Нет, ничего не произошло. У многих родители разводятся, просто не каждый отец пишет в суде заявление с просьбой освободить его от уплаты алиментов «в связи с семейными обстоятельствами». Секретарь суда, конечно же, заявление не приняла, но Машиной матери по-женски о нём рассказала и добавила: «Я вас понимаю: сама в бракоразводном процессе нахожусь. Вот же нынче мужики пошли!» Потом отец принёс липовую справку о мизерной зарплате, но и это ему не помогло. Маша чувствовала себя раздавленной. Называть его папой она больше не могла. У него, значит, новая семья, а Маша что, больше не дочь? Отец стал безличной единицей, которая имеет к ней лишь косвенное отношение. Только непонятно, зачем он теперь приехал. Поздравить её с наступившим пятнадцатилетием? Да нет, уже не нужно. Поговорить о своей новой жене? Мол, Жанна так хочет познакомиться? Зачем? Маша, конечно же, отказалась. Вот, собственно, и всё.

Когда отец уехал, она была готова разрыдаться, но в этот момент подошёл Ваня. Бросив ему «Подожди», Маша зашагала по площадке, сдерживая слёзы. Зачем-то остановилась на газоне, в том месте, где минуту назад буксовало колесо отцовской машины, присела к земле и взяла в руки молодой бело-розовый клевер с ещё прозрачными сочными листьями, погладила ощетинившиеся лепестки. «Бедненький, тебя раздавили!» Она прикопала цветок подальше от дороги и вернулась к Ване на скамейку. Интересно, он всё видел? Машину, отца?..

— Ваня, скажи мне, почему люди врут? Нет, глупый, конечно, вопрос. Не отвечай. — Она отмахнулась и прочертила носком ботинка полосу на сером песке.

Он внимательно взглянул на неё.

— Нет, нормальный вопрос. А люди слабые, Маш. Им проще не замечать правду.

— Что, все?

— Нет, не все, конечно, но большинство.

Они замолчали. Ваня крутил между пальцами незажжённую сигарету, кусал губы и поглядывал на Машу, а она, запрокинув голову, смотрела на васильковое июньское небо над летящими крышами. Тени молодой листвы вперемешку с солнечными бликами тонкой вуалью покрывали площадку, мягкий ветерок приятно окутывал кожу, скрипели качели и ворковали раздухарившиеся голуби. Хорошо, когда можно просто помолчать.

— Маш… Мы завтра с пацанами собираемся на озеро. Ты поедешь с нами?

— Нет, ещё холодно.

Он кивнул.

— Тогда, может, прогуляемся?

— Я уже собиралась домой.

— Я провожу?

— Да некуда провожать: вот он, мой дом. Вань, ты иди, ладно? Я немного одна посижу.

Он чуть заметно вздохнул и суетливо засобирался.

— Мне всё равно в магазин надо, мать ждёт.

Они попрощались.

Маша выдохнула и стала рассматривать зелёную дымку на деревьях. Ваня прошёл несколько шагов и обернулся.

— Маш, всё будет хорошо, слышишь? Ты просто верь.

— Да, я знаю.

Она посмотрела ему вслед.

Этот парень, казавшийся бойким и наглым, теперь напоминал героя Достоевского — чёрные одежды, ссутулившиеся плечи, бледное лицо, ввалившиеся щёки, в глазах — сосущая печаль.  С одной стороны, жалко его: бедненький, уже полгода вздыхает. А с другой стороны, нет, ничего не жалко, сам виноват!

Маша познакомилась с ним прошлой зимой, когда подруга привела её в свою компанию. Те вечера остались в памяти сумбурным, смятым и нервным комком. Среди новых знакомых было много парней, и она не знала, как себя вести. Если, не дай бог, кто-то обращал на неё внимание, Маша съёживалась с отчаянием испуганной улитки. А тут ещё Ваня со своей любовью. Он зажимал её в углу сумеречной парадной, между этажами, прикасался к её щеке, задыхался, бледнел и предлагал встречаться. В ответ она лепетала что-то бессвязное, вырывалась из его объятий и возвращалась к остальным. Ваня появлялся следом, злился и курил, и Маша, постояв ещё минут пятнадцать, говорила, что ей пора домой.

Она искала, на кого бы опереться, чтобы было спокойно, и, когда в один из дней в компании появился Витя, сразу обратила на него внимание. Этот парень показался сдержанным. Может, с ним она будет чувствовать себя в безопасности?

В тот вечер Маша наблюдала за Витей просто из интереса, но когда он заметил это и отвёл взгляд, у неё кольнуло сердце. На следующий день она думала только о нём. Новое чувство захватило её полностью: его имя целыми днями звучало в голове на все лады… Вот только Витя не обращал на неё внимания.

Наступила весна, у Маши заблестел взгляд и на скулах заиграли веснушки. Случился первый поцелуй. В тот день они большой компанией отмечали Олеськин день рождения. Сначала было очень весело. Под ногами мелькала разогретая крыша, над головой — дрожащее апрельское небо. С соседних зданий тянулись линии проводов, отчего казалось, что все дома соединяются между собой в одно целое. Они, пятнадцать подростков, чувствовали себя центром Вселенной, и это чувство пьянило похлеще рвущейся наружу весны и алкоголя. Воздух был ещё холодным и сырым, но было солнечно, и от крыши парило серебристым маревом.

Очень скоро все так напились! Три вещи Маша видела чётко: бутылку, гитару и магнитофон. Лица она не различала — они превратились в голоса. Из динамиков выплёскивался «Сектор газа» и «Мальчишник»: пацанам это казалось крутым. Маша поначалу недовольно морщилась, а потом махнула рукой.

Очнулась она от поцелуя. Поцелуй ей понравился —  даже ответила на него, но не сознательно, а только телом. Затем на секунду протрезвела и… оттолкнула Ваню. Наорала на него за то, что он наверняка всё это подстроил, и засобиралась домой. Тот ничего не ответил, только пьяно и нагло улыбнулся, а потом улёгся на крышу и уставился в небо. Это Машу разозлило даже больше, чем то, что первый в её жизни поцелуй случился в пьяном забвении.

Сейчас, сидя на скамейке, она снова вспомнила этот поцелуй и снова разозлилась на Ваню. Вот дурак!

 

***

 

Лето Маша провела в Псковской области, в чудесном уединении. Любимая тётка с мужем купили дом в деревне и забрали её на всё лето! На сеновале нашлась подборка журналов «Наука и жизнь», и Маша валялась там целыми днями. Когда надоедало, шла на топкое лесное озеро — купалась, а потом подолгу гладила тягучую воду. О, что это было за лето! Она исписала две тетради и наполнилась звоном нетронутых полей. Осенью возвращалась в город с сожалением, но и с радостью, ведь она снова увидит своего Витю.

Хотя ребята за лето заметно возмужали, в компании особо ничего не изменилось. Всё чаще становилось скучно. Витя всё так же не обращал на неё внимания. Ваня приходил редко и больше молчал. Маша даже хотела спросить: «Не случилось ли чего?» — но спрашивать не стала. Какое ей дело? Ведь она любит Витю, и ей нужно думать о нём.

Всё закрутилось в декабре, когда позвонила Зарка: «Витя в больнице. Вчера его увезли по скорой». Два часа Маша листала медицинский справочник болезней, то и дело задерживаясь на страницах, проглатывая целые главы. Абсцесс… Гастринома… Кальцифилаксия. Дальше, дальше, ей нужно на букву «П». Пиелонефрит — это, наверное, что-то старческое? Разве это может быть у семнадцатилетнего парня? Тем не менее у Вити именно пиелонефрит.

Зарка сказала, что нужно черничное варенье, ну или черника. Вот только где её возьмёшь в декабре? Да, у матери до чёртиков этих банок, среди них непременно должна быть и черника. В кладовке так темно, что ничего не разберёшь, и пахнет плесенью, поэтому все банки с вареньем Маша выставила в коридор. Нашлось восемнадцать банок: абрикосы, малина, чёрная смородина… и ни одной черники!

«Надо зайти к Зарке. Может, у неё есть черника?» Они с Машей живут на одном этаже, через квартиру от сумасшедшей бабы Вали, а дружат с бессознательного возраста, с тех пор как въехали в этот дом. Машке тогда было два. Зарка — наполовину татарка. От отца она унаследовала бойкий характер, неуёмный темперамент и глубокие зелёные глаза. В общем, с ней не соскучишься!

Не успела Маша дойти до квартиры, как дверь распахнулась, и из неё вывалился незнакомый долговязый парень с выразительным хаером. В дверях показалась сияющая Зарка и помахала Маше рукой. Парень, млея, заулыбался:

— Значит, Зара? Красивое у тебя имя! Я позвоню!

Та в ответ отмахнулась, даже не взглянула, только сказала:

— Дверь захлопни.

Он закивал и едва не налетел на Машу. Она увернулась и проскользнула в квартиру. Закрыв за парнем дверь, Зарка и Маша взглянули друг на друга и расхохотались.

— Зорик, а кто это?

— А, это Денис. Правда хороший? В очереди за картошкой познакомились.

Маша пожала плечами. Ничего хорошего в этом лосе она рассмотреть не успела.

— Ну ты даёшь. А как же твой Рома?

— А что? Рому я люблю, а это — так, просто.

Заркины родители были дома. Пахло блинами — тётя Стася опять напекла. Маша заглянула в кухню поздороваться. (Малюсенькая кухня, всего-то пять с половиной метров. Машу всегда удивляло: как Заркиным родителям не тесно на ней?) На столе дымилась стопка блинов, а перед тётей Стасей лежали кусок розового мяса с прожилками да россыпь вымытых овощей.

Сейчас она нарежет грудинку и отправит её в шкварчащую латку, потом будет резать овощи. Мясо тут же схватится золотистой корочкой, и от этого запаха у Машки, как обычно, сведёт живот. А дядя Андрей отложит газету «Труд», подкрадётся к жене и сгребёт её в охапку. (На самом деле, он дядя Ахметзия, но здесь его все называют Андреем.)

— Совсем сдурел что ли, старый чёрт? — будет тётя Стася бранить раздухарившегося мужа. Но это только на словах.

Потом она будет намывать посуду и смотреть, как он ест. Как-то всё у них… правильно, что ли?

Черничное варенье не нашли, и Зарка заключила, что чёрная смородина отлично подойдёт. На этом и решили остановиться.

Потом пили чай с блинами. Зарка вспомнила про Рому и, вроде как, загрустила: он живёт в Плюссе^[1], поэтому раньше лета они не увидятся, а до лета ещё далеко. Принесла его письмо и фотографию.

— Симпатичный!

Она печально заулыбалась и разложила перед Машей лист из конверта, мол, можешь прочесть. Маша скользнула по первым строчкам: «Зоренька моя! Осталось 175 дней…» Нет, дальше читать не стала: это личное. Сложила письмо и отодвинула в сторону.

— Ничего, Зорик, ты подожди. Ты всё равно такая счастливая!

Зарка смахнула пальцем слезу и включила телевизор.

Показывали новости, репортаж из Чечни. По грязному полю бегают совсем молодые ребята, чумазые, в каких-то телогрейках. Они похожи на растерянных трактористов на весенней пахоте. Но это солдаты. Это декабрь. И это война. Из-под гусениц бронетехники швыряет сизую грязь. Оранжевая ракета хлёстко разрезает серое небо. Затем оператор даёт крупный план: парнишка-солдат нервно кусает губы, поправляет каску, смотрит куда-то вдаль, куда — не показывают.

— Мой товарищ стоял рядом со мной. И тут ему голову оторвало, представляете?! Девятнадцать лет!

У Зарки заблестели глаза, она встала и с неподобающим усилием надавила на красную кнопку. Потом они вместе ревели.

«Летом он заканчивает ПТУ. В октябре ему исполняется восемнадцать. Берут ли в армию с пиелонефритом?» Маша всё представляла, как он берёт автомат и запрыгивает на БТР, зажмуривалась, мотала головой и прогоняла это видение.

В больницу решили выехать через полчаса. Вернувшись домой, Маша умыла лицо и подошла к окну. Разрумянившиеся от мороза дети перекликаются и катают друг друга на санках. С куста слетает стайка воробьёв, сбивая снег.  Повсюду — на земле и крышах, на нетронутых скамейках и спортивной площадке — искрится снежное покрывало, то тут, то там подсвеченное оранжевыми пятнами. Кажется, что солнце даже греет. Но нет, только кажется — на стекло наползает морозный флёр. Странно, что в Чечне почти нет снега.

Неожиданный звонок в дверь заставил Машу вздрогнуть. Только Зарка так звонит, настойчиво-торжественно. И вот она уже нетерпеливо топчется на пороге, как всегда при полном макияже, и даже пряди успела накрутить.

Машка наспех натянула ботинки, куртку и шарф, чуть тронула губы гигиенической помадой. Выбрав самую лучшую банку чёрной смородины, они погрузили её в Машин рюкзак.

— Сейчас, замри! Твои чистые глаза нужно обязательно подвести! — Зарка порылась в сумочке, послюнявила карандаш. — Ну что, погнали, принцесса моя!

Когда они залетели в автобус и плюхнулись на сиденье, Маша подумала: «А как он отнесётся к их визиту? Посмеётся? Ну конечно! Может быть, тогда не надо ехать?» Она посмотрела на Зарку, на её уверенное, красивое лицо. «Нет, не поймёт, у неё нет этих проблем. Этот яркий восточный цветок можно только любить, им можно только восхищаться, но посмеяться над ним — никогда!»

Автобус дёрнулся, и из динамика рвано прохрипело: «След…щая остан…вка П…р…ская боль…ца».

Да чёрт возьми! В конце концов, нет преступления в том, что она навестит друга в больнице!

 

***

 

Жёлто-серые корпуса больницы похожи на свежевыпеченные буханки на снегу. Пахнет так вкусно: свежим хлебом и морозом!

— Иванова, давай резче! Путь к счастью уже близок!

На крыльце раскатисто гогочут и курят несколько парней в белых халатах. Они замолкают и оглядываются (на Зарку, конечно). Вот и отделение эндокринологии и нефрологии.

У лестничного пролёта холодно даже в куртках. Окна, летящие до потолка, разрезаны белёсыми рамками. В каждой бликуют и разлетаются золотистые лучи. Восемь рам в ряд — горизонтально, а сколько в высоту — Маша не досчитала: вышел он. Сразу бросились в глаза его бледность и катетер, примотанный к запястью… У него красивые руки.

Витя смущённо улыбается, говорит, что не ожидал.

— Как это тебя угораздило?

Он разводит руками. Должно быть, ему нельзя мёрзнуть, а на нём даже куртки нет — только спортивные штаны, кофта на молнии, голубая футболка.

— На Новый год-то хоть отпустят?

Он чуть морщится и прислоняется к стене. Достаёт сигарету.

— Не думаю. — Щёлкает зажигалкой, и, затянувшись, закрывает глаза.

«Твоё лицо — прозрачный белый лист, — декламирует про себя Машка. Нет, это всё потом, она дома напишет. — Рука сжимает кровоточащую рану…» Она мотает головой, вытряхивает из себя стихи и прислушивается к разговору.

Зарка трещит что-то про Новый год, заливисто смеётся, запрокидывает голову и крутит на пальце выбеленную прядь. (В субботу они долго поливали друг другу волосы перекисью водорода. Заркин братишка, Марат, подсматривал из-за угла и смеялся. Это хорошо, что Машке намазали только несколько прядей: из её пепельно-русых волос вышло что-то жёлто-золотистое. Зарка сказала: нужно ещё повторить.) Маша молчит. Нет, она никогда не сможет так, как Зарка, заливисто смеяться и говорить без остановки. И она знает точно, что подруга с ним не флиртует. Просто Зарка такая.

Витя отнимает от губ сигарету и зажимает рукой левый бок. «Витюша, что с тобой? Тебе плохо?» — нет, конечно, она не посмеет произнести это вслух. Впрочем, как и что-то другое. Зарка спросила бы запросто, но она этого не видит.

Маша рассматривает пол из каменной крошки — серой, чёрной, белой и голубой. Это так похоже на него: синие глаза, белое лицо, тёмные волосы. Она невольно улыбается.

Витя смеётся так, будто выталкивает из себя смех. Самый прекрасный смех на свете! Сигарета в его руке дёргается.  Он подходит к подоконнику и о край жестяной банки тушит окурок.

— Ладно, девчонки, я пойду. Спасибо, что приехали!

— Подожди…

Негнущимися пальцами Маша развязывает рюкзак и достаёт банку с вареньем.

— Это тебе. Поправляйся, пожалуйста…

— Спасибо.

Впервые за всё это время он заглянул в её глаза. Нужно придать лицу как можно более независимое выражение! Вот только глаза, что с ними делать? А сердце? Ему слышно, как оно стучит?

Гулкие коридоры, оранжевые блики в зеркальных стёклах, морозное дыхание белого дня, утекающий между пальцами дымок, дрожащая в раме паутинка, нетерпеливые шаги и хлопающие двери, прерывистое дыхание и      нарастающее биение сердца — всё сливается в одно большое, яростное и уверенное, выталкивающее смех!

Витя крутит банку и рассматривает её, словно диковинную штуковину. Смородиновая масса плывёт по стеклу и смешивается с солнечными бликами. Обернувшись в дверях, он чуть улыбается.

 

***

 

За час до Нового года во всём доме вырубился свет. Дядя Андрей сказал, что электричество отключилось из-за войны. Они с Заркой не поняли почему, но спрашивать не стали, ведь в Новый год думать о таком совсем не хочется. Хочется, чтобы произошло новогоднее чудо и чтобы по телевизору сообщили, что война закончилась.

Заркины родители позвали их с мамой к себе. У Маши даже поднялось настроение: это куда лучше, чем встречать Новый год с унылой матерью. Знаете, как тяжело всё время находиться рядом с мёртвым человеком? А что сделаешь, если это твоя мать?

Три года назад, когда от них ушёл отец, она всё время лежала в спальне. Машка тоже замирала вместе с ней, когда была дома. Но ей нравилось, что теперь никто не мешал жить. Она закрывалась в своей комнате, читала или писала дневник. Иногда включала музыку, но так, чтобы было слышно только ей. Потом раздавался треск телефона — это мать звонила тёте Даше или тёте Тане. Значит, ещё жива. В такие моменты Машка обычно выдыхала. «Сейчас она будет разговаривать долго-долго, часа два, и будет плакать. Или даже смеяться».

В тот год Машка распахнула на кухне форточку, залезла на табуретку и посмотрела вниз. В темноту двора летели чёрные ледяные нити дождя. Слышались людские голоса и шорох шин, сиплый лай дворовых псов и ответное потявкивание других, домашних. По двору скользил свет фар. Загорались окна. В одном из них виднелись силуэты — кто-то готовил ужин.

От залетающих в форточку капель волосы намокли. Маша представила, будто за карниз цепляются маленькие человечки, они отчаянно кричат и срываются вниз…

Мать, конечно, устроит очередную упоительную истерику. А отец? Он приедет на похороны? А одноклассники? А Зарка? Да нет же, умирать она не хочет! А это всё — глупые детские фантазии!

Машка выпрямилась, смахнула мокрую чёлку со лба и закрыла форточку. Просто так больно!

В дверном замке забряцали ключи — мать пришла.

— Ты что, стоишь на табуретке с ногами? Совсем безмозглая?!

Машка буркнула:

— Так, просто. — Затем соскочила с табуретки и проскользнула в свою комнату.

В тот вечер они больше не разговаривали.

У Зарки всё по-другому. У них дома никто не спрашивает, как дела в школе и прочую муть. Они просто живут. И другим рядом с ними можно просто жить и быть собой. Маша знала, что Заркины родители будут ей рады. Рядом с ними почему-то становилось спокойно и хорошо. Все вместе они зажгут свечи и встретят Новый год, а потом она с Заркой уйдёт в комнату и будет долго-долго болтать обо всём.

От мягкого света свечей хотелось говорить тихо или ничего не говорить, наблюдая как огоньки искрятся в высоких бокалах, на золотых каёмках праздничной посуды и в глазах сидящих за столом. Казалось, что праздник входит на цыпочках…

За пять минут до полуночи неожиданно замигал и включился свет. Маша задумалась: «А как он сейчас встречает Новый год в больнице? Ему грустно или хорошо?»

 

***

 

— Маня, объясни, как ты умудрилась надеть осенние сапоги в крещенский мороз? — сокрушается тётя Стася. — Замёрзла?

От тёплого голоса тёти Стаси Машка почему-то чувствует себя такой счастливой, что ничего не отвечает — мотает головой и прыгает на одной ноге.

Снег скрипит под подошвой и так искрится, будто не настоящий, а ссыпанный со стеклянных ёлочных шаров откуда-то издалека, из отзвеневшего детства! Машке вдруг захотелось тихонько уткнуться в Витино плечо, показать ему этот волшебный снег и кипенную дорогу, обрамлённую еловыми ветвями. Ей захотелось укутывать его шарфом, рассматривать синие льдинки в его глазах, согревать дыханием его замёрзшие пальцы, а потом долго-долго целовать его прохладные губы… Но разве он позволит? Захочет?

— Сейчас согреешься, дочка!

В церкви душно и пахнет чем-то сонным и сладким. От свечей исходит золотистый свет. Народу — тьма. Рождество.

Маша в церкви второй раз. Первый был в двенадцать лет, когда после развода мать решила, что дочь нужно покрестить. Тогда ей очень понравились старинные иконы, которые были похожи на картины.

«Почему после развала Советского Союза многие люди потянулись в церковь? — задумывается Маша. — Просто людям нужно во что-то верить?» Тётя Стася не то чтобы верующая, просто она родом из деревни, и, наверное, у них было так принято — ходить по праздникам в церковь и ставить свечки. Она всегда знала, когда Пасха и когда Троица — на Пасху пекла кулич с изюмом, а на Троицу — очень вкусные пшённые блины.

— Девочки, будете ставить свечки?

— Будем, будем!

Тётя Стася покупает свечи и протягивает им по одной.

— Тётя Настя, а где поставить за здравие?

Та объясняет и загадочно переглядывается с Заркой. «Зарка, ты что, всё рассказала?! Как ты могла?»

Маша отворачивается и идёт к иконе. Лик, коричневый от потемневшего лака, смотрит на неё так жалостливо, с такой печальной скорбью, что она даже оглядывает себя. Торопливо зажигает свечку. Острый язычок пламени тянется куда-то вверх.

«Бог… Нет, Господи! Если ты есть, сделай так, чтобы я заболела, а он поправился. Мне больше ничего не нужно».

 

***

 

Врач был похож на Максима Поташёва^[2]. Так удивительно похож, что Машке казалось: вот сейчас сам собой включится телевизор, грянет торжественная музыка, всё засверкает, зазвенит, загремит, и строгий голос ведущего продекламирует: «Я вызываю за игровой стол команду Михаила Смирнова^[3]…» Тогда врач-Поташёв поправит бабочку и торопливо проследует на своё место. А потом засмеётся волчок, и начнётся игра.

Весь последний год Машка смотрела игру только из-за Поташёва. Он, конечно, старый, чтобы в него можно было влюбиться: ему, наверное, уже около тридцати. Нет, тут другое. Маша видела в нём некий мужской эталон: его стать, уверенность, интеллектуальность и остроумие притягивали её. Рядом с таким мужчиной можно многому научиться, расширить взгляд.

Врач-Поташёв так долго её слушал, что ей уже хотелось лечь: ломило тело.

— Лифчик-то сними!

Маша вскинула на мать резкий взгляд: «Мама, когда ты уже поймёшь, что я не ребёнок?!»

Врач-Поташёв спокойно объяснил, что снимать лифчик пока не нужно и что, если будет нужно, он сам об этом попросит. (Маша опустила голову и с трудом сдержала улыбку.) Потом он сказал Маше лечь на кровать, несколько раз поднял ей голову и попросил расслабить шею. Мать кругами ходила по комнате и после каждого третьего круга засовывала в рот ингалятор, нажимала кнопку. Она сама говорила, что астма — это психосоматика, а Маша прекрасно знала, что мать сама себя может накрутить до приступа, так что невольно злилась.

Наконец врач-Поташёв выпрямился и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Маша приподнялась на локтях и умоляюще посмотрела на него: «Нет, пожалуйста, не уходи, не оставляй меня с ней!» Тот чуть заметно кивнул.

— Мария, ты пока отдохни, а мы с мамой позвоним моей коллеге. Мне нужна консультация.

Маша опустилась на подушку и уставилась в потолок. Из кухни доносилось только тихое бурчание врача-Поташёва. «Как же хорошо, когда она молчит!»

Смеётся волчок, сверкают зеркальные плитки, торжествуют фанфары, в золотых бокалах бегут тысячи пузырьков. Потом всё обрывается и ненадолго наступает тишина, пока не раскатывается звук гонга и строгий голос ведущего не провозглашает: «За стол приглашается ученица десятого класса Мария Иванова! Город Санкт-Петербург!» И тут она видит себя: на ней чёрное, с воланами платье до колен, волосы тщательно собраны в хвост и затянуты бархатной лентой. Маша робко оглядывается по сторонам, а красивые мужчины в смокингах и красивые женщины в чёрных коктейльных платьях расступаются и пропускают её вперёд. За столом сидит Максим Поташёв…

Маша проснулась, когда в комнату открылась дверь, и сонно огляделась. Врач-Поташёв сиял так, будто только что сделал мировое открытие. Он махнул ей рукой:

— Лежи, лежи. Ну что, Мария, всё у тебя хорошо. Хотя, признаюсь, ты заставила меня поволноваться. Никакого менингита у тебя нет, это просто грипп.

Мать порывалась в комнату, но врач-Поташёв взял её под локоть. На пороге он чуть подмигнул Маше и погасил свет.

— Пойдёмте, мама, я вам распишу схему лечения…

Когда он ушёл, снова послышался треск телефона. «Сейчас она позвонит тёте Даше или тёте Тане и будет рассказывать, что это просто грипп и что никакого менингита нет… будет плакать или даже смеяться. Мама, мама, это всё не имеет никакого значения: ни грипп, ни менингит (хотя я толком не знаю, что это такое). Самое главное — это то, что меня услышали…» — подумала Маша, засыпая.

Ей видится, будто пришёл Витя. Вот он стоит у окна и задумчиво смотрит на бесконечно сыплющийся снег. На нём почему-то военная форма. Он оборачивается и чуть улыбается, подходит к ней и усаживается на пол около кровати. Её рука утопает в его ладонях.

— Как ты, мой хороший? Тебе уже не больно?

Витя делает знак, чтобы она молчала, и подносит её пальцы к своим губам. У него такие прохладные и нежные губы! А глаза у него сейчас такие… такие, что можно звёзды зажигать! Машка осторожно гладит его упрямые пряди и чуть колючую щёку. Он закрывает глаза.

Вот они уже в зимнем лесу. На Маше только синее шёлковое платье, но ей совсем не холодно. Витя кружит её на руках. Бесконечностью дышит небо: такое невесомое, чёрно-синее и прозрачное. Синий шёлк приятно скользит по тёплой коже. Кружится и искрится зимний лес: и волшебный снег, и тёплые еловые ветви, и огромные стеклянные шары!

На следующий день раздался звонок в дверь. Звонили настойчиво, но Маша сразу поняла, что это не Зарка. Она поморщилась от резкой головной боли, села на кровати и надавила на виски. Во рту было сухо и горячо — попыталась проглотить слюну, но её почти не было, только горло царапнуло.

Маша посмотрела на часы: ну надо же, почти сутки проспала. Нет, вроде мать её будила, чтобы дать лекарства, и вроде она вставала в туалет, но это было как в тумане.

Из коридора слышались голоса: один — материн, а второй — мужской. Знакомый, но Маша не могла понять, кто это. Сейчас они уйдут, и она выползет на кухню и выпьет целый литр воды.

Мать заглянула в комнату и бросила Машке на кровать свой халат. Вид у неё был странный, растерянный.

— К тебе какой-то парень пришёл. Я ему сказала, что ты болеешь, но он какой-то настойчивый. Сказал, что всё знает и просит тебя на одну минуту.

Машка спешно натянула материн халат (своего у неё нет, да и она терпеть их не может). «Это он? Сбежал что ли с больницы? Да нет, быть того не может!»

Мать распахнула шкаф и достала хрустальную вазу. Маша вопросительно посмотрела на неё.

— Вот такая охапка роз! — сказала та, показав объём букета. Затем вышла.

На кухне зашумел чайник. Чудеса какие-то! Машка заглянула в зеркало. Ну и видок! Обычно в таких случаях говорят: «Она спала с лица». Незаметно пробраться в ванную и хоть как-то реанимировать помятую физиономию не получилось бы, так что решила идти так. Не хотелось, конечно, но других вариантов у неё не было. Пара минут позора, и всё закончится. Она наскоро расчесала волосы и прихватила их заколкой.

Идя по коридору, Маша чувствовала себя как в чужой квартире. Как в чужой жизни? Что ждёт её на кухне? Осталось сделать пару шагов и завернуть за угол. Всё или ничего? Начало или конец?

Он стоял у окна, выстукивая что-то по подоконнику, и резко обернулся, когда Маша вошла, будто почувствовал, что она сейчас зайдёт. Взгляд серых колючих глаз резанул её.

Маша от удивления замерла. Он был гладко выбрит, напряжён, очень серьёзен, и потому показался совсем другим человеком.

— Привет, Машуня, как ты?

— Привет, Ваня, совсем не ожидала тебя увидеть, — сказала она и тут же поняла, что соскучилась. «Это хорошо, что он пришёл».

На столе стояли две белые чашки, сахар и хрустальная ваза, а в ней и правда «вот такая» охапка роз — мать не соврала. Несмотря на затуманенное обоняние, Маша чувствовала, что недвижимый воздух кухни стал тонким, свежим и сладким.

Она рванула было к чайнику, но Ваня остановил.

— Ты посиди, я сам налью. Или, может, ну его? Я же не чай сюда пришёл пить.

— Ну отчего же? Я очень хочу пить.

Он чуть улыбнулся, сгрёб чашки, отвернулся к чайнику и стал наливать чай. Машка не удержалась — потянулась к букету и потрогала нежные, упругие лепестки.

— Спасибо, я очень люблю белые розы.

Ваня кивнул, поставил дымящиеся чашки на стол и аккуратно подвинул одну к ней поближе.

— Ты пей.

— А ты что же, банк ограбил?

Он кашлянул в кулак, сдерживая смех, будто если не сдержит, то рассмеётся слишком мощно, слишком громко.

— Нет, хотя, признаюсь честно, такие мысли были. Но потом мне подвернулась подработка.

Странно, почему она раньше не слышала его смех? Разве мог человек не смеяться в её присутствии целый год?

Ваня снова посерьёзнел, отвернулся к окну. Вытащил из кармана пачку «Мальборо» и стал нервно крутить её в руке. Маша уже выдула половину своей чашки.

— Прости, здесь нельзя курить, у матери астма.

— Да я и не собирался, это так, просто… Маш, ты мне очень нравишься. Уже давно. Может, я всё делаю не так… То есть конечно я всё делаю не так. Мне многие нравились, но ты какая-то особенная.

— Цветок у обочины… — неожиданно для себя, выдала Маша.

Она часто чувствовала себя так — цветком у обочины, на который наступили тяжёлой подошвой, — но никому об этом не рассказывала, даже Зарке. А вот ему почему-то сказала.

— Да! Это ты точно сказала! И мне хочется этот цветок оберегать. — Он положил пачку сигарет на подоконник и машинально погладил её. — А он…он просто не любит тебя, Маш. Тут уже ничего не поделаешь. Я узнавал: с ним всё в порядке — не переживай. Выпишут на следующей неделе. Ты что, плачешь, Маш? Не надо!

— Нет, я не плачу.

Он повернулся к ней.

— Что такое? Голова болит? Где у тебя таблетки?

Маша приняла аспирин. Ваня взял у неё чашку, плеснул воды, выпил залпом и оттянул ворот свитера, будто пытался охладиться. Затем пододвинул к ней свою чашку чая и снова отвернулся к окну.

— Мне ничего от тебя не надо, Маш. Не отвечай сразу. Я тебе предлагаю просто вместе погулять, как друг. В Питере есть много мест, куда можно сходить. В центр. Кино. Театр. Я с тобой даже в библиотеку пойду! Только договоримся так: если тебе будет неинтересно и ты поймёшь, что не хочешь, то скажешь мне об этом прямо.

— В библиотеке нельзя разговаривать.

— А мы возьмём с собой блокнот и будем писать друг другу записки.

— Хорошо, Ваня, погуляем. Ты мне напиши свой телефон.

Она потянулась за блокнотом и ручкой.

 

***

 

По дороге из поликлиники Маша встретила Витю. Он окликнул её, о чём-то расспрашивал и даже заглядывал в глаза. Она что-то отвечала, но больше прислушивалась к себе, с испугом осознавая, что больше не чувствует ничего. Всё рассматривала его: ростом метр восемьдесят, нормальное телосложение, серо-голубые глаза, тёмные волосы — парень как парень, самый обычный. Учится в ПТУ, потому что так проще… И что же она в нём такого особенного нашла? Да ничего! Просто видела в нём то, что ей хотелось видеть. Но руки у него и правда красивые — пальцы длинные, тонкие.

Странно, почему так происходит? Будто чаша долго наполнялась, а когда уже не осталось места, полилась через край, опрокинулась, выплеснулась и теперь стала пустой. А ведь он её не любит. И как она раньше этого не понимала? Это стало понятно, когда Ваня пришёл к ней с розами, когда она увидела, как он нервничает и подбирает для неё слова, как роется в коробке с лекарствами. Тогда Маша поняла, что, оказывается, бывает и по-другому.

Витя предложил прогуляться, но она чувствовала, что не хочет, и сказала, что ей нужно домой. Вернувшись, выпила чашку чая с лимоном, положила перед собой чистый лист и попыталась написать ему стихи. У неё ничего не вышло: все слова были пустыми. Но если она ничего не чувствует, тогда почему текут слёзы?

Да просто оборвалась невидимая ниточка любви, и вместе с ней умерла какая-то часть Маши, какая-то важная часть. Теперь там стало пусто, и сама она стала пуста… Нет, это только её часть. Главное — не допустить, чтобы пустота заполнила всё остальное. А тот мальчик с синими льдинками в глазах пусть останется там, где она его любила: в оранжевых отблесках морозного дня. Она по нему плачет, потому что сегодня для неё он тоже умер! Но это пройдёт. Это не навсегда.

 

***

 

Прошло полтора месяца. Маша бежала на автобусную остановку, чтобы встретиться с Ваней. Он стоял, облокотившись на ограждение, серьёзный и задумчивый, и увидел её только тогда, когда она уже подошла и тихонько толкнула его варежкой. Ваня заулыбался и притянул её к себе, захватив руками в замок.

— Машка! Я так соскучился, четыре дня не виделись! А ты?

Маша зубами стащила варежку, улыбнулась в ответ и молча прижалась к нему, водя пальцем по его плечу, пряча взгляд. От Ваньки пахло мокрым снегом, сигаретами и кремом для бритья.

— Ну, что ты улыбаешься? Давай колись! Ну, Маш, мне очень интересно!

— Ты знаешь, мне кажется, что у матери кто-то появился. Представь, в воскресенье она ходила на каток! Молодость вспоминала, всю попу отбила. Не удивлюсь, если в следующие выходные она укатит на зимнюю рыбалку.

— Я, конечно, надеялся услышать что-то другое, но это тоже очень даже круто.

Маша поправила ему шапку и стряхнула снег с его капюшона. Он замер, сдерживая улыбку.

— Ладно, ты лучше расскажи: а сегодня что за клуб? Я ничего не поняла.

— Артхаус, пиво, живая музыка.

— Можно поподробнее про арт…хаус?

— Это авторское кино. Смотрела такое?

— Вань, так это же то, что мне нужно! Я, знаешь, хочу заняться чем-то таким, но не могу понять чем. Мне же поступать на следующий год, а я не знаю куда.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я сейчас обнимаю будущего режиссёра?

— Не знаю. Мне бы понять для начала, как там всё устроено.

— Поймёшь, Машунь… Я тебя как-нибудь с другом познакомлю, он учится на кинооператора.

— Ух ты! А вот мне было бы интересно придумывать кино! Да! Представь черно-белый кадр — снег, остановка, автобус…

— Кстати, об автобусе. Где он там? Ты замёрзла? Вон руки уже красные. Давай сюда! — Он обхватил её пальцы и спрятал в карманы своей куртки.

У Ваньки большие и тёплые ладони, ей сразу стало тепло.

— Сам ведь без перчаток ходишь!

— А мне не холодно.

— Что у тебя в кармане? Письмо?

— Какое письмо?

— Ой, если не хочешь, не рассказывай.

— Это повестка.

— Что за повестка?

— Из военкомата.

— Тебе ведь ещё нет восемнадцати.

— Через две недели будет.

— Почему ты не сказал о повестке?

Он пожал плечами.

— Да просто не придал значения. Повестка и повестка.

— И что теперь, тебя в армию заберут? — Маша вытащила руки из его карманов: соприкасаться с повесткой не хотелось.

— Нет, сейчас не заберут. До лета будет отсрочка, пока техникум не закончу.

— А потом?

— Маш, я ещё не решил, что буду делать: поступать куда-то или работать. Если не поступлю, то осенью призовут.

Маша промолчала, обняла его и принялась гладить плечо — это успокаивало. Он снова сцепил руки на её талии.

— Маш… варежки надень.

— Угу.

— Ма-а-аш… Давай, не будем ссориться.

— Мы не ссоримся, Вань. Просто мне страшно.

— Ничего страшного. Все через это проходят. — Он взял её за подбородок и заглянул в глаза тревожным бегающим взглядом.

«Ничего страшного, говоришь?» Она надела варежки.

— Вань, ты что, не знаешь, что там творится?

— Всё будет хорошо. — Он сжал её в объятиях. Потом вдруг отстранил и потянулся к её губам.

Маша замерла: нет, ещё не время. А когда наступит это время, ей было непонятно. Она подставила щёку, Ваня чуть тронул её губами и тяжело вздохнул ей в шею. От его вздоха побежали мурашки.

Маша посмотрела на него: побледнел и спал с лица. Неужели из-за поцелуя? «Ну подожди немножко…» Она крепче обняла его и стала гладить по спине, успокаивая то ли его, то ли себя. Ваня молчал. Затем как-то странно сжался. Обиделся, что ли? Маша вдруг поняла, что хочет его поцеловать, но не знала, как это сделать, и незаметно чмокнула в плечо.

Вскоре подъехал автобус, и люди кинулись к дверям. Маша подалась было за ними, потянув Ваню за собой, но он не сдвинулся с места.

— Ой, сейчас, Маш, подожди… — Ваня отвернулся и облокотился на ограждение.

— Ванечка, что с тобой?

— Так, живот болит…

— Почему ты ничего не сказал?

— Таблетки принял — думал, что пройдёт. Сегодня так есть хотелось, что я спасал столовский пирожок. Вот такой артхаус.

— Ой, бедненький, не тошнит тебя?

— Нет…

Маша суетилась вокруг Вани, гладила его по спине и не понимала, что же теперь делать. Тем временем люди загрузились в автобус, он бодро щёлкнул дверьми и уехал. Кусая губы, Маша проводила его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. Ваня выпрямился и даже попытался улыбнуться, обнял её. Маше показалось, что его руки дрожат. Она сняла варежку и погладила его ладонь.

— Ванечка, как ты?

— Всё, кажется, отпустило. Может, мы на следующем поедем?

Маша взглянула на него, потрогала его лоб и вытерла испарину. Он молча наблюдал за ней и улыбался.

— На каком следующем автобусе? Ты что?! Значит, так. Сейчас ты придёшь домой, примешь пачку угля, запьёшь её двумя стаканами воды и ляжешь спать! Артхаус никуда не исчезнет! — Маша щёлкнула пальцами, демонстрируя, что артхаус не исчезнет просто так.

На самом деле о кино она уже не думала, просто ей хотелось действовать, а что нужно делать — ещё не понимала.

Ваня засиял, схватил Машу за плечи и надолго провалился в её взгляд, будто прочёл там великую тайну. Огоньки вспыхнули и запрыгали в его глазах, отчего те стали тёмно-серыми с золотистым проблеском.

— Ой, а что ты так разнервничалась, Маш? А? Машунь, ты ничего не хочешь мне сказать?

— Пошли. Провожу тебя домой и там скажу.

— Ну нет уж, знаю я тебя. Говори сейчас.

Маша посмотрела по сторонам. На остановке было пусто. Только на противоположной стороне улицы плотный мужчина выгуливал собаку с рыжими подпалами.

Ваня чуть поморщился. Маша занервничала: сейчас опять скрутит, а она не успеет отвести его домой. Времени подбирать слова совсем нет. Можно, конечно, шепнуть одно… Но так хочется, чтобы он почувствовал это через прикосновение, через отчаянный поток нежности, удерживать который уже нет сил. Нет, лучше она ему потом всё скажет. Да Ваня уже и сам догадался: он ведь сообразительный, её любимый…

Маша вдыхает побольше воздуха и делает шаг, кладёт руки ему на плечи. Ваня закрывает глаза и притягивает её к себе. Она осторожно касается его губ поцелуем и замирает. Будто глотнула озона после тяжёлой духоты. У него такие нежные и сильные губы! Внутри неё поднимается неизведанная первозданная сила. Разрастается тонкий золотой цветок, что расправляет плечи и зажигает взгляд. Эта сила всегда была с ней, и удивительно, что она не чувствовала этого раньше. Глубже и отчаяннее Маша наполняет его губы золотым потоком. Он осторожно сжимает её в объятиях и с таким болезненным трепетом впивается в её губы, что хочется его за это пожалеть. Она слышит влажную тишину вечера, прерывистое дыхание и рваный ритм сердца. Он улыбается между поцелуями, его ресницы дрожат… «Отпусти меня… солнышко… Нам пора…» Маша легонько отталкивает его.

Включается город: из проезжающего мимо авто вырывается гранж, где-то вдалеке заливаются собаки, а из чёрных карманов неба сыплется тёплый снег.

 

17 июля – 5 октября 2025

 

 

Примечания:

1. Плюсса — посёлок городского типа в Псковской области.
2. Максим Поташёв — математик, игрок в телевизионной версии интеллектуальной игры «Что? Где? Когда?»
3. Команда знатоков клуба «Что? Где? Когда?»