаница? Откуда сброд переростков, заматеревших в горниле Большого террора и Коллективизации? Вознамерился было вызвать помощника, когда сообразил: соискатели – чада высокопоставленных номенклатурщиков, не они сами. Чертыхнулся, посопел и с молниями в глазах черкнул резолюцию: «Половину отчислить, доукомплектовать представителями рабочего класса и крестьянства из глубинки!».

Доукомплектовали, заменив всего-навсего одного. Он и так выбыл по болезни. Для галочки призвали Диму Богданова, четверокурсника пермского пединститута, сына потомственного рабочего и швеи.

Областному отделу образования директива из Москвы поначалу не давалась. Ну и подвох: студент-экономист, свободно говорящий по-английски, из рабочих в придачу. Институт экономики и финансов – откуда он в Перми?

– Всем молчать! – заорал начальник Отдела в разгар дискуссии. – В пединституте – английское отделение, две группы, по двадцать в каждой. Немедленно туда! Гегемон-отличник не сыщется, биографию с зачеткой переписать. Но не позднее завтрашнего – кандидатуру на стол! Стипендию за полгода и до Москвы провожатого! Чтобы глаз не спускал и сдал под расписку! Экономисты – эка невидаль! В Союзе любая кухарка – глава государства! Безъязыкие, только мы… Было бы желание – решение  найдется!

К превеликой радости чиновной братии  гегемон-отличник имелся, хоть и в единственном числе. Все, что оставалось, довезти до столицы и отрапортовать.

Ознакомившись с досье Димы, в Нью-Йорке пришли в замешательство: как быть? Отправлять обратно? В контракте  отчисление не предусмотрено… И за чей счет? Обмен – по взаимозачету, в смете – общежитие и питание. Да и парень, в общем-то, ничего, угловат только. Но горит, ученым рвением так и пышет. Главное: в руках не «Теория восстания», а пачка рекламных листков. В метро, пока ехал, видать, насобирал. Ох, уж эти русские! На карманные расходы поскупились! Вместо газет и читает…

– Learn American, rookie* – вручая билет до Чикаго, благословили в офисе Регистратора*. Подальше от столицы свободного мира, но на факультет экономики все же.

Чикагцы долго ломали голову, в какую группу определить. Фактически, у парня один аттестат. Английским – не то что не блещет,  заголовками изъясняется, казацким гиком отдает. Неужели Совдепия одной риторикой кормится? «Daily Worker»*, по сравнению со слогом парня, – буржуазная газета. Что такое insurance policy* не понимает…

Посовещавшись, определили в подготовительное отделение для иностранцев. С тайваньцами и пакистанцами английский учить. Контракт – святое дело, нужно выполнять.

За каких-то три месяца Дима исправно зарычал. American ухватил не в университете, а в закусочной, куда устроился мойщиком посуды. Выделялся тем, что был единственным белым среди чернорабочих.  На заработанные деньги покупал учебники и пособия, а все свободное время грыз университетскую программу по экономике. В свои планы при этом никого не посвящал. К концу года поразил администрацию: готов экзаменоваться по половине учебной программы. Вытаращили глаза: не просквозило ли на ветрах свободы? Может, подвох какой припас? Красный, как-никак…

Впрочем, уставом университета  экстернат не воспрещался, но с оговоркой: на усмотрение деканата. Экономисты выкаблучиваться не стали, экзаменационное место выдали.

Отстрелялся Дима с блеском, одним махом перепрыгнув с подготовительного отделения на третий курс. Причем, не в общий поток, а в группу золотых мальчиков, подобранных для Мильтона Фридмана, восходящей звезды новомодной экономической доктрины – монетаризма. Собственную школу создавал.

Мильтон на первых порах морщился. Не понимал, о чем в деканате думали. Ему визажисты гримас капитализма нужны, плоть от плоти американской вольницы, а не потомок отрядов продразверстки. Одно дело заучивать километры текста, и даже решать формулы, другое – предлагать смелые, неизбитые идеи.

Дима освоился и среди вундеркиндов. Более того, выдвинулся в число лучших. Фридман часто ставил его в пример, отмечая:

– Наш Дмитрий – вовсе не false*, с помощью таких, как он, русские весь мир перестроят. Если с себя начнут…

Через год Димину научную статью тиснул «Economist», разумеется, под псевдонимом. Протолкнул Мильтон, он и редактировал.

Бакалаврские экзамены приближались. Университет снесся с Москвой, рекомендовал продолжить учебу, взяв курс на докторат. Минпрос откликнулся без проволочек – отправил Диме обратный билет. Вылет – на следующий после инаугурации в бакалавры день.

Одному Диме было известно, каких сверх усилий диплом Summa cum Laude* ему стоил. Не потому, что нормативные четыре года он втиснул в два, не считая год в подготовительном. На способности не жаловался –  мудреный, перегруженный статистикой материал прочитывал всего раз. Большего и не требовалось. Но, чтобы постигнуть многообразие  западного уклада, проникнуться его духом, ему, эскимосу из страны полутюремного социализма, пришлось, словно тушу, разделать себя на части, все органы пересадить на транспланты и запустить организм по-новому.

В ученичестве Диму никто не поддерживал, разве что Фридман. Да и тот, по большей части, морально. Группа функционировала, как сугубо организационно-административная единица. Духа бескорыстного товарищества, к чему он привык в родном институте, и в помине не было. Дима не обижался. Видел: так устроен этот мир. Индивидуум в нем погружен в самого себя, сконцентрирован на достижении цели, сугубо личной. Общинное в нем – не более, чем оглядка на закон, традицию. Совсем не как у русских, – щедрая, хоть и безалаберная душа.

Попав в золотую группу, Богданов бросил подработку – из-за плотного графика занятий времени хронически не хватало. Скоро Дима завшивел и обносился. О карманных расходах в Москве то ли позабыли, то ли сознательно бросили на подножный корм. Дескать, облагодетельствовали и так, крутитесь.

Впрочем, кроме, как в самолете, с соотечественниками он больше не пересекался – учились они в других городах. Как обстоят дела у них, понятия не имел

Сосед по комнате в общежитии подсказал: обратись в благотворительный фонд для неимущих.

– Я не гражданин, – возразил Дима.

– Причем здесь гражданство? На то она и благотворительность! – внушал компаньон-американец.

И, на самом деле, помогли: одели с головы до пят на складе поношенной одежды.

На следующий день Дима шел в университет с высоко поднятой головой. Одежки все, правда, не по размеру – где трещат по швам, а где топорщатся. Зато фирменные, американские!

У соучеников из группы на лицах – ехидные улыбки, за спиной переговариваются, хихикают, кивая в его сторону.

Что за слова «агой, ахохем»*? Звучат необычно, не по-английски. В одном не сомневался – слова терпкие, обидные.

Вернувшись в общежитие, Богданов перелопатил все словари, пальцем даже водил, но слов таких не нашел. Спросил компаньона: «Может, сленг какой?»

– Отстань, спать хочу, – тот отвернулся.

Диме, напротив, спать не хотелось. Им завладело малоизведанное, но интригующее чувство. В его натуру оно не укладывалось –  конфликтовало с болезненной одержимостью преуспеть, но опираясь только на самого себя. И главное – не искать на стороне виноватых. Втемяшившееся слова-звуки подтолкнули к открытию: его соученики по группе, как и сам гуру Фридман, на американцев не похожи, представляя собой  в корне отличный от англо-саксонского тип. Не задумывался он об этом по одной причине: ему, рожденному в русской глубинке, на все этнические различия и оттенки от природы наплевать.

Пройдут годы. Богданов войдет во властный бомонд Москвы, узнает: небезуспешно культивируемый режимом интернационализм на некоторые этносы распространяется лишь декларативно. Родиться евреем, немцем или, скажем, греком предполагает всю жизнь нести клеймо изгоя, быть меньшинством, негласно, но продуктивно выталкиваемым на задворки.

Повзрослев и набравшись житейского опыта, нежданно-негаданно для себя откроет: его американские соученики – не кто иные, как евреи, потомки выходцев из Белоруссии, Украины, Молдавии.

Богданов заведет знакомства и будет общаться с их советскими собратьями. Один из них, наконец, утолит его любопытство, переведет значение слов «агой, ахохем». Открытие глубоко ранит, но отношение к евреям, как национальности, не изменит. Осознание их огромного вклада в мировой прогресс, дивная подвижность мышления, в чьей среде сформировался как экономист экстра-класса, подомнут обиду, которая со временем присохнет коркой, а потом и вовсе забудется.

Богданова занесло в американские дали неспроста, совсем не случайно. Брошенная генералом в адрес Шабтая «закорючка», разворошила прежние, вроде, давно развеявшиеся сомнения, привнесла в них новый, националистический привкус.

Полковник проталкивал ботсванский проект, опираясь исключительно на свой авторитет. Если Остроухов слыл идеологом, организатором советской разведки, то он – ее легкими. За фондами КГБ за рубежом велась не затихающая ни на день охота. Вдобавок ко всему, в середине семидесятых западные правительства объявили войну капиталам сомнительного или криминального происхождения, равно как и образованиям, вовлеченным в их отбеливание, легализацию.

Несмотря ни на что, Богданов любые контрмеры просчитывал, неутомимо изобретал новые схемы внедрения «черных» финансовых потоков, в чем разведка, как в воздухе, нуждалась. Никогда не ошибался, выбирая единственно верный путь.

Полковник скрыл от компаньонов, что ботсванский проект зиждется на голых, пока чисто гипотетических способностях Шабтая, навеянных, в известной степени, его неукротимой энергией. Никаких прочих подпорок у инициативы не было и быть не могло.

Казначей дожал подельников откровенной лапшой, вывалив ее целые горы на их непрофессиональные уши. Главная закавыка с проектом  состояла в том, что ни сейчас, ни в обозримом будущем заговорщики не могли перебазироваться на Запад. Вдруг исчезни, их объявили бы в розыск, провозгласив заклятыми врагами режима. Кремль, несомненно, поквитался бы, чего бы это ему не стоило. Выследил бы хоть на краю земли. И совсем неважно, вернули бы в казну «заем» или нет.

Дискуссию вокруг «переезда» Остроухов недавно раз и навсегда прикрыл, обезоружив железной логикой:

– Нужна заварушка, хотя бы ведомственная. Уплывем под шумок. И не скопом, по очереди. Первый – Богданов, замыкающий кто, догадываемся…

Итак, все отдавалось на откуп одной персоналии – Шабтаю, не обладавшему ни реальным опытом, ни связями. Но таланты сподвижника, не вызывавшие у Богданова сомнений, без стерильной порядочности значили немного. Могли принести корпоративным интересам скорее вред, чем пользу.

Как разносторонне образованная личность, полковник знал, что евреи отметились в истории не только гениальными банкирами и предпринимателями, блестящих аферистов и проходимцев выдвинули не меньше –  Стависски, Рейли, Парвус, прочие. Богданов понимал: он страшно рискует. Но желание заняться любимым делом, о чем мечтал со студенческой скамьи, смело все опасения.

Аргумент, что Шабтай в первую голову – советский агент, а значит, знает, как поступают с предателями, в эти минуты казался Богданову не столь безгрешным. Он подумал: «Исчез с концами. То, что испугался, совершенно необязательно. Не исключено – ноу-хау приторговывает, разобравшись, кто и почем».

Богданов въехал в жилую зону, остановился на светофоре. Бросил руль, протер глаза и, неизвестно, кому обращаясь, вслух молвил:

– Евреи, не евреи… Черешня с огурцами … Нюх, обсчет, кураж – и в дамки!

Глава 27

В Миланском соборе Дуомо было людно. Сновали туристы со всех концов света, звучала разноязыкая речь, если охи и ахи озвучиваются по-разному. Не каждый прислушивается…

В своей основной массе экскурсанты напоминали больных, защемивших шейный нерв, но симптоматики необычной. Искривляясь, их головы тянулись вверх – к сводам одного из грандиознейших в мире сооружений культа.

Немногочисленные прихожане терялись на фоне охающих от изумления туристов. Крикливый восторг мешал  их общению с Творцом, а десятки вспышек, ежесекундно оскверняющие Храм Господний, гневили. Впрочем, смиренность, долготерпение – богоугодное дело.

В пестром раскардаше, где мирно уживались безбожники и верующие, затерялись двое господ, своего присутствия особо не выказывающие.  Один – лет пятидесяти, явно тевтонских черт, другой – возраста почтенного, типичный южанин. Корсиканец, испанец, но скорее, макаронник. Господа располагались рядом, на расстоянии полуметра, читали, стоя на коленях, молитву. У каждого в руках – по Святому Писанию.

Ничто не говорило о том, что соседи общаются. Не со Всевышним – в этом сомнения не возникало, – а  друг с другом. Они беседовали – изъяснялись на латыни, вкрапляя диалог в паузы молитвы. И, конечно, молитву читали на том же языке.

Прародитель романской словесности изредка фыркал от непривычных своему фонетическому строю сочетаний – Йоханнесбург, Киншаса, Москва. Где – по старости запамятовал, а где – как средство языкового общения исчез, прежде чем эти географические названия явились на белый свет.

Андрей Кривошапко, скорее всего, подивился бы, узнав, что под сводами Дуомо уже дважды прозвучало его имя, пусть под псевдонимом. И,  наверняка, обалдел бы, рассмотрев в пятидесятилетнем господине возницу, неделю назад катавшего его по достопримечательностям Вены. Настолько на себя прежнего тот не был похож. Выглядел как с иголочки, будто только вышел из салона моды: одежда коллекционного шика, безупречно выбрит, запах дорогих духов – ни дать ни взять великосветский лев на церемонии вручении «Оскара».

– Послушайте, Вальтер… – обратился к «вознице» сосед, завершив очередной абзац молитвы. – Залог успеха операции «Январский гром» – поимка экспедитора, удальца, оседлавшего тропу с того света в Йоханнесбург. Русские сами подкинули козырь, о котором мы лишь мечтать могли. Как всегда, его Величество Случай. Отныне меня интересует только африканский театр и ничто другое. Остановим курьера, с деньгами или налегке, – значения не имеет, Остроухову ничего не останется, как претворить в жизнь «Январский гром», подбросив доклад ЦРУ Брежневу.

– Все осложнилось, дон Перуцци. Русский переигрывает нас… Информация столь уникальна, что, едва ознакомившись, сразу отправился в Милан, – откликнулся «возница».

– Ультиматум исключает паллиативы, Вальтер, на то он и ультиматум. В противном случае, это бзик жены-истерички, в чем нас не заподозрить, – возразил дон Перуцци.

– Судить не мне, а Синоду, мое дело – доложить, – кротко ответил Вальтер.

– В чем сыр-бор, выкладывайте?

– Остроухов ломает схему, а точнее – ставит ее на попа. Мяч возвращает, ловко подменив на свой. Идея следующая. Обзор ЦРУ передать отказывается, для него это, дескать, самоубийство. Взамен предлагает заключение медицинского консилиума.

– Надеюсь, не психиатров, Вальтер? Разыгрывает из себя умалишенного? В его положении – не такая уж скверная мысль!

– Заключение о состоянии здоровья Брежнева…

Перуцци застыл, после чего уткнулся в библию, вновь забубнил. Но по его излишне суетящимся глазам угадывалось: лихорадочно переваривает услышанное.

– В каком виде? – Перуцци сноровисто вклеил вопрос в молитву.

– Оригинал. Подписан академиком Чазовым, его лечащим врачом. Кроме того, генерал прилагает выписку из истории болезни Брежнева за два последних года. Копия, правда. Утверждает: документ – сугубо внутренний, из Кремлевской больницы. Даже у членов Политбюро к нему доступа нет. Звучит правдоподобно.

– А деньги, Вальтер?

– Какие? – удивился «возница». – Ах, да? Нет, о мзде ни слова. Значит, условия прежние. Миллион сразу, по факту передачи, второй – через квартал. Собственно, это наши условия, предъявленные Болельщику в Вене.

Молельщики дружно углубились в Писание, когда рядом подсел турист с фотоаппаратом, но ненадолго. Щелкнув нужный ракурс, он растворился в крестном ходе экскурсантов.

– Да, это многое меняет… – подал голос Перуцци. – Ни для кого не секрет: Брежнев тяжело болен. Но сколько протянет, известно одним кремлевским  врачам. Не опирающиеся на результаты обследования  прогнозы – спекулятивны. Может, ему и впрямь немного осталось… Тогда подметный доклад ЦРУ – холостой выстрел. Если дни Брежнева сочтены, Остроухов скорее делает нам одолжение, нежели пытается надуть, вырываясь из силков «Январского Грома». Прогнозируемый срок кончины Брежнева, подпитываемый текущими данными, категория не столь политическая, как экономическая. Разумеется, для нас. Зная более мене точно день Икс, можно заработать миллиарды, скупив или распродав те или иные акции на сырьевых биржах. А эквивалент, на который раскрутим Вашингтон, воображение просто захлебывается…  Вот что, Вальтер, контрход  русского обсудим на ближайшем заседании Синода.

– Увы, дон Перуцци, на раздумья три дня и ни минуты больше. Деньги не переведем, Остроухов выходит на другого покупателя.

– То есть как? Нота? Правильно вас понял? Мат не признает? Неужели не улавливает: швейцарский резидент лишь прикидка? На русскую артель у нас всего столько, включая его самого!

– Врожденные политики, сиречь мистификаторы, тем и отличаются от шахматистов, умудряясь играть и на ребре шахматной доски – не то что без качества, без фигур и, казалось бы, навсегда захлопнутой, – вознес руки к небу недавний возница.

– Послушайте, Вальтер, – подавив гнев, Перуцци прочитал абзац.– Ответ следующий:  мы заплатим ему пятьсот тысяч и ни цента больше. Если диагноз подтвердит, что Брежнев обречен,  добавим столько же, но при одном условии. Отныне и до дня Икс каждые две недели – выжимка о текущем состоянии больного. Миллион – красная цена за товар, которым торгует стоящий одной ногой в могиле дилер. Но торжествовать ему рано… Миллион брешь в бюджете не закроет, растянет агонию да и только!

Резюме. Мобилизуйте кого угодно, хоть весь Скотланд-Ярд, но экспедитора найдите. Вытащите из него все – будь то деньги или сведения о них. Перелопатьте Сахару с Океанией, но кислород Остроухову перекройте. Он закочевряжился, узнав о воскрешении связного. Ничего, поставим на место – на свалке ядерных отходов присматривать или, в лучшем случае, за счетчиком Гейгера следить.

Теперь о последней депеше Болельщика, перескажите ее слово в слово.

Сбивая градус беседы, скакнувший резко вверх, масоны помолились.

– Похоже, Болельщик оправдывает кредит доверия, притом, что узловую задачу –  подбросить в Политбюро доклад ЦРУ – пока провалил. Нет худа без добра, как видите… Судя по всему, разгадка движения инкассатора на юг им найдена. Болельщик убежден: экспедитор здоров, имеется в виду – психически. Следуя инструкции, путь держит к Канторовичу, автору их горе-проекта.

– Какой?

– В любой операции – две параллельные, взаимозаменяемые цепи. Основная и запасная – на случай форс-мажорных или непредвиденных обстоятельств. Иногда их бывает больше. Инкассатор следует варианту «Б».

– Маловероятно, после того, что с ним случилось… – усомнился дон Перуцци.

– Не спорю, вся история действительно отдает потусторонним. Но, кажется, Болельщик нащупал пока единственное логически здравое объяснение, приоткрывающее мотив поведения инкассатора. Он убежден: технический директор проекта, Куницын, заместитель Остроухова, запуская операцию, включил как ее основной, так и резервный вариант. Скорее всего, по халатности. Выведать у него что-либо пока не представляется возможным – техдиректор в глубоком ступоре.

Теперь вот что еще… Болельщика мы сориентировали на поиск экспедитора и, что самое комичное, Остроухов тоже. Цель у нас с Остроуховым – одна, но интересы разные, если не сказать диаметрально противоположные. При этом генерал ни сном ни духом не ведает: ближайший соратник и не думает экспедитора искать. За него это делает наша поисковая группа. Функция Болельщика в этом шпионском водевиле – собрать как можно больше данных по оборвавшейся в Сахаре операции и, безусловно, информировать о намерениях шефа. К чести Болельщика, взаимообмен между звеньями поисковой цепи – весьма эффективен.

На днях Болельщик принимает, на первый взгляд, рискованное, но оправдавшее себя решение. Информирует босса о том, что экспедитор, наконец, опознан в Заире «его людьми». И не просчитался: босс сразу  перекрывает каналы информационного обеспечения операций, которые вел в последние полгода его зам. Все без исключения.

– Болельщику это зачем?

– Чтобы предотвратить передачу денег, которую считает неизбежной. Совершенно очевидно: окажись капитал у израильтянина, у Остроухова появляется шанс его изъять, отстранив Болельщика или минув его на каком-то этапе операции. Последний же рвет подметки как можно раньше расквитаться с «Январским громом», не осилив который, ему нашего покровительства с предоставлением работы в Корпорации  не видать. Для этого Болельщику нужен слабый Остроухов, стоящий с протянутой рукой. Кроме того, положение шефа столь шатко, что чревато разоблачением в любой момент. Значит, и для него самого…

– Хорошо. Что практически сделано для блокировки связника?

– Если передача денег не состоится, связник обязан вернуться с грузом в Германию. У его дома нами выставлен дозор. Остроухову Болельщик  преподнес его как свой, сформированный из советских оперативников-нелегалов. Записал он на свой счет и ищущую экспедитора группу, которую снарядил я.

– Что ж, резонно и, вправду, простой, но продуманный ход. Только у бездорожья склочной реальности логика своя! Скажите, Вальтер, экспедитор – кто он?

– В смысле?

– Его послужной список, личные качества. Полагаю, Болельщик в детали его досье посвятил?

– Я, естественно, затребовал, – поторопился с ответом Вальтер. – Только досье как такового на Лубянке нет и никогда не было. Одно фото и закодированные данные его контакта-диспетчера, от кого получает задания. Это все, чем их архив располагает. Он – агент спецпоручений, законспирированный с тройным запасом прочности – любую внутреннюю утечку исключить. Им распоряжается самолично Куницын – в его потекших мозгах и весь гроссбух. Благо, Остроухов, как глава службы, многое помнит – подряжали они связника с замом на пару. Мобилизовав Болельщика на его розыск, генерал был вынужден поделиться.

Эскиз установочных данных таков. Экспедитор – из фермерской семьи, от природы – очень вынослив и не менее смекалист. Подчеркиваю, именно сметлив, а не носитель мировоззрения, интеллекта. Психологический портрет: социально инертен, тщеславием и увлечениями не выдается, на эмоции скуден и, как бы это не вязалось со смекалистостью, в основе своей –  прямолинеен. Эдакий идеальный солдат. При всем при том в невод разведки попал волею случая. Рекрутировали по второстепенному признаку – знание немецкого. После цикла наблюдений и тестов в разведшколе изумились: лучшего агента не придумаешь!

За пару лет смастерили подлинного киборга. Подошли к делу творчески, изобретательно. Никакой идеологической обработки и ходульной риторики! Изъяли даже понятие Родины из словаря оболванивания! Зато обострили в сознании чувство долга перед семьей, близкими, создали мощную поведенческую установку. Для закрепления мотива родителям повысили пенсию, бесплатно дооборудовали жилье. Ко всему прочему у суперагента  то ли обнаружили, то ли развили – из донесения не совсем ясно – экстрасенсорные способности.

– Какие, не расслышал? – изумился дон Перуцци.

– Экстрасенсорные.

– Вальтер… – дон Перуцци изобразил подобие улыбки. – Он – не идеальный солдат, гораздо ценнее. Воин будущего. Кажется, понимаю, почему привлекли именно его: телепатическая составная. Создать контролеру помехи досмотреть ручную кладь. Деньги-то в ней везли! Но теперь у нас сплошная парапсихология… Вот что, достопочтимый! Ознакомившись с профилем связного, считаю: остановить его, прежде чем доберется в Йоханнесбург, не удастся. Как, впрочем, и развернуть домой в Германию. Суждение – чисто интуитивное, но и ваши с Болельщиком наработки – одни предположения, хоть и  убедительные. Думается, истина блуждает где-то внутри, меж флажков нами говоренного. Собственно, пока я не услышал главного. Почему Канторович не взят до сих пор в оборот, упоминается лишь? Он – действующее лицо, кому доводилась инструкция!

– Кто бы сомневался, дон Перуцци! – воскликнул «возница». – Только он исчез. Две недели как ищут, но безрезультатно…

– Две недели!? Всей истории – неделя, чуть больше.

– Ищем не мы – Остроухов. И понятно почему – свидетель…

– Ну и ералаш! Ощущение, будто все размагнитилось. Зацепиться не за что! Фетва хоть отменена?

– Вроде бы, хотя…не уточнял.

– Послушайте, свяжитесь с Болельщиком и распорядитесь: с головы Канторовича не должен упасть волосок. По крайней мере, до тех пор, пока не поделится инструкцией. Да, где он? Исчез, но в каком направлении?

– Неизвестно, но Болельщик считает: регион Ботсвана-ЮАР израильтянин не покидал.

– Ваша недоработка, Вальтер! Посты, группа преследования, пикеты – замечательно! Но почему Канторович в этот охват не попал? С тех пор, как обозначился курс на юг! Он – не менее важная персона, чем инкассатор. По сути, живец, к которому плывет рыба-кит. Подключите любые резервы, у Корпорации – сильный филиал в ЮАР!

И последнее. Проникнетесь, наконец, значимостью задания. «Январский гром» – не рутинная текучка, отнюдь. Это – инициатива непреходящего значения, платформа, где формируется двадцать первый век.

Западный мир захлебывается от перепроизводства своих мощностей, многократно возросших в эпоху НТП, задыхается в склепе нынешнего статус-кво – между нищетой третьего мира и замкнутом на себе, но сулящим огромные рынки сбыта коммунистическим лагерем. Капсулу последнего мы обязаны, во что бы то ни стало, разбить. Расколем ее – устраним главную препону к становлению глобального общества без границ!

Глава 28

У Акивы Глика, главного раввина йоханнесбургской общины литваков, тряслись поджилки, но далеко не все, местами. В его возрасте, близящемуся к девятому десятку, страхи свое отгуляли, выработались, как и сам уставший от долгой жизни старик.

Кроме чувства долга – служить своему, все еще мающемуся народу – в остальном раввину давно все до лампочки, наплевать. В первую очередь – на самого себя. Сколько начертано, столько отмеряешь. Не моли…

Сползание ЮАР в клоаку апартеида – всего лишь унылая сводка закономерных событий. Безумию не поможешь, не переболеть им… Перестала болеть душа и за Израиль, незаметно подцепившемуся к составу расовой вражды, муфтой, взятой у старушки-Англии на прокат. Безразличны  материальные блага, удовольствия и даже разбросанная по всему миру родня. В его потухшем, незаметно свалявшемся усталостью мире дотлевает последний костер – недоделанных общинных дел. Эта спираль накала помогает держаться в седле, затирает недуги, которыми переполнена старость.

Ребе порылся в карманах лапсердака, вытащил упаковку таблеток. Вылущил две, запил минеральной водой из бутылки. Прислонился к спинке кресла и с маской опустошения, по которой изредка прокатывались волны расщепления медикаментов, отсутствовал минут десять.

Раввин вновь поднес бутылку, отхлебнул, учащенно задышал. Почему-то схватил себя за бороду, подергал. Оживился, стал что-то искать на столешнице. Заглядывал под книги, папки, но не находил. Застыл на мгновение в раздумьях, вдруг хлопнул себя по лбу. Встал и, держась за позвоночник, поплелся, шаркая, к этажерке.

Блокнот, предмет его поисков,  лежал на виду, на средней полке. Бережно взял, перевернул две страницы и, прибавив движениям решимости, вернулся к столу. Сверяясь с какой-то записью, набрал на диске номер телефона.

– Hallo, – опасливо ответила трубка. Но не сразу, убедившись, что ни приветствия, ни обращения не прозвучало.

*   מה נשמה מר קננטורוביץ   – непринужденно произнес раввин.

С той стороны – тишина, но Глика охватило навязчивое чувство: трубка отяжелела, как минимум, вдвое. Бросив на подмогу правую руку, прижал ее сильнее к виску.

– Не делай вид, что не понимаешь! – продолжил на иврите раввин. – В твоих же интересах!

– Who are you?* – наконец, отозвался абонент.

– Как изъясняться –  дело твое. Беда не в языке, а в обмане! Ты –  Шабтай, а не Арон! – раввин заговорил по-английски.

– Ребе, это вы? – настал черед абонента испытать возмутителя спокойствия – вопрос прозвучал на мамэ лошн.

– Собери вещи и убирайся! Если не хочешь навлечь на добропорядочных граждан беду.

– Что случилось, ребе?

– Меня спрашиваешь? Себя лучше спроси…

– О чем?

– Дурака не строй! Наследил, отличился, как пить дать. Кто только тебя не искал! С тех самых пор, как в приюте оказался. Звонили, досаждали… А мне и в голову не приходило, что это ты. Лишь увидев твое недавнее фото, понял: речь идет об одном и том же человеке! Оказалось, раввин из Израиля, частные детективы, полицейские –  все по твою душу. Зовут тебя – Шабтай Канторович, а никакой не Арон.

– Ошибка, ребе, недоразумение! – пролепетал Шабтай.

– Добро хоть и завещано Творцом, но –  еще раз убедился –  в больших дозах противопоказано! – разгневался раввин. После чего уже спокойно продолжил. – Все стало на свои места, когда в синагогу нагрянул не кто-нибудь, а сам Глава Управления полиции Йоханнесбурга и показал твое фото. До сих пор блюстители порядка старше сержантского звания нас своим вниманием не баловали. Причем, всегда по событиям, в которых евреи или их имущество – пострадавшая сторона. Я бы, не раздумывая, вручил ему адрес Баруха и даже лично отвез к нему, если бы не одно обстоятельство. Генерал оказался третьим, как я уже говорил, кто за последние три недели о тебе справлялся. При этом каждый новый интересант сообщал легенду, не стыкующуюся с ранее прозвучавшими. Более того, дуэт частных детективов, помимо меня, обошел все еврейские организации города. И везде своей версией обращался произвольно, будто речь идет о разных людях. Элиезер Шварц, председатель раввинатского суда Бней-Брака*, справился о тебе первым. Обрисовал, как бросившего семью и отказывающегося дать жене гет*. Местные частные детективы упирали в основном на долги, якобы сделанные тобою в Израиле. Однако никаких полномочий подтвердить не смогли. Зато размахивали фото, где тебе лет двадцать, да еще обрит почти налысо – не узнал поэтому. Генерал – тот пошел дальше всех, ошарашив: разыскивается Интерполом как крупный наркоторговец.

Когда на одного махера*, а может, шлимазла* навешивают поначалу чужих агунот*, затем долги, а в довершению ко всему – наркоторговлю, виляя хвостом при этом – подумал прилежный слуга Господа – то что-то здесь не так.  Поведись я только на эти байки, еврейский Бог  мне этого не простит. Причем, учти: с генералом мы знакомы сорок лет, друг друга выручали не раз. Но чтобы собственной персоной в синагогу… Где это видано! Дермецом попахивает, не кажется? Но больше всего возмутило другое: к погрому – другого слова не подберешь – подключились евреи и не какие-нибудь – духовного сана. И не с продажного Антисионистского комитета*, а со Святой Земли.

Раввин опустил трубку и потянулся к воде. Промочив горло, продолжил:

– Протягивать руку заблудшему – мой долг. Но, дорогой мой, не за счет других. Даю полчаса на сборы! И чтобы твоего духа там не было! Внучке – позвоню сам. Объяснение – придумаю. Всполошить ее – не в наших интересах. Йоханнесбург – город маленький…

Трубка в руке Акивы  пару раз дернулась. Должно быть, раввин раздумывал – повесить ее сразу или попрощаться. Между тем она вновь легла на ухо.

– Вот что еще… – Акива  смягчил тон, выказывая участие. – Кроме твоего, генерал показал еще одно фото, какого-то гоя с примороженным лицом. Спросил: не светились ли тандемом. Кстати, оба снимка у меня – просил созвать активистов общины, показать.

– Когда, ребе? – Шабтай отозвался словно из бочки. Акива чуть поежился, похоже, не наделся услышать его голос.

–  Визит генерала имеешь в виду? – уточнил Акива. –  Четверть часа назад…

– Помолитесь за меня, ребе. Я за вас – до скончания дней!

У Акивы в ушах еще долго звучал прерывистый сигнал. Он рассеянно  думал: послышались ли ему слова Шабтая или они впрямь прозвучали. В конце концов, мудро улыбнувшись, пригладил бороду.

***

Как и раввина Глика, Дину чуть трясло. Но не от страха, а обиды, подступающей к горлу в обнимку с позывом тошноты. А может, гуськом, друг за другом. Не уследишь…

Дед Барух храпел в кресле, подбородком упершись в грудь. На полу, под креслом-каталкой, растеклась зловонная лужица.  Дом был пуст. О беглом ангольце напоминала лишь кипа газет и ключ от входной двери, на который, держа в руке, бессмысленно поглядывала.

Свою связку Дине достать не пришлось. Сиделка, в чине советского офицера, но с амбициями семьи Оппенгеймер*, оставил ключ в замке. Дверь все же запер, на два оборота.

Дине хотелось то разреветься, то метнуть ключ в зеркало, висящее на противоположной стене. Там расплылось ее изображение – глубоко уязвленной, смешавшейся женщины. Девы классической библейской красоты, правда, подмоченной.

Изумительные своей раскосостью глаза набухали от слез, нос покраснел, нижняя губа подрагивала.

Дина, несколько путаясь в ногах, подошла к журнальному столику, снова взглянула в зеркало. Сводить с ним счеты вместе с тем не решилась, бросила ключ на стопку газет. Вытерла под дедом пол, освежила воздух спрейем.

Дина не сомневалась, что Арон, которого про себя звала Ангольцем, безвозвратно исчез, бросив один на один со стихией болезни деда. Душевная боль не была б столь острой, если речь шла об одном неудобстве, пусть крайне чувствительном. В конце концов, деда можно вновь определить в богадельню. Добродетель, куда ни смотри, искусство возможного…

За две недели с тех пор, как Анголец вторгся в ее жизнь, Дина, хоть и избавилась от муки заботы о родственнике, покой между тем не обрела. Напротив, окончательно его утратила. Ее тонкая девичья душа, словно в горячечном бреду, металась, путалась. Нагрянула любовь, но не та, которой светишься, паря в облаках. Душная, с закатыванием белков, невротичная, чумная. С припадками ненависти, обращенными в саму себя, которые сменял  провис апатии, беспомощности. Перед властным, коварным наркотиком, который вколол ей Арон. Квазимодо, походя столкнувший в чан греха, где было так сладко и до отрыжки непереносимо. Черный маг, обнаживший в ней требушное, о чьем нерве, до поры до времени спавшем, и не подозревала. Пират-насильник с манерами волшебника. Сатана, затопивший ее “я” и, как сквозь горькие слезы казалось, унесший, насвистывая, в кармане.

Прижав носовой платок к лицу, Дина жалобно всхлипывала, но не от бабьего отчаяния, переваривала их первую с ангольцем ночь.

– Тебе, наверное, было трудно, – непринужденно молвил анголец, когда Дина, переводя дух от хозяйских дел, собиралась откланяться. Не наигранное  радушие, в которое облеклась фраза, задело, обогрело чем-то достоверным, искренним. Позже прозвучали какие-то еще слова, вроде, незатейливые, но незаметно приковавшие внимание. Нечеткие, но столь влекущие жесты и еще…густой, будоражащий запах лаванды,  заполнивший дом. Ей не только расхотелось уходить, естество затрепетало, возжелало экстракта, сублимации ощущения, усиленного зовом таинства, загадки.

– Я проведу тебя к машине, ночь… – предложил анголец, взвинтив  интригу.

Против всякого желания встала и, поправив на деде плед, направилась к выходу. У машины протянула свою руку, притом, что всевозможным знакам, тем более, мужским, была чужда. Почему-то захотелось прикоснуться к некрасивой, даже заскорузлой кисти, пощупать тайну, вкусить…Они вкушали ее до утра, до темных разводов под глазами и на простынях. Дину втянул, с дрожью, требухой, безоглядно, до обжорства смачный, хлюпающий, а когда и гикающий, но столь восхитительный мир. Ее всосала бездна, в диких масках и без них, кусачая, и до потери облика – срамная. Небогатый опыт Дины скомкался в своей неуклюжей стыдливости, напоминая фиговый листок, которого стыдишься больше, чем то, что он прикрывает. Все привычные ценности, помыслы о добропорядочной еврейской семье, женские амбиции и планы раскрошились в нечто наносное, омерзительно обывательское.

Ее лубочный, столь уютный закуток заполнил многорукий, юркий паук из неведомого семейства. Одним присутствием обратил Дину в послушный придаток, лебезящую собачонку, заглядывающую хозяину в рот и готовую выполнить любую его прихоть. Но то и дело раскаивающуюся…

Арон таранил воображение Дины не одним даром серцееда-растлителя – шокировал всей многогранностью натуры. Начиная с легенды дезертировавшего из Анголы советского офицера, кончая вселенскими планами разбогатеть.

Не оглядываясь на свой статус сиделки, Арон делился, каким ему видится кратчайший путь на Олимп. Дина слушала, раскрыв рот, поражаясь: откуда подноготная западного бизнеса ему до мельчайших деталей знакома?

Проведав о Джейкобе, ее приятеле, сотруднике «Де Бирс», анголец  исподволь о нем расспросил. И не праздного любопытства ради, а с конкретной целью, застывшей в цепких глазах. Незаметно подвел к тому, что Дина должна с ним встретиться и кое-что разузнать… Не требовалось особой сметки, чтобы понять –  внутриведомственную, закрытую информацию, что означало: быть пособницей противоправного, уголовно наказуемого деяния.

Ее отчаянные возражения Арон отмел, обезоружил тривиальной фразой: «Тебе это нужно не меньше, чем мне».

– Собственно почему? –  Дина задыхалась от изумления.

– Мы создадим свой «Де Бирс», тебе не хочется? – спросил, сама наивность, Анголец.

– Мне? Не знаю… Где мы, а где «Де Бирс»…

– Совсем рядом, дорогая.

– Если он откажется? Что тогда?

– Ты же женщина. Был бы я… – Арон обезоруживающе рассмеялся.

Джейкоб не один месяц сох по Дине, но абсолютно ей не нравился. Их отношения то обрывались, то возвращались в исходную точку, но постель обходили стороной. Дина, наверняка, порвала бы с Джейкобом, если бы не его милая застенчивость и, конечно, радужные перспективы карьеры бой-френда, завидного жениха,  в неполные тридцать прочимого в начальники отдела и ни где-нибудь – в «Де Бирс».

– Я готов за тебя умереть, Дина, но этого не проси! – взмолился Джейкоб, когда узнал об истинном мотиве свидания.

– Женщины любят тех, кто жертвуют… – смотря куда-то в сторону, пробормотала она.

– Пойми, переговоры о создании концерна-монополии в Ботсване – вопрос не ко мне. Я от них как от Луны. Какие-то полунамеки – все, что мне известно. Об этом даже в курилках не шепчутся… Засекречено настолько все!

Джейкоб все же выведал. Скорее всего, разговорил своего родственника, Оппенгеймера-старшего, самого президента «Де Бирс». Но полная омерзения ночь, обоюдных слез, мешковатого соития оказалась жертвой, принесенной неизвестно во имя кого и чего. Заказчика-то промышленного шпионажа – поминай, как звали!

Потрошитель исчез и, как у этого выводка водится, в самый непредсказуемый момент. Без записки, звонка, малейшего намека, куда делся. Унеся все, кроме живота, томящегося не тухнущими головешками  воспоминаний.

***

Спустя двенадцать часов Шабтай вновь двигал по Фредерик Саар –  улице, где обитал его подопечный Барух. Но торопился ни к нему, отчаявшись найти новый очаг, а в противоположном направлении, где на ближайшем перекрестке его ожидало такси.

Получив штормовое предупреждение, Шабтай судьбу искушать не стал, бросился наутек. Но не куда подальше, а в пустующий, находящийся поблизости дом – в метрах ста от Баруха. Выгуливая опекуна, заметил: жизнь в нем замерла. Почтовый ящик корреспонденцией забит, новые газеты просовывались в щели калитки.

Шабтай проник в жилище самым заурядным способом: стамеской Баруха поддел оконную раму, сбросил запор, распахнул створки. Подтянулся на руках и перебросил тело через подоконник. И лишь соприкоснувшись с полом, подумал: “Идиот! Не проверил сигнализацию!” Но мордовать себя не стал: внешний вид обители, на вскидку – скромных пенсионеров, затраты на “электронного сторожа” исключал, что, впрочем, и подтвердилось.

За считанные секунды «анголец» обошел все комнаты и подсобки. Комплектность мебели и аксессуаров быта не оставляли сомнений: хозяева отсутствуют временно, в отпуске, скорее всего. Обнаружил в холодильнике кой-какие припасы еды. Открыл банку рыбных консервов, поужинал и, расстелив в одной из спален постель, завалился спать.

Такси Шабтай вызвал прямо из дома – телефон, как и все прочие  коммуникации, работали. Вышел «анголец» из жилища так же, как и вошел в него – через тыльное окно, отгороженное от обзора высоким забором. К калитке вместе с тем добирался перебежками, согнувшись.

По тротуару Шабтай шел быстро, но уверенно – в окрестностях он примелькался. Опасаться косых взоров не приходилось. Соседи с ним даже здоровались, принимая за близкого родственника Баруха.

– В Преторию, сэр, как заказывали? – справился таксист, когда Шабтай открыл дверцу.

– В столицу, друг. В столицу! – изрек Шабтай.

Непривычный для семи утра пафос встревожил водителя. Но, увидев, что ранний пассажир улыбается, улыбнулся и сам.

– А в Претории, где?

– Позже скажу, главное – доехать.

– Разумеется, сэр.

– Вам радио или кассету с музыкой?

– Абба, если есть.

– Найдем… – протянул по слогам таксист, довольный своей запасливостью. Притом, что хиты Аббы транслировала каждая уважающая себя радиостанция. И не раз на дню.

“Лишь бы не доставал…” – подумал Шабтай.

«Анголец» был не прочь послушать музыку, но не лиричную “Аббу”, а зовущую к свершениям Хавенагилу*. Песня идеально вплеталась в состояние его духа, резко воспрянувшего. Не совсем пока понятно от чего…

Шабтай откинулся на сиденье, показывая всем видом: наслаждаюсь музыкальным утренником. На каждом изящном пассаже оживлялся, имитируя дирижерские выкрутасы-кренделя. Малейшего намека на жизненные неурядицы пассажира, не говоря уже о статусе преследуемого, не замечалось.

Предостережение раввина, хоть и вышвырнуло его из надежного убежища, душевную маету рассеяло, а потом и вовсе прихлопнуло. Обложные страхи и лихорадка возрождения вдруг подмерзли, высвободив ресурс для самооценки. Полученные от ребе сведения говорили: в Варфоломее события своих оппонентов, зримых и незримых, он, как минимум, на корпус опережал. Переигрывал, причем, не рядовых функционеров, а, судя по размаху облавы, настоящих воротил. И не из какого-то Рыбнадзора, дозорных иных, не знающих ни страха, а главное – упрека. Именно они, сливки советской разведки, – он окончательно убедился – записались к нему в компаньоны.

Такси домчало Шабтая до downtown Претории за неполный час.

– Где в центре? – уточнял таксист.

– А прямо здесь, – распорядился Шабтай, заметив указатель почтового отделения связи. Расплатившись, энергично зашагал по тротуару.

Момента открытия терпеливо дожидалась сгрудившаяся у входа группка посетителей. Вскоре подтянулись еще трое. Как и Шабтай, бессловесно примкнули к очереди.

“Обстановка располагает… – заключил “йоханнесбуржец”. – Чем представительнее массовка, тем легче затеряться, уйти незамеченным. Немаловажно, если, запеленговав, развернут поиск автора звонка.”

Дисциплинированные налогоплательщики тихо распределились между окошками. У каждого в руках – по несколько платежек. Лишь  благообразной, притащившей бандероль бабусе не хватило свободного кассира.

Застрекотали кассовые аппараты. Под шумок Шабтай прошмыгнул в одну из трех переговорных кабинок. Из карманов брюк достал пригоршню мелочи и сложенный вдвое листок бумаги. Пробросил в прорезь несколько монет и набирал на диске номер, причем, по памяти, не раскрывая записку. Судя по первым двум цифрам «49″, в наборе –  Германия, дальнейшее, замельтешив, смешалось. Важно ли? Сам Шабтай место обитания своего связного, наверняка, не знал.

– Gutten Morgen*, – прозвучало после третьего гудка.

– Gutten Morgen, Herr Muller. Manfred!* – на подъеме проговорил Шабтай. – Не разбудил?

– Не беспокойтесь, давно на ногах, – ответил абонент.

– Будем работать? – Шабтай подбавил оптимизма.

– С вами, Манфред – всегда рад.

Шабтай распрямил бумажку и, не торопясь, принялся зачитывать густо исписанный листок. Своим содержанием текст – техническая  спецификация: комплектующие в обрамлении цифр и букв. К середине материала выстроилось – автоматическая линия, предположительно, конечно… Но взыскательное техническое ухо признало бы в нагромождении знаков и символов  полную чушь. Между тем ни для кого не секрет: инженерной полиции в природе не существует, в телефонном регистре – тем паче.

Чтецом Шабтай оказался отменным – за пять минут стенографирования Мельник* его ни разу не переспросил. Поинтересовавшись здоровьем Моники, автор звонка радушно распрощался.

“Йоханнесбуржец” придержал руками дверь кабинки, чтобы не хлопнула, вышел. Заторопился на выход, не оглядываясь. Не удостоил даже взглядом старушку, тащившую свою бандероль обратно, – забыла дома кошелек.

У первого газетного киоска Шабтай остановился, купил свежий номер «Таймс». Чуть отойдя в сторону, развернул. Скулы напряглись, голова мелкими рывками поскакала по колонкам, замерла. Лицевые мышцы постепенно воспрянули, освежились. В глазах даже мелькнуло вдохновение, но не виршеплетства – дела.

Через час такси с преторийскими номерами подкатило к молодежному хостелю, расположенному на привокзальной площади Йоханнесбурга. В убогом, запущенном здании из двух этажей где-то прорвало воду. Домчала она и до крыльца.

Студенты-американцы с легкими рюкзаками за спиной, обкурившиеся с утра марихуаной, улыбались, квело отгребая от себя потоп. Ждали автобуса с экскурсоводом, который  опаздывал. В распорядке тура – в 9:00 обзорная экскурсия по городу.

Как и студентов, пассажира такси наводнение не смутило. На пятках бодренько он прошагал через крыльцо, обходя торчавших (хоть как) юнцов и по кромке лужу.

Администратор хостеля, под стать гостям, чуть больше двадцати, не сразу обратил на визитера внимание. Должно быть, потому, что в расхлябанный антураж молодежной деревни, а местами – коммуны хиппи тот не вписывался: гладко выбрит, подстрижен и немыслимо – в брюках со стрелками. Фасадом – преуспевающий биржевой маклер. Видать, таксист адресом ошибся…

– Одинарный в наличии? – «переросток» небрежно бросил на стойку «Таймс».

– Одинарный?

– Номер на одного.

– Это хостель, а не Crown Plaza, сэр!

– Прочитал…

– На четырех – самый маленький. Душ в коридоре.

– Свободен? В смысле – без подселения…

Давно нечесаный консьерж вознес руку в движении, которое напоминало поиск пробора. Не обнаружив оного, потряс гривой.

– Друзья на подходе? – в нос проговорил консьерж.

– Именно! – воскликнул не столь незваный, как необычный гость. Можно было предположить, что версия метрдотеля пришлась ему по вкусу.

– Имейте в виду… – дежурный по чреватой сантехническими авариями вольнице поджал губы. – У нас оплата – предварительная, посуточная. Исключения –  только иностранцам, под заклад паспорта.

– Посчитайте… – отутюженный гость полез за бумажником.

Скоро новенький прыгал через лужи, высматривая шестой номер и умудряясь весело покручивать ключом. Как он и предполагал, в хостеле не только удостоверения личности – имени не спросили.

***

Зепп Мюллер, не хватающий с неба звезд торговец автоматических линий из Мангейма, зато преуспевающий, высокооплачиваемый агент восточногерманской разведки, дешифровал «заказ» анонимного Манфреда быстро и без видимых усилий. Но не в плоть донесения, а в промежуточную шифровку-полуфабрикат.

Зепп служил  информационным ретранслятором особо секретных операций Восточного блока, которым требовалась надежная, с запасом прочности связь. Вместе с тем ни с какими секретами он не соприкасался, поскольку донесения к нему шли дважды закодированные. Его роль заключалась лишь в раскодировании первого уровня. Если доступнее, Зепп обладал лишь половиной, а когда – одной дужкой  дешифровочного ключа. О чем речь шла в шифровках, Ретранслятор даже не догадывался.

Полученный сырец Зепп через полчаса транслитерировал в милую беседу, которую, используя промежуточный шифр, доверил телефонным проводам. Позвонил по номеру, зарегистрированному в телефонном справочнике Восточного Берлина. Абонент – Томас Мюллер, по официальным данным – владелец маленького кафе. Следует отметить: никакой не однофамилец, а самый настоящий по линии отца родственник,  двоюродный брат Зеппа. В придачу к семейным узам, работодатель, ответственный сотрудник Штази.

Око восточногерманской разведки пало на Зеппа неспроста. Его поездки за железный занавес, частые телефонные звонки кровному родственнику представлялись естественным движением родственных чувств и, по крайней мере, внешне выглядели невинно. Находилось оправдание и частым международным звонкам, беспокоившим офис посредника, – две трети продукции он продавал на экспорт. Нелишне оговорить: нередко себе в убыток. Был бы товарооборот…

Через два часа застенографированная беседа раскиданных войной кузенов поступила в Центр связи Первого управления КГБ. Пройдя предварительную селекцию, оказалась на столе у капитана Сорокина, подлинного асса дешифровки.

В отличие от Зеппа Мюллера, Сорокину пришлось изрядно покорпеть. Из многочисленных повторов «Взялся ли Фриц за ум, начав наконец учиться?», «Как здоровье тетушки Ингрид?», «Какие лекарства ей привезти в следующий раз?» «Страшно по вам скучаю» и прочих фамильных реверансов капитан через мудреный лексический дешифратор составил короткий, но довольно нетипичный для его обширного опыта текст:

«Чем продиктованы широкомасштабные меры, нацеленные на мою ликвидацию? Повода заподозрить себя в предательстве не давал. К сведению: на днях к моему розыску подключилась ворвавшаяся извне операции структура. Представляет ее не кто иной, как начальник Полицейского управления Йоханнесбурга. В его распоряжении – мое современное фото и фото связника по проекту «Ботсвана», что и натолкнуло на мысль.    Вам, несомненно, известно, что связник выжил  и, судя по газетной информации, следует варианту «Б» задания. Создалось впечатление: авария внесла неразбериху, перевернув все вверх дном. Не исключено, что сцепились конфликтующие интересы. От выводов, однако, воздерживаюсь. Получив гарантии личной безопасности, готов приступить к реализации последней фазы проекта. Крис».

Сорокин закрыл футляром машинку, отодвинул ее от себя. Размял онемевшие от полуторачасового бдения шейные мышцы, потянулся к высящейся стопке папок, несколько раз перебрал, задумался.

В его богатом служебном опыте ничего подобного не припоминалось. По классификатору – шифровка максимального уровня секретности, что предполагало: вручить исполнителю операции лично. Именно в руки, под расписку, где будет фигурировать лишь дата, время и код донесения. Либо лицу, назначенному Главным в приказном порядке вместо выбывшего или замененного сотрудника.

Исполнитель операции – Куницын, заместитель Главного, внезапно исчезнувший две с половиной недели назад, но не с концами, а фигурой умолчания. В тот самый день, когда Управление облетела весть о трагической гибели Ефимова.

Вместе с тем приказ о смещении Куницына или переводе на другую работу пока не доводился. Слухами же и домыслами в аппарате не пробавлялись – не то учреждение.

При этом на днях Главный поднял на ноги среди ночи весь Центр и в нарушение элементарных норм устройства разведки ошарашил задачей: отобрать досье информационных мероприятий, которые курировал либо непосредственно вел Куницын. Обнаружив, перекрыть выходящую составную.

У сослуживцев глаза полезли на лоб. Что бы ни произошло, зачем с плеча рубить? Одним махом гробит добрый десяток проектов. Но главное: подставляет агентов, а то и целые резидентуры!

В ту злосчастную ночь капитан обнаружил четыре досье, где в той или иной мере фигурировал Куницын в роли заказчика информационного обеспечения. Контакты перекрыл и своему непосредственному шефу подполковнику Лисовскому отрапортовал.

Нынешняя адресованная Куницыну шифровка подпадала под категорию «входящие». То есть приказ Остроухова на нее формально не распространялся. Но по никем пока не отмененной инструкции могла быть вручена лишь Куницыну лично. Разве что…

Сорокин раздул щеки, одновременно двигая челюстью, будто полощет  водой зубы. Потянулся к верхней папке, помеченной буквой «Н» (сокращение «Начальнику»), раскрыл, просунул в нее шифровку. Набрал номер приемной Главного, представился и сказал:

– Дело к Рему Ивановичу, срочное. Если на месте, доложите.

– Не так быстро, капитан. Появится окошко – вызову, – помощник Остроухова разъединился.

На лице шифровальщика проявилось скорее недоумение, чем досада. Должно быть, переваривал услышанное, а быть может, просто задумался. Лики розмыслов столь обманчивы…

Вариться в соку самоощущений Сорокину пришлось недолго – в считанные минуты помощник к нему вернулся.

Неся на себе печать архиважного поручения, капитан с папкой заторопился в приемную.

По пути ему встретился полковник Кривошапко, активно ассистировавший шефу в ночь охоты на ведьм. По их частым летучкам с Остроуховым угадывалось: назначение полковника замом Главного – вопрос времени. Соответственно отдавали и почести.

– Послушай, Сорокин… – полковник остановился. – Как-то в бдениях выпало из виду. А входящие Куницыну поступали? В последние недели…

Капитан источал априорную готовность услужить. Но при этом, казалось, тужится вникнуть в услышанное, а зажигание чуть запаздывает. Перебросил папку с правой руки в левую, мельком взглянул на нее. Несколько театрально вскинул голову и простодушно сказал:

– У Лисовского все… Я человек маленький.

– Маленький… хм… Да удаленький! – Кривошапко стронулся с места, не прощаясь.

Спустя минуту Сорокин располагался напротив генерала, протягивая папку с вензелем “Н”.

Ровно в 15:00 капитан вновь засел за «верстак». Задача – ничуть не проще, чем прежняя: передать ту же спецификацию, поступившую сегодня из Претории в Мангейм. В расфасовке, правда, иной. И опять, пользуясь словарем семейного быта.

– Отвечаешь головой, не напутай, – “напутствовал” Сорокина напоследок Остроухов.

Депеша-ответ отдавала не меньшей драмой, чем вошедшая: «Неприкосновенность гарантируем. В качестве гарантийного векселя предлагаем депозит в размере 50.000 долларов США – переведем на любой указанный  вами счет. Депозит –  временный, поскольку сумма подлежит возврату. Гипотеза о вторжении незваных гостей верна. По мере возможности – их нейтрализуем. Обращаем внимание: гости – крайне влиятельны и оснащены. По техническим причинам связь со курьером пока отсутствует. Если передача груза состоится, обеспечьте сохранность, немедленно сообщите координаты. Делать вложения в проект категорически запрещаем. От сотрудничества вместе с тем не отказываемся, переносим его на более поздний срок. Удачи».

***

В последующие двое суток на европейском театре действия свершились события, от внимания широкой публики ускользнувшие, но судьбоносные для развития сюжета.

Полковник Кривошапко вновь совершил головокружительный прыжок. Но приземлился на этот раз не в Вене или, скажем, в Ля Рошель*, а в глубине азиатского материка – Душанбе, столице Советского Таджикистана. Под стать крутой смене координат Кривошапко взмыл ввысь и по карьерной лестнице. Был назначен на генеральскую должность – первым заместителем Председателя КГБ республики, а фактически – его головой, поскольку подобрать из местных кадров достойную кандидатуру не получалось.

Предшественник Кривошапко на пару с председателем «доловили басмачей» до того, что из соседнего Афганистана проросла опиумная тропа, причем, задолго до вторжения. Кроме того, поговаривали, функционеры имели с нее еженедельный навар, измерявшийся в годовом исчислении многими нулями. Ну а то, что сам Таджикистан сподобился в огромную опиумную плантацию, – при полном попустительства властей – с этим, похоже, все смирились. В результате СССР, один из немногих в мире наркотически чистых заповедников (южные окраины не в счет), неуклонно подсаживался на иглу.

К вящему удивлению подчиненных, новый хозяин, хоть и с приставкой ВРИО, никаких инаугурационных речей не произносил. Не созвал даже совещание с начальниками отделов, дабы, как водится, постращать чисткой и кровопусканиями. Напротив, как и вверенный ему контингент, растворился на своем рабочем месте, сидя тише воды и ниже травы. За первый рабочий день покинул стены кабинета лишь единожды – и то по нужде. Выглядел бледным, растерянным, если не сказать более – подавленным.

Ближе к вечеру, так и не дождавшись распоряжений, помощник решился на знак внимания. Заварил местный чай, наполнил вазочку диковинными сладостями, нежнейшей выпечкой. Постучался и, не дождавшись ответа, открыл дверь, но сразу закрыл ее.

Опрокинувшись на руки, хозяин с невыразимой тоской смотрел на карту мира, висящую слева от него на стене. Помощнику, старшему лейтенанту Абдурахманову, показалось – не бессмысленно, в какую-то определенную точку.

– Товарищ полковник, за нами охрана или что? – обратился к Кривошапко водитель, транспортировавший его домой по окончанию рабочего дня. Осведомился не зря, отлично зная, что никакой эскорт за председателем, не говоря уже о заме, прежде не клеился.

– На дорогу смотри! – сориентировал ВРИО.

В зеркало заднего обзора водитель больше не глядел, как, впрочем, не делал это и сам сановный пассажир.

Дон Перуцци, совладелец «Оливетти» и прочей нерядовой собственности на севере Италии, закончил этот день скверно, намного хуже Кривошапко. Последний, доехав до дому, повалился в собственную, приготовленную экономкой закрытого правительственного городка постель. Итальянец же мыкался на надувном матрасе, не раздеваясь, и до утра не сомкнул глаз. Пристанищем ему служил охотничий домик в итальянских Альпах на границе со Швейцарией, без электрического освещения, с отхожим местом во дворе, но окруженный тремя рядами до зубов вооруженной охраны.

Накануне, в четыре часа по полудню, в его фешенебельном офисе раздался звонок, оповестивший, что его родовое имение объято пламенем, а вернее догорает. Слуги и домочадцы бросились наутек, не успев вызвать пожарных. Пожар распространился мгновенно, уничтожив телефонную связь. Пожарные прибыли с почти часовым опозданием, рассмотрев клубы дыма со смотровой вышки, но далеко не сразу. Фазенда располагалась от жилой зоны далеко – в сельской глубинке, да и то на отшибе.

Дон Перуцци с выпученными глазами почему-то шастал по карманам, когда раздался новый звонок, в интервале нескольких минут после первого. По-видимому, искал записную книжку с номерами служб экстренной помощи. Как все обремененные общественной нагрузкой люди, он их, наверняка, на память не знал.

Голос отличался врожденными ораторскими данными, но не это главное. Его распирала, чуть потрескивая, дивная убежденность в том, что за словами стояло. Важно заметить: единственная тональность, которую Дон Перуцци понимал, ибо при возведении крепости Корпорации сам ей активно пользовался. Тональность, не оставляющая выбора и сомнений.

– Вы нарушили кодекс правил, сеньор Перуцци. Причем, именно тех, которые трепыхаетесь всему миру навязать, – голос вдавился в виски, обездвижив поленом язык. – В этом своде границ, как таковых, и заповедей не существует, но сферы влияния строго распределены. Вы залезли не в свой огород, пусть он без плетней. Для пущей ясности поясню: с себе равными в век интеграции сотрудничают. Эра оголтелого пиратства, вселенского разбоя канула в Лету. Веление дня: силу предержащие договариваются, очерчивают зоны интересов и неуклонно их блюдут. Ливийский чемодан – не из вашей широты. Срам им не то что воспользоваться, а реанимировать нравы пещер. Допустив сбой, к тому же двукратный, – имеется в виду неуместный торг вокруг медицинского досье – из-под юрисдикции кодекса себя вывели. Потеряв иммунитет, сомкнулись с разрозненной массой простолюдинов, сирых и беззащитных. Красный петух прокукарекал, возвестив новую главу взаимоотношений – мало предсказуемую с позиций вашей личной безопасности. Нота объявлена. У вас ровно сутки отыграть назад, сделав соответствующие выводы. Передайте это Синоду, как и то, что со своим самозваным, никогда не имевшим кредита доверия строем мы разберемся сами, впрочем, кое-что у вас переняв. В дальнейшем сотрудничество все же не исключаем. До скорой встречи, сеньор Перуцци. Разумеется, в аду…

Назавтра к вечеру на счет расквартированной в Люксембурге компании I.B. Maritime Cargo Co поступило полтора миллиона американских долларов. Сумма оказалась вторым вложением с тех пор, как в марте 1979 года компания открыла счет, ни вложив на него и сантима. Тремя днями ранее счет впервые приобрел положительное сальдо – 500.000 USD.

Через несколько недель счет вновь опустел – разными порциями два миллиона перекочевали в банки Швейцарии, Андорры и Лихтенштейна.

Глава 29

– Да, входите! – Дастин Кимберли, начальник южноафриканского КПП «Мессина» на границе с Зимбабве, отбросил на стол «Йоханнесбург Таймс». Облезлым хвостом смена тянулась к концу, засоряя зарубки времени ворсом хандры.

Дверь в вагончике отворилась, и в проеме объявился Фредерик, агент по найму рабочей силы, частый гость на КПП.

– Снова ты?

– Easy, Dustin*. Лично я по тебе скучал…

– А я, представь себе, что нет!

– Скажи, Джил как, дети?

– Зубы мне не заговаривай. Ты в Солсбери* или наоборот?

– Груженый я, под завязку…

– Знай, на сей раз без лицензии Министерства труда не пропущу! Предупреждал!

– На кого лицензия? Быдло? – расплываясь в похабной улыбке, куда-то за спину махнул Фредерик.

–  За новостями хоть следишь? Бунты, беспорядки каждый день –   настоящий зверинец! А ты из Родезии ввозишь. Спрашивается: своей черноты не хватает?

– Не кипятись, Дастин. Знаешь ведь: местных на урановые рудники уже не затащишь, разве диких совсем. А рук не хватает…

– Сказал и точка! Будешь настаивать – арестую! – майор схватил со стола газету, уткнулся.

Фредерик, ничуть не смутившись, уселся и откинулся на спинку стула. Чуть выждав, приподнялся и с видом завсегдатая перегнулся через стол. Открыл верхний ящик, ловким движением протолкнул перехваченный двумя резинками пакет. Неделю назад аналогичная упаковка казалась на треть жиже.

Плавно сползая обратно, Фредерик не спускал глаз с майора. Заметил, приземлившись: Дастин покосился на полуоткрытый ящик, но, не проявив интереса, вновь зло уставился в газету.

– Завидую тебе, майор…– как можно доброжелательнее заговорил поставщик смертников. – Пенсия на носу, а мне корячится до скончания дней.

Дастин резко отбросил газету. Взметнул голову на противоположную стену, где поверх засиженных мухами таможенных правил тикали часы. 16:15 – до передачи дел сменщику менее часа. Мигом принял начальственный вид, напялил форменную фуражку, потянул за козырек.

– А ну выводи всех, проверим! – не оглядываясь на визитера, майор устремился на выход. Ящик с «брикетом» незаметно закрыл.

Фредерик кинулся вслед, глаза его возбужденно блестели.

– Потряси их основательно, Грэг! – Кимберли указал в сторону грузовика с брезентовым верхом, ему давно знакомого. – Оружие ищи, двойное дно какое… И пусть выметаются, строятся! Утром снова двух патрульных пристрелили, черные твари, скоты! Откуда-то оно берется, не мы же раздаем!

Майор обошел подобие строя, в котором скорее сгрудились, чем растянулись добрые три десятка родезийских сезонных рабочих, выкопанных Фредериком в глухих дырах Зимбабве. Горбатиться и облучаться за гроши. Кое-кто недружелюбно посматривал, но большинство – потупили взор. Трое, похоже, братьев, прижавшись друг к другу, мелко дрожали. С рослых, мускулистых аборигенов свисало  экзотичное шмотье, изорванное либо заношенное до дыр. Ноздри резал смрад давно немытых тел.

Один из сезонников выдавался худобой, притом, что сотоварищей в упитанности заподозрить было нельзя. Хроническое недоедание – чума чернокожей Африки, передышек и перемирий не знающая.

– Все чисто шеф! – возвести сержант Грэг, простучав и облазив весь грузовик.

Майор вышагивал вдоль шеренги, то и дело дергаясь. Казалось, ищет, к чему  еще прицепиться. Вслед семенил Фредерик, норовя то не отстать, то, в зависимости от флюидов,  на глаза не попасться.

Дастин застыл, как вкопанный, и, оскалившись, медленно повернулся к Фредерику.

– Хочешь сказать, это работники? Одни дикари! В каких джунглях их выкопал? Врач хоть проверял? Инфекционные болезни – через одного. Слягут через неделю-другую. Кстати, на каком языке изъясняются?

– Не знаю…– понуро откликнулся подрядчик, но тотчас нашелся: – А зачем им язык? С тачкой разговаривать? Через три месяца заменю.

– Грэг, пересчитай мартышек и проведи через журнал. Лицензию на ввоз я проверил… И чтобы через три минуты их не было!

– Пропускать, шеф, или как? – сержант будто ничего не расслышал.

Майор раздраженно отмахнулся, двинулся к вагончику, но заходить в него не стал. Взобрался на ступеньки и наблюдал за последними формальностями досмотра.

Грузовик уже минул шлагбаум и даже выехал на шоссе, но шеф по-прежнему переминался у входа. Казалось, о чем-то вспоминал. И событие это – недавнее, если не произошедшее только что. Дастин убрался в сторожку лишь, когда показался микроавтобус сменщиков.

Дома Дастин впервые изменил своему правилу: подношение пересчитывать не стал, любовно раскладывая банкноты на письменном столе. Забросил «брикет» в сейф, наскоро поужинал, уселся смотреть телевизор. На вопросы жены о том, как прошла смена, отвечал неохотно, а когда невпопад. Ночной фильм смотреть отказался. Сославшись на усталость, отправился на боковую.

Но заснуть долго не получалось: Дастин ворочался, вздыхал. В сознании почему-то мельтешили, меняясь местами, батраки Фредерика и сам подрядчик. Фредерик порой увеличивался в размерах, заслоняя  сюжет. В эти мгновения майора одолевало смутное предчувствие, которое внезапно обрывалось, утыкалось в незримую стену. Через некоторое время цикл пальпации подспудного возвращался на круги своя. Наконец, проснувшись посреди ночи, Дастин понял, что его гложет. Самый тощий поденщик Фредерика на негра смахивал лишь цветом кожи, да еще чертами лица, бывшего по сути искусной, разрыхленной оспинами маской.

Так двигаться и держать себя мог только белый – Дастин уяснил это окончательно и бесповоротно.

***

Шабтай раскорячился на полу и, держась за спину, отчаянно вращал глазами. Вокруг валялись части стула, на котором только что сидел.

Упал он со страшным грохотом. Оттого, придя в себя, уставился на дверь: не всполошил ли кого? Судя по всему, что нет. В коридоре и у соседей – без движения. Лишь опостылевший за двое суток Том Джонс голосит из службы консьержа.

Шабтай перевел взгляд на себя, осмотрелся. Цел, но копчик саднит. В руке –  наполовину скомканной листок, депеша из Москвы, недавно расшифрованная и после неоднократного прочтения запомнившаяся слово в слово. Падая, он рефлекторно схватил ее со стола, что, впрочем, объяснимо. До отскочившей бумерангом из Москвы весточки любой трезвомыслящий, не говоря уже профессионал, ставить на долгую жизнь Шабтая  не отважился бы. Стоила она откровенно мало, как бы он не изгалялся. От такого консорциума, кому угораздило перейти дорогу, не сбежишь! Не сегодня, так завтра…

Впрочем, полученные от компаньонов гарантии пока, по большей мере, бумажные. Само собой напрашивается: депеша –  хитроумная ловушка. Лишь бы высунулся…

Оконфузившийся постоялец «раскладную» конструкцию собирать не стал – сложил детали у входа. Подошел к ближайшей кровати, коих в комнате имелось четверо, покачал спинки, проверил натяжение сетки, аккуратно на краешке присел. Разгладил дешифровку, в очередной раз пробежал глазами и, вернувшись к столу, сжег ее вместе со «спецификацией» в пепельнице.

Шабтай расстелил кровать и, как ни в чем не бывало, завалился спать, притом, что время едва перевалило за полдень.

Спал он безмятежно, лицом к входу, ни разу не перевернувшись. Проснулся в шесть, бережно ощупал нос, точно пострадал при падении. Обнаружив прежний, этнически характерный бугорок, удовлетворенно отбросил простыню, бодренько сел.

Шабтай светился всем своим естеством, но не столько свежестью отдохнувшего, заправившегося озоном сна тела, как жизненно важной находкой. Торжеством человека, чей пробил час. Устремленностью, которую с курса не сбить, не осадить никакими доводами, ни облавой. Крепко стоящего на земле мужика, знающего себе цену и толк, перевалившего гряды испытаний и страха. Доказавшего: я смог и я могу, а смогу – и того больше.

По мелким деталям казалось: на сегодняшний вечер кое-что заметано, маяться от безделья Шабтай в хостеле не будет. И на самом деле, через час Шабтай усаживался в такси на привокзальной площади.

– К скверу «Глори», – прозвучал заказ. Поерзав, Шабтай удобно расположился на заднем сиденье.

Таксомотор тронулся. Канторович чуть поглазел по сторонам, скорее машинально, чем любопытствуя. Прислонился к боковой стойке, опустил голову, чуть прикрыл веки. Между тем пассажира в сон явно не влекло. В глазах да и во всем облике сквозила работа ума, но не отвлеченная, а прикладная. Орудовал чистый рацио, отсекающий эмоции, любые колебания души.

Шабтай принял решение, едва прочитал шифровку: из глухого подполья выходит, включается в игру. В эти мгновения холодно просчитывал расстановку, убеждался в правоте задуманного. Перескакивал с одной ступеньки логической схемы на другую.

«Абсолютно ясно одно: компаньоны пока на плаву, руку на пульсе операции держат, но шатер перекосило и, похоже, одна из подпор рухнула. Никак иначе не объяснить очередное объявление в «Таймс» и не согласующийся с ним приказ заморозить вложения. Проще простого изъять объявление, дав отбой как связнику, так и бенефициару.

Ссылка в депеше на возможную встречу с мулом гласит: он катит в Йоханнесбург. Получая оперативные сведения, они это доподлинно знают. Я лишь смутно догадывался, прознав о брошенном на границе между Чадом и Камеруном мотоцикле. С тех пор журналистское расследование захлебнулось, будто сахарской  сенсации и не было в помине.

Само собой выстраивается: связник неукоснительно следует варианту «Б» задания. Между тем с трудом верится, что движет им одно объявление. А хотя, какая разница? Главное – идет. Не приходится сомневаться: формула варианта «Б» в Москве затерялась – отсюда и вся теорема.

Я объявился для них  весьма кстати – хоть одно из неизвестных да обозначилось. Малообъяснимо, конечно, почему не затребовали разъяснений по «Б». Но гадать здесь дело неблагодарное, пустое. Наиболее вероятно: опасаются спугнуть после того, что сотворили, когда распорядились меня «смыть». И, несомненно, передача мне посылки – прибежище для них надежнее, нежели прочие раскрои. Самый опасный из них – незваные гости, о которых, как оказалось, без меня прекрасно осведомлены. На этом я и сыграл, объявившись. В самое яблочко. Из паршивой овцы на забой – одним выходом в союзники. Вместе с тем нельзя не допустить: хитроумный капкан. Но версия –  скорее умозрительная. Все факты, хоть и в обрез их, говорят об обратном. До тех пор, пока посылка в пути или в моих закромах, я им нужен. Живее всех живых». – Шабтай глазами улыбнулся.

– Сэр, вам с какого входа – северного или южного?

– Ни с какого, остановите здесь, – пассажир расплатился и вышел за целый перекресток до сквера.

Смеркалось. Поток автомобилей схлынул, зато затараторили стрекозы развозчиков пиццы. Йоханнесбург отработав, прибирался к ужину.

На тротуаре Шабтаю никто не встретился. Лишь метрах в ста удалялся поспешающий домой клерк с портфелем. Включилось освещение.

Шабтай осторожно выглянул из-за угла, осмотрел центральный вход. Затем, спустившись по параллельной скверу улице, добрался до южных ворот. Снял рекогносцировку и там. Напустил на себя беспечность прогуливающегося и двинулся внутрь сквера.

Едва Шабтай преодолел ворота, как по телу поползли мурашки. Навстречу шла женщина с овчаркой, рвущей поводок. Он инстинктивно ухватился за поблескивающую цепочку, внушая себе: да-да, проблема в ней! Ты ведь ненавидишь овчарок, как потомок тех, кого четвероногими загоняли в «душевые» Освенцима и несть числа прочих могильников твоего на треть обращенного в пепел народа. Вместе с тем обнажившимся животным инстинктом осознавал, что собака здесь не при чем.

Невзирая на сумерки, он не мог не заметить: в сквере начата реконструкция. Вместо двух клумб у входа – кучи щебня и земли, а что наворочено дальше, предмет его целевого интереса, боялся взглянуть даже. Плелся, потупив взор и смотря себе под ноги.

Шабтай остановился, поднял голову. На месте трех первых скамеек, из которых первая служила единственной сцепкой вызревшего в коллективном бреду и успевшего заглянуть в царство теней проекта, зияли лишь глубокие отверстия от козлов. Ни сами опоры, ни жизненно важные ему поперечины сидений, в обозримом пространстве не проявлялись.

Он понуро прошел сквер до конца. Реконструкция его не затронула, хотя по новой разметке угадывалось: на днях перелопатят и остальное. На прочее, однако, было наплевать. Шабтай нуждался в только в первой скамейке от южного входа, и, разумеется,  табличке «Парк Глори». Сам сквер могли сровнять с землей.

Ему казалось, что все внутренности прихватила коррозия, мертвящая, удушающая. В этом жутком охвате лишь поскрипывала его душа. Она трепыхалась, не мирясь с собачником сущего. На ржавых колодах он все же стронулся, дошел до ближайшей скамейки, сел. Посыпалась труха, ранящая, колющая. Постепенно легкие разошлись, задышали. Шабтай пришел в себя.

Он извлек из кармана записную книжку, перелистал.

– Что ты ищешь? – спросил себя Шабтай.

– Телефон Дины, – ответил внутренний голос.

– И что это даст? – усомнился Шабтай. – Узнать – не обманывала ли, уверяя, что трижды скамейку проверила? У женщин фантазия, как у сказочников!

– Но вернуться с занозой в пальце – такое не придумаешь! – возразило подспудное.

– Как я устал… И как все надоело…

Едва переставляя ноги, Шабтай поковылял ловить такси.

Мысль о том, что в это время суток свободные моторы – почти на каждом углу, несколько ободрила. Странно устроена душа: полярная ночь вокруг, вроде, замкнись. Так нет, дай ей тонюсенький лучик подсветки…

Из-за поворота, с интервалом в несколько метров, вырулили два таксомотора. Шабтай выбросил руку, порывисто, призывно, но почему-то  сник. Рука увяла, а потом и вовсе опустилась.

Машины припарковались к тротуару друг за другом. Он сделал шаг к ближайшему авто, но запнулся. Вновь вознес руку и невнятно махнул – то ли «езжайте», а может, «подождите, вернусь». Развернулся и, чуть прихрамывая, заторопился обратно, в сторону сквера. Чем дальше удалялся, тем больше наращивал скорость и хромал.

Таксист первого таксомотора в приступе цеховой солидарности одной рукой указал на Шабтая, а другой – повертел пальцем у виска. Стартовав, как прокаженные, оба понеслись к перекрестку.

Тем временем Шабтай, минув ворота сквера, летел полугалопом по аллее. Добежал до последней скамейки в правом ряду и, тяжело дыша, стал на прикол. Восстановил дыхание, медленно опустился на колени. Просунув руку, принялся ощупывать тыльную сторону нижней поперечины. Поелозил немного, замер. Поменял руку, проделал абсолютно тоже. Сел на скамейку, передохнул, проверил еще раз.

В условленном  инструкцией месте прощупывалась вырезанная острым предметом. буква W. Все совпадало – и знак, приглашающий на встречу со связным, экспедитором передачи, и расположение скамейки, первая от южного входа. А то, что скамейка, на самом деле, четвертая, экспедитор знать не мог. Маловероятно, что не только в этот сквер, а и в Южную Африку его заносила судьба. Вариант «Б» разрабатывал сам Шабтай – поручили, как знающему местность.

Глава 30

Краска не смывалась – какие только растворители он не перепробовал. В покрасочной мастерской – их целая кладовка. Проник в мастерскую еще вчера. Прежде, чем нашел то, что искал, потратил сутки, исколесив всю северную промышленную зону Йоханнесбурга. Круги накручивал на угнанной в районе Мессины «Тойоте», у которой на стоянке брошенных автомобилей поменял номера – «одолжил» у полуразобранного «Фиата».

Из группы сезонных рабочих из Зимбабве он исчез на первой санитарной остановке, объявленной Фредериком по пересечению южноафриканской границы. Они спешились на большой заправочной станции – идеальное место, чтобы исчезнуть, прихватив чужие колеса.

Дав тягу, он вскоре остановился и сорвал с лица маску. В Южной Африке черный за рулем легкового автомобиля – объект пристального внимания дорожной полиции –  хорошо это знал. Напряжение спало, но не надолго. Потуги смыть бензином черную краску с рук, ушей и шеи ни к чему не привели. Размазал лишь немного. Приготовленный в Зимбабве с запасом прочности состав въелся в кожу намертво. Все же, ловко подсаживаясь на хвост грузовиков, благополучно минул блокпосты и за четыре часа добрался до Йоханнесбурга.

Мастерскую с лакокрасочным боксом искал не только растворителей ради, не менее злободневная задача – жилье. С такой внешностью, да без паспорта – место в трущобах. Там, впрочем, и провел свою первую в Йоханнесбурге ночь. С двух до четырех, однако, бодрствовал – ездил в центр по делам.

Красильных мастерских он высмотрел несколько, остановившись на последней. Привлек навесной замок с черного входа. Открыть и закрыть его – не составляло труда, чем и воспользовался.

Вторую в городе ночь, хоть и под надежной крышей, не сомкнул глаз: смывал с тела краску. Но, как и накануне, безрезультатно. В итоге лишь безумно пропах химикатами, усугубив и без того отталкивающий вид. Снялся в шесть утра, поскольку знал, что на производстве работать начинают рано. Несколько часов перекантовался в «Тойоте», раздумывая, стоит ли на ней отъехать в город или нет – позаимствованные номера могли давно выйти из обращения. В конце концов, запер авто и отправился искать такси. Рабочий люд валил на работу – где на минибусах, а где – как придется. Скоро он распахнул дверцу таксомотора.

Едва такси тронулось, как водитель заерзал. Похоже, спохватился: расплатится ли это пугало с платком на голове и хебешными рукавицы на руках? Сбросил рукавицы, вытащил из кармана брюк ранды и пересчитал, таксиста, будто, успокоив. Сам же тревожился: “Как бы  не сдал меня в ближайший полицейский участок?”

Добравшись до пригорода, он увидел ряд дешевых магазинов готовой одежды. Скомандовал остановиться, расплатился и вышел. В захламленной лавке вьетнамца подыскал то, что решало проблему – спортивный костюм с капюшоном на шнурках. Доукомплектовался кроссовками и матерчатыми перчатками. Переоделся.

Все бы хорошо, но костюм кроссмена вписывался лишь в дождливую южноафриканскую зиму, хоть и не идеально. Йоханнесбург, все-таки, один из деловых центров мира, а не олимпийская деревня. К тому же на дворе жаркое лето, температура не опускалась ниже двадцати пяти по Цельсию. Не только мужчины, а и большинство женщин –  в рубашках с коротким рукавом.

Между тем выбора ситуация не оставляла. Из всех бед Кроссмен предпочел костюм с начесом не по сезону. Пустившись трусцой, добрался до стоянки такси. Ловить мотор посреди улицы не отважился – слишком экзотично выглядел.

– Не жарко? – осторожно поинтересовался новый водитель.

– Вес сбрасываю… – как можно беспечнее ответил Кроссмен.

– Не переборщить бы… Ох уж этот Джеймс Фикс!* – протяжно молвил таксист. Тут же спохватился: «Куда?»

– Северная промышленная зона, – прозвучал ответ.

Спустя полчаса часа Кроссмен спешился на стоянке полуразобранных легковушек, где в очередной раз “оседлал” заднее сиденье «Тойоты». Дожидался вечера, чтобы проникнув в мастерскую, попытаться все-таки краску смыть.

Задыхаясь от химических паров, Кроссмен вдруг ощутил прободную слабость. Схватился за стенку туалета, где обрабатывал тело растворителями, медленно сполз перед зеркалом на пол. Заворачиваясь в черное покрывало забытья, прихватил с собой лишь резкий запах химикатов в пробирке, опрокинувшейся без звона, как мешок с ватой.

Кроссмен пришел в себя под утро и уставился в свисающую с потолка лампочку. Глаза увлажнились, сомкнулись снова. Тридцать восемь лет жизни, заполненной надсадой лишений, рассредоточились в невнятные микро-частички, хаотично наскакивающие друг на друга и также внезапно исчезающие, как являющиеся. И оставляющие после себя лишь мимолетную сыпь, которую ни внять, ни переварить не удавалось.

Чуть позже сознание пошло желваками и разродилось вопросом «Кто я?». Не получив ответ, озадачилось вновь – «Где я?».

Пудовые руки пришли в движение. Левая натолкнулась на прохладный, округлый предмет, который опрокинулся, покатился. Ноздри резанул терпкий запах, взвинтивший головокружение и без того сильное.

Кроссмен все вспомнил: кто он, где он и зачем здесь. Вместе с самоопределением яснее ясного осознал: у него обширный инфаркт, без врачей не выкарабкаться.

– Ползи к телефону, аппарат, наиболее вероятно, в каморке мастера. Вызывай реанимобиль. На рабочих не рассчитывай, вызовут скорее полицию, нежели эскулапов, – отчеканив цель, внутренний голос умолк.

Кроссмен полз по метру, подолгу отдыхал. Знал, что любая нагрузка – смерти подобна.

Как он и предполагал, дверь оказалась запертой, что, впрочем, новостью не стало. Подтянулся, сел, прислонился к наличнику. Достал из кармана отмычку, просунул в замочную скважину. Повозился дольше обычного, но открыл. Взявшись за дверную ручку, задумался. Отпустил, снова оперся о наличник.

С него градом катил пот, при этом сильно знобило. Протер лицо ладонью и…умиротворился.

Можно было предположить, что Кроссмену лучше, еще немного и он встанет на ноги, оклемается. И не потребуется никаких карет.

На самом деле, Кроссмену было нестерпимо плохо. Не столь от недуга, обратившего его в ватный манекен, сколько от понимания того, что вызов реанимационной бригады ставит крест на задании. Первую помощь без паспорта, медицинской страховки окажут, но, выведя из кризиса, отправят в тюремную больницу.

Кроссмен родился в среде хлеборобов, в общности волонтеров каторги труда. Мораль тех тружеников до отвращения проста: работа от зари и до зари, труд мозолей до гроба. Трудолюбие, выносливость, прочность души и тела – походный минимум хлебопашца. Выделяется лишь тот, кто выдает за двоих, спит и ест урывками, зато кубышку пополняет, когда у других не получается.  Порвав жилы, наматывает их, как бандаж, и с кровью в глазах тянет свою лямку дальше. И никогда не бахвалится.

Сатанинский режим его родины, в своем зачатии перемолов самых лучших, на его поколении спохватился, карательный пыл поумерив. Талант, беззаветность в труде снова стали в фаворе. Клеймо вредоносных сословий затянулось, а где и укрылось за морщинами времени.

Кроссмена, молчуна с золотыми руками и даром экстрасенса, приметили еще в армии. После демобилизации – пристально за ним наблюдали, через два года предложив призваться в разведку.

Мастеровой воспринял подряд бессловесно и, что поразило подрядчиков, без пиетета во взоре.

«Важная работа? Еще посмотрим… Вся страна в бессрочном отпуске – хозяина-то нет!» – примерно так размышлял Кроссмен.

Но, втянувшись в изматывающее, не ведающее отдыха ученичество, Кроссмен к ремеслу прикипел. Трудиться, не покладая рук, – «отче наш» выведенного класса, которым был зачат, хоть и в изгнании.

Кроссмен чурался горлопанства, к нему не липла, отскакивая, как от бетона, идеологическая шелуха. Делать дело – все, в чем его деятельный организм нуждался. Быть еще не хуже других, не ронять честь, доброе имя близких, рода.

Этот впитанный с молоком матери вызов ныне гнобил его больше, чем сам недуг. Конфликтуя с немощью, вздымал запасники, давно истраченные, стертые в прах. В его запредельных нагрузок службе, бездне Сахары, безбилетной кругосветке Ебби-Бу – Йоханнесбург.

Глаза Кроссмена медленно опустились, прилипли взором к запястью. На часах – пять утра, до встречи с бенефициаром – 300 коротких минут, если тот, конечно, явится. Резервный, форс-мажорный режим предполагал ежедневный выход на связь, пока публикуется объявление. В 10:00 у памятника королевы Виктории.

Багаж его прикладных знаний, заложенных в аудиториях Конторы и с тех пор многократно умноженных, неумолимо гласил: самостоятельно двигаться он еще долго не сможет, если выживет вообще. Но принимать эту данность, погружаясь в прорубь немочи, Кроссмен не мог и не хотел.

“Сдюжь, придумай как… Сколько высоток взял, перегрыз, где не выходило. Последняя, упрись!” – вторил он тупо, одержимо.

Он подтянул под себя ногу, потом другую. Сидя к двери спиной, закинул руку на дверную ручку, ухватился, начал приподыматься. Рукоятка скрипнула, провернулась – Кроссмен грохнулся на пятую точку, но в сидячем положении удержался, кривясь от боли.

Мириады слепящих искр сгрудились в носоглотке, сбивали дыхание. Извиваясь от нехватки кислорода, Кроссмен инстинктивно обхватил горло. Подбородок дернулся вниз, пригвоздив ладонь к грудной клетке.

Невесомое забытье поглотило, втащив за волосы без боли. В алую долину – без ландшафта, горизонта, границ, откровенно враждебную, но и где-то родную. В безбрежном пространстве терялись человеческие фигурки, но не столь удаленные, чтобы их не распознать. Беззащитные, анемичные, одинокие. Внешне их покинула жизнь, но глаза горели, тужась дописать  кривую на осциллографе надежды. Молили, выдаваясь из орбит и… ненавидели. Пять пар глаз, раскиданные по пустоши, во всех оттенках запомнившиеся навеки. Лишь последняя, шестая, местоположением самая близкая, светилась мудростью, угаданной как постижение неотвратимости исхода, – противься, не противься – настигнет. Не сейчас, так через двадцать лет, а боль та же…

В тех очах еще подтанцовывала гордость, но не напускная, а сопричастная скрытому от общества, но крайне важному событию, ради которого стравлена, принесена в жертву жизнь.

“Пусть не вышло прокатиться в его колеснице, чем мог, помог, собою пожертвовав. Какова его истинная цель и не важно. Хоть загнав коней, колесница кучера докатит. Когда-то да вспомнят, добром помянув…”

Тот дилижанс еще долго носился в пустоши забытья, пока не остановился, распахнув дверцу.

***

Заря по нитям расшивала покрывало ночи.

Бенефициар, давно проснувшись, смотрел в проем окна, ничем не выказывая волнения. По крайней мере, внешне.

Ему до безумия хотелось, чтобы сереющую мглу – символ прошлого, боднув, вытурил рассвет, навсегда исторг из памяти. Чтобы думалось лишь о будущем, сладком и безмятежном, чтобы вокруг сновали присные, заискивали, лебезили, чтобы звонил, разрываясь, телефон – звал на рауты, фуршеты, а он привередливо выбирал, кого уважить, чтобы манил нежный овал, крутой изгиб бедер, откровенный разрез, чтобы смачно думалось и в беспечности жилось, чтобы привередничали, вешаясь на шею дети, а он мог предупредить их любой каприз, чтобы на крыше дома тарахтела вертушка, а фантазии плавно перекатывались из Сент-Морица через Ниццу в Волендам*… и чтобы наступило десять, обскакав 300 рисок на часах.

Но не получалось. Время тянулось оглоблей, и апохалом никто не обмахивал. А больно буравил взгляд Регины в их последнюю ночь, а точнее, утро, омраченное расставанием и хмурым декабрем. Он так и не осмелился ей признаться: они расстаются. По размышлению же здравом: опасался эксцессов, как бы наикрасивейшая женщина Каунаса чего не выкинула. По ней сохли десятки, устраивая рыцарские бои. Далеко не всегда фигурально.

Бенефициар отбил Регину у законного мужа, Мотке-мясника, своего приятеля, более невзрачного жениха, чем он сам. Зато известного на весь молодежный Каунас озорника-богатея. Знакомясь с дамами, Мотке невзначай перекладывал из кармана в карман упаковку дензнаков. В девяти из десяти случаев срабатывало.

Регина ушла к Бенефициару с годовалым малышом, не убоявшись оставить ребенка без отца. У приятеля мужа завелись большие деньги, от него повеяло силой, облаченной в хрустящую фольгу загадки, которую так и хотелось развернуть.

Он впился в нее как комар: не давал прохода, забрасывал дорогими подарками, безумствовал. Регина поражалась, откуда у 22-х летнего прежде неприметного парня такие связи. Муж с его деньжищами ничего подобного  достать не мог.

Туманя презентами женское рацио, хлипкое, как у всякой красотки, Бенефициар в изобилии впрыскивал слова. По отдельности –  неприметные, но в его подборе, приобретавшие грандиозный, оболванивающий смысл. О ее редкой красоте, избранности – до него так никто не говорил. Регина готова была слушать его часами, не замечая, в отличие от мужа, совсем не восторгающую ее, литовку, ярко выраженную семитскую внешность. В конце концов, гиперактивный златоуст пробудил у  Регины нечто большее, чем любопытство, утащившее обоих в омут запретного плода.

Тем временем еврейская эмиграция в Израиль набирала темп.  У советского внешнего сыска наступили жаркие деньки – о лучшем прикрытии для внедрения агентов и не мечталось.

Ушлый Бенефициар – в партии первопроходцев, на чьи успехи на ниве шпионажа делают ставку.

– Молод слишком, однако… – задумался кто-то в Москве. – Не заподозрили бы. А хотя, в чем проблема? Отца из зоны на перекладных прямо  в ОВИР. Образцово-показательная семья репатриантов готова!

На сборы дали месяц. Заикнулся о Регине – грубо оборвали, не объясняя причин. Со временем, уже в Израиле, догадался: удачная женитьба агента – трамплин в высокие сферы, шанс проникнуть туда, где и посыльным не устроиться.

Как свой отъезд Бенефициар не утаивал, Регина заметила, что с сожителем творится что-то неладное. Забеспокоилась, откуда вселенская тоска, вороватые взгляды? Соперница? Или родители продыху не дают? Не секрет ведь: женят лишь на своих. Кровосмешение – грех у евреев. Шарила по карманам, следила, извела подозрениями.

Бенефициар поежился, погрустнел. Та девятилетней давности боль, казалось бы, давно увядшая и зашнуровавшаяся рубцами, накалилась вновь – в том же скрещении чувств дикой, непереносимой утраты. Время будто расступилось. Он ясно видел белые нити губ Регины, ощетинившиеся  щелки глаз и безумно хотел от миража избавиться. Но как? Двигать было рано, разве что встать, умыться, походить… Тогда в декабре семьдесят первого он ушел, не поцеловав и даже не взглянув на прощанье. Сострадание, чувство раскаяния? Если бы… Мадонна, ради которой вывернулся наизнанку и, отбив у мужа, недосчитался многих друзей, обратилась в нечто безмозглое, отталкивающее, готовое по-звериному взвыть. Именно этой утраты, а не горечи расставания не мог перенести.

Обострившейся интуицией Регина внимала: ее, писаную красавицу, вероломно бросили. И причина, какой бы она ни была, значения не имеет. Но переклинило ее от предчувствия, что уходит с концами, отомстить не удастся.

Бенефициар протер глаза, перевернулся набок, подпер голову рукой.  Смотрел на замызганную стену номера, пытаясь отвлечься. Но багры судьбы цепляли, тащили в прошлое, к его бездорожью, хлябям, берегам.

Запад чуть пыжился снобом, но, в общем и целом, оказался таким, как он себе и представлял: до безобразия сыт, королевство комфорта, раздолье свободы. Погуляв несколько дней по Вене, транзитном пункте советских эмигрантов, Бенефициар твердо решил в Израиле раскрыться.

“Голозадым – отбой. Все, что от них требовалось, – билет в одну сторону – получил. В аэропорту – сразу  в ШАБАК. Дескать, заставили, принудили. Как на самом деле было, не докопаются”, – строил планы Бенефициар, вяло рассматривая через иллюминатор Альпы.

Тель-Авив  напомнил Вену лишь флагом на австрийском посольстве: городишко контрастов, скучившийся с цивилизацией Восток. Очереди в присутственных местах порой переплевывали совковые. Раскрываться перехотел – еще там, где намеревался, в аэропорту. Подслушал разговор двух клерков: «Свою порцию дерьма  – отведают, успеют…».

Вспомнил о явке с повинной, лишь когда мужчин из рейса друг за другом погнали в ШАБАК, не дождавшись волонтеров. Потянуло чем-то до боли знакомым, словно сквозняком из бокса санобработки. Вместе с тем, как профессионал и патриот своего народа, понимал: «А ты как думал? Будто не знают, что из ковша с зерном и грызуны вяжутся».

На исторической, услышав о планах и чаяниях, недоуменно переглянулись.

– Бизнес? C чего бы это? В Союзе – частного парикмахера не сыщешь! Биржа здесь причем? Язык учи и сорняки пополи вначале… – в центре абсорбции отправили на перековку в кибуц.

Язык он выучил, прихватив бойкий английский в придачу. Сблизившись с политическим бомондом, выдвинулся в активисты, но не авангарда израильской политики, всего лишь последней волны эмигрантов. Парвеню без связей, наследственных капиталов, хоть и хватающий все на  лету, нужен был строго для галочки, а раз в четыре года – вышибалой голосов избирателей.

Его энергичная, кипучих амбиций натура желала между тем другого. Мириться с ролью зазывалы на чужую свадьбу не могла. Мечталось о своей – с астраханской икрой, мидиями и пузатыми емкостями, закаченными в провинции Шампань.

Тут, в момент дикого унынья, Бенефициар вспоминает, что находится на исторической, фактически, в командировке. Заслан сюда не хандрой пробавляться, а в поте лица работать – добывать товар. Не обычный, информационный. Зато, грозились, щедро оплачиваемый.

“То, что молчал долго, не беда, – решаясь, прикидывал в уме он. – Особо не торопили, давали два-три года на раскачку. Устройся, присмотрись и тащи в клюве, чтобы не закрывался”.

Канал связи тоской не зарос и девичьей забывчивостью не поперхнулся.

“С почином и боевым крещеньем. Со шпионским приветом. Ваша географическая».

Загружая свой первый поднос, где выпирали пузо домыслы да сплетни, все же широкой публике неизвестные,  Бенефициар задумался: «Далеко не все – светская хроника. Серьезных наблюдений и фактов – достаточно. Адресат же – лютый враг Израиля, союзник тех, кто одержим залить страну кровью. Значит, порешить и мою семью – родителей, родственников. Наконец, и меня самого, в сотом поколении еврея…»

Здесь вдруг оживились персонажи из полотна израильской политики. Бенефициару знакомые не шапочно, со многими соприкасался не раз. Большая часть обзора – о них.     Сомнения почему-то сразу рассеялись – он решительно заслюнил конверт. Нравы израильских слуг народа не то что оставляли желать лучшего, шокировали всю страну. Держалась ли когорта хоть трех заповедей, большой вопрос.

Сравнительно недавно он разложил абстракцию «национальные интересы», некогда воспринимаемую, как субстанция чистых рук, самопожертвования. У слуг народа общественное – в который раз убедился –  преломляется  через призму личного. Все как на подбор – глубоко эгоистичные, помешанные на самомнении натуры. Но главное: готовы полмира стравить, лишь бы своей властью упиться.

Москва откликнулась на подборку сдержанно, рекомендовала переключиться на ЦАХАЛ*, МОССАД*. Сферы – наглухо закрытые, ему, желторотой мелюзге, там априори не светило. Под стать прохладному тону был и гонорар – жене на пару тряпок. А удастся десятку заныкать – прикупить “Путеводитель стукача”, отпускаемый на Западе в любой книжной лавке.

Высморкавшись и крякнув пару раз, Бенефициар воздаяние спрятал, сказав про себя: «Лиха беда начало!  И на том спасибо: хоть антисемитам, да нужен…»

Шли годы. Бенефициар метался от одного бизнес-проекта к другому, но неизменно терпел фиаско. Возмужал, поднабрался лоска и опыта, но все еще оставался никем. Перед ним распахивали объятья, зато, провожая, презрительно смотрели в спину, зажав кукиш в кармане. Сплавлял в Москву великосветские сплетни, свежие анекдоты, анекдотическое жалование и получал. Комплексовал, но за шпионскую халтуру держался – других альтернатив, поддерживающих иллюзию причастности к важному делу, не видел. Нашел в непотребстве власти себе оправдание, потихоньку за медяки стучал. И уже не корил: смотри, против самого себя…

Бенефициар отбросил одеяло, опустил ноги на пол, уселся. Поправил волосы, протер глаза. Губа чуть вздрогнула, потом еще раз. Мелькнула тень чего-то язвительного, утонула в думах.

“Воротил бы нос от Москвы, где бы сейчас канифолился? В Объединении защиты прав репатриантов? Синекурил бы там за гроши, лебезя перед каждой шишкой? Чем какая надменнее, тем угодливее. Кроме как взяточничать, в чем миссия слуг народа? От пуза нахапать да куражиться? Национальные интересы? Ставят ли их хоть в грош?! Чем я  хуже? Должностью торгуют,  я – сплетнями о них. Квиты! Сейчас же надо мной  созвездие успеха. Законы физики не приладил бы , не видать его как собственных ушей. Зато, как серой массе, по гудку не вставать…”

Вдруг, откуда ни возьмись, арбитр, степенный, рассудительный, битый жизнью и сам. Поморщился, скривился, но ненадолго. Задумавшись, почесал репу. Оперся на мотыгу, которой прилежно рыхлил грядку истины, дикорастущую, стелящуюся за горизонт. Выразительно пожал  плечами, показывая всем видом: что вам сказать, не знаю… Угрюмо  заработал дальше.

Арбитр поднял глаза, увидел: Бенефициар, облачившись, решительно зашагал куда-то. Спина – прямая, как доска, но шнурок на правой туфле болтается. Видать, завязать забыл – так торопится. Созвездие – дама капризная, кто нахрапистее, того и привечает…

Арбитр утерся рукавом, взвалил на одно плечо мотыгу, а на другое – рюкзак. Со взором зарождающегося любопытства заторопился следом.

Из рюкзака торчит газета «Глобс»*. На лицевой странице – аршинный заголовок: «Против премьер-министра Израиля открыто шестое уголовное дело. Пресс-служба: отставка исключается». Ниже набрана петитом  заметка «Толстосум жертвует 50.000 долларов на пересадку почки. Ребенок будет жить».

Глава 31

– Кто-кто? Не слышу! Говорите громче!

– Это я, Фредди.

– Снова не слышу… Черт, что за шепот?

– Не узнаешь? Это я, Фредди, киоскер с площади Св. Патрика! –  внештатный агент капитана йоханнесбургской полиции Тома Спейси повысил голос.

– А, это ты… Почему шипишь? Бизнес не идет – мороженным подторговываешь?

– Он рядом стоит, может услышать… – вновь зашептал киоскер.

– Проклятие, не разобрать! Фредди, что стряслось?

– Присылай наряд, пока он не сделал ноги. Немедленно!

– Кто?

– Парень с фотографии Один, без второго… Тот, что на цветного похож.

– Какой еще цветной, Фредди? Белены объелся? На «Сэндтон» цветные?

– Он это, мистер Спейси, не сомневайся. Забыл, что подкинул мне два фото разыскиваемых?  Обещал еще: «Просигналишь, проблемы с налоговиками решены”.

– Что?! Этот?! Задержать! – капитан вскочил с места и, пытаясь выкрикнуть еще что-то, сорвал голос. Но не захлебнулся, настойчиво изрыгал в трубку нечленораздельные тирады.

Спустя минуту в дверь кабинета капитана постучали, просунулась голова посетителя.

– Не дозвониться к тебе, Том! – помощник начальника Управления полиции Йоханнесбурга, решительно направился к столу. – К генералу!

Капитан в недоумении уставился на посетителя. Трубка осталась у уха, отошла лишь чуть-чуть.

– Не расслышал, Том? Сейчас, говорю… – обозначая угрозу, помощник сбросил две октавы.

Взъерошенный, густо раскрасневшийся капитан призадумался. Похоже, решал дилемму: что важнее – поимка разыскиваемого № 1, майорское звание в придачу, или экстренный вызов к генералу.

Том Спейси сглотнул, набрал воздух и…протяжно просипел, окончательно подтвердив диагноз: жертва кабельного вируса. Прокукарекал стравленными гландами еще один фрагмент, сникнул. Обреченно протянул визитеру телефонную трубку. Не встретив взаимопонимания, призывно постучал по пластмассе костяшками свободной руки.

Помощник генерала нахмурился, взял трубку, но говорить не стал. Обошел стол, положил трубку на место, разъединив линию.

– Разозлить его хочешь? Он вылетел из кабинета, как прокаженный! Забыл даже, что селектор на столе. Заорал: «Спейси ко мне!» – выдал, как на одном духу, визитер. Махнув «За мной», двинулся на выход.

Спустя четверть часа Том Спейси, начальник сектора внештатной агентуры, лихорадочно листал в своем офисе извлеченную из сейфа картотеку. Наконец, найдя то, что искал, позвонил по номеру абонента, с которым его разъединил помощник генерала:

– Фредди, ты на месте? Спейси говорит.

– Слава богу! Он еще здесь, листает «Таймс»! Раз десять просмотрел –  от корки до корки! – протараторила линия.

– Послушай меня внимательно, Фредди: о моем поручении забудь, обе фотографии уничтожь, – Спейси говорил совершенно нормальным, похоже, отреставрированным у генерала голосом.

– Как?… – опешил киоскер.

– А так. Будешь держать язык за зубами – налоговиков придержу. Не дай бог, проболтаешься, запомни: назавтра у тебя судебные приставы, которые изымут киоск за долги. Конец связи.

Спейси ворошил свою картотеку почти два часа и каждые 5-7 минут звонил. С каждым новым собеседником беседовал по-разному, но резюмировал одинаково: «Обе фотографии сжечь, держать язык за зубами».

В 9:30, когда Спейси только зашел к генералу, помощник передал по рации экстренное распоряжение, адресовав его всем нарядам, которые находились в городе на дежурстве. Приказ прошел по линии общегородской связи, районные отделения полиции были оповещены чуть позже : «Розыск фигурантов А и Б прекратить. При случайной встрече игнорировать, препятствий не чинить».

Бенефициар или иначе Фигурант А, в последние три дня – самый разыскиваемый в Йоханнесбурге, а может, и во всей ЮАР преступник, без двадцати десять двигался к памятнику королевы Виктории. По крайней мере, направление  движения указывало на это. При этом казалось, что не совсем понимает, куда и зачем идет. Остекленевшие глаза выдавали обрыв  всех заклепок, крах. Мешковатая обреченность подсказывала: хоть колеса по инерции и крутятся, телега опрокинулась.

Руки Бенефициара отяжелели, в ритм движения не вписываясь. Подушечки пальцев покалывали – это было единственное, что он физически ощущал. Подспудного же хватало с избытком. Голова одеревенела в высушенную тыкву, но в ее гулком пространстве то и дело выныривали паяцы, юродивые, скоморохи. Пиликали в дудочку, били в бубен, но больше всего – реготали. Один даже с ожерельем из наручников на шее и военной фуражкой с малиновым околышем, развернувшись задом, выставил свой срам.

Бенефициар остановился, оглядел, будто впервые, окрестности, ориентира, однако, не обрел. Поднял одну руку, потом вторую, потер кисти друг о друга, безвольно опустил.

Заслонка отупения пришла в движение, начала сползать. На круглом, белом, как простыня, лице вначале ожили скулы, челюсть, а потом и глаза. Но не борьбой за смысл, казалось, надолго его покинувший, а перемалыванием некой, недавно сразившей истины или, может, вопля души «Этого не может быть!»

Бенефициар резко схватил себя за челюсть, больно сжал, дернул. Словно, доставляя боль, хотел привести себя в чувство. Судя по всему, удалось: чуть горбясь, осмысленно двинулся дальше.

Семенящий по площади «Сэндтон» Ринус Керман, как и минутами ранее Бенефициар, потирал руки. Но не в случайном порыве, сбивая зуд, а неугомонно, последние два часа. Волдыри вместе с тем не плодил – ликовал душою, истосковавшейся по чуду, и, наконец, разоткровенничавшемуся. В своей начисто лишенной романтики жизни такого приподнятого настроения, как сегодня, Ринус за собой не помнил. Разве что, когда демобилизовался из южноафриканской армии, прощаясь с  постылой муштрой, бесконечной вереницей унижений.

Через каких-то полчаса в его нагрудный карман перекочует еще пять новеньких, сводящих с ума своим терпким запахом бумажек – в дополнение к пяти, которые уже получил.    Американских долларов Ринус прежде живьем не видел и в руках не держал. В написанном мелким петитом бытии «синего воротничка» им просто не было места. Как ни удивительно, лицезрев наижеланнейшую на планете плешь, Ринус сразу уверовал в ее платежеспособность, и с тех пор червь сомнения в надежности банкнот даже не шевельнулся.

Вдобавок к обретению Ринус впервые в своей жизни халтурил, в смысле –  подрабатывал, что привносило в сорванный куш особый, распирающий его мужскую гордость привкус. На его непыльной, но самой что ни на есть живодерской работе о премиях и не слыхивали. Доплачивали лишь за стаж и то – сущие гроши.  А тут, считай, ни за что ни про что, две месячные зарплаты – и никаких поборов. Сама халтура – курам на смех: купить сегодняшний выпуск лондонской «Таймс» (заказчик трижды повторил – не спутай с другими) и, по обстоятельствам, кого-то там встретить. Поначалу не назвал даже где.

– Езжай к площади «Сэндтон», позже уточню… – скомандовал заказчик, когда тронулись.

Ринус все же слегка волновался – покупать газеты прежде ему не доводилось. Более того, он никогда их не читал. У него и телевизора дома не было, как, впрочем, и семьи. Кругозор замыкался, точно у его подопечных, на базовых функциях и то – далеко не всех: поесть от пуза да дрыхнуть все свободное от работы и забот по дому время.

Йоханнесбург Ринус знал не хуже собственной кухни – любой переулок, закуток. Он в нем родился, с перерывом на армию прожил тридцать пять лет и изъездил вдоль и поперек по работе.

Ближайший киоск – рукой подать, у противоположного сквера, пересеки лишь площадь. Пройдя полпути, Ринус чуть замедлил шаг, поправил расхристанную куртку, будто вызван к начальству на ковер.

Киоскер обратил внимание на Ринуса не сразу. Скорее всего, отказывался воспринять «синий воротничок» за своего потенциального покупателя. Но, по мере приближения, заволновался, а потом и вовсе обомлел: не послан ли службой судебных приставов опечатать киоск?

– Здравствуйте! Не могли бы вы, любезный… – интонация Ринуса смахивала на прошение дать прибавку к жалованию. – Отпустить мне «Таймс».

– О чем речь, с превеликим удовольствием! – Фредди готов был притащить газету зубами и даже задарма отдать.

– Не знаю, как вас благодарить, сэр! – умаслившийся Ринус разве что не вильнул хвостом. Дернулся в карман, чтобы извлечь деньги.

Фредди взял газету из стопки, но вдруг осадил себя. Похоже, засомневался в искренности намерений или кредитоспособности клиента. О том, что только что мечтал провалиться под землю, уже не вспоминал. Страхи – не деньги, не вечны…

– Это, на самом деле, «Таймс»?  – слазив не в тот карман, спросил Ринус.

– Разве не видите? – Фредди все еще держал товар в руках. С явным недоверием рассматривал аляповатую рабочую униформу клиента. «Красные шеи»*, от которых разит букетом машинного масла и собачей ворсы газет у него прежде не покупали, если не позабыл чего.

–  Вы проверили – это «Таймс»? – прокряхтел посыльной, извлекая с трудом деньги.

–  Читать умеете!? Смотрите – «Йоханнесбург Таймс»! – прогремел Фредди, разворачивая газету. Запах псины, похоже, не столь летуч, как заразен повадками. Йоханнесбуржцы же свою центральную газету в целях удобства называли «Таймс»…

–  Вот-вот! –  захлебываясь от волнения, протараторил Ринус. – Друг просил: не покупай никаких других! Только…какую? Забыл… Американскую? Или, может, «Тайм»?

–  Американскую? «Тайм»? Это не газета, а журнал! –  Фредди достал со стеллажа красочную тетрадку.

–  Нет. Он сказал газета… Может, английская…не помню…

–  Ах, лондонская Тай… – киоскер осекся. Фотографии,  которые Тому Спейси обещал уничтожить, вдруг всплыли перед глазами. Как назло, папуас в оранжевой куртке из псарни помешал….

–  Именно, лондонская «Таймс»! Здорово, что я вас здесь встретил! И у нас на работе: только толковых держат. Скажите, сколько с меня, сэр!

Киоскер вернул «Йоханнесбург таймс» и «Тайм» на свои полки в стеллаже. Да так и застыл вполоборота, с опаской поглядывая на восторженного недоросля, сегодня утром оставленного в отрочестве на новый срок, скорее всего, пожизненно.

Два идиотских эпизода с «Таймс» с интервалов в двадцать минут (первый из них – своими зигзагами чуть не загнал его в могилу) были для Фредди слишком, явным перебором. Ему, безнадежно запутавшемуся в любовницах и долгах, из этого бермудского треугольника, где, увязли еще двое, один – чуть не обделавшийся на площади пройдоха, а второй – подданный страны непуганых идиотов, хотелось, всех послав к чертям, дать деру.

Фредди резко выпрямился, посмотрел на Ринуса в упор. Тот даже отпрянул малость, хоть и протянул банкноту в пять рандов.

–  Послушай, приятель, лондонскую «Таймс» сегодня не завозили. Скорее всего – не вышла… – как можно достовернее молвил киоскер. Потянулся к ящику, где, как ему помнилось, лежали два испоганившие и так невеселое утро фото.

–  Как жаль. Расстроится, наверно… – Ринус переминался с ноги на ногу, все еще на что-то надеясь. Но, увидев, что киоскер согнулся под прилавок, нехотя развернулся и понуро зашагал обратно.

Киоскер Фредди и не подозревал, какое значение его случайно пришедший на ум отлуп-ответ обретет для закругления где только не валявшегося и как только не самовольничавшего сюжета.

Прохожие, которые время от времени проявлялись у памятника королеве Виктории, ни на что, кроме как на само изваяние, не западали. Большая часть косилась, проходя мимо, а туристы – задерживались. Задирали шеи, с разных точек фотографировали – неизбывным зудом отметиться и здесь.

Занимающий параллельную памятнику скамейку Бенефициар ничем особо не выделялся. Прислонившись, вполоборота к площади тихо-претихо сидел. Впору было вывешивать табличку «Не тревожить, отдыхаю».

Никому не могло придти в голову, что неброское уединение персонажа – явный диссонанс тому, что творится у него в душе. И за обманчивой вывеской – жертва жестокой фрустрации. В микромире треснувших амбиций, тщетности принесенных жертв и зеленой-презеленой тоски то и дело мелькал вопрос: «Что здесь делаешь»? Ответ не засиживался: «Жду связника, вдруг явиться». На этом диалог обрывался. Но в каждом шорохе, шелесте листьев подсмеивалось: «Он не придет – объявление в «Таймс» исчезло. Встань и уходи».

–  Простите, вы не видели здесь брюнета? Должен был на ступеньках памятника сидеть… – услышал Бенефициар. Обратились, похоже, из-за спины, если не послышалось.

Бенефициар оглянулся, увидев на аллее, в пяти метрах от скамейки, увальня своих лет в оранжевой куртке с нашивкой «Муниципалитет Йоханнесбурга». На его простецком, грубо срубленном  лице блуждала озабоченность, граничащая с досадой.

Бенефициару захотелось крикнуть – «Да, конечно!», притом, что в нормы поведения профессионала, провоцируемого сторонним, неоговоренным заданием лицом, столь легкомысленная реакция не вписывалась. Впрочем, спроси его сейчас о светлом блондине в черном ботинке*, переехавшем из Франции в ЮАР на ПМЖ, он, скорее всего, тоже отозвался бы – настолько ему было муторно и одиноко.

Повернувшись анфас, Бенефициар вместе с тем промолчал, внимательно изучал нашивку городского слуги.

– Так был он или нет? Брюнет со срединным пробором… – зависла нотка нетерпения.

Бенефициар поправил часы на руке, откинул назад голову. Похоже, решил спрятать свой пробор, вполне посередине…

Тут его душа раздвоилась. Какая-то часть металась, боясь западни, но другая, превалирующая, искрилась шампанским удачи, которое так хотелось пригубить.

Он перевел взгляд с нашивки на ноги сверстника и, как бы разминая шею, осмотрелся. Но ничего подозрительного не увидел.

– Может, это вы? И брюнет, и пробор… – спохватился «муниципалитет», добавив: –  Наверно, холодно на ступеньках сидеть? Пересели поэтому.

Бенефициар вторым заходом, на этот раз – совершенно откровенно, оглядел окрестность. Поерзал.

– Кого вы ищете? – спросил он.

– Я лично никого! – то ли с напускной гордостью, то ли с опаской ответил «муниципалитет». – Мой товарищ ищет, – и стушевался, переведя украдкой взгляд на ступеньки.

– Передавал что-то еще? – Бенефициар смотрел себе под ноги.

– Он болен, поручил пригласить. Только…

– Что? – вкрадчиво поднял глаза Бенефициар.

– Приказал строго-настрого: брюнет с пробором посредине, сидящий на ступеньках.

– Наверное, ваш товарищ в затруднении. Хотелось бы помочь… – Бенефициар, сама отзывчивость, изящно оборвал фразу.

– В затруднении? Не он один… – «муниципалитет» вдруг сбился с курса, темнея в лице.

Мелькнула праздная мыслишка: поручение ему осточертело.

Ринусу и, на самом деле, халтура стала поперек горла. До него с явным опозданием дошло: самовольная отлучка с работы может плохо кончиться. Вызов в журнале хоть и зарегистрирован, все разумные сроки по его исполнению прошли. Сменщик час как заступил на дежурство и, не исключено, без машины забил тревогу. В это время суток экстренные вызовы – не редкость. Не приведи господь, его самоуправство до Главврача ветеринарной службы дойдет, нагоняем не отделаешься. Пожива обернется в убыток…

– По-моему, я видел того парня, – быстро проговорил Бенефициар. – Но не убежден…

Казалось, озабоченный Ринус потерял к собеседнику всякий интерес.  Нетерпеливо топтался, намериваясь отчалить. Все же сделал усилие, чтобы завершить столь непознавательную беседу:

– Может, расскажете другу то, что видели? Сам он подойти не может, болен. Здесь рядом, ярдов сто. Если хотите, следуйте за мной.

Невидимая пружина оторвала Бенефициара от скамейки. Он  встал и отправился вслед за порученцем. Попутчики смотрелись странно. Ринус шел первым, явно торопясь. Бенефициар отставал. Общность цели выдавали одни взволнованные лица.

Порученец обогнул площадь, повернул направо – в ближайший переулок. Тут Бенефициару бросился в глаза припаркованный грузовик с будкой. На ее фронтальной части прочитал: «Муниципалитет Йоханнесбурга. Отдел санитарии».

Городской слуга остановился, принялся высматривать нечто на обоих тротуарах. Увидев поравнявшегося с ним спутника, махнул в сторону грузовика, но без комментариев. Вновь тронулся. Обогнув  автомобиль, у створок будки остановился. Полез за ключами.

Пока порученец копошился с замком, Бенефициар рассмотрел еще одну надпись – «Отлов беспризорных собак», жирно набранную на продольной стенке.

– Он здесь, в будке, – «санитар» распахнул правую створку и… бесследно исчез.

Благо, действие развернулось столь стремительно, что Бенефициар не успел даже опешить. Он лишь подался немного назад. Чуть пригибаясь, рассматривал «собачий острог» изнутри. Ноздри резал запах собачьих экскрементов, Бенефициар поморщился. Глаза сузились, всматриваясь, но толком он ничего разобрать не мог: какие-то клетки, установленные друг на дружке, и болтающиеся дверцы со щеколдами. Вторую створку будки «санитар» почему-то не открыл, а фантазия, что за ней, явно пасовала.

Заглянуть внутрь не хотелось, но и уходить тоже. Бенефициар вознамерился было кликнуть «санитара», для чего, выглядывая, отклонился в сторону, когда из склепа раздался голос. Не собачий и не загробный – человеческий. Причем, очень ему знакомый. Настолько, что напряг все фибры, вспоминая, кто или что это. Вместо разгадки его накрыло запоздалой волной ирреальности события –  как этого никак не проглатываемого эпизода, так и всего того, что обрушилось за последний месяц. А хотя, чего уж: за всю его многоликую, пытающуюся примоститься под брюхом паровоза жизнь.

Не успели его зрачки придти в норму, как из недр начал вздыматься позыв – захлопнуть этот нужник на колесах – неважно, что притаилось в нем – коварный капкан или лаз в закрома “Ситибанка”,  и провалиться под землю. А там – вопить, орать что есть мочи, пока не исторгнется вся скопившаяся в нем с добавками собачьего помета муть.

Но Бенефициар не сдвинулся и даже не зашептал. Каким-то кристалликом своего взбунтовавшегося в помрачении естества отловил: донесшаяся из будки фраза – пароль, который его связник должен произнести у памятника Королеве Виктории. И все, что от него требуется, – озвучить ответный пароль, дав зеленый свет встрече. Правда, с одной оговоркой: как связник, так и он должны друг друга узнать, встретившись воочию. Обоим перед операцией вручили  несколько фото контакта, попросив запомнить.

В первых числах января Бенефициар летал в Берлин, где получил полную инструкцию мероприятия, к которой прилагались и фото. Там же совместными усилиями и доработали вариант «Б» задания.

Кроме распахнутых клеток, Бенефициар по-прежнему ничего одушевленного рассмотреть не мог, как не пялился. Сделал шаг вперед и, приподымаясь на цыпочках, осторожно заглянул за запертую створку. Увидел ступни в кроссовках, сильно струхнул, отпрянул. Поднабравшись духу, вновь просунул голову, на этот раз вглядываясь вглубь. Рассмотрел контуры человеческого тела в спортивном костюме, необыкновенно худого, лежащего на полу. По бокам раскинулись руки-дротики в перчатках, ближайшая – шевельнулась. Наконец,  Бенефициар заметил устремленные на него глаза. Они горели жаром – то ли запредельных потуг, а скорее, болезни. Само лицо, помимо бороды и глаз, едва различалось. Голову укрывал капюшон костюма, да и свет в левую половину будки проникало мало.

Кроссмен лежал на полу, распластавшись, голова упиралась в стенку, находясь в полувертикальном положении. Допустить, что в этих немощах скрывается герой-связник, хорошо изученный по снимкам, Бенефициару было непросто. Между тем, почти не раздумывая, он озвучил свою часть пароля.

Ровно мгновение у него заняло переварить, что одолевший Сахару связник должен выглядеть именно так. Дистрофия и есть его верительная грамота, а выискивать в подобии человека знакомые черты – бессмысленно. Смотрелся бы Кроссмен здоровяком, берегись – подстава! Прозвучал пароль или нет – не столь уж важно. Это – связник и никто другой!

– Лезь сюда, не стой, – донеслось из будки. – Дверь только запри, но не полностью.

– Сюда, внутрь? – Бенефициар не смог скрыть смущения. Почему-то осмотрев свои каблуки, забросил правую ногу на подножку. С миной брезгливости оторвался от земли. Забрался в будку, прикрыл дверь, оставив зазор в два пальца.

– Слушай меня внимательно, – прохрипел Кроссмен. –  У меня  – обширный инфаркт. Теперь, надеюсь, понимаешь, почему нарушена инструкция и откуда этот тип. Подрядил по нужде.

– Начинаю догадываться…

– Не перебивай. Что дышу, что говорю через силу. Вынужден обратиться за помощью –  кроме тебя, не к кому. Живодер – не в счет, он – на работе.  Где он, кстати?

– Не знаю, исчез…

– Надеюсь, пошел отзвониться в контору. В любом случае, пора с ним распрощаться. Теперь о помощи. Чтобы завершить мероприятие, ты должен предъявить мне сегодняшнюю «Таймс». Купить ее сам, как видишь, я не в состоянии.

– Зачем? – еле вымолвил Бенефициар.

– Пока не увижу объявления, передача не состоится. Такова инструкция. Встретились бы вчера, не требовал бы, читал. Если «Таймс» с тобой, показывай.

– Откуда!

– Выбросил? Тогда за новой иди.

– Идти незачем.

– Это почему? – хриплый, отдающий жаром болезни голос Кроссмена резко окреп.

– «Таймс» сегодня не завезли…– ответил Бенефициар, чуть подумав.

Зависла пауза, беззвучная лишь внешне. Бенефициару казалось, что все четвероногие, когда-либо побывавшие в этой душегубке, хором жалобно скулят.

– Выходит, живодер сказал правду… – подал голос Кроссмен. –  Все-таки, не вышла или не завезли? – спросил он чуть погодя.

– Я спрашивал у вокзала, в подробности не вдавались… – Бенефициар хоть и не сфальшивил, но большей убедительности не помешало бы…

– Ладно, принимается… – Кроссмен закрыл глаза.

Падай на лицо Бенефициара хоть немного свет, Кроссмен ему бы ни на йоту не поверил. На вопрос о газете его перекосил испуг, а резюме контакта – обратило в сбитень масла, то растекающийся, то вновь густеющий.

– Теперь о передаче. Код и номер ячейки получишь в аэропорту.

– Передача там? – удивился Бенефициар. – Разве не на автовокзале?

– Она там, где и должна быть. Но, кроме как тебя привязать, выхода для себя не вижу. Без сторонней помощи мне в аэропорт не добраться, да и эту ночь не пережить.

– Подожди, ничего не понимаю… Какой аэропорт? Тебе госпитализация нужна, немедленно! – воскликнул Бенефициар.

– Зря распаляешься, ничего другого предложить не могу. Купишь мне лекарства, обеспечишь ночлег и… получишь в аэропорту код ячейки. Есть еще кой-какие детали, но о них потом.

Дверь в будку приоткрыл оранжевый рукав, появилась голова «санитара».

– Сэр, я так и не спросил вашего имени, – Ринус ловко запрыгнул на подножку. – Впрочем,  и не важно. Главное, чтобы польза…

«Санитар» в некоторой растерянности уставился на Бенефициара,  будто силился вспомнить, кто он. Но тотчас спохватился, хлопнув себя по лбу.

– Вот именно! – Ринус перевел взгляд на Кроссмена. – Вашего приятеля нашел, все поручения выполнил. Увы, вынужден вас высадить – работа. Еле сменщика успокоил. Итак, рассчитаемся?

– Да, Ринус, готово. Возьми, и не пять, а шесть. Но с одним условием: подбросишь нас.

– Подбросить? Не могу. Меня с работы вытурят! – запричитал «санитар».

– Тогда, как договаривались, пять, – Кроссмен вытащил из зажатой ладони бумажку.

– Впрочем… – Ринус засомневался, – если по дороге, тогда…

– Вот и правильно. Куда ехать, сообщу чуть позже,  – заветный набор с чаевыми пополнил аванс.

Спустя полчаса Бенефициар вкатил Кроссмена на инвалидной коляске в хостель, где уже несколько дней в номере на четверых обитал бобылем. Коляску истребовал у дежурного портье, пояснив: «У меня гость, родственник, инвалид от рождения».

Бенефициар вышел из аптеки и пустился трусцой, смущая праздную публику. Что за манеры? Надо же, с виду благопристойный молодой человек…  И что это у него в карманах? Трещат – так набиты. Если сбежал от жены, прихватив бритву с носками, куда не шло. Стерв хватает…

По состоянию души Бенефициар рвал бы сейчас, как спринтер. Но бог не миловал, запустив на иную колею. Призы на ней не разыгрывают – вынюхивают: либо спрятаны за семью замками, либо не видны. И никакого олимпийского товарищества: локтем под дых, подножки – в порядке вещей.

Бенефициару казалось, что он не добежит. Не из-за гулко стучащего сердца, отвыкшего от физических нагрузок, а оттого, что не успеет и Кроссмен умрет. Едва назвав перечень нужных ему лекарств, как тот потерял сознание. Отключившись, унес с собой заветный шифр.

Своим явлением Бенефициар шокировал всю аптеку. В особенности персонал, когда чуть не опрокинул стеллаж с парфюмерией. Все же не настолько, чтобы провизоры не разобрались: большая часть списка – по рецепту. Выложив несколько упаковок бинтов, шприц и аспирин, вежливо разъяснили: «На остальное – рецепт. Заходите».

Отступив, Бенефициар чего-то выжидал, нервно теребя бинты в кармане.

На удачу в торговый зал вышла сотрудница, веснушчатая африканерка средних лет, – переписать  товар на стеллажах. Он покосился на прилавок: коллеги заняты, обслуживают очередь. Подплыл к ней, широко улыбаясь и извлекая пачку банкнот,  все по двадцать рандов. Изящно просунул деньги в карман халата и чарующе положил руку на бедро. Провизорша разинула рот, густо покраснела. Бенефициар страстно вглядывался ей в очи.

– Мой друг, иностранец, попал в беду: тяжело заболел, а медицинской  страховки, как и денег на госпитализацию, нет. Его жизнь – в ваших руках. Вот список. Буду ждать у служебного входа.

– Это же безумие, без врача! – изумилась дама.

– А что делать – умирать? – обезоружил провизоршу Бенефициар. То ли простейшей логикой, то ли новым касанием бедра, проникновеннее чем прежде.

Последние метры забега взмыленный Бенефициар тащился, припадая на правую ногу – сказалась прежняя, полученная в парке «Глори» травма. В его обложенном свинцовыми тучами мироощущении обнажались, выныривая, обломки событий, давних и не очень, свежих и не совсем, но своей назойливостью застилающие  окошко обзора – и без того   затемненное.

“Все прахом! – дергался кадык души. –  Нырок по молодости в мертвые объятья гебистов – не сколь вытащить отца из зоны, как из опостылевшей страны, прихватив семью, умчаться,  израильский цикл наушничества – скрежет зубов хоть так в циничном мире капитала самоутвердиться – и, наконец, эта ушедшая в пустоту эпопея. Только потому, что родился не там и не вовремя!”

Бенефициар, весь в саване печали, оперся о дверной наличник номера. До него вдруг дошло, что наяривал почем зря.

“Прок от лекарств, если Кроссмен без сознания? Привести его в чувство я не смогу –  усвоенные в школе ГРУ навыки первой помощи давно растерял. Итог банален: если и был шанс вернуть Кроссмена к жизни, вызвав скорую помощь, он утерян.

Да, их обоих усиленно ищут, о чем успел Кроссмену рассказать. Да,  выяснилось, связник без паспорта. Родной завалился в Сахаре, а «позаимствованный» в Чаде отобрали  в аэропорту Киншасы – единственном африканском городе, поддерживающим воздушную связь с Йоханнесбургом. Заметив, что клерк на регистрации после сверки наружности с паспортом потянулся под стойку,  Кроссмен сделал ноги, чудом уйдя от погони.

Вместе с тем вызов реаниматоров оставлял хоть какой-то шанс – перекидывал пусть гнилой, но все же мостик к передаче. К тому же дистрофичный Кроссмен почти неузнаваем. А хотя… с черным камуфляжем на теле, без ксивы – нет, задержали бы, наверняка. Куда ни кинься, всюду клин!”

Бенефициар всполошился, выхватил из кармана ключ от номера. Устремился к замочной скважине, но просунуть не получалось – от волнения дрожали руки. Впопыхах нажал на дверную руку – дверь отворилась. Вспомнил, что мечась в панике, не запер.

Кроссмен лежал в той же позе, что и сорок минут назад. Правая рука безвольно свисала, левая – лежала на груди. Голова покоилась на подушке, повернутая к окну, в противоположную от Бенефициара сторону, и не подавала признаков жизни.

Бенефициар страшился мертвых. Причем, до такой степени, что холодел лишний раз взглянуть. Ныне он погружался в иное состояние, ничего общего с брезгливостью или страхом перед смертью не имеющее. Своими стандартными пятью литрами крови он зашипел, Кроссмена презирая. За то, что лайнер, на котором тот летел,  потерпел крушение, за то, что своим исчезновением обратил его в ненужного свидетеля, за то, что неясно как выгреб из Сахары и прорыл носорогом весь континент, за то, что неистребимому инстинкту жить предпочел бездумно им зазубренную инструкцию, за то, что, уходя, все-таки заюлил. И, дрогнув, унес с собой передачу в могилу.

Пошипев, кровь забурлила. Бенефициар бросился к кровати, схватил  Кроссмена за грудки и начал дико трясти, изрыгая проклятья. Тем криком, которым должен был разразиться еще у «кареты» живодера, очищающим, изгоняющим демонов и, наконец, дозревшим. И как это водится, на родном языке…

– Кто это? Что за речь? – спрашивал он себя. А может, и не он, за него кто-то. Все же спрашивал… Не находя ответа, плыл по волне забытья.

– Язык, вроде, мамин, хотя и не совсем… Слова же и одичание отца. Неужели я вернулся – в ту степь, в те времена? Хочу ли этого? Или, как родителей, не спросят? Теперь что – отец вновь будет трясти по утрам, дико багровея: «Бездельник, не добудиться! Трудодни не выработаем,  сошлют дальше!» Все-таки, почему немецкий? Отец, кроме нескольких слов, мамин язык не знал. Да и «Десять саженей в землю!»* – мать так не говорила. Путаница…Язык – мамин, а руки – отца. Все же, не столь тяжелые…

Кроссмен открыл глаза, увидел знакомую багровость. Но лицо не отцовское, другое. Встречал, вроде…

“ Веки давят, слипаются… а может, ухожу? Типун тебе! Уходить… Дело-то не сделал! И не передал и не доложил. Все на полпути. Отчитаешься, тогда и отдохнешь – до следующей работы. Вопрос тут, однако: а доверят? С этой-то на месяц припозднился. Разберутся ли, что без твоей вины? Еще убедить надо… Кто этот парень? Может, он и есть контакт? Точно похож… Только почему красный, как свекла, и глаза наружу? Молят зачем, пресмыкаются? Какой у контакта интерес? Что везешь, нередко не знаешь. Отдай, распишись, передай дальше… Здесь хоть сказали. Губы ишь как дрожат, словно в лихорадке. Все-таки это он, больше некому…”

– Лекарства принес? – вытрясенный из забвенья прохрипел вопрос.

– Молодчина, слава богу! – заголосил Бенефициар. Почему-то  пригладил Кроссмена в грудках, распрямляя помятость. – Что-что? Спросил о чем?

– Медикаменты…

– Какие?

– Мне нужны…

– Ах, да! И лекарства и бинты, все до единого! Скажешь только…

– Что «только»? – насторожился Кроссмен, все еще болтаясь в гамаке забытья.

– Говори номер и код ячейки, а то, не дай бог, как прошлый раз…– из носа Бенефициара показалась лукавая козявка.

– Ничего ты, я вижу, не понял, – Кроссмен оперся одной рукой о поперечину. Попытался приподняться, но тщетно. – Слушай меня внимательно, больше повторять не буду. В дискуссии с тобой мне не вступать – таковы правила. Все же прочего выхода не вижу. Придавило… Кто ты, не знаю и знать не хочу. Но, услышав твой акцент, понял: работодатель у нас один и тот же. По крайней мере, в недалеком прошлом. Раз так, то имеется еще нечто, что, помимо инструкции, нас в этом эпизоде объединяет. Но тут вопрос выбора и предпочтений, во главе же угла – инструкция. Она твердит: ко всем прочим оговоркам, передача произойдет лишь при условии, если я смогу о ней физически отчитаться. Если нет, не будет и передачи. За лекарства поклон. Но зря ты считаешь, что захомутав тебя, пытаюсь выжить.

– Что же? – спросил Бенефициар с холодком. Осмотревшись, открыл для себя: он сидит на соседней к Кроссмену кровати. И когда уселся, не помнит.

– Собственно ничего. Приказано: предписание выполнить любой ценой, но параграф за параграфом. Далее. Мне нужен паспорт. Без него вылететь, а значит, отчитаться не смогу.

– Может, ты мусульманин? – ухмыльнулся Бенефициант. Тотчас его физия онемела.

– А это с каких полей?

– Правоверные убеждены, что попадут в рай, где на каждого припасены семьдесят четыре девственницы. Ты меня не просто зае..ал, в завхозы потустороннего гарема прочишь!

– Вот-вот… петух закукарекал, – подхватил язык работодателя Кроссмен. – Только кудахтанье все, без паспорта тебе шифра и номера ячейки не видать.

– Послушай! – Бенефициар подхватил с пола целлофановый пакет с медикаментами. Встал, просунул в него голову. – Тебе плохо, температура, бред… А я, ротозей, вместо того, чтобы помочь, болтологию развожу. Скажи, какое лекарство? Дозировка, что и за чем…

Бенефициар поднял горящие целебным энтузиазмом глаза, но сразу скис. Кроссмен его почин не оценил, транслируя твердокаменную решимость дожать, настояв на своем.

– Принеси лишь воды и передай пакет, – Кроссмен указал на прикроватную тумбочку. – А сам двигай… Знай, подойдут лишь корки Общего рынка. Кроме того, понадобятся инструменты. Но какие – скажу позже – в зависимости от того, что достанешь.

– Подожди! – Бенефициар вновь сел на кровать, держа пакет в руке. – Давай поговорим серьезно. Паспорт на чужую фамилию тебе зачем? Что вне лабораторных условий с ним сделаешь? Да и как с твоими разводами на шее сфотографируешься? Оставим даже твое состояние побоку.

– Твое дело достать, – оборвал Бенефициара Кроссмен. – Остальное – мои проблемы. А фото у меня есть, еще в Чаде доводилось… – Кроссмен задумался. – В одном ты меня надоумил. Наматывание бинтов на голову и шею, чтобы разводы прикрыть, ничего не даст. На паспортном контроле насторожатся и подделанную ксиву просветят до микрон. Одного паспорта мало, справка из ожогового центра нужна.

Бенефициар вскочил на ноги, грохнул пакет на прикроватную тумбочку. Бросился к двери, бранясь:

– Приказ, отчитаться, Общий рынок с ожогами в мозгах и ксивами! Хватит! Лечиться и счастливого пути! Заколебал… – каких только языков не намешав.

Бенефициар распахнул дверь, но порог не пересек – замер в нелепой позе. На него таращился метрдотель, случайно проходивший мимо. Тот самый, который заселил его в хостель.

Бенефициара завертела машина раздела фракций – инерционный компонент, секундой ранее казавшийся необратимым, и простота открытия, которое обронил консьерж своими выпученными глазами. Бенефициар вспомнил, как тот посвятил его при «регистрации»: «Иностранцев, не оплачивающих вперед, заселяем под заклад паспорта». Вчера же, к обеду, хостель оккупировала голландская шпана, бузившая далеко за полночь.

Попав в сепарационный оборот, Бенефициар, словно китайский болванчик, дважды поклонился метрдотелю, чем добил его окончательно. Не сказав даже sorry, стал закрывать, пятясь в комнату, дверь.

– Ты знаешь голландский? – спросил Бенефициар Кроссмена, почесывая волосы.

– Имеет значение? – Кроссмен открыл глаза.

– Голландский паспорт, похоже, достанем. Прямо здесь, в хостеле.

– Дергался тогда зачем? Только сказать хотел… – Кроссмен вновь опустил веки. – Им воспользоваться язык не нужен.

– Учти: разница в возрасте большая, лет двадцать…

– Хуже, дату придется менять. Впрочем, одну цифру, – Кроссмен забросил таблетку аспирина под язык. – Тогда запиши то, что нужно купить в хозяйственном магазине. Но вначале поделись, как посадочный талон увести собираешься.

– Жаль времени, диктуй.

Спустя полчаса Бенефициар сидел в лобби хостеля и делал вид, что читает «Йоханнесбург Таймс». На самом деле, украдкой изучал расположение службы портье, где потягивался новый, только сменившийся администратор.

– Скотт, они скрутили ручку! – заверещал женский голос на втором этаже.

– Кто, Стефани! – всполошился метрдотель.

– Lousy Dutchmen!*

– Вызвать слесаря?

– Сам поднимись, дождешься его!

Когда портье вернулся на свое рабочее место, то увидел через стеклянную входную дверь, что штудировавший «Йоханнесбург Таймс» постоялец втискивается на привокзальной площади в такси, а ближайшие несколько человек в очереди гневно жестикулируют. Он отметил про себя: «Надо же какая прыть, и пяти минут я не отсутствовал».

Портье поплелся к журнальному столику в лобби, подобрал лежащую там с утра газету, которую только что читал возмутитель общежития очередей. Стал искать результаты последнего тура чемпионата ЮАР по регби. От его внимания ускользнуло: связка ключей перекочевала из ящика для счетов в ящик, где хранились паспорта-депозиты.

До полуночи Бенефициар покидал хостель еще дважды. Первым заходом – слетал в ближайший магазин одежды, где приобрел Кроссмену костюм, рубашку и галстук. А вторым – съездил в больницу. В приемном покое, действуя приблизительно так же, как и в администраторской хостеля, изъял целую пачку больничных бланков.

В начале первого ночи звено затянувшегося почти на месяц контакта засело за работу, расположившись за столом. Но принять жесткое, столь необходимое для работы фальсификатора положение у Кроссмена не получалось.

– Уложи меня на пол, – распорядился Кроссмен. – Перенеси принадлежности и сам укладывайся.

Кроссмен подолгу отдыхал, уткнувшись то в сложенные на полу руки, то просто в пол, но неуклонно продвигался к цели. Бенефициар смотрел на него с полуоткрытым ртом, выполняя функцию подносчика боеприпасов. В какой-то момент и вовсе онемел, когда, действуя обычной отверткой, Кроссмен воспроизвел печать теснения на новой, вклеенной фотографии.

Все же первый паспорт из двух, изъятых Бенефициаром в администраторской, Солдат будущего запорол – ошибся с консистенцией раствора, сделанного им, дабы вытравить цифру в дате рождения. Высохнув, обработанный участок поменял цвет – блеклое пятно бросалось в глаза.

– Не пойдет, – спазм сдавил горло Кроссмена.

Он положил еще одну таблетку аспирина под язык и с оловянными, полными заиндевелой маеты глазами перевернулся на спину Чуть погодя вымолвил: «Давай следующий».

– Да отдохни ты! – взорвался Бенефициар.

– Ты же знаешь, – возразил коллега, – следующий рейс через неделю. А неделю… – Кроссмен оборвал фразу.

– Что неделю?! – всполошился Бенефициар. Казалось, его мясистый нос заострился.

– В общем, отсрочка вылета не в твоих интересах…

– А что в моих? – вскинул брови Бенефициар.

– Не втравливай меня в разговоры не по профилю!

– Именно ты их и начал! – огрызнулся Бенефициар. – Ни на какие отчеты – как физические, так и все прочие – инструкция не ссылалась!

– Твоя меня не интересует, а свою я помню. Лучше набросай образец письма из больницы. Да, вовремя вспомнил, мне нужна расписка о передаче суммы.

– Но ты еще не передал!

– Всему свое время, получишь…

– Тогда и напишу.

– Предлагаешь в аэропорту у стойки регистрации? – поддел Бенефициара Кроссмен. – Напишешь здесь, а в аэропорту обменяемся – шифр на расписку.

– Стоп! – Бенефициар вскочил на колени. – Петь под твою дудку больше не намерен. За всю жизнь мозги мне еще так не керосинили. Никаких расписок и аэропортов. Ты же форменный энергетический вампир и шпагоглотатель. Причем, без всяких дурящих публику трюков. С рукояткой заглатываешь, а вылезшим острием норовишь пригвоздить  всех близстоящих. Недаром про тебя газеты писали!

– Что-что? – Кроссмен стал переворачиваться набок.

– Будто не читал? Твои художества еще в Сахаре вычислили.

– Кто?

– Похоже, журналисты. По крайней мере, совсем не те, которые нас с тобой здесь ищут.

– Не знал… – в голосе Кроссмена мелькнула тревога, ничуть не вяжущаяся с его обликом – несгибаемого, неустрашимого животного, хоть и смертельно больного.

– Так вот, расписка после подсчета суммы. На автовокзале, а не в аэропорту. Дальше – хоть в Сантьяго. Вариант “Б” ничем кроме, как получить, пересчитать и расписаться, меня не обязывал. Почему я должен верить тебе на слово?

Бенефициару хотелось еще многое сказать, излить свою издерганную эпопеей, несть числа раз взопревшую душу, но, взглянув на Кроссмена, оборвал свой пассаж.

Кроссмен его не слушал и думал о чем-то отвлеченном, далеком от целеустремленности задачи, которую весь злосчастный месяц – назло всему живому, зацикленному на самосохранении, – столь фанатично, клинически необъяснимо наяривал довести до конца. В его оживших, хоть и блестящих недугом глазах, перекатывались, одна волна, смывая другую, вереницы событий. По накалу страстей – недавние, по тяжести век – сумрачные, а то и неудобоваримые. От проступания клякс судьбы, порой сливающихся в одну большую чернильницу, Бенефициант вначале струхнул, а потом и вовсе забился в чулан неизъяснимого ужаса. Он уже не помышлял ни о московской посылке, ни о тех благах и кардинальном повороте жизни, которые она несла, ни о близких, которых призван опекать, ни даже о зазнобах, пусть на периферии сознания, всегда его дразнящих.

В какой-то момент спазм ужаса ослаб, и Бенефициар вместо того, чтобы куда-то деться, хотя бы уйти в самого себя, подальше от опостылевшей драмы, неожиданно пожалел Кроссмена. Но, не охнув на вылезший чирь по-женски, а как замшелый резонер.

Перед ним вдруг расстелилось, что Кроссмен – никакой не герой, а круглый идиот, замудривший всю историю так, что, в конце концов, сам в ней запутался. Ведь нет ни одного мотива как в сущем, так и потустороннем, оправдывающего его круто сваренную, но крайне назойливую жертву. В том, что он вылудил, испепелив самого себя, здравомыслящий не разглядит ни рациональное, ни идейное, ни какое другое. Поскольку, по большому счету, Кроссмен не кто иной, как подневольный мул, письмоноша, у которого, кроме сумки за спиной, в силу зависимости статуса, никогда ничего не было.

«Неужели котомки ради? Не понять…» – печалился Бенефициар.

– Знаешь…

– Что! –не ожидавший столь быстрого возвращения Кроссмена Бенефициар вскрикнул.

– Я даже содержимое не считал…

– Почему?

– Не принято и весь сказ.

– Что это меняет?

– Разговор начал потому, что вышел за рамки, взял из посылки кое-что.

– Постой, как это я из виду упустил! За какие шиши ты из Чада через весь континент пилил? И сильно потратился? – на последней фразе Бенефициар понизил голос.

– One and a half but…*

– Ты в своем уме!? Зачем пер сюда? Спустить половину суммы! – завопил Бенефициар.

– One thousand and a half*.

– Тьфу, на тебя! – Бенефициар, обхватив лоб руками,  замотал головой. Затем, опустив руки, натужно выдул из легких воздух. – И не лень тебе о таких пустяках травить? Хотя не верится, что всего за пятнадцать фантиков можно треть мира покрыть…

– Я взял только здесь, в Йоханнесбурге. В стране на полувоенном положении не решился высовываться.

– Как это?

– До самого Заира дорожные расходы – на самообеспечении.

– Не понял, у тебя свои были?

– Были или не были, какая разница? Одалживал, где приходилось…

Бенефициар уставился на Кроссмена, как на вылупившегося из яйца жеребенка, да еще при полной сбруе и подкованного, и не мог оторвать от него глаз.

– Расписка, собственно, о недостающей сумме, – закруглил паузу Кроссмен. – Наряду, разумеется, с фактом передачи. Правда, оставшихся двухсот на билет не хватит…

– Каких двухсот? – Бенефициар, боднув головой, высунулся из своего бокса. Похоже, изумления

– Тысячу сто скормил живодеру, двести ушло на одежду и бензин. Итого тысяча триста, остаток – две сотни.

С ползучим рисунком на лбу Бенефициар погрузился в подсчеты. Вначале, думалось, что складывает цифры Кроссмена столбиком, но несоответствие усилий задаче, арифметически до смешного простой, подсказывало: расшивает неведомые ему истины, а может, пытается под себя их примерить. По раздражению, постепенно проявляющемуся на его лице, Бенефициар, похоже, нечто уяснил. Это открытие коробит, если не бесит своим неудобством, баламутя его, хоть и нестройный внешне, но армированный могучим стержнем мир.

Пытаясь сбить оторопь, в конце концов, его одолевшую, Бенефициар зажмурился. Протер, как после глубокого сна, лицо и потянулся к ящику письменного стола. Выдвинул, извлек из него листок бумаги и ручку. Удобно уселся на стуле, приладил лист и одним росчерком пера написал: «Причитающееся получил. Сегодня 08.02.1980 года, Крис». Протянул лист Кроссмену.

– Пересчитывать не поедем. Как и договаривались, шифр сообщишь в аэропорту. Деньги на билет получишь. А теперь за работу, времени у нас в обрез.

В 10:30 на территорию платной стоянки йоханнесбургского аэропорта въехала диковинная машина – «Муниципалитет Йоханнесбурга. Служба отлова бездомных собак», сроду здесь не появлявшаяся.

Дежурный по стоянке метнулся было, чтобы отвадить, как ему казалось, по ошибке забредшего гостя, но вновь сел, подумав: «Все-таки муниципалитет. Не исключено, санэпидемстанция. Своя «карета», быть может, сломалась – вот и приперли, смежников оседлав. А у меня через деление масляные подтеки…»

Смотритель откровенно растерялся, когда из машины весело вывалился мужчина в ярко-оранжевой куртке с лицом восторженного недоумка. Он захлопнул дверцу и проследовал в торец собачьей усыпальницы. Сноровисто дернул запор, приоткрыл одну створку и, просунув руку, достал короткий деревянный брусок, которым застопорил образовавшийся зазор. Как показалось дежурному, что-то сказал.

«Муниципалитет» зашагал прямо к будке смотрителя.

– У вас оплата тарифом сразу или по факту? – бойко спросил «оранжевый», поравнявшись с окошком сторожки.

– По факту, сэр, – учтиво ответил смотритель.

– Ну и хорошо, – «куртка» достала из кармана голландский паспорт (смотритель за восемь лет работы их различал безошибочно) и, вернув его обратно, скоро из виду исчезла.

Смотритель ходил по сторожке как бы от нечего делать. Через некоторое время подумал, что последние недели подарили слишком много сюрпризов, и все они брали начало в секторе «С».

Три недели назад похожий на индуса брюнет припарковал в «С» прокатный джип и, ни гроша не заплатив, исчез с концами. Через несколько дней к откровенно брошенному автомобилю, как мухи на мед, начали слетаться нетривиальные личности, именовавшие себя кто как: представитель прокатной компании, страхагент, судебный пристав и прочая явно самозваная публика, не торопившаяся предъявить документы, которые бы указывали на связь с автомобилем. Спустя неделю джип ночью взломали, выметя из него всю документацию. А  дней пять назад злосчастный автомобиль изъяла полиция – явилась куча слуг закона с эвакуатором. На слабый протест хозяина «Кто заплатит за стоянку?» ответили: «Ясно кто – прокатная компания».

По правде говоря, как хозяин, так и смотрители спокойно вздохнули, когда джип со стоянки исчез, – настолько нездоровый ажиотаж вокруг него разгорелся.

Сегодня, откуда не возьмись, в том же «С», новый возмутитель спокойствия.

“Что «муниципалитет» на платной стоянке забыл? – спрашивал себя смотритель. – Ведь включив указатель экстренной остановки, ему дозволенно парковаться, где вздумается, а сирену – идти на красный свет. А эта приоткрытая, застопоренная створка… Неужели проветривает? Не приведи господь, прокаженные оттуда стаей! Беды не оберешься! Клиенты затаскают по судам. Хозяин же, не разбираясь, в шею. Хочешь, не хочешь, нужно поглядеть”.

Смотритель бесшумно закрыл за собою дверь, но, выйдя за пределы сторожки, замер в нерешительности – его обоняние уловило запах собачьих экскрементов. Все же, осторожно ступая, двинулся к «С». Метров за десять до собачьей усыпальницы он услышал приглушенные голоса, остановился, прислушался.

Двое тихо разговаривали по-английски, но диалог отзванивал едва сдерживаемой внутренней экспрессии. Английский для обоих был неродным – смотритель это определил сразу. Выговор одного, должно быть, сильно простуженного, напоминал английский африканера, а другой – грешил пренебрежением большей части произносительных норм. Но владели языком оба свободно.

Только что расплатившийся водитель выскочившей из сектора «D» «Мазды» чуть не сломал шею, видя, как смотритель на цыпочках крадется к муниципальному грузовику.

Смотритель обошел грузовик с тыльной, закрытой от въезда на стоянку стороны, прильнул к жестяной коробке, прислушался.

– Худо мне, вколи… – прохрипел «африканер».

– Не знаю, право, не знаю. Без врачебного диагноза – сумасшедший риск, – отозвался прогульщик цикла фонетики.

– Вколол бы сам, но не могу. Так сдавило… Вколи, говорю! – «африканер» добавил децибел.

– Нужник долбанный все! Дыхание от него сперло. Живодер скоро воротится, выйдешь на улицу – полегчает.

– Нужник здесь не причем, в груди давит… – последнее слово дежурный едва расслышал.

– Хватит мазохизма, вызову скорую!

– Знаешь же: это невозможно. В тюряге сидеть не хочу…

– Зато жизнь сохранишь.

– Насколько нужно и так сохраню, вколи только. Иначе код не дам.

– Послушай, а толку что ты летишь? Тебя же не существует, погибшим ведь числишься. Случись, объявишься, судя по тому, что о тебе писали газеты, тебя и там арестуют.

– Долетев, выполню приказ, вколи…

– Как ты меня… А кто в Мюнхене встретит? Можно подумать – дежурят в аэропорту?

– Позвоню из зала регистрации.

– Вряд ли сможешь…

– Не смогу, собачник наберет. Встретят – отчитаюсь. Вколи.

– Все бессмысленно.

– Боишься, что инъекция не в жилу?

– Я уже ничего не боюсь. Вижу, яснее ясного: у тебя помрачение рассудка.

– Поясни, но вначале вколи.

– Смысл в схеме, которую, слепо следуя приказу, ты выстроил? Где гарантия, что пройдешь паспортный контроль? По целому ряду причин, две из которых паспорт. Его уже, не исключено, хватились, оповестив полицию. Не говоря о качестве работы… Кроме того, доверить секретный телефон незнакомцу, пусть из волости непуганых идиотов, – здесь я просто молчу. То, что я вижу, сплошное нарушение приказа, а не его выполнение! Вдобавок ко всему, своим задержанием подставляешь и меня.

– Демагогия все… – с трудом выцедил из себя «африканер».

Наступила пауза, на протяжении которой смотрителю хотелось схватить себя за мочку – то ли заиндевевшую от перегрузок слуха, то ли вопрошая себя: услышанное – реальность или крутящийся кассетник с продолжением «Крестного отца», не выпущенным пока в прокат.

Зазвучали слова, на языке смотрителю неизвестном. Все, что он смог по хрипоте голоса определить, говорил «африканер», а по размеренным паузам – назывались цифры. На этом речевая дорожка оборвалась, но тихо не стало, зашелестел целлофан, а чуть позже – раздался характерный звук разрываемой упаковки. Что-то упало на пол, покатилось. И, наконец, какая-то возня, почти неразличимый стон.

– Эй, где вы там!? – раздался крик, донесшийся непонятно откуда.

– Смотритель вжал голову в плечи, но мало-помалу сообразил: кричали со стороны сторожки, будка здесь не причем. В ней все замерло, как и него внутри.

Дежурный выглянул из-за будки. Увидел «оранжевую куртку», переминавшуюся у входа и нетерпеливо кого-то высматривающую. Судя по нацеленности на сторожку, его. Со стороны кабины он обошел грузовик, и, как можно естественнее, зашагал к сторожке.

– Ах, вот вы где! – обрадовалась «куртка», увидев стремительно набирающего ход смотрителя.

– Что у вас? – буркнул дежурный, поравнявшись с “курткой”.

– Как что? Рассчитаться…

Смотритель в рассеянности прошел мимо, но у входа в сторожку нехотя обернулся.

– Службы муниципалитета у нас бесплатно, проезжайте.

– Да я собственно… – замялся «оранжевый», не зная куда деть паспорт, за последний час разбогатевший на билет «Люфтганзы».

– Езжайте, – смотритель открыл дверь сторожки.

Он запер дверь на ключ, чего в дневные смены по обыкновению не делал и нажал на тумблер разблокировки шлагбаума. Перенес к противоположной от входа стене стул, регистрационный журнал и, разместившись за прилавком, углубился в записи. Показывал всем видом: не кантовать.

«Оранжевый» подъехал к сторожке, затормозил. Высунувшись из бокового окна, хотел что-то крикнуть, но, увидев прямую, демонстративно повернутую спину смотрителя, в недоумении фыркнул и нажал на газ.

Собачья усыпальница проехала пару сотен метров и перед въездом на кольцевую аэропорта остановилась. Створка будки чуть отворилась, из нее показалась голова жгучего брюнета в нахлобученной бейсболке и массивных солнцезащитных очках. Брюнет осмотрелся, осторожно спрыгнул на асфальт. Брезгливо протер ноги, отряхнулся, начал прикрывать створку, но одернул руку. Казалось, вспоминает не забыл ли чего внутри. Подался немного вперед, намереваясь просунуть голову, но передумал, резко хлопнул створкой. Торопливо поправил очки, решительно двинулся к автобусному терминалу.

По пути он что-то бубнил, порой истово, но явно не молитву – то ли речитатив, то ли считалку какую. Забравшись в рейсовый автобус, попросил у соседки, дамы средних лет, ручку. На ладони записал два ряда цифр и с серым от изнеможения лицом, но со светившимися вымученным обретением глазами откинулся на сиденье. Недолго, однако. Через две остановки вышел и, поймав такси, бросил водителю: «На автовокзал».

Минутами ранее в зале вылета аэропорта объявились два необычных посетителя: больной в коляске с  перевязанной шеей и головой, но в новом, как с иголочки, костюме и пышущий здоровьем увалень в ярко-оранжевой куртке, выполняющий функцию тяни-толкай. На сиделку он не тянул – ни своей разухабистой внешностью, ни явной растерянностью перед размерами и рассредоточением служб зала.

Мыкающийся на грани обморока подопечный то валился подбородком на грудь, то с трудом отрывал голову, но по четким  командам,  которые отдавал когда рукой, а когда устно, чувствовалось: он тянет за собой рикшу, а не наоборот. Покрутившись в центре зала по окружности, дуэт покатил к череде телефонных автоматов. У ближайшей кабинки «оранжевый» бросил подопечного, распахнул дверцу. Удерживая ее спиной, потянул коляску  на себя. Отстранился и вкатил ее с пассажиром в кабинку. Приподняв за поручни, развернул коляску анфас к телефонному аппарату. Снял трубку, забросил несколько монет, стал набирать номер под диктовку больного, переспрашивая каждую цифру. Дважды сбивался, начинал все с начала. В конце концов, справившись, вручил трубку «коляске».

Опекаемый скривился, похоже, от внутренней боли, и силился неверной рукой прислонить телефон к забинтованной голове. Повернулся к увальню и резким жестом показал: прижми к уху. Тот растерялся, но все же сообразил, что нужно.

Губы забинтованного задвигались в унисон болевым гримасам на лице. Поначалу трудно было понять: он изрыгает ругательства, изнемогая от недуга, или с кем-то говорит. Впрочем, скоро движения губ увяли. Лицо вытянулось, широко распахнулись глаза, мутные, но отчаянно ищущие выход. Забинтованный отстранился от трубки, шея согнулась, застыла. Из поля зрения глаза исчезли, но их избыточное давление незримо передавалось – по взбучившейся шее и охватившей опекуна оторопи – он все еще норовил приладить трубку к забинтованному уху, не понимая, что разговор закончен.

Увалень тряс забинтованного за плечо, что-то крикнул –  тот даже не шелохнулся. Казалось, застрял в корсете душевного шока – столь сильного, что залил свинцом прежнюю, физическую боль. Рикша чертыхнулся, рывком извлек коляску, зло покатил к стойке регистрации. Там долго блуждал, пока не нашел рейс «Люфтганзы» на Мюнхен. Пристроился в конце очереди, где переминался с ноги на ногу, в нетерпении толкая коляску взад-вперед перед собой.

Благообразная, немецкой прилизанности старушка из головы очереди обернулась. Заметив инвалидную коляску в хвосте, раскатываемую с виду дорожным рабочим, заинтересовалась, то и дело выглядывая. Но кроме мужской руки, одетой в рукав дорого пиджака и матерчатую перчатку, в коляске ничего рассмотреть не смогла. Обуреваемая скорее любопытством, нежели состраданием, показала «оранжевому» – проходите, пропущу. Он кинулся вперед, словно все это время ждал, что его пропустят вне очереди.

Клерк открыл выложенные «оранжевым» билет и паспорт, вздернул в недоумении голову:

– Чье это?

«Оранжевый» просигнализировал ладонью вниз.

На лице клерка обозначился злой прищур, мол, что за розыгрыш.

Недолго думая, «оранжевый» приподнял коляску за поручни.

Клерк увидел перевязанную бинтами макушку, чуть не охнул. С опаской привстал, перегнулся через стойку. Прежде, чем рассмотрел перебинтованный манекен, заметил: вся очередь – кто с сожалением, а кто в ужасе – смотрит на больного, а стоящая первой к стойке старушка, обомлев, прикрыла ладошкой рот.

Хотя больных и инвалидов перевозилось немало, клерк растерялся: такого пассажира, похоже, обгоревшего, но главное – впавшего в ступор, ему прежде оформлять не доводилось. Он потянулся к телефонной трубке, намереваясь вызвать начальника смены, но одернул руку. Его остановили глаза больного, незримо давящие через стойку. Не болью, не болезнью и не отчаянием – крахом. Тотальным крахом, который испытывают только самоубийцы.

– Давайте ваш билет, – нехотя проговорил клерк и поднял глаза на «оранжевого».

– Так я дал, и паспорт и билет… – прогундосил “оранжевый”.

– Ваш билет и ваш паспорт, вы ведь сопровождающий.

– Безусловно, но я не лечу. Вообще-то, я тороплюсь на работу.

– Не понимаю. А он как долетит? – изумилась «регистрация».

– Оплачено сопровождение.

– Подождите, а где справка от врача?

– Какая?

– Что больной может перенести полет!

– Все в паспорте, там, наверное…

– Наверное… – «регистрация» неудовлетворенно помотала головой, открыла паспорт. Сверила билет со списком пассажиров, просмотрела больничный бланк, квитанцию о сопровождении. Все сложила обратно, постучала паспортом по столу, колеблясь принять решение.

– Все-таки не понимаю, зачем он, голландец, в таком состоянии в Мюнхен летит, – клерк перекладывал из руки в руку паспорт. – Не напутать бы чего, не ровен час вернут обратно. Аэропорт – не приемный покой.

– Он кому-то звонил, номер очень длинный. Родственникам, вероятно, чтобы встретили.

– А почему вероятно!? – возмутилась «регистрация». – Вы кто ему?

– Да я… – «оранжевый» смешался.

– Ладно! – клерк выложил на прилавок паспорт с билетом. – На паспортном контроле решат. Катите к тем воротам и дождитесь стюардессу сопровождения. Вот что еще. На полчаса задержитесь, пока пограничники не дадут О.К.

Томная, белокурая «Люфтганза» изменилась в лице, увидев, что сопровождать придется тяжелобольного, а не, как обычно, ребенка – самое покладистое существо в полете. Взяла у «коллеги» паспорт, который тот не знал куда пристроить, проверила, не стоит ли коляска на тормозе, и едва выговорила: «Прощайтесь».

– Счастливого пути! – прокукарекал «оранжевый», сразу взглянув на часы. И уже вдогонку, растерянно: «Так и не назвался…».

Скоро бесивший таксистов «Отлов бездомных собак»,  нахально припаркованный у входа в терминал, выключил сигнал аварийной остановки и исчез из виду.

Молодой пограничник скорее поглядывал на изгиб бедер стюардессы, нежели на паспорт убывающего, загадочно ей улыбаясь. Не развернул даже больничный бланк – эка невидаль душевнобольной! ЮАР – страна наследственной шизофрении, совался чего!

– Всегда добро пожаловать! – пограничник смачно хлопнул печать убытия.

– Добро пожаловать в Германию! – игриво улыбнулась стюардесса, забирая паспорт.

Больного разместили в бизнес-классе, куда не было продано ни одного билета. С VIP то и дело заговаривали – как сама опекунша, так и старший стюард: предлагали напитки, сводить в туалет. Переходили с английского на немецкий и обратно. Но тот упрямо, задраив все люки, молчал. Не менял и свой столбнячный профиль – огромными, обезумевшими потерей смысла глазами буравил кресло напротив. К обеду не притронулся, и сока не пригубив.

К середине полета опекунша махнула на него рукой – уже не обращалась и даже поднос с ужином не принесла.

Чуть раньше, за три с половиной часа до посадки, географически – где-то над Ливией, доставлявшая экипажу напитки стюардесса увидела: больной прислонился к боковой стенке, но глаза по-прежнему открыты. Она аккуратно наклонилась, захлопнула шторку окна.

Перед самым приземлением стюардесса встревожилась, не совсем понимая почему. Тут в пищевом отсеке лицом в лицо она столкнулась с опекуншей больного и, обомлев, схватилась за грудь. Ее вдруг проняло: глаза больного, в которые она мельком успела взглянуть, были мертвы. Выглядели такими же, как и у вытащенного из машины мертвеца, некогда увиденного на шоссе Мюнхен-Пассау и до скончания века запомнившегося. А дезориентировал ее тяжелый ступор, в котором пассажир поступил на борт.

– Он умер, – еле проговорила стюардесса.

– Кто? Больной!? – вскрикнул старший стюард.

– Давно… – стюардесса упала в объятья подруги без чувств.

От уже пристегнутых ремнями, изготовившихся к посадке пассажиров не ускользнуло: пронесшийся по проходу старший стюард взволнован. У всех, кто знал о крушении этого же рейса месяц назад, душа ушла в пятки.

Стюарду хватило и секунды понять, что свалившееся к тому моменту набок тело пассажира бездыханно, мертво. Тем не менее, он протянул ладонь к сонной артерии, прощупал, но лишь убедился в визуальной оценке.

Инструкция предусматривала объявить по громкой связи: «Летит ли среди пассажиров врач?» При наличии такового – пригласить. При отсутствии – попытаться реанимировать самому. Но самолет заходил на посадку –  ответственейший элемент полета. Спокойствие пассажиров, их нахождение на своих местах превалировало над нуждой оживления лишь одной, скорее всего, бесповоротно оборвавшейся жизни.

Стюард взял усопшего за ладонь, но тотчас отпустил – она была совершенно холодной. Он распахнул ящик для ручной клади, вытащил два одеяла. Одним укрыл покойного, а другим занавесил все купе, защемив верхний конец путем захлопывания самого ящика. Сообщил о случившемся экипажу.

Капитан связался с землей, задействовал необходимые службы.

На посадочной полосе лайнер «Йоханнесбург-Мюнхен» встречали полицейская машина и скорая помощь, но сходившие по подогнанному к хвостовой части трапу пассажиры их даже не заметили. Долетели с миром, скорей бы получить багаж…

Глава 32

Рядом с йоханнесбургским рейсом разгружался борт «Бритиш Эавейз» из Лондона, выруливший на площадку высадки пассажиров на четверть часа позже «Люфтганзы». Последним на трапе появился Харви Ачерсон, ранее засветившийся как лейб-егерь охоты на призрак Сахары. В миру – спецкор лондонской «Дейли Миррор» во французской Африке. Впрочем, бывший. Его подработка в Чаде на «Ди Вельт» как-то всплыла, Харви отозвали в Лондон и, как ему предсказывал Айзенкрот, главный редактор «Ди Вельт», вышвырнули с волчьим билетом вон. В любую англоязычную газету  мира доступ Арчесону отныне закрыт, даже служащим секьюрити, невзирая на его славное альпинистское прошлое. Разве что в «Москоу ньюс»…

Ачерсон неуверенно ступил на площадку трапа, вдруг подумав: «Зачем я здесь? На что рассчитываю? Чем «Ди Вельт» поможет? Немецкого я не знаю, а знал бы – малая отрада. Не каждый Владимир Набоков…»

Промелькнула концовка вчерашнего разговора с Айзенкротом: «Не знаю, чем помочь… Посмотрим».

Экс-журналиста обуяло вернуться в салон и махнуть в Лондон обратно – доносящиеся на лающем немецком объявления резали ухо, бесили. Но две уставшие, примятые ночным рейсом стюардессы уже задраивали выход…

Харви невольно осмотрелся, увидел под крылом соседней «Люфтганзы» полицейских и парамедиков. Преобразился,  мгновенно переключившись с волны рефлексий на волну профессиональную. Живо сбежал с трапа, спокойно зашагал к скоплению  экстренных служб у крыла соседнего борта. Достал из портфеля фотоаппарат и, как истинный профессионал, в скоплении народа растворился.

На трапе «Люфтганзы» показался прогнувшийся парамедик с держаками носилок в руках. Несколько секунд приноравливался сделать первый шаг.

Харви заметался в поисках лучшего ракурса для снимка. Вспыхнула вспышка, потом еще раз. Когда  напарник парамедика покинул лайнер и на носилках обозначилось одетое в черный целлофановый мешок тело Ачерсон уже клацал безостановочно.

Подъехал минибус без окон с открывающимися сзади дверками. Из кабины выскочили два молодца в темно-зеленых комбинезонах и черных куртках, накинутых поверху. Перехватили у парамедиков носилки с грузом, распахнули зев, сноровисто закинули внутрь. Оперлись о боковую стенку, как по команде сложили руки и чего-то ожидали. Харви сообразил: морг дожидается заключение врача с места происшествия.

И, на самом деле, спустя минуту по трапу спустился врач. В руке он держал несколько бланков и ручку – видно, только что завершил работу. Испросил у «зеленых комбинезонов» служебное удостоверение, внес в бланки какую-то запись, один экземпляр оставил у себя, а другой передал служивым.

С интервалом в несколько минут автомобили парамедиков и морга исчезли из виду, но полицейские остались, хотя и со взлетной полосы  убрались – затолкались греться в свой «Ауди».

Могло показаться, что эпизод себя исчерпал, и экс-журналисту время определиться с планами, в какой терминал путь держать – прибытия или транзита, дабы улететь обратно. Но Ачерсон, ежась от холода, ни на шаг не отступал от трапа.

Наконец, приблизительно через сорок минут, дверь лайнера отворилась. В ее проеме показался фактурный мужчина в гражданском, возраст – в районе сорока. Ачерсон вздернул фотоаппарат, но сразу опустил.  Его недюжинная интуиция подсказала: это – следователь, с ним лучше не связываться. Ведь сам он  здесь не кто иной, как злостный нарушитель норм поведения пассажиров. Недалеко и загреметь в подследственные.

Нарушитель юркнул под трап и дождался, пока «Ауди» отъедет. Почти сразу по ступенькам застучали его шаги, ускорявшиеся по мере того, как он продвигался вверх. Харви увидел, что дверь закрывается.

– Постойте, я забыл свои вещи! – крикнул Ачерсон.

– Какие? Вы не летели… – опешила стюардесса, остановившись на полпути.

– Я все расскажу! – Ачерсон юркнул в узкий проем.

– Вы не наш пассажир, сэр! – повысила голос бортпроводница. – Пассажиры рейса давно минули паспортный контроль!

–  Я журналист, мэм! – Ачерсон вымученно улыбнулся, с трудом переводя дыхание.

– Какой еще… – через шторку в бизнес-классе просунулась голова бортинженера.

– Я журналист «Дейли Миррор», Лондон. Только что прилетел – отрапортовал Харви Ачерсон с детским задором.

– Минутку, – голова летчика скрылась из виду. Через щель Харви успел заметить: в ближайшем салоне командир корабля проводит с бортпроводниками и экипажем совещание.

– Ваши документы! – отбросив шторку, командир ворвался в бизнес-класс. – Журналистам не место за пределами здания аэропорта!

– Я прилетел рейсом «Бритиш Эавейс»…

– Что!? Они давно разгрузились!

– Мой профессиональный долг…

– Долг, говорите… Связь, немедленно вызвать полицию! – последняя фраза прозвучала по-немецки, но слово «полиция» Харви разобрал.

Ачерсон подался назад, разворачиваясь, но тут увидел карман с газетами, застыл. Изучал не более мгновения – бросился стремглав из самолета, испугав до смерти и без того шокированную кончиной на борту стюардессу.

На счастье Ачерсона, в три ночи зона высадки была практически пуста. Через четверть часа он, безошибочно сориентировавшись, вошел в терминал паспортного контроля, где, кроме скучающего контролера, жизни не замечалось.

– Вы откуда? – удивился контролер.

– Из Лондона.

– Как это? Лондонский приземлился два часа назад!

– Я, знаете, отравился, в туалете терминала просидел, – беспардонно соврал Ачерсон, прочувствовав, что капитан от вызова полиции воздержался. Скорее всего, посчитал: с меня и одного происшествия на сегодня хватит.

– Что-то непохоже… – сомневался контролер. – Из туалета с фотоаппаратом на шее?

– Так прихватило, что снять не смог.

– Н-да, – оценивающе протянул контролер, но вдруг оживился: «Недаром шутят, что, не имея своей кухни, англичане сто лет с французами воевали».

– Сто лет живут лишь враки, люди меньше… – патриотично вздохнул Ачерсон.

– Следующий раз летите «Люфтганзой», – контролер вручил Харви проштампованный паспорт.

Три ночи – пик сновидений, до утренних экзерсисов еще рано. Сие обстоятельство Харви не смутило, он скомандовал таксисту: «Штаб-квартира «Ди-Вельт».

Секьюрити по-английски не говорил, но, разобрав «Айзенкрот», полез в журнал. Однако  ничего не нашел и развел руками. Харви окинул взором лобби. Обнаружив уголок для посетителей, потопал туда и завалился в кресло и, конечно, заснул.

Ровно в 9:00 главный редактор стремительно вошел в лобби, расстегивая на ходу пальто. Остановился, чтобы поздороваться с охранником, когда заметил, что в секторе для посетителей спит респектабельно одетый мужчина средних лет.

– А это кто? – возмутился Айзенкрот.

– Сменщик сказал – иностранец. Все, что понял «Айзенкрот».

– Эрих, немедленно разбудите. Выясните, почему он здесь. Если очередной параноик, выставьте вон! – Айзенкрот направился к лифту.

– Будет сделано, господин главный редактор!

За последние четверть суток Харви повторно угрожали полицией, и в очередной раз ему удалось отбиться. Подскочивший на шум спортивный репортер, сносно говоривший по-английски, помог погасить конфликт. Позвонил зав. канцелярии главного редактора, разъяснил: к шефу на прием рвется английский журналист Харви Ачерсон. По его словам, близко с ним знакомый.

– Ачерсон? Хм… В лобби говорите? Пусть подождет.

Через полчаса Харви принял начальник отдела новостей.

– Дорогой мистер Ачерсон! Шеф просил передать: он высоко ценит наше с вами сотрудничество. Рассчитывает, что оно продолжится… Мы готовы рассмотреть любую ценную наработку. В качестве фрилансера, так сказать… Жаль, прибыли без звонка…

– Не утруждайте себя подтекстами, Фриц, все ясно, – грубо оборвал собеседника Ачерсон. – Скажите лучше: в сегодняшнем номере есть заметка о смерти пассажира на борту «Йоханнесбург-Мюнхен»?

– Откуда? Я только узнал об этом.

– Всплыли подробности?

– Пока никаких. Наши источники в полиции не всегда эффективны. Опасаются сливать, чтобы себя не подставить…

– Я заснял серию снимков…

– Каких?

– Когда выгружали усопшего.

– Прелестно! Купим их у вас – снесусь лишь с шефом.

– Вот-вот… Только с шефом переговорите о другом.

– О чем же?

– Напрягите всю цепочку: «Люфтганза», полиция, морг. И продуйте их насквозь! Сколько бы это не стоило!

– Постойте, у вас что – зацепки, помимо снимков?

– У меня, представьте себе, голая интуиция.

– Ну, знаете… На повестке, возможно, рядовой инфаркт…

– Фриц, передайте шефу все слово в слово, именно так, как я сказал. Я – пока в гостиницу, высплюсь и приведу себя в порядок. Встретимся после обеда, в часика три. Не забудьте предупредить секьюрити. Удачи!

Айзенкрот пытливо рассматривал Харви Ачерсона, чем британца ничуть не тревожил. Более того, внушал здоровый оптимизм.

Харви ни на йоту не сомневался: причина аудиенции – смерть пассажира на борту лайнера «Йоханнесбург-Мюнхен». Никакие гуманитарные мотивы не могли подвинуть этого кашалота масс-медия на незапланированную встречу с ним. Ибо более идиотского поступка, чем без согласования примчаться в солиднейшее издание, он в своей карьере не совершал.

– Именно таким я и представлял вас, Харви. Вы такой же, как и на фото, жилистый, подтянутый, неустрашимый. Единственно, чего не могу разглядеть, печать Шамбалы. Признайтесь, в горы вы лазили за этим?

– Не в моей ситуации спорить… – Харви ехидно хохотнул.

– Вы вновь на коне, осмелюсь вам сказать.

– Я весь внимание, Герр Айзенкрот.

– Собственно, задержу вас не надолго, – Айзенкрот увел глаза в сторону, – чтобы известить: мы купим снимки. И, конечно, выразить признательность…

– Это все? – экс-журналист опешил.

– А что еще? – Айзенкрот искренне удивился.

– Я не нуждаюсь в  той подачке, которую снизойдете мне заплатить.

– Не понимаю…

– Я ищу тему, отвечающую моему уровню, разумеется, с соответствующим гонораром, – твердо сказал британец.

– Харви, понимаю: вы пережили трагедию – хотя и вышли из нее не нищим, с 50.000 марок в кармане. О какой разработке идет речь? Немецкого вы  не знаете, не говоря уже о местных реалиях! – Айзенкрот развел руками.

– Совершенно необязательно при сегодняшнем разделении труда! – возразил Ачерсон. – Но не это главное. Я, знаете ли, полагаюсь на интуицию. Поверьте, она  меня сюда не зря привела! В общем так, я не продам фото, пока не узнаю подноготную дела. Не прочь даже их баш на баш обменять…

– Встреваете в сугубо внутринемецкое дело, –.поиграв желваками, высокомерно заметил главный редактор.

– Смотрите, завтра о происшествии напишут другие. Просветившись, снимки сохраню… – парировал визави.

– Не напишут, на ближайшие три дня прокуратура издала запрет.

– Тем более. Значит, натурообмен симметричен.

– Просто гипнотизируете настойчивостью! Пленка с вами?

– Сдал в фотоателье проявить.

– Сходите тогда за ней.

– Никуда я не пойду, – зло отрезал британец. – Вот квитанция, пошлите курьера. И не тяните резину, склонив меня работать бесплатно.

– Марта, зайдите ко мне, – распорядился Айзенкрот, обратившись к селектору. Отдав распоряжения о пленке, продолжил:

– Надеюсь, понимаете, что прокурорский запрет с этой секунды распространяется и на вас.

– Без прописных истин, пожалуйста.

– Признаться, Харви… – Айзенкрот запнулся, – если бы не мой нажим, рыться в этой, на первый взгляд, рядовой истории в газете бы не стали. Прислушался к вам и не прогадал…

– Вот видите!

– Итак… – Айзенкрот набрал воздух, –  покойный скончался от инфаркта, сразившего его сутки назад. Порой инфарктники не знают, что с ними. Но не в этом случае – фигурант поступил на борт судна в инвалидной коляске. Как и почему больной на грани смерти отважился на полет – пока остается загадкой. Дальше – больше. Паспорт покойного – поддельный, как и найденная в паспорте медицинская справка. В ней  говорится: больной пострадал от ожогов, отправляется для дальнейшего лечения в Германию.     Вместо ожогов патологоанатом обнаружил слой несмываемой черной краски на шее, ушах, кистях рук, а на лице – частички клея, назначение которого пока неизвестно. Общее физическое состояние покойного – крайняя дистрофия.

– Еще не догадались, герр Айзенкрот? – в голосе британца мелькнула издевка.

– О чем?

– Ладно, поберегу ваши нервы. Простите, что перебил.

– Паспорт, как выяснилось, принадлежит 20-летнему голландцу, который три дня назад вылетел в составе туристской группы из Амстердама в Йоханнесбург. В нем заменена фотография и цифра в дате рождения –  1940 вместо 1960. Подделка столь искусна, что визуальный осмотр документа не вызвал подозрений. Лишь экспертиза выявила отклонения. Причем, по их мнению, использованы технологии, криминалистике неизвестные. Одно из предположений: применялись элементарные подручные средства, но руками Микеланджело фальсификации. И последнее: к расследованию подключилась контрразведка…

– Версии?

– Пока никаких. В полицейской базе данных, как и в картотеке Интерпола, покойный не значится.

– С чего бы ему? – хмыкнул Ачерсон.

– Что за ирония, Харви?

– В чадской эпопее все  детали помните? – спросил Ачерсон, поразмышляв немного.

– Чад здесь причем? Лишний раз напомнить о своей персоне?

– Так вот, – Харви не повелся на колкость, – на юге Чада наш герой замечен был еще раз. Правда, марку мотоцикла полицейский не смог определить, что и породило скепсис к его показаниям.

– Харви, что за умозрительная параллель!?

– Да не параллель это, герр Айзенкрот, а прямая линия, нанизавшая на себя одно и тоже событие!

– Линия между чем и чем? – главный редактор, чуть придвинувшись, застыл.

– Представьте себе, из Мюнхена в Мюнхен, то есть город, в котором мы находимся. Но вначале дослушайте. Так вот, тот полицейский показал, что за плечами у мотоциклиста был рюкзак. Причем, именно рюкзак с продетыми через руки лямками, а не прикрепленный к раме груз. Переварив свидетельство, я впервые приоткрыл для себя мотив поведения героя.

– Какого, Харви, черт побери! – вспылил Айзенкрот. По его округлившимся глазам можно было предположить: он скорее не в силах поверить в свое прозрение, нежели сбит с толку.

Экс-журналист обрел снисходительно-журливый вид, мягко спросил: «Разжевать»? Не дождавшись реакции, повысил голос: «Герой чадской эпопеи и труп с борта «Йоханнесбург-Мюнхен» – одно и то же лицо! Не зря говорил: жалею ваши нервы».

Айзенкрот хлопнул по крышке стола кулаком, вскрикнул:

– Надо же, связался! Ведь одного раза хватило!

– Что за истерика? – ядовито поинтересовался Ачерсон. – Жалко оставшихся пятидесяти тысяч? Они, не сомневаюсь, согласование акционеров прошли. Ждут меня в Нджамене дожидаются. Вы их, общеизвестно, окупили с лихвой, а сокрушаться, рассыпая дурные манеры, нечего. Впору думать о теме: «Смерть призрака. Кто за кулисами?».

– Ой, Харви, детством от вас так и тянет! – Айзенкрот вскочил на ноги,  бросился к окну. Раздвинул жалюзи, не пытаясь что-либо высмотреть. Отпустил, стремительно вернулся обратно. – Куда вляпались – знаете? Вот что вам скажу!

– Угроза или как вас понимать? – британец скорее насторожился, чем  обозначил афронт.

– Вам видна одна верхушка, хоть и насквозь. Что внутри, ни сном ни духом не ведаете!

– Интересно… – протянул Ачерсон.

– Ладно, потом об этом! Выкладывайте свои аргументы, Шамбалы посыльной.

Ачерсон встал, поставил на место барельеф Ремарка, опрокинувшийся на столе визави после удара, уселся обратно.

– Не вижу, что разжевывать, Конрад, – британец напустил задумчивости. – Все просто, как горох*. 10 января из Мюнхена в Йоханнесбург вылетел с грузом некто N. В небе над Ливией самолет терпит крушение. N и груз уцелели, оставшись, к своему счастью или несчастью, в системе банальных, земных координат. Тех самых, которых мы называем обязательствами, а в мире декларативного равенства – долгом. Этот кисло-сладкий императив глаголет: дуй-ка ты парень по маршруту дальше, раз сел не в тот салон.

N, оказалось, не отставной десантник, а самый что ни на есть отлично подготовленный агент. Расстояние до Йоханнесбурга покрывает когда пехом, а когда как придется. Испытывает при этом одну-единственную, тягость – проблему документов. Ибо все прочие, физические и духовные, ему, можно сказать, нипочем. Собственно, не будь этой преграды, мы бы о нем и не узнали. На ней он засветился в Ебби-Бу, введя в транс местного фотографа и француза-инженера, а через  неделю – безвестного пока юношу-голландца, который, как думается, обивает ныне пороги консульства, где доказывает: я – тот самый я, а не примазавшийся бур. Из-за злосчастных корок, то работавших, то нет, N менял облик, прыгал из одной расы в другую. Свидетельство тому – черная краска на теле и остатки клея на лице. Великодушно поясню: клеем крепилась негроидных черт маска.     Передав в Йоханнесбурге либо в округе упомянутый  рюкзак, N задание выполнил. Тут, к превеликому сожалению, его настигает инфаркт, что между тем не мешает ему через не могу вылететь обратно. Думаю, отчитаться, никакого иного разумного объяснения не нахожу.

Природа к фанатикам, хоть и снисходительна (сама изваяна на пределе риска), при откровенном глумлении над собой пускает их в расход. Прибирает в царство теней и многострадального N. Собственно, все, за исключением нашего баланса, разумеется. Призрак Сахары – на блюдечке, герр Айзенкрот, простите, на анатомическом столе. Осталось за малым – рассчитаться.

Айзенкрот застучал пальцами по столу, оттягивая их и резко отпуская. Склонил ухо, прислушался, выказывая внешне: к лешему всех –  намордники, фанатики, природы коварный оскал! Код сущего – в этих   щелчках, ладных, ритмичных. Успокоят, подскажут.

– Вот что, Харви, – Айзенкрот все еще стучал по столу, – возвыситься над природой, ее тупой стихией – свойство, которое и в моем почтенном возрасте вызывает изумление. В этом вы и N, как две капли воды, схожи. Хорошо, что у меня две дочери, а не сыновья. А то, слушая бы вас, исходил бы от зависти. Но, гениально вычислив неуловимого, а потом –  нюхом ищейки вырыв его из могилы, вы почему-то не задумались: какие дьявольские пружины запустили гонца? Неужели «Географическое общество» или «Лига альпинистов»? Вы, Харви, оказали мне сегодня неоценимую услугу, закрыв – как бы мне поначалу это не показалось бредовым – последнюю страницу эпопеи с N. Отныне я могу спать спокойно.

А теперь слушайте меня как можно внимательнее. Не успели мы опубликовать свой первый репортаж о призраке Сахары, взбаламутивший всю Европу, десятки ее наисерьезнейших газет, как мне позвонили. Отнюдь не из Бонна или, на худой конец, Претории, а из той епархии, перед которой Коза Ностра или Каморра меркнут, как сорванцы из неблагополучных районов на фоне витязей «Дельты». Она – невидимое мировое правительство. Во фраках, но хлюпающее по колено в крови. Когорта, которая не поперхнулась убрать обоих Кеннеди, выставив хваленую американскую демократию курам на смех. Белый дом и через сорок лет не отважится рассказать правду – кишка тонка. Да что там Белый дом – все правительства танцуют под их дудку. За исключением разве что стран Варшавского пакта.

Харви, мы переправляли им новости из Чада прежде, чем они шли в набор. И редактировал их не я, а назначенный сообществом куратор. Тему призрака свернули, вопреки сотням звонков от читателей, не потому, что он бесследно исчез, а получив от верхушки Корпорации конкретное указание. Кстати, задумайтесь: ваше увольнение – не их ли рук дело? Нами попользовались, как шлюхой, отфутболив в ночлежку с копеечной вывеской «Демократия»!

А теперь ответьте мне: в проекции сказанного есть ли у вас моральное право на замороженную часть гонорара? О юридическом просто молчу – трупами торгуют лишь на Ближнем Востоке. Идентифицированными, причем.

Резюме. Вы прямо сейчас встаете и идете в мою канцелярию. Называете Марте любой аэропорт мира, куда, после разговора со мной, хотели бы улететь. «Ди Вельт» оплатит билет и навсегда с вами распрощается. Слышите меня, Харви, навсегда! И пока я руковожу редакцией, вам запрещены любые контакты с «Ди Вельт» – ни открытки, ни телеграммы, ни телефонного звонка. Даже если оседлаете Даунинг 10. Последнее… – Хозяин кабинета неловко задвигался в кресле, будто оно ему мало. – Упритесь буйволом, но в мула не обращайтесь… – Айзенкрот как-то размазано, в сторону окна махнул рукой.

Через несколько секунд дверь в кабинете бесшумно захлопнулась, выпустив посетителя.

22 апреля 1999 года – 19 лет спустя

Глава 33

Где-то к полудню Каунас стал стекаться в советскую толкучку, казалось бы, давно почившую в Бозе. Как и сама империя зла, все чаще поминаемая в Литве без пены у рта, с неясными вздохами – судя по всему, неосознанной ностальгии.

Жизненный уровень некогда самой дремучей европейской окраины (о не знавшем трактора сельском хозяйстве речь) за годы оккупации несказанно вырос, обосновавшись между Грецией и Португалией. О чем соседи по общаге народов лишь мечтать могли…

Впрочем, толкучку Каунас напоминает лишь скоплением люду,  в подавляющей массе – мужского. Женщины, ее передовой отряд, как попрятались. Сильный пол стихийно кучкуется в подворотнях, скверах, кафе, разворачивает форумы дискуссий. В фокусе общегородского интереса – финал Евролиги по баскетболу, где впервые играет «Жальгирис», гордость, да что там – национальное наваждение литовцев. Жаль только, что не дома, в «Спортхалле», а в далеком Мюнхене. Поддержали бы, конфетти да матюгами «Киндер»* закидав!

Фанаты, многие опохмелившись, – воскресенье как-никак, схватываются из-за сущих пустяков, отчаянно спорят. Все же преобладает трезвый, взвешенный настрой. Как никак крохотная Литва – баскетбольная держава. Чего только два литовца в NBA стоят, когда у французов и итальянцев ни одного! А рассредоточившиеся по всей Европе десятки восходящих звезд!

Запах победы, ее неповторимо пьянящий аромат, витает в воздухе – слишком уж уверенно, с запасом прочности «Жальгирис» прорвался в финал. Впрочем, мяч круглый, а судьи – привередливы, нередко вершащие судьбу матча по настроению – на каком боку спалось.

Каунасцы столь поглощены дебатами о поединке, что, сообщи им о внезапной  отставке правительства, отмахнулись бы да и только.

– Туда им, демагогам, и дорога. Отстань! Лучше статистику по «Киндеру» скажи!

И, конечно, горожанам до лампочки, что устроитель вечернего бала в их издерганной сменой эпох жизни –  мало кому известный меценат, урожденный Каунаса, некто Шабтай Канторович. Именно он, на пару с национальной иконой Сабонисом, отважился воскресить былое величие клуба. Не сделай он миллионных вливаний в трещавший по швам бюджет, от «Жальгириса» осталась бы одна Галерея Славы – с пылящимися кубками советской чеканки на стеллажах.

Как и полагается владельцу клуба, он в эти минуты рядом с командой, в Мюнхене. Впрочем, не совсем. Закинув руки за голову, откинулся на кресле – почивает в номере люкс «Президент-отеля». Сама же команда убыла на тренировку – последнюю прикидку перед финалом. Делать ему там нечего, утомлять тренера назиданиями в такой момент – все равно, что ассистировать жене при родах.

На письменном столе – две стопки газет. В одной – немецкие, которые  утром заказал доставить в номер, а вторая – из Москвы, откуда, собственно, и прибыл в Мюнхен. Захватил, чтобы поразвлечься на досуге.

На Мариенплац, Максимиллианштрассе – не тянет, почтил своим присутствием с десяток раз. Больше в Мюнхене смотреть особо нечего. Американцы постарались…

Шабтай потянулся к стопке местных изданий. На самом верху «Франкфуртер Альгемайне».

«Ба, вот это название: «В Литве победу  «Жальгириса» ждут больше, чем  вступление страны в ЕС»!

Читай, дальше смотри. Составы, мнения тренеров, статистика, ставки букмекеров – два к одному ставят на «Жальгирис». Прекрасно! Обо мне, правда, ни слова… Ничего, завтра фамилия Канторович будет у всей Литвы на устах. Если верить обещанному, наградят престижным орденом и княжеским титулом в придачу. Вот он венец славы, о чем мечталось, что так ждалось. Интересно, в пятьдесят два – не поздно или в самый раз?»

Шабтай склонился над столом, подпер голову рукой, задумался, но скоро потерял покой: порывисто менял позы, переносил центр тяжести с одного локтя на другой.

«То ли ты обрел? – озадачился в конце концов Шабтай. – Прославиться в крохотной Литве – шел к этому? Все, на что способен?»

«Подожди, – ответил невидимый оппонент, – у миллионов других в биографии – одни записи гражданского состояния: родился, женился… В три бумажки жизнь обернута! Ну, не стал ты Онассисом – что из этого? Кто знал о его миллиардах, пока он не женился на знаменитейшей вдове?»

«Хм, получается, формула паблисити у нашей братии такая… Разнимся лишь невестами! Без них – ни славы не почестей? А моя суженная – «Жальгирис»?  Но, если разобраться, и хорошо, что газетчикам не интересны владельцы клубов. Проведав прошлое, раздули бы до небес. Не время сейчас… А завтра  – победителей не судят!

Прошлое…сколько там всего – скручено-намучено…» –  Шабтая постепенно завертело и, приподняв, унесло.

Он приземлился на вилле Лукаса, президента Ботсваны, в восьмидесятом, оставившем кучу мозолей в душе, но на просеку удачи выведшем.

– Понимаю ваш выбор, мистер Лукас. «Де Бирс» в добыче алмазов – то же, что «Локхид» в самолетостроении.

– Вы куда-то пропали, Шабтай, канарейка выпорхнула… – Лукас неотрывно смотрел на прислоненный к ногам посетителя кейс.

Сагу, развернувшуюся после падения в Сахаре «Боинга», Шабтай по известным причинам излагать не стал. Заметил лишь: «У меня были трудности, все позади».

– Замечательно, но время ушло. Собственно, чем могу быть полезен? – Лукас удивленно взглянул на гостя.

– Наш уговор остается в силе, господин президент. Выполнить его готов хоть сейчас.

– Вы серьезно? Сами сказали:»Де Бирс» – это… – президент запнулся.

«Неужели считаешь: я ставил только на тендер? – усмехнулся про себя Шабтай. – Мечтал, фантазировал – да! Жить без мечты – до скончания века икрой минтая питаться. За идею ухватился скорее, чтобы воображение Совмина сразить. На честолюбии играл: смотрите – у большого бизнеса отхватим, поддержим заодно континент. Купились, хоть и не в Совмине… Но какие нехилые ребята повелись!»

Шабтай невозмутимо улыбнулся и вернулся к прерванному разговору.

– В Ботсване – острая нехватка строителей, половина госзаказов не осваивается.

– Может быть… Но вы не строитель, Шабтай, – возразил Лукас.

– Проблема лишь в госзаказах, господин президент, за мной дело не станет, – гость выложил кейс на разделяющий его и хозяина журнальный столик. Весом – в десять раз легче, чем обещал за алмазный проект, но вполне адекватный предложению.

– Постойте, а инженеры, рабочие? Кроме поляков и венгров, в нашу Тмутаракань никто соваться не хочет. Да и те, при наших недопоставках, спят и видят, как им разорвать контракт.

– Эти и начнут…

– Вы не бредите, уважаемый? Их руководство на ночь читает должностную инструкцию вместо «Отче наш»!

– Оставьте это мне, господин президент.

Лукас оставил, прибрав со столика десять упаковок с лентой «Luxemburg Bank». Чуть пожелтевших в Сахаре, но в деноминации сомнения не вызвавших.

Через две недели объединенная бригада народной демократии, работая в две смены (в первую – по официальным контрактам), начала возводить первый жилой дом вновь созданной компании «Лиат».

Спустя месяц в Габороне высаживается десант из Израиля: строительные инженеры, прорабы, прочий мастеровой люд – всего двадцать человек. Под хватким руководством земляка создают УПК, объявляющий набор по всем строительным специальностям. Желающих обрести вечную профессию, а вместе с ней выбраться из нищеты – отбою нет. Везет далеко не всем, наставники придирчиво выбирают.

К концу восемьдесят первого компания «Лиат» разворачивает массовое строительство, щедро финансируемое из госказны. По всей стране возводятся сотни жилых, административных зданий, гостиницы и даже стадион. Недоучившийся инженер химических производств обретает  прочную репутацию Главного строителя страны.

Узнав, что его обвели вокруг пальца, Остроухов чуть было не отправляет Богданова, соучредителя алмазного проекта, в почетную ссылку, как Кривошапко. Но, полистав банковские распечатки секретного счета «Лиат», куда текут миллионы, остывает. Более того, выносит вердикт: «Трехмиллионный стартовый капитал компании на счета Конторы не возвращать, пусть крутятся».

За особые заслуги в развитии экономики Ботсваны президент дарует Канторовичу гражданство. Паспорт Ботсваны приоткрывает немыслимую для израильтянина возможность: время от времени наведываться в Москву и общаться с Богдановым. Компаньоны обсуждают стратегию капиталовложений, разногласий не ведают.

Подустав от строительной бума с его перманентным авралом, Шабтай сворачивает свой бизнес в Ботсване, переезжает в Сьерра-Леоне. Там, наконец, примазывается к добыче алмазов. Преуспевает, гребет деньги уже не лопатой – экскаваторным ковшом. Направо и налево сорит ассигнациями: прикупает самолет, виллы в Каннах, прочих престижных местах. Продолжает  богатеть. Исправно переводит долю компаньонов на их депозит. При этом время от времени, по их же указаниям, отстегивает на подозрительные счета, от которых так и веет интригой, если не шпионской тайной…

Советский Союз сотрясает перестройка, изначально сориентированная на  реформы социализма, но не его демонтаж. Измотанная гонкой вооружений и низкой эффективностью общественной системы, страна отчаянно ищет выход, ничего кроме балласта прошлого и глубокого разочарования в нем за душой не держа. В основном, катит по инерции, в плену  родовых заблуждений. Центральное из их – паритет в военной сфере.

Но, «проморгав» в свое время ядерную бомбу, не раз обжегшись на иных ноу-хау, американцы ужесточают контроль над продажей технологий, представляющих русскому ВПК интерес.

Между тем  присущие чистогану противоречия пускают трещины в стене Вэнса-Веника*, чем русские не могут не воспользоваться. Десятки внедренных и платных агентов погружаются в тектонику капитализма, вынюхивая тех, кто за деньги готов хоть родную мать продать. В ход идут подкуп, угрозы, лепятся подставные фирмы, дабы сбить с толку, запутать следы

Для Шабтая наступают золотые времена. Он – свой в западной системе координат. Московские партнеры  ему доверяют, подкидывают самые жирные заказы. Канторович все меньше засиживается в Африке, зато чаще курсирует в Европе, челнокует через Атлантику. Стрижет с каждой сделки немыслимые барыши. От бешенных денег теряет бдительность, попадает в поле зрения западных спецслужб. Те сдают его израильской контрразведке. Под прессом профессионалов, ломается, выдает себя. Идет на внесудебную сделку, получает девять вместо одиннадцати в обмен на признание.

На календаре восемьдесят седьмой, за 41-летним недавно купавшемся в роскоши мультимиллионером захлопываются ворота израильской тюрьмы строгого режима. Растворяется среди террористов, прочего злостного криминала.

Арест обрушился столь внезапно, что большая часть активов концерна «Канторович-Остроухов-Богданов» заморожена, поскольку находится в единоличной собственности президента. Пока держатель не объявится, не даст распоряжений, их участь дремать, учетной ставкой прирастая.

Четыре года спустя, в девяносто первом, империя мирно рушится и распахивает свои границы. Россия, преемница СССР, жаждая интегрироваться в мировое сообщество, восстанавливает дипотношения с Израилем, разорванные больше четверти века назад. И… с первых дней вентилирует вопрос о Канторовиче, чего только за его освобождение не суля. Объятая смутой, обнищавшая, отчаянно нуждается в твердой валюте. Не столь деперсонифицированное государство, как отдельно взятые, но крайне влиятельные личности…

В девяносто третьем отдувшийся за всех Шабтай выходит на свободу, отсидев пять с половиной из девяти. Герой, но с приставкой анти, не столь заматеревший, как муж, отбывший свое – на той стезе, где от сумы и тюрьмы не отрекаются. Отсидел, но не в сухомятку: обеды в камеру – из престижных ресторанов, девушки по вызову – на диване в кабинете начальника тюрьмы. Спустя годы, разоблаченный за оказанные Канторовичу «услуги»  «хозяин», – осталось за кадром, почему с задержкой – гремит на место подопечного. Не думается, что ему там столь сладко, как и протеже, спалось…

Шабтай сохраняет израильское гражданство и немыслимо как – право на въезд в США, где и застревает. Пухлый банковский счет питает безбедную жизнь, а знание западных реалий и языков, в обрамлении первого, – статус гражданина мира.

Образом великосветского рантье вскоре, однако, пресыщается. Его, истосковавшаяся по катаклизмам натура зовет в бой, к новым берегам. Оглядывается, видит: не прибрано к рукам одно постсоветское пространство, да и то – обмылками. Все энергоресурсы – лакомая земляника, оттяпали, пока он на нарах кроссворды фортуны разгадывал.

В страну, из которой так наяривал вырваться, но, в конце концов, вспыхнувшей путеводной звездой, тянуло не очень. Похоже, генная память мешала. Но там жили, зазывая, его друзья, с которыми сошелся накануне ареста, когда наведывался инкогнито по ботсванскому паспорту. Подельники же, получив свое по его выходу из тюрьмы, куда-то запропастились.

Шабтай чесался в подмышках памяти недолго и, прихватив пару десятков лимонов, приземляется в Москве. Как ни в чем не бывало, из фрака брокера и алмазодобытчика проскальзывает в халат фармацевта. За считанные годы обвивает паутиной своих аптек Россию, родную Прибалтику, многократно умножает начальный капитал. Повторно женится и, как и подобает толстосуму, на избраннице на пару десятков лет моложе. Своим браком поражает весь местный еврейский бомонд – сочетается под хупой*. Первым из российских воротил приобретает спортивный клуб – сказывается западная закваска. Затесывается в тусовки шоу-бизнеса, становится узнаваем, мелькает в светской хронике. Крепко ухватившись за судьбу, вручную движет свою дрезину дальше.

Шабтай вернулся из турне по кольцевой времени взлохмаченным, заметно подурневшим. По лицу растекся нездоровый румянец. В нем смешались усталость, застаревшие обиды, счеты. Не вызывало сомнений, что Шабтай не рад шальной волне, нагнавшей пену прошлого. Ряби духа стыдится, не прочь побыстрее выбраться на сушу.

Падре законодателя баскетбольной моды сезона приподнял стул, придвинулся столу. Зашарил подслеповатыми глазами, притом, что не носил, не нуждаясь, очки. Остановился на сотовом. Протянул к нему руку, но в сердцах отбросил. Резко оттолкнул стул, вставая. Поднявшись на ноги, осмотрелся, будто вновь что-то ищет. Наконец, сообразив, что ему нужно, обратился к стопке лежащих перед носом на столе русских газет. Сгреб ее, отправился в спальную комнату, бросил газеты на кровать. Снял тапки, улегся рядом.

«Коммерсант» почему-то не заинтересовал, отложил в сторону. Перешел к следующей – «Московскому комсомольцу». Бегло просмотрел первую страницу, принялся увлеченно листать. Остановился на разделе светских новостей, вчитался. Перевернул страницу – фото популярнейшей эстрадной дивы приковало внимание. Ниже, на полразворота, интервью с ней. Читать вместе с тем не стал. Всматриваясь в снимок, глаза зло сузились, но не надолго. Распахнулись изумлением, вскоре перетекшим в досаду.

Шабтай чуть скомкал газету, отбросил. Глаза увлажнились, набрякли. На них давил крест, немыслимо крупный для нательного, в который  звезда вырядилась для фото. Постыдная отрыжка, марающая сорочку ее изящного вкуса.

Он впервые услышал чарующий голос певицы еще в бытность арестантом – кто-то из приятелей подкинул кассету. Когда же лицезрел диву по «ящику» живьем, приятно удивился, разглядев близкие сердцу семитские черты. Перебравшись спустя годы в Москву, познакомился лично.

В те первые месяцы столица, казалось бы, спровадившая всех его соплеменников за бугор, обнаружила парадоксальный демографический срез. В прессе, на телевидении, во всех общественно значимых дискуссиях мелькали легко узнаваемые фамилии, лица, подбрасывая ассоциацию некой касты, выпущенной после многолетней изоляции из черты оседлости. Уж неизвестно чей и которой… Довлело ощущение, что едва глотнув свободы, она взбодрила российскую передовую мысль, заполонила творческие союзы. А все национальные богатства неким мановением просто рассосались в ее пакгаузах, возведенных буквально на глазах.

Объяв периметр, его стало распирать от гордости за сородичей. Но, пообвыкнув, Шабтай рассмотрел родовые пятна, когда до глубины души возмущавшие, а когда потешавшие трагикомедией. Крупнейшие режиссеры, писатели, актеры, ученые, чьи предки – до десятого колена иудеи, стыдливо румянясь, признавались лишь в своем  усеченном еврействе – кто наполовину, а кто, едва раскрывая рот, на четверть. До сотых дробей, слава богу, не доходило… Затем, по мере того, как страну лихорадило или наступало очередное затишье, аморфные половинки причудливо менялись местами – от отца к матери и наоборот* или вовсе исчезали. Шабтай, который и в годы махровой, подстегиваемой государством юдофобии никогда не открещивался от своих корней и, заслуживает внимания – единственное, чем на разухабистом жизненном пути не торговал, поначалу немел от пляшущего на костях предков транвестизма. Порой даже вскрикивал: «Смотрели бы хоть на себя в зеркало!» На дворе ведь стояли девяностые, вывалившие на головы россиян настоящий оползень свобод. Но, присмотревшись, увидел: вольница выплеснула из своего чрева и букет мутаций, где прежняя, регламентированная ксенофобия зачадила пуще прежнего из пущенного на самотек керогаза. «Человек – слаб, синтез фобий, можно понять…» – заключил он в какой-то момент, исчерпав для себя тему.

Нынешний крест дивы своей кричащей, короткой памяти избыточностью разворошил тот, вроде, навсегда свернутый разговор. В сознании всплывали, глухо позвякивая, темные, окислившиеся немецкие пряжки. До дикого унынья схожие своим огромным крестом и надписью Gott mit uns*. В нежном возрасте он часто находил их в окрестностях Каунаса. Ежился, усвоив с молоком матери, что они принесли его народу.  Пряжки с крестом воскрешали слезы близких, которыми начинался и заканчивался  каждый божий день в любой послевоенной еврейской семье. Рожденная в объявленной «свободной от евреев» Одессе эстрадная дива не могла этого не знать…

Скорее посерьезневший, чем погрустневший Шабтай аккуратно распрямил газету и вместе с прочими, лежащими подле него, переложил на тумбочку. Разоблачившись, решительно улегся спать, точно лишь для этого и прибыл в Мюнхен.

Шабтай вошел в автобус «Жальгириса» последним. Широко улыбнувшись, поздоровался. Ничем не выдавал, что поджилки мелко трясутся. Похлопал сидящего у входа Казлаускаса* по плечу, сказал: «Сяду сзади. Не сомневаюсь, как это сделать, ты знаешь». И, уже порядком отойдя, бросил через плечо: «После матча не забудь рассказать».

Вся литовская часть автобуса рассмеялась. Легионеры живо завертели головами, спрашивая: «О чем  он?». Услышав перевод, присоединились к веселью.

Шутник расположился в предпоследнем ряду у окна. Вскоре, когда автобус тронулся, взял себя в руки, даже умиротворился. Ему хватило и нескольких минут понять, что команда к матчу готова. Обрела тот единственный, неповторимый настрой, без которого не пересилить в схватке гигантов.

В лицах, жестах, осанках проглядывала убежденность в своих силах. Студеная, ничего с шапкозакидательством общего не  имеющая. Неброско раскачивалась бирка: мы сильнее, отлично знаем об этом. Именно сейчас, на ближайшие два часа, в этом конкретном матче, ибо лучше готовы. Ровно настолько, чтобы, не цепляясь за колесо фортуны, победить. Шабтай разбирался в баскетболе на уровне болельщика, но в хитросплетениях души более чем…

Откуда-то из-за ширмы мгновения выплыл кубок, который «Жальгирис», он уже не сомневался, увезет домой. Остро захотелось взять его в руки, водрузить в центре коллекции иудаики, стоимостью в десятки миллионов – предмет его пока единственной гордости. Потянулся к нему, но застыл, сбитый с толку странной мыслью: у евреев мясо с молочным не мешают. Обмяк, ушел в себя.

До самого дворца спорта ни о чем не думал. Лишь на самом донышке материи туманилось: его карьера как-то связана с Мюнхеном, чем-то он этому городу обязан. Но сытость обретения гнала облачность, не давая ничему завязаться.

Все же Шабтай едва помнил себя, пока катушка матча раскручивала свою снасть, когда рваную, а когда и вовсе исчезающую. Задавленный воплями болельщиков и животным страхом за судьбу кубка, а значит, и свою собственную, отведавшую столько, что и чаша стадиона мала, он напоминал забившегося от страха в угол мальчугана. То хватался за сиденье кресла, то вжимался в спинку, беззащитно горбясь, но из штопора дрожи не выходя.

Отпустило лишь за минуту до финального свистка, когда арифметически всем стало ясно, что семь очков «Киндеру» не отыграть. Встал на квелые ноги, присоединившись к запасным, которые давно вскочили со своих мест. Но выглядел скорее растерянным, нежели предвосхищал триумф.

Стан «зеленых» в полном составе ринулся на площадку, едва раздался финальный свисток. Повалил на паркет заканчивавших матч сотоварищей – образовалась куча мала. Позже, всласть потискав друг друга, «зеленые» запрыгали в дикой, полуязыческой свистопляске. С гиком отскакав, кинулись к Казлаускусу. Схватив за конечности, подбрасывали в воздух. Протестуя, тот махал руками.

Шабтай стоял все там же, смешавшийся, одинокий, никем не замечаемый. Казалось, уязвлен безразличием к своей персоне – подлинном виновнике тожества. На самом деле, мистически заскочил в прошлое, да столь далекое, что знать его не мог. Словно наяву, видел душегубов своего деда, не отличая их от мелькающих на арене лиц.

Этот кровавый, сюрреалистический рапид выбрасывал все новые подробности, одновременно разветвляясь на параллельный, не уступающий в драматизме сюжет. Той же ветви, грубого замеса народ, но обличье сострадания, тепла. Спускаются в подвал, в руках – тарелка супа, казанок картошки. Там – его мать, подросток, вытолкнутая родителями из гетто перед погрузкой в эшелон.

Он поднял глаза, увидел: с противоположной трибуны ему кто-то машет. Присмотревшись, узнал президента Литвы. Взмыл руки над головой, ответил на приветствие.

Его лицо, наконец, озаряется, сливаясь со всеобщим триумфом. Тут оба ролика, неясно как, ужившись, синхронно исчезают. Но воображение, судорожно дыша, не меркнет – мигом обновляет сюжет.

Торжествует героика дня: танкеры, газопроводы, табло биржи, недавние кухаркины дети в Букингемском дворце. Панораму разворачивают движимые и недвижимые горизонты, уходящие за фантазий экран.

Спустя минуту вторгается помеха – облачко, взявшееся неизвестно откуда. Ему хочется сдуть, но не выходит: оно разбухает, темнеет зловеще, замыкает на себе внимание.

«Что за катакомба – не рассмотреть! А распахнутые клетки? Зверинец? Да нет! Силуэт человеческий, кроссовки, глаза натугой горят… Постой! Не тот ли гонец, выпотрошивший душу? Нашел время… Чем мог, помог тогда я ему! Лекарства, билет, перевязал! Вспомнил: в Мюнхен он летел. То-то  кололо, путало… Однако зачем явился? Прошлое ворошить? Передел, счеты? Какие? Давно разобрались. Кому больше, а кому, что вышло. Одним – пить из кубка, другим – его натирать. Ну, его к лешему! Почему вспомнил, не знаю…

Смотри, «Жальгирис» строится для фото – торопись. За этот миг, но с позолотой истории, шесть миллионов отвалил. Вот тебе на! Не зовут даже… Ничего, зарплаты придержу – вспомнят».

Шабтай отчаянно машет Казлаускасу: меня подождите. Тот  конфузится, сообразив наконец: фотографироваться без главы дома неприлично. Встает с корточек, говорит прессе: чуть позже, не все в сборе. Проморгав контакт, игроки теряются: кого не хватает?

Шабтай смотрит на герб своей мечты, распавшийся, переминающийся, и… не может сдвинуться с места. Что-то невидимое держит, вынуждает оглянуться, но, кроме носового платка, наполовину высунувшегося из кармана брюк, аномалии не примечает. Разве что лик мученика – завис, занозит, пыхтит…

Посаженный падре, метущийся, растревоженный, вырывает платок и швыряет его на пол – вместо того, чтобы вернуть на место… Скинув балласт, одухотворяется, широченными шагами устремляется под объективы, которые уже мигают вовсю.

Спустя час техническая служба дворца спорта приводит арену финала в порядок, освобождая от мусора. Отходы, среди которых попадались изорванные листки со стихами на итальянском, истолченные в бешенстве амулеты, перекочевывают в пластиковые мешки. В последнем из них, на самом верху, покоится и вышвырнутый в сердцах Шабтаем носовой платок.

В Мюнхене ветрено. Платок при загрузке мешков в мусорную машину подхватывает ветер, несет через весь город. Приземляется в колумбарии, у подножья ячейки, на которую редкие посетители неизменно обращают внимание. Воображение распаляет гравировка: ледоруб, истекающий тяжелыми каплями, и надпись на английском «Неизвестный, который дошел».

Хаим Калин

2006-2008

Ашдод-Нью-Йорк-Биариц-Токио-Ашдод

Сноски и примечания

Стр.5 Мазл (идиш) – счастье

Стр.7 Боцсване или Поцсване – игра слов, в основе которой Ботсвана. «Боц» – на иврите грязь, «поц» – ругательство (идиш)

Стр.8 Пан (польский) – господин

Стр.9  Кобета (польский) – женщина

Стр.11 Кохана (польский) – любимая

Стр.15 PhD (английский) – принятое на Западе обозначение научной степени «кандидат наук»

Стр.20. каудильо (исп.) – диктатор, подразумевается режим Франко

Стр.25 Патоличев – министр внешней торговли в эпоху застоя

Стр.25 Руденко – генеральный прокурор СССР

Стр.26 Western mode of life (английский) – западный образ жизни.

Стр.28 Звёндзак Радецки (польский) – Советский Союз

Стр.28 (прим. автора) – в Литве обитает крупная община этнических поляков

Стр.29 Гомулка (1905-1982) – первый секретарь Польской объединенной рабочей партии, глава польского государства в 60-е годы, инициатор ускоренной эмиграции польских евреев в Израиль.

Стр.29 Жид (польский) – еврей. Не являющееся оскорблением нормативное слово.

Стр.33 (прим. автора) в 70-80 годы интересы Израиля в странах СЭВ представляли консульства Нидерландов

Стр. 33 Кнессет – парламент Израиля

Стр.34 «Чарли» – шутливое название КПП, разделявшего Западный и Восточный Берлин

Стр.34 семисвечник – герб Израиля, изображаемый на национальных паспортах

Стр.34 joint ventures (английский) – совместные предприятия

Стр.35 СРА (английский) – лицензированный бухгалтер с высшим образованием

Стр.36 тупик – жаргон советских цеховиков: тайник, где хранились черные деньги

Стр.47 Закон Мэрфи – американская поговорка. Означает то же, что и “закон подлости”

Стр.52 straight (английский) – гетеросексуал

Стр.60 Junior High School (английский) – базовая школа с 5 по 9 класс

Стр.61 He really means it (английский) – он на самом деле имеет это в виду (устойчивое выражение)

Стр.65 Йорам (иврит) – мужское имя. На современном сленге – дурачок.

Стр.66 Кохана (укр., польск.) – любимая. Песня под названием «Кохана», исполнявшаяся на украинском в 60 годы Дмитрием Гнатюком была очень популярна в СССР

Стр. 66 Кохана, твiй кришталевий свiт, кохана (укр.) – Любимая, твой хрустальный свет, любимая.

Стр.70 Октоберфест – знаменитый праздник пива в Баварии.

Стр.73 буры – потомки голландских переселенцев в ЮАР

Стр.73 The Synagogue of the Lithuanian Jewry (английский) – Синагога литовского еврейства

Стр.74 ребе (идиш) – раввин

Стр.74 Абу-Кабир – тюрьма предварительного заключения в Тель-Авиве

Стр.74 Лод – город, где расположен международный аэропорт Израиля “Бен-Гурион”

Стр.74 ШАБАК – израильская контрразведка

Стр.75 мамэ лошн (идиш) – дословно «мамин язык»

Стр. 75 габай – должностное лицо в еврейской общине или синагоге, ведающее организационными и денежными делами

Стр.76 Джо Слово (1926-1995) – видный деятель компартии ЮАР (с 1984 г. – ее председатель), выходец из Литвы, еврей по национальности, в восьмилетнем возрасте вместе с родителями эмигрировал в ЮАР.

Стр.77 Dutch Reform Church оf Johannesburg – Homeless Asylum (англ.) – Голландская реформистская церковь Йоханнесбурга – Приют для бездомных.

Стр.88 Мильтон Фридман (1912-2006) – нобелевский лауреат по экономике, автор знаменитой теории монетаризма

Стр.92 mall (анг.) – крупный торговый центр

Стр.95 пшеки (польск.) – поляки

Стр.100 semi doux (франц.) – полусладкое шампанское

Стр.103 Армия Крайова – одно из партизанских движений в оккупированной нацистами Польше

Стр.113 You stole my booze, bloody Indian (английский) – ты спер мое кирялово, долбанный индус

Стр. 114 (прим. автора) в ЮАР обитает большая община выходцев из Индии. В эпоху апартеида занимала промежуточную ступень в иерархии сегрегации

Стр.115 мелуха (идиш) – государство

Стр.116 А. Сметона (1874-1944)  – президент Литвы (1919-1920, 1926-1940 г.г.)

Стр.118 гезунт, эсн (идиш) здоровье, еда

Стр.119 Сохнут – Еврейское Агентство, представительства Израиля за рубежом, специализирующиеся на пропаганде и организации репатриации

Стр.127 бундеса (жаргон 70-х) – западные немцы

Стр.129 БНД – западногерманская разведка

Стр.134 Национальная партия – партия африканеров, находившаяся у власти в ЮАР более 50 лет

Стр.134 fucking door (англ.) – долбанная дверь

Стр.135 “Тюльпе” – популярный в 60-70 годы в Каунасе ресторан

Стр. 136 шалом (иврит) – здравствуйте (дословно – мир)

Стр. 136 мазган (иврит) – кондиционер

Стр. 136 Шестидневная война – война Израиля с Египтом, Сирией и Иорданией в июне 1967 г.

Стр.139 grandparents (англ.) – бабушка с дедушкой

Стр.140 Крюгер парк – национальный парк ЮАР, где обитают и свободно перемещаются дикие животные

Стр.142 мишугене (идиш) – сумасшедший

Стр.144 Munchen-Reim – название международного аэропорта в Мюнхене в 70-е годы

Стр.146 Нойхаузерштрассе – улица в центральной части Мюнхена

Стр. 148 Кёнигзвинтер – городок дорогих особняков, практически смыкающийся с Бонном, прежней столицы ФРГ

Стр.148 Нджамена – столица Чада

Стр.151 Wieviel (немецкий) – сколько

Стр.151 Franco port policy (англ.) – политика открытых дверей

Стр.155 sweetheart (англ.) – ласкательно-интимное обращение к возлюбленной

Стр.155 Honey (англ.) – медок

Стр.155 overdraft (англ.) – допускаемое банком превышение кредитного порога

Стр.156 Darling (англ.) – дорогая

Стр.157 Гильом – советник канцлера В. Брандта, работавший на восточногерманскую разведку

Стр.157 Г. Шмидт – канцлер, сменивший на посту В. Брандта

Стр.157 Бонн (прим. автора) – подразумевается западногерманское правительство

Стр.157 «Ди Вельт» – одна из ведущих западногерманских газет

Стр.157 Вентсминистерский дворец – здание, где заседает парламент Великобритании

Стр.159 Джамахирия – Ливия

Стр.160 soldier of fortune (англ.) – солдат удачи, то есть наемник, отличающейся высоким уровнем подготовки

Стр.160 «Шпигель» – крупнейший немецкий журнал

Стр.164 Стэнсфилд Тернер – директор ЦРУ

Стр. 165 vorwärts* (нем.) — вперед

Стр.168 law enforcement (англ.) – органы правопорядка

Стр.169 (прим. автора) – Чад – в прошлом французская колония

Стр.169 «Пари Матэн» – крупная парижская газета

Стр.170 «Гардиан» – известная лондонская газета

Стр.170 «Фигаро» – ведущая французская газета

Стр.170 L’ete Indien (франц.) – бабье лето, название знаменитой песни Джо Дасена.

Стр.170 (прим. автора) – перевод одной из строчек «Бабьего лета»

Стр.171 Post de Chad (франц.) – Почта Чада

Стр.175 (прим. автора) – на Корсике бытует свой диалект французского языка. Звук «р» в нем не грассируют

Стр.175 London School of Economics (англ.) – Лондонская школа экономики – одно из самых авторитетных учебных заведений в сфере экономики и финансов

Стр.178 Ури Геллер – всемирно известный экстрасенс

Стр.179 (при. автора) – речь идет о захвате американского посольства в Тегеране стражами исламской революции в 1979 г.

Стр.180 «Economist» – авторитетнейший журнал, специализирующийся на проблемах экономики

Стр.186 ГКЭС – Государственный комитет по внешнеэкономическим связям СССР

Стр.191 call girl (англ.) – девушка по вызову

Стр.194 Федеральная резервная система – Национальный Банк США

Стр.198 Learn American, rookie (англ.) – Учи американский английский, новобранец.

Стр.198 Регистратор – подразделение по учету успеваемости и делам студентов в западных университетах

Стр.198 «Daily Worker» – газета компартии США

Стр.198  insurance policy (англ.) – страховой полис

Стр.198 false (англ.) – лже

Стр.199 Summa cum Laude (лат.) – высшая степень отличия в дипломах, выдаваемых западными университетами

Стр.199 агой (иврит, идиш) – всякий не еврей, ахохем (идиш) – умник

Стр.205 מה נשמה מר קננטורוביץ   (иврит) – Что слышно, господин Канторович?

Стр.205 Who are you? (англ.) – Кто вы?

Стр.206 Бней-Брак – город под Тель-Авивом, где преимущественно обитают религиозные ортодоксы

Стр.206 гет (иврит) – составная церемонии развода по еврейскому религиозному обычаю

Стр.206 махер, шлимазл (идиш) – делец, растяпа, агунот (иврит) – брошенные без развода жены

Стр.206 Антисионистский комитет – общественный орган, включавший в себя видных советских евреев. Специализация: антисионистская пропаганда. Образован Сусловым после Шестидневной войны

Стр.207 семья Оппенгеймер – владельцы компании “Де Бирс”

Стр.209 Хавенагила – еврейская национальная песня

Стр.210 Gutten Morgen (нем) – доброе утро.

Стр.210 Gutten Morgen, Herr Muller. Manfred (нем) – Доброе утро, г-н Мюллер. Манфред.

Стр.210 (прим. автора) Muller в переводе –  мельник

Стр.214 Ля Рошель – известный курорт на атлантическом побережье Франции

Стр.215 Easy, Dustin (англ.) – Не дергайся, Дастин

Стр.215 Солсбери – прежнее название Киншасы

Стр.221 Джеймс Фикс – всемирно известный пропагандист бега трусцой

Стр.223 Сент-Мориц, Ницца, Волендам – известные европейские курорты

Стр.225 ЦАГАЛ, МОССАД, Армия обороны Израиля, израильская разведка

Стр.226 “Глобс” – израильская газета, освещающая проблемы экономики и финансов

Стр.229 red neck (англ.) – устойчивое английское выражение “работяга”, дословно – красная шея

Стр.230 “Светлый блондин в черном ботинке” – культовая французская кинокомедия, в 70-х обошедшая все кинотеатры мира

Стр.235 Десять саженей в землю! – проклятие на идиш. Идиш и немецкий – схожие языки из германской группы

Стр.237 Lousy Dutchmen (англ.) – вшивые голландцы

Стр.239 One and a half (англ.) полтора. В зависимости от контекста –  полторы сотни, полторы тысячи, полтора миллиона и т.д.

Стр.239 One thousand and a half – полторы тысячи

Стр.250 Все просто как горох – английская поговорка, эквивалент «Проще пареной репы»

Стр.251 «Киндер» Болонья – один из ведущих и богатейших баскетбольных клубов Европы

Стр.254 Поправка к американскому закону о свободе торговли. Принята по инициативе конгрессменов Веника и Вэнса, налагала ограничения на торговлю с СССР

Стр.255 Свадьба под хупой, то есть по еврейскому обряду

Стр.256 (прим. автора) – по законам Израиля правом называться евреем обладает лишь рожденный от матери-еврейки. Гражданство же присваивается каждому, кто на четверть еврей

Стр.256 Gott mit uns (нем.) – С нами бог – надпись на солдатских пряжках вермахта.

Стр.256 Казлаускас – тренер «Жальгириса»