Никита Рыжих. Осколки (сборник миниатюр)

МНЕ БУДЕТ БОЛЬНО

 

Я никогда к тебе не притронусь больше — я просто не хочу умирать… Мне не хватает смысла, во мне не хватает смысла, но я не хочу умирать! я никогда к тебе больше не притронусь, я тебя ненавижу — мне не нравится дым…

«Не думай про белых обезьян и станешь бессмертным»

— И с тех пор я всю свою жизнь думал о белых обезьянах…

 

— Как твое имя?

— Зачем оно тебе? Я завтра все равно уеду и мы больше никогда не увидим друг друга.

— Но у меня останется твое имя. Со мной останется твое имя. Во мне останется твое имя. Навсегда. Я буду о тебе вспоминать.

— Не надо… Я буду кричать… Мне будет больно… Тебе будет больно…

— Нам будет больно!

— Я просто не хочу провести эту ночь! Хочется раствориться в свете и никогда не быть здесь, в этой тьме… Когда утро? Я не переживу, не переживу эту ночь!

— День не придет, утра не будет… Завтра пойдет дождь… Как твое имя?

— Я люблю дождь. Мне нравятся тучи, нравится небо…

— Здесь нету неба — сплошные тучи. А еще тут всегда ночь…

— Странные края…

— Тут существует два мира: верхнее для туч, а нижнее для дыма… Дыши! Дыши глубже! Ты должна пережить эту ночь и уехать завтра… И сказать свое имя…

— Ты все равно забудешь…

— Нет.

— Ты разочаруешь меня, как и другие люди, которые мне дороги… Не надо… Не смотри на меня, не запоминай меня…

— Нет…

— Ты ведь не хочешь сделать мне больно… и себе…

— Нет.

— Я сейчас уйду, уйду куда-то далеко-далеко и никогда, никогда не вернусь.

— Так нельзя… Не поступай так со мной!

— Я пойду… Ну… Я пошла… А мне… случайно не знаешь, где тут отель поблизости? Мне просто… На одну ночь — мне завтра улетать. Не думай обо мне. Пусть боль утихнет. Пусть она уйдет и никто о ней не вспомнит… Никто обо мне не вспомнит… Ты только не думай обо мне, хорошо? Пообещай?

— Ты ведь хочешь, чтобы я о тебе думал, чтобы я помог тебе пережить эту ночь! Зачем ты это скрываешь, зачем прикидываешься? Не прикидывайся злой и слепой!

— Я… Я видела все…

— Посмотри в мои глаза — что ты там видишь?

— Зрачки. Такое еще красивое пятнышко цвета стали…

— Ты ничего не видишь?! Ты прикидываешься?!

— Я все вижу.

— Что ты видишь? Ты меня мучаешь, ты скрываешь от меня свое имя!

— Оно не красивое, у тебя, думаю, на много лучше… И я все вижу, я всех вижу, я просто не могу избавиться от этих видений!

— Холодные у тебя глаза, остывшие, совсем не мои… Ничего ты не видишь…

— Я не хочу, не хочу ничего видеть!!!

— Ты завтра уедешь… улетишь… бросишь меня, оставишь меня одного под дождем, одного среди дыма, но я всегда буду с тобою рядом, в глазах твоих, зеленых или карих… Не моих… У тебя ужасные глаза. Непонятные. Мне не нравятся…

— Все будет очень плохо, если мы будем вместе…

— Не будем мы вместе… Но я буду рядом!

— В твоих глазах мотыльки.

— Твое имя? Назови свое имя!

— А как зовут тебя?!

— А я — Хиросима… Твой Хиросима… Я — Хиросима…

 

Дым рассеивался и в темноте можно было увидеть плывущих по небу белых обезьян с длинными, как щупальца, хвостами, несущих свои тела в неизбежность…

 

ОСКОЛКИ

 

@

— Почему ты грустишь из-за человека, которому всё равно? — обратилась она к себе.

И ничего не стало… Солнце исчезло, вокруг потемнело, облака превратились в огромные небесные пятна, а ночь вовсе не спешила… Да и зачем ей спешить? Куда? Пусть целую вечность продолжается предвечерье, пусть ветер нежно колышет волосы постоянно куда — то спешащей девице и разговаривает с людьми на языке, только ему понятном, но прекрасном…

— Ну почему? — спрашивала себя она, рыдая, и ее лицо казалось ужасной, не оригинальной гримасой.

 

@

Одним залпом поглотив бокал никому неизвестной жидкости, девушка повеселела. Подошла к окну, посмотрела на улицу.

— Какая неяркая и неснежная нынче зима — сказала она себе, и добавила — Снова… впрочем — всё как всегда.

Прошло, наверное, около часа. Снег, не смотря на жалобы девушки, не пошел. А ветер усилился.

 

@

Замерзшие руки, казалось, согреть было невозможно: подноси к батарее, не подноси — холодно, очень холодно, пальцы красные; нос и щеки приятного розового цвета, а в глазах… угар… уголь… только изредка в них можно заметить, похоже, предновогодние огоньки, а намного чаще — слёзы.

— Нет. Нет… Нет… — повторяла девушка, сидя на кровати и комкая одеяло — Нет… Не будет ничего…

 

@

Очень грустной оказалась книга, купленная в магазине из-за яркой обложки. Девушка, прочитав только первую главу, сразу отложила роман в сторону, размышляя о вреде чтения.

 

@

После вечернего контрастного душа наступил момент лентяйства и безделья, который вскоре сменился чтением книги. Той самой — яркой, неинтересной, скучной.

Прошло минут сорок. По девичьему лицу катилась слеза, которая ни застывать, ни испаряться не хотела.

— В жизни все не так — прошептала девушка и вспомнила, что от книжек один только вред…

 

@

Музыка играла громко, видимость была нулевая, толпа -взбесившаяся. Девушка пыталась вклиниться в общий человеческий клин, сотканный из множества тел…

…Неожиданно к ней, танцующий не в замысловатый ритм, подошёл Он. Чего — то сказал, что — то заметил, и в конце концов, нехотя извинился. Как же она обрадовалась, наконец глаза её загорелись!

— Нет — как — то аккуратно и вежливо сказала она и, повернувшись спиной к любимому, громко прибавила — Собака.

И ей стало легко, как никогда…

 

СИМПТОМАТИЧЕСКАЯ РЕФЛЕКСИЯ

 

— Я буду ждать… я буду ждать тебя всегда. Понимаешь?

— Зачем?

— Я без тебя завяну, как те цветы у тебя дома…

— Не цветы — просто ромашки.

— Ты вернешься… Я верю… Ой, что я говорю! ты же еще не ушла!

— Ну ничего, еще чуть-чуть и уйду… за справкой.

— Я не об этом. Ну, правда, справка мне тоже нужна. Но ты нужнее… Я так люблю тебя! Так люблю, что ты тоже меня обязательно полюбишь… когда- то.

— А ты, к сожалению, не будешь мне мерещиться в каждой проходящей фигуре, да и фигур я видеть скоро больше не буду…

— А от чего ты умрешь?

— Ну там… Неинтересная такая история, думаю, курить просто меньше надо.

— А если я умру… Ты будешь плакать?

— Мне будет больно, но я не буду плакать…

— Не ври мне! Не будешь!

— Мертвые не плачут, мертвые молча сочувствуют, а ты, думаю, проживешь до ста… Ты же такой правильный, не куришь… А трудно быть богом?

— Безумно.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь… Вот помню, я с какой- то девкой в парке болтал, она мне кивала, улыбалась… Иностранкой оказалась, ничего не поняла, ушла… Я так по ней скучаю… Такая близость у нас была…

— А ты разговариваешь с незнакомцами?

— А что?

— Нет, ничего. Это я такой социафоб.

— Та не социофоб… Просто людей ненавидишь.

— Да. Другое дело- собаки, их и погладить можно…

— Так животных ты любишь?

— Ну не обобщай… Как можно любить всех? Это так… противоестественно и жестоко по отношению к своей самооценке.

— Умная ты, но ничего не понимаешь. Понимаешь хоть кого-то?

— Ну… Ваню, друга твоего… может быть… немного…

— Так его хрен поймешь- он астрофизик!

— Ну, ничего, бывает. Я науку люблю.

— Я тебя люблю.

— Тоже бывает. Причем- часто такое бывает.

— Если ты умрешь- я не переживу- сойду с ума!

— Это наша медецина сойдет с ума, если я выживу.

— Злая ты, никого не любишь… Несчастная.

— Любовь когда- то проходит все равно. Так что — я просто страхуюсь. И несчастной себя не считаю… Что ты так смотришь на меня?

— Ничего… Там это… Ногти красные тебе очень к лицу.

— Ну спасибо, что ногти, а не глаза.

— Злая… Несчастная… Ты когда- то изменишься?

— Нет, я не изменчивая. Справку принесу завтра. Пока.

— Прощай… Я буду тебя ждать… Я буду ждать тебя всегда…

 

ИХ БЫЛО ДВА СОСЕДА

 

Серая тень долго стояла с тряпками и петлями в руках на подоконнике. И тишина царила повсюду, и казалось, что не прервется она уже никогда…

— Я, друг мой дорогой, выбираю жизнь!

— Ну, довольно! Слазь уже с подоконника!

— А как же шторы?

— Какие шторы? Скажешь жене, что они тебе не понравились и ты решил пока их не вешать… Давай, спрыгивай, дружок.

— Спасибо, что не Шарик… Нашёл себе… Д -Руж-Ка.

Серое «нечто» спрыгнуло с огромного подоконника на старый, давно не крашеный пол и бросило взгляд на тоненькую паутину, висящую в самом углу комнаты.

— И что ты мне хочешь сказать? Чего звал?

Серое нечто скорчилось, с недоумением поглядело на своего собеседника.

— Вот так всегда: ноль уважения к человеку, ноль интереса к ходу дел, ужасно, ужасно…

— Что тебе не нравится?

«Многое-подумало Нечто-никакого отношения к человеку, а ведь ты можешь видеть его в последний раз… Люди-кАзлы… Уж жалко потратить минуту своего времени ради других… ради меня, в конце-концов…»

— Давай скорее, я спешу.

— Куда?

— Я в твои дела лезу? Вот и не лезь в мои… Впрочем… Выпить есть?

— Конечно — усмехнулось Нечто. Оно хорошо изучило все людские повадки и знало, чего людям нужно…

…Прошло, наверно, полчаса драгоценного времени.

— Вася, слушай, а твоя жена не против, что мы тут с тобой… того?

— Какая жена? А, жена… Ну… Кто её знает?

— Действительно, что у них на уме? Бабы! Вот моя…

Нечто ушло в себя и перестало слушать своего «нового друга».

— …Не так ли, Вась? Да… А давно к нам приехал, сосед? -доносился голос собеседника.

«Сам ты базарная баба, безмозглая и копеечная… -рассуждало Нечто, глядя, как Предмет, именуемый как Цель, зажигает сигару, явно забыв попросить на это разрешение хозяина- Как только жена тебя терпит? Любит, дура? Пора уж полюбить ей, хоть немножечко, себя, а то скоро и за ней придут…»

— А квартира у тебя ничего, Вась… А сколько стоит, откуда деньги?

— Какое тебе дело?

— Нет, ты же первый общаться полез, не так ли?

— Так, так, конечно- не возрожало своему Предмету Нечто, подливая в чашку собеседника ещё чуть-чуть алкоголя- Конечно…

— Ну вот… О чем это я…А! В кредит квартиру брал, да?

— Весь этот дом снести давно пора… Разве можно вообще ЗДЕСЬ что-то брать в кредит? На что денег хватило, то и купили…

— Ну да, ну да… Вообще власть ни о чем не думает…

«Причём тут власть? Что за НУ ДА?» — стало ломать голову Нечто, если таковая у него, конечно имелась…

А время шло…

Пьянка… Точнее, беседа продолжалась.

— Твоя семья тебя любит, а ты её бесишь…

— Чаво?

— Таво- ехидно, как никогда, усмехнулось Нечто.

— Так я же люблю этих… жену… и балбеса…

— Ты их не ценишь, не уважаешь… Что говорить в таком случае о любви? Люди вообще не ценят других, но хотят, чтобы другие их ценили…

— Откуда ты это знаешь, Вася? Ты у нас самый умный и тебе больше всех надо?

— Нет… Скажем так: я образованный и проинформирыванный… И мне не наплевать…

— Наглый, жестокий, хам, алкоголик!

— Но мне не наплевать… И я говорю правду… К тому же, заметьте, ВАС я не спаивал.

— А мне абсолютно, даже очень плевать… тьху на тебя, Вася!

— А вы, однако, по уши в… Эгэ, дорогой сосед… Да, да… в нем…

— Да что вы про меня знаете!

— Вокруг много чужих людей и они все всё друг о дружке знают.

— А что же я думаю? Никто не знает!

— Вы совсем не думаете, мой дорогой, в этом и дело… а иногда стоит… Попробуйте выработать в себе такую привычку — думать! Стойте, куда вы пошли? Ещё и нетрезвым…

Но соседа, казалось, было не остановить: он быстрым шагом, почти вприпрыжку покинул квартиру, затем подъезд, вышел из дома, пнул собаку, лежащую посреди дороги, стал курить. Клубни дыма покрыли его с ног до головы… Клубни дыма, казалось, были не сигаретные… Да и курил он не сигареты, а папироски… Поезд ехал, из трубы валил пар… Труба играла сарабанду… Нечто подошло к нему сзади, взяло за руку… А поезд ехал… Дым валил… Труба играла… Били барабаны… Фальшивил оркестр -похорон, как ни как… Нечто расползалось в улыбке… На заборе яркими буквами горели неприличные фразы… Их почти не было видно из-за дыма… Дым валил… Сосед все ещё задыхался, хоть и давно бросил на пол свою папироску… На земле росли цветы… Все в дыму…

— Это жестоко… Вы очень жестоки… И без предупреждения…

— Как без предупреждения? Я же вам не Гитлер! Я же с вами целый час на кухне выпивал! Забыли?

— Такое забудешь… Страшно…

— Умирать не страшно-страшно жить.

— Кому как… Все -таки могли бы и предупредить!

— Да… Ужасно, когда очень плохо живёшь и в один момент умираешь… Умираешь несчастным, одиноким, без чувств, без людей, без любви.

— Я не люблю людей… И вообще не люблю…

— А себя?

— Ненавижу!

— Несчастный человек… Глупый человек! Скажи, почему?

— Потому.

— Неужели так сложно выбрать жизнь, стоя на подоконнике?

— Очень.

— Дурак … — Нечто стало расплываться, вместо его серой фигуры стали появляться сотни разных образов.

— Чего ты хочешь? Что ты делаешь?

— Будь счастлив. — сказало Нечто, перевоплотившись Прекрасную Даму — Будь счастлив…

…Прекрасная Дама поцеловала Несчастного и их обоих не стало…

…А где-то далеко все так же звучала сарабанда…

…Где — то совсем рядом на ветке сидел голубь и делал вид, что размышляет, вглядываясь в солнце…

…Солнце светило… всем… без исключения…

 

ПИСЬМО

 

Здравствуй, Бог.

Я — Саша, я не верю в деда мороза, но верю в тебя… ой, в Тебя… Ты же не обиделся? Я знаю, что Ты добрый — мне бабушка говорила. Она прошла войну, ходила на первые в нашей стране выборы и в прошлом году умерла. Я плакал, потому что она была молодая — бабе Соне даже не было ста, а еще баба Соня после похорон мне приснилась, сказала, чтобы я не плакал и никогда не расстраивался… Но я ее не послушал — мне Митя вчера сломал самолетик и я очень обиделся и даже очень расстроился, и поэтому мне стыдно перед бабой Соней… А ты мне подаришь новый самолетик? Или тебя не отвлекать по мелочам? Я думаю, что лучше не надо… Поэтому сделай так, чтобы у меня и у моей семьи все было хорошо. И у Мити и его семьи чтобы все было хорошо. Пожалуйста. Почему — то компьютер пишет ПОЖАЛУЙСТА, но я хотел написать ПАЖАЛУСТА, я не знаю, зачем он изменяет слово… Ты только не обижайся. Я Тебя люблю, правда, очень сильно.

А можно еще попросить, чтобы не было у меня больше канапушек? Просто мне они не нравятся — неужели на моей душе есть такие же пятна? И что оно такое — душа? И зачем жить, если потом умрешь, как баба Соня, все равно? Или я не умру?

Люблю тебя!

И

я жду от Тебя ответа. Пока.

Твой Саша

 

СЕРДЦЕ НА ВОЛОСКЕ

 

— Чего ты так боишься? Чего бояться? Это ведь даже не больно!

— Ну, я не знаю, что — то внутри прям все сжимается и разжимается, и чувство такое…

— Сердце?

— …Эйфории… Что? Нет, просто волнительно, на сердце не жалуюсь. Никогда такого не было.

— Эйфории?

— Я сейчас про сердце. Внимательно слушай! Понимаешь? Совсем меня не слушаешь.

— Слушаю…

— Но говорим то мы о разном.

— Но суть то разговора не меняется.

— Хватит! Сейчас не попробую — никогда не попробую. -Может не надо — вредно же.

— Вредно — не смертельно. И не больно — сама говорила.

— Так я это… Вот такая я подруга!

— Нет, ты очень хорошая подруга, просто ты очень… непостоянная, несмышленая… Давай уже — давно хотела научиться нервно курить.

— А если ты умрешь от рака мертвых?

— Смерти все равно.

— Мне то не все равно… Может, просто, покричишь, поругаешься по — старинке, а потом простишь его.

— Нет уж. Уже Нет. Давай.

З. дает Р. сигарету, та ее сначала кропотливо осматривает со всех сторон, потом берет в рот.

— Тебе не будет плохо, Р.?

— Нет. Поджигай. Или как вы там говорите.

З. подносит зажигалку к сигарете.

— Знаешь… Это по началу нервно куришь, а потом годы проходят, нервы тоже, а сигареты, сволочи, остаются. Р. закашляла и бросила сигарету на пол.

— Ну что? Нервы? Эйфория? Довольна?

Р. молчит.

— Не пугай меня!

— Я и не пугаю.

— Что ты?

— Что — то сердце болит…

 

БЕЖАТЬ

 

— Я рисовал твоё имя рукой на стекле, разбивал эти стёкла, затем снова их ставил…

— Зачем?

— Не знаю.

— Но разве так может быть? Всему должно быть объяснение.

— Прости, но не знаю… Я больше не могу… того… совсем не могу…

— Тогда иди отсюда.

Он посмотрел прямо в лицо своей собеседнице, ожидая, что та, как минимум, укажет направление, но безрезультатно.

— У бездорожья тропы становятся шире — сказал Он себе и все таки ушёл, не дождавшись нужных слов.

Ходил долго. Почти целый час, пытаясь ловить улыбки грустных людей. В городе, однако, не было другого места, куда можно было пойти- только назад, а если назад, то это НАЗАД — обязательно что -то надоевшее или наболевшее, а иногда- и то, и другое, вместе. Но все же идти боле было некуда…

— Зачем ты вернулся? — спокойный женский голос застал его у входной двери.

Молчание было самым хорошим ответом в сложившейся ситуации.

— А все таки! — теперь этот голос звучал то ли испуганно, то ли оттенял покатившуюся по лицу слезу.

— Мне не хватает… -промямлил Он.

— Чего?

— Ничего… Что — то, словно, вырезали… Или опухоль… или душу… А вообще… Я люблю тебя. Веришь?

Каждый раз, уходя, человек хочет обогнуть земной шар, а обогнув его — он возвращается туда, откуда не так давно ушел, точнее, туда, откуда вышел на раздорожье, не подозревая, что от самого себя никуда не уйти…

 

КОРАБЛИ ИДУТ КО ДНУ, А ГОЛУБИ ЦЕЛУЮТСЯ

 

…Солнце светило неярко, словно, нехотя, расслабившись, захотев отдохнуть. Но лучи его все же поблескивали в огромной луже, находившейся прямо посреди тротуара, который сотни раз на день проклинали люди, спешащие по делам. После обеда на этом месте стало довольно пусто, человеческий поток был где угодно: дома, на работе, в метро. Только не на улице. «Оно и хорошо!» — думал маленький мальчик, чудом оказавшийся не в детском саду, а на огромном пути, который какой-то чудак назвал тротуаром, чтобы дети себе язык ломали…

«Какая большая лужа!» — скорее всего, именно эта мысль пришла в голову мальчугану, держащему в руках бумажный кораблик. Ещё минута раздумий — и вот она, идея фикс! Мальчик подошёл к луже и… пустил туда свой кораблик, почему-то улыбаясь и чему — то радуясь.

…Он не плакал — немного всплакнул, сербнул носом и куда-то побежал. Вскоре вернулся, уже с новым бумажным корабликом, готовым пуститься в морское путешествие. Но и Второй Флот Мальчика по какой-то причине пошёл ко дну.

Заплаканный ребенок долго стоял возле коварной лужи и обещал ей вернуться. И ни один человек, проходящий мимо, не догадался спросить мальчишку, что он делает она улице один, о чем грустит — все, видимо, куда-то спешили. А возле лужи, с правой стороны от тротуара, стояло старое дерево, (посаженное так много лет назад, что никто даже не осмелился его срубить), а на ветвях его сидели голуби и, похоже, целовались, время от времени поглядывая на мальчика и проходящих мимо людей.

 

НОЧЬ

 

Как только ночь превратила весь мир в одно большое чёрное месиво, Анна решила от нечего делать подойти к окну. Или не так, возможно, повод был, и даже очень серьёзный, а вообще — не понятно, что на уме у этой бедной девушки, и не ясно, почему лицо она закрыла руками, а в ушах ещё звучат целые фразы:

— Возьми меня с собой.- слышит Анна собственный голос.

— Как я тебя возьму? — откуда ни возьмись мужской сарказм.

— За руку…

 

Смешок. Второй смешок. Через мгновенье третий. Ну, давайте, насмехайтесь над несчастной девушкой, одетой в неприметное серое платьице, издевайтесь над Анной- она вам всем ещё покажет, да покажет! Ой… Кто — то идёт по лестнице, стуча каблуком… Шаги… Анна все ещё закрывает лицо руками, словно, собирается играть в прятки. Вот кто — то уже подходит, совсем близко, вот, сейчас кто -то прикоснется к Анне. Ещё мгновенье и …никого.

Вдруг смешок. Опять смешок! Анна смотрит в окно, вглядывается в темноту; время течёт, как песок, ночь продолжается.

Как прекрасна ночь! Как прекрасна осенняя прохлада!

Кто — то перебирает Анины локоны, пересчитывает волосинки, и делает это очень нежно — такой он, ветер! Сначала притворяется милым ветерком, а потом превращается в ураган! Ещё мгновенье — ветер приподнимает Анну, ещё секунда- она летит! Такие они, ведьмы. А ночью быть ведьмой гораздо проще, легче и слиться воедино со стихией, на то ночь и ночь, все объединяет, не думая о последствиях…

…Вскоре форточка была закрыта, и Анна попрощалась с ветром, но продолжала терпеть чьи — то насмешки и смотреть в окно.

Звонок в дверь.

Анна открывает — никого.

Смешок.

Анна прикрывает лицо руками и плачет.

…Утро. Смешок. Это Анна смеётся над шуткой, при этом перемешывая сахар на дне кружки.

Через час вместе с каким — то мужчиной она едет на мотоцикле, не обращая внимания на редкие порывы ветра.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.