Уже давно снится мне, грешному, один и тот же страшный сон: под заунывное пение одетых в рванину псалмопевцев молодая девка в грязно-белой сорочке идёт по талому снегу к ручью. Она ложится на берег лицом в ледяную воду и раскидывает руки, словно Христос. Двое мужиков – братья-помощники – подходят к ней: один держит ей руку и спину, второй — спину и голову. Девка начинает дёргаться — молодое тело сопротивляется умерщвлению. Она трепещет всё больше и больше, раздаётся задавленный звук, затем тело обмякает. Помощники отпускают её, безумный наставник Христофор славит Всевышнего, который получил ещё одну невинную жертву. Я молча смотрю на всё это и ничего не могу сделать для спасения своей невесты, ибо руки мои связаны.
Впервые я увидел Евдокию, когда она пыталась перескочить через калдабашину, а проходивший мимо развытной конвой – сучье семя – смеялси над ней. Ужо я их хуями-то покрыл тогда.
В Мураши я попал, закончив Рязанския курсы НКВД. О чём я думал в конце зимы: работа есть, на хорошем счету у начальства, дом даж дали. Вот бы мне – сироте осесть, да жениться на хорошей молодой девке. Работал я на станции Мураши, переправляя заключённых в Усть-Куломский, Сторожевской, и Сыктывдинский районы валить лес вдоль реки Вычегды на благо нашей советской Родины. Через меня проходили сотни лишенцев, кулаков, попов и прочего контрреволюционного элемента.
Стал я к Дусе ходить, но девка очень редко дома бывала. Не знал я, что Евдокия в скрытницы готовилась. И про Починок ихний не знал. Мать её, укутанная в чёрный платок, была неприветлива, а Дуся, напротив, — видно было, что нравлюсь я ей. Думаю я, что была она тогда перед выбором: семьёй обзавестись, мужиком своим, или в скит «Починок» уйти. Получается, два мужика за её душу боролись: я и наставник ихний — Христофор.
Мы стали изредка прогуливаться, но я волю рукам не давал, а готовился сделать ей честь по чести предложение о замужестве, всем своим уважительным видом показывая, что отношения мои сурьёзные. Ближе к лету стала она совсем замкнутой, тогда-то и открылась мне. Она вдруг заговорила про небеса, царство Анихриста, белые крылья ангелов и спасение:
— Вот ты, Стёпушка на Антихриста работаешь. Посмотри на рестованных своих, у кажного из них белыя крылья за спиной. А у подельников твоих — рога! Ужо я тебя к Христофору отведу, он тябе всё растолкует. И стал я видеть у каторжан крылья за спиной, а у наших — рога.
Однажды, когда мы принимали очередной эшелон с пленными, увидел я чудо невероятное! Из третьего с конца вагонзака вдруг выскочили несколько человек и рванули за конвой. Наши только подняли винтовки, чтобы стрелять, а бегуны огромными прыжками перемахнули через конвой, потом через высоку ограду и всё! Наши и понять нихуя не успели. Пустили собак, но и те не угнались за оборванцами. Как мне рассказала Евдокия, это были бегуны, которые знали про Починок-град и про другие скиты, что в этих местах рассеяны, и поэтому решили бежать здеся — на Мурашах. А могли бы и в другом месте убежать, и никто бы их не догнал, потому как с отрочества они в бегах и могут запрыгнуть очень высоко, хоть на дерево, хоть на крышу, и быстрые, словно ветер, вот так. И все они на Христофоровы небеса хотят попасть, потому от любой власти бегают, окромя божьей.
И вот однажды поздно вечером стук в двери: стоит Дусина мамка и говорит мне, что Дуся меня в гости зовёт. Обрадовался я, френч накинул и за ней. Тут меня по голове и стукнули. Очнулся я в морильне, это такая глубокая яма, где сектанты добровольно из жизни уходят. Холод жуткий — весна ведь. Воду мне принесла мать Евдокии, она и рассказала, что невеста моя добровольно из жизни уйти собирается, чтобы в царствие небесное попасть. Вот же ёб твою мать, сектанты проклятые! В туалет хочу по-большому. Вырыл ямку, сходил и снова зарыл.
И вот я услыхал пение ихнее и что куда-то все они идут. Как потом выяснилось, в этот день были умерщвлены три девицы из Даниловки. На следующий день — ещё одна. И вот пришла очередь Дуси. Перед этим мне в морильню спустили лестницу, а как только я вылез, сразу схватили и связали. Тут-то я и увидел Христофора. Первое, что бросалось в глаза, — это огромная пышная борода, широкая, густая. Одет он был прилично: под попа, но во всё новое и чистое, только сапоги немного испачканы в весенней грязи. А когда я посмотрел ему в глаза, меня дрожь пробила, такая сила и непримиримость была в его взгляде! Мне почему-то вспомнилось, как нам на курсах про Григория Гутмана рассказывали и прочих гипнотизёров. Я лично на их выступлениях не был, но мне показалось, что именно таким и должен быть гипнотизёр, вот как этот самый Христофор.
От срубов и землянок сектанты спустились к ручью и стали ждать. Я тоже с ними, поскольку меня к берёзе привязали. И тут сверху раздался вой ихний. Гляжу — идёт моя Дуся в белой сорочке в сопровождении других баб. А Христофор орёт что-то про Антихриста и на меня перстом указывает.
Я кричу: «Не Антихрист я, не Антихрист!» А Дуся идёт по талому снегу к ручью, ложится на берег лицом в ледяную воду и раскидывает руки. Двое мужиков подходят к ней, один держит ей руку и спину, второй — спину и голову. Дуся начинает дёргаться — молодое тело сопротивляется умерщвлению. Она трепещет всё больше и больше, раздаётся задавленный звук, затем тело обмякает. Я плачу, словно баба.
И тут раздаётся знакомый грохот прямо из леса. Смотрю, а это наши из револьверов в воздух палят. Я кричу, чтоб развязали меня, кидаюсь к Дусе, переворачиваю, и… она откашливает воду и открывает глаза: «Стёпушка — любимый. Ну, раз Господь не хочет меня к себе забрать, пойду за тебя замуж».
Почти всех сектантов сарестовали тогда. Я на Дусе женился и всё у нас хорошо теперь, ребёночка ждём. Только вот снится мне порой страшный сон, а ещё, когда на службу выхожу: вижу у наших часто на голове рога, а у заключённых, что по этапу идут, — белые крылья.
Фанатики — страшные люди, стараниями автора они стали ещё страшнее. Раздражает мат
Оказывается, что в такой короткой миниатюре может поместиться настоящее драматичное произведение. Столкновение двух противоборствующих сил того времени — государственной машины НКВД и фанатичной религиозной секты в 1930-х годах — вполне естественный исторический и социальный процесс.
Без главного достоинства рассказа — нелитературного языка, который ведётся от лица Стёпы, сироты, выпускника курсов НКВД, рассказ производил бы другое впечатление. Здесь же автор так точно передаёт простую, малограмотную речь через «калдабашина», «ужо», «смеялси», «тябе», «рестованных», что ощущение, будто ты слышишь живую историю из первых уст, укрепляется. Несмотря на то, что я не фанат матерных слов в жизни и тем более в литературе, в тексте нецензурная лексика кажется оправданной, если понимаешь, что в тех условиях брань Стёпы в адрес конвоя — способ защитить любимую девушку Евдокию на понятном охране языке.
Центральной же канвой сюжета является как раз борьба за Дусю между Стёпой и обезумевшим наставником секты Христофором. Нужно отметит, что автор раскрывает здесь трагедию обеих сторон. Он не называет одну сторону белой, а другую чёрной. Мы видим, что государство отправляет эшелоны «лишенцев, кулаков и попов» валить лес. Сектанты считают эту власть царством Антихриста и предлагают спасти души, но в то же время приносят в жертву невинные души через ритуальное убийство. Автор добавил жуткого ощущения в страшные сцены через правильный подбор слов в описании гипнотического взгляда Христофора и сопротивления Дуси в ледяной воде на берегу.
Думаю, что неслучайно автор применил здесь и метафору о рогах и крыльях, направляя нас невольно к довольно простым размышлениям, что страдание очищает душу, а участие в насилии, даже законном, оставляет на человеке отпечаток дьявола.
Неплохо сработала выбранная автором форма сказа, где я, как читатель явно слышу голос рассказчика-персонажа, человека из народа, с его лексикой, интонацией, ошибками, просторечием. Здесь эта форма работает безотказно. А автор «прячется» за этим голосом, позволяя мне слушать устную историю. По моему, отличный приём.
Миниатюра должна предстать вниманию читателей.
Автору советую писать, говорить и обходиться без матерных слов. Моё мнение: в публикации миниатюры нужно отказать без рассмотрения её по существу.
Уважаемы автор!
Я бы отнесла данное произведение к рассказу, так как в нём есть конфликт, кульминация и развязка. Автор берёт сильную тему: столкновение двух систем, где есть жертвы и насилие. Главный герой оказывается между этими «мирами», и жизнь через него показана не как двоичная система, а как многогранность понимания! Но Дуся как персонаж очень линейна, её логика до конца непонятна, что делает произведение лишь описанием этой истории, и мы не можем погрузиться в неё и понять, почему так происходит. Наличие ненормативной лексики, бесспорно, занижает литературный уровень. Я бы, наверное, посоветовала доработать материал.
Реакция простая: вижу мат — голосую против.
Странный рассказ.
По нему получается, что истинные преступники – это осуждённые. Потому что они убивают. При этом охранники в рассказе никого не тронули: «только подняли винтовки, чтобы стрелять, а…», «из револьверов в воздух палят». Т.е. правда получается на стороне охранников. Дескать, правы они, ибо вершат справедливость над негодяями от имени государства.
С другой стороны, ключевые персонажи – и рассказчик, и Евдокия – какие-то мямли неживые, но только каждый по-своему: рассказчик – по поступкам, его невеста – по невнятности какой-то или блёклости своего присутствия в истории (описана полупрозрачно).
И вот из всего этого передо мной встаёт вопрос, на который я не нахожу ответа: что картина сия означает? В чём её смысл и посыл? Какова в принципе идея этой истории? Ведь не ради же абсурда и сюрреализма она рассказана. Тут просится что-то другое, а этого другого я как раз и не нахожу.
В общем, странный рассказ.