Вступление

 

«И снится Вере Павловне сон, будто:

Доносится до нее знакомый, — о, какой знакомый теперь! — голос издали, ближе, ближе, —

Wie herrlich leuchtet

Mir die Natur!

Wie glänzt die Sonne!

Wie lacht die Flur!^[1]

И видит Вера Павловна, что это так, все так…

Золотистым отливом сияет нива; покрыто цветами поле, развертываются сотни, тысячи цветов на кустарнике, опоясывающем поле…; взошло солнце, радуется и радует природа, льет свет и теплоту, аромат и песню, любовь и негу в грудь, льется песня радости и неги, любви и добра из груди — „О земля! о нега! о любовь! о любовь, золотая, прекрасная, как утренние облака над вершинами тех гор!..“»

«— Ты хочешь видеть, как будут жить люди, когда царица, моя воспитанница, будет царствовать над всеми? Смотри».

В который раз Марк, перечитывая роман Чернышевского «Что делать?», удивлялся наивности его героев, веривших в прекрасное будущее, в котором все станут такими же высоконравственными, бескорыстными, великодушными и благороднейшими людьми, как они сами. Чернышевский мечтал о новом обществе, о социализме, о новом человеке. Собственно, как и многие тогда, ведь время было такое. И Фридрих Ницше тоже носился со своим «сверхчеловеком». А в отношении этого нового человека Марку вспоминались слова Воланда из «Мастера и Маргариты» Булгакова: «Люди, как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Кстати, Булгаков создавал образ Воланда уже во времена социализма, наступления которого так ждали эти мечтатели. Ирония судьбы: давно переехавший в Нью-Йорк и доживший там до седин Марк застал коммунистическую болезнь и в своей любимой Америке. Многие американцы начали склоняться к социалистическим идеям и называть себя демократическими социалистами. Волосы у Марка еще сохранились — было чему стать дыбом. (К слову, у его деда Паруйра, армянина, до девяноста лет была шевелюра, пусть и седая.)

Перечитывая сны Веры Павловны, Марк сравнивал их со своими. Его сны менялись с возрастом.

В детстве во сне он легко мог взлететь, если возникало желание или надо было уйти от погони. Он вставал на край крыши или обрыва, прыгал вниз, набирал в падении скорость и взлетал. Но со временем делать это стало труднее. Уверенность куда-то пропала, появился страх высоты, и вскоре полеты совсем прекратились.

Позже Марку начали сниться другие повторяющиеся сны. Будто он перелезает через разломанный забор их старого общего двора и оказывается за границей, но нужно обязательно вернуться назад до захода солнца. Иногда в этих снах он еще пытался взлететь, но страх высоты уже не отпускал.

В новом тысячелетии романтика из снов ушла. Теперь Марк уже совсем седой, и сны ему снятся странные, изматывающие. Вот и сегодня приснилось, будто он бродит по грязным улицам Нью-Йорка и ищет туалет или душ. Но во все кабинки, куда он пытается зайти, страшно ступить — везде грязь и нечистоты. А в душевые — огромные очереди.

«К чему всё это? — подумал Марк, как только открыл глаза. — Может, эти сны пророческие, как в Библии у Иосифа? Что ждет Америку? Неужели наступает социализм — он ассоциируется у меня как раз с грязными туалетами и очередями?»

Гуляя по набережной Брайтона, на закате того же дня Марк размышлял обо всем этом и услышал знакомый голос… Как во снах Веры Павловны.

— О чем ты думаешь? — спросил его голос.

Но Марк не ответил, он пристально всматривался в какую-то точку. Она ежесекундно росла, превращаясь в большую черную дыру, вокруг которой бушевал океан, заливая все оставшееся пространство, весь темнеющий, мрачный небосклон. «Вот они, врата! — догадался Марк. — Название написано вверху: „Мгновения“, здесь сталкиваются два пути — прошлое и будущее».

И он опять услышал голос:

— Войди в эти врата, друг мой, и вопрос всего и вся: «Хочешь ли ты этого снова и снова, бессчетное число раз?» — ляжет тяжелейшим грузом на все твои действия. Если ты скажешь «да» радости, тем самым ты скажешь «да» и всем горестям. Все вещи связаны и переплетены…

И Марк вошел в это пространство.

 

 

 

Глава 1

На дворе весна! Социализм! Ярко светит солнце. Марку семнадцать — прекрасная пора! Молодость украшает и освящает все вокруг, даже то, что все равны и страной управляют коммунисты (их руки теперь не в крови; напротив, они ходят в красивых костюмах с галстуками, а на партийных собраниях проповедуют мораль, добропорядочность, честность и труд на благо общества). Вокруг много красивых девушек с разными оттенками глаз, кожи и волос, с обещающими и влекущими к себе взглядами. Многонациональный цветник восточных, азиатских, европейских, кавказских красавиц и социализм выглядят как сказка, о которой мечтали герои Чернышевского. Это общество должно было создаваться не для рабочих и крестьян, как призывали большевики, а именно для молодых, таких как Марк, ведь для молодости любое общество — это счастье, ибо они расцветают вместе.

Марк — студент политехнического. Обучение в высших учебных заведениях бесплатное, как и многое другое в стране. Нужны только знания, которых у Марка, между нами говоря, нет. Но существуют блат, взятки, влиятельные люди — это кровь системы и воздух, без которого социализм задохнулся бы.

Марк стоит у входа в вестибюль главного корпуса института и рассказывает что-то своему другу Сёме, с которым познакомился не так давно. Они учатся на одном факультете. У Сёмы тонкое чувство юмора, которое бывает у людей с достаточно высоким интеллектом, поэтому он может оценить богатый репертуар анекдотов своего друга. Именно это их сблизило. Оба веселятся, кидают по сторонам взгляды: вокруг много студенток, коленки и икры их стройных ножек сверкают под мини-юбками, модными в то время. Ребята присматриваются. Их тянет к любовным приключениям.

Впрочем, Сёма более прозаичен или, лучше сказать, реалистичен. Его волнуют не любовные страсти, связанные с обязательствами, а простые сексуальные отношения. И чем больше и разнообразнее, тем лучше. Он не столь капризен и требователен в выборе подружек, как его новый друг Марк, для которого важны и романтика, и любовь.

Вечерами, когда Марк приходил в гости к Сёме, как они обычно договаривались, он часто заставал его на балконе с капитанским биноклем, в который тот рассматривал улицу и прохожих. Когда в объектив попадала симпатичная девушка, Сёма быстро спускался на улицу, чтобы познакомиться, или, как говорили тогда, «заклеить девочку». При этом он уговаривал Марка заняться ее подружкой, если девушка была не одна, чтобы разделить их дуэт.

Марку это не всегда нравилось. Ему хотелось быть покоренным красотой девушки и добиваться ее. Но к настоящей любви он пока не был готов: необходимо было сначала самому состояться как личность, чего Марк пока не достиг. Он жил как во сне, в каком-то тумане иллюзий и обманчивых впечатлений, как слепой щенок, которого внезапно бросили в мир желаний, движущих родом человеческим.

Нет, себя он еще не нашел. В институте учился кое-как, без интереса. Был легкомыслен в отношениях с девушками, да и в отношении своего будущего тоже. Пока единственное, что его всерьез увлекало, — классическая музыка прошлых веков. Его искреннее восхищение ею не вызывало сомнений. С удовольствием читал древних философов и собирал книги по искусству. В этом уже намечалась какая-то личность, но не более того.

Впрочем, его друг Сёма не сильно отличался от него, хотя в институте учился хорошо, даже на отлично. Однако его сексуальная жизнь била ключом.

Сёмины родители, видные адвокаты, местная интеллигенция, требовали от сына строгого порядка в каждодневном быту и благопристойного поведения в целом. Особенно требовательным был отец. Мать была мягче и радовалась дружбе сына с Марком.

Однажды она позвонила Марку и даже заплакала, рассказывая, что Сёма уже несколько дней не ночует дома, не ходит в институт, связался с какой-то иностранкой из Болгарии, старше его, и живет с ней в общежитии. Не мог бы Марк повлиять на своего друга и вернуть его домой?

— А отец его и видеть не хочет, — добавила она.

Марк нашел Сёму в общежитии, где жили иностранные студенты. Они приехали по линии молодежных организаций социалистических стран.

Сёма тут же радостно познакомил друга с болгаркой, и она сама отправила Сёму домой к маме. «Он уже неделю не вылезает из моей постели», — игриво сказала она. Будучи опытной женщиной, она, видимо, получила удовольствие от отношений с советским юношей и решила не вовлекать себя в международный скандал.

Отец долго не хотел разговаривать с Сёмой, а его мама, Ева Семеновна, была счастлива, когда Марк привел заблудшего агнца.

— А у нас гость! Познакомьтесь, ребята, — радостно сказала она, как только Сёма и Марк вошли. Чему она больше радовалась — гостю или сыну? Наверное, и тому и другому.

За столом сидел мужчина лет семидесяти пяти, аристократического вида, встречавшегося все реже и реже в молодеющем социалистическом обществе. Он был в летней майке: жара рано начиналась в этих южных краях. Высокий и представительный, он выглядел как персонаж из кинофильма о российских буржуа прошлых веков.

— Это известный художник Вербов, — с благоговением представила мужчину Сёмина мама. — Он приехал из Америки проведать свою сестру, нашу приятельницу. Ты ведь знаешь ее, Сёма, — Валю. Мы их и пригласили в гости. Картины Михаила Александровича, между прочим, ребята, находятся в лучших музеях мира: в Нью-Йорке, в Мадриде, в Третьяковке, — отметила она с гордостью.

— Михаил Александрович, — представился художник, встав и тепло, с удовольствием пожав руки юношам. Потом он добавил: — Я люблю общаться с молодежью.

Марк удивился, что такой солидный человек поднялся, чтобы поприветствовать двух незрелых юнцов.

— Да, я наконец смог, пусть почти инкогнито, приехать в ваш город, где в юности учился и работал, — охотно объяснил Вербов. Видно, он был рад возможности рассказать о себе не пожилым людям, как он сам, а тем, кому предстоит идти дальше по жизни и вступить в новый век.

Зашла его сестра Валя, высокая и стройная, несмотря на возраст, и ее муж Миля, полный мужчина с огромным ртом и толстыми губами. Они сели на диван. Сёмина мама предложила чай и приготовленные для гостей еврейские сладости: кугл с яблоками, изюмом и корицей и медовый пирог с маком.

— Родился я в Екатеринославе, ныне — Днепропетровск, — продолжил рассказывать Вербов, не глянув на вошедших.

Его сестра сама обратилась к нему, смеясь:

— Как тебе, Миша, наши советско-еврейские пироги?

— О! Замечательно! — ответил Михаил Александрович и продолжил рассказывать молодым ребятам: — А детство мое прошло здесь, в Ташкенте. Учился я в гимназии, увлекался пением и рисованием.

— А как вы оказались в Ташкенте? — спросил любопытный Марк.

— На юге Российской империи происходили еврейские погромы, и мои родители где-то в начале девятисотых годов решили переехать в Туркестан. Мне было тогда лет пять-шесть, а Валечка еще не родилась. Позже, когда я уехал учиться в Петроград, я перешел из иудейства в православие. Этого захотели мои родители, чтобы обезопасить меня от погромов. Но я это сделал и по собственным убеждениям, ведь Иисус тоже был еврей. Так вот, в Петрограде для меня открылись врата в рай — я познакомился с великим художником Ильей Репиным и стал его фактически последним учеником. Свои работы я привозил в «Пенаты», где он жил, по средам, а Илья Ефимович давал мне домашнее задание. Лучшее, что я могу вспомнить в своей жизни, дорогие мои юноши, — это мои учителя Илья Ефимович Репин и великий Титта Руффо — итальянский король баритонов, у которого я учился вокальному искусству.

— Вы учились на юриста, рассказывала мне Валя, — вмешался в разговор Миля с полным ртом медового пирога.

— Миля, кушай! — сказала Валя, очевидно стесняясь его бесцеремонности.

— Она всегда ему так говорит: «Миля, кушай», — шепнул Сёма Марку на ухо, смеясь.

— Зачем? — удивился Марк.

— А он всегда не по делу вступает в разговор и глупости говорит, ей стыдно, вот она так рот ему и закрывает.

— По требованию отца я поступил на юридический в Петроградский университет, это верно, но вскоре бросил его, — объяснил Вербов. — Меня влекло к творчеству, к искусству.

«И меня тянет к творчеству, — задумался Марк, отвлекшись на свои размышления. — На лекциях в институте мне невыносимо скучно. Учителя какие-то блеклые, неинтересные. Видимо, по великому блату их туда устроили. Надо что-то решать. Нет, это не мое!»

А Вербов продолжал:

— Илья Ефимович Репин вскоре предложил мне пожить у него в «Пенатах». О таком я даже не смел мечтать. Жить и работать с самим Репиным! Да разве может быть что-нибудь лучше? С величайшей радостью я всегда вспоминаю об этом.

Репин рекомендовал меня в качестве вольнослушателя в Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств, где я учился параллельно.

Вскоре, это было уже в 1917 году, произошло крайне неприятное для меня событие. Нет, я не имею в виду Октябрьский переворот, не пугайтесь! — улыбнулся Вербов. — Репин выгнал меня при всех. В тот вечер Илья Ефимович был не в духе, от него досталось не только мне, но и художнику Шмарову. Близкие Репина знали о его вспыльчивости. Его другой ученик, Комашка, говорил всем, что я утомлял пожилого мастера — часто приезжал в «Пенаты» и докучал Илье Ефимовичу разглагольствованиями об искусстве. Дрянной был человек, надо заметить, этот Комашка. Он постоянно пытался поссорить меня с Репиным, просто ревнуя учителя к другим ученикам. После этого случая я взял отпуск в академии и переехал из голодного Петрограда в Ташкент, где жили мои родители. Некоторое время работал учителем рисования в школе.

«Ничего себе, какие учителя были здесь в те времена», — отметил для себя Марк.

— Потом я стал директором художественного музея (сейчас он у вас называется «музей искусств»), — продолжал Вербов свою историю. — Музей открылся в бывшем дворце великого князя Николая Константиновича Романова (ныне это ваш Дворец пионеров), он был сослан в Ташкент императором Александром Вторым в 1874 году и умер здесь в 1918 году. Я составил тогда опись коллекции великого князя и незадолго до смерти Николая Константиновича углем нарисовал его портрет. Все это хранится теперь в Колумбийском университете, в Нью-Йорке, в архиве Бахметьева.

Через два года я вернулся в Петроград, чтобы продолжить учебу. Но в то время в академии был страшный развал, а во главе стояли футуристы и им подобные. От Репина я перенял неприятие радикальных отступлений от реалистического изображения натуры. Вскоре я переехал в Москву вслед за своим преподавателем Кардовским и учился в его мастерской во ВХУТЕМАСе.

— А как ваши отношения с Репиным? Так вы и расстались? — спросил муж Вали.

— Миля, кушай! — шепнула Валя.

Но Вербова не смутил вопрос, и он с удовольствием рассказал, больше обращаясь к молодым, которые слушали его, открыв рот:

— После революции Репин оказался в вынужденной эмиграции, поскольку петербургский пригород Куоккала, где находилось его имение «Пенаты», вошел в состав Финляндии. Я как-то решился написать учителю письмо, чтобы положить конец нелепой размолвке. Я помню его почти на память. «Глубокочтимый Илья Ефимович! — писал я. — Как могли Вы думать, что я могу сердиться на Вас, бесконечно мною любимого и чтимого? В последние наши встречи я мучился оттого, что Вы резко изменили свое отношение ко мне, и это было тем тяжелее, что я не знал, чем это вызвал, так как никакой вины за собой не чувствовал. Все эти годы я так же искренне и глубоко любил Вас и с бесконечной благодарностью вспоминал время, проведенное с Вами».

Переписка, начавшаяся между нами, продолжалась до конца жизни Ильи Ефимовича. Я рассказывал учителю о своих планах и успехах, о художественной жизни Петрограда, Москвы и Парижа, а в ответ получал чудные, ласковые письма, согревающие мою душу. Я ждал их как праздника. А сам писал ему: «Так хотелось повидаться с Вами, услышать Вашу критику моих работ, Ваши мудрые советы, написать с Вас портрет и говорить, говорить, говорить…»

Я помог Репину увидеться после долгой разлуки с младшей дочерью Татьяной Ильиничной Репиной-Язевой, которая со своей семьей проживала в усадьбе Здравнево под Витебском. Для этого я добился аудиенции у наркома внутренних дел Дзержинского, а затем нарисовал его портрет. А Репину я с радостью сообщил: «Мне достаточно было показать Ваше письмо ко мне, где Вы пишете о желании увидеть Татьяну Ильиничну, Дзержинскому, и он дал немедленно телеграфное распоряжение о скорейшей и беспрепятственной выдаче паспорта дочери Репина». Я проводил Татьяну Ильиничну до пограничной станции Белоостров. Вместе со своим внуком Валентином она приехала к отцу на 80-летний юбилей и пробыла у него два месяца. Он был благодарен мне невероятно!

Художник открыл лежавший на столе альбом с репродукциями и показал копию письма.

— Вот, это фотокарточка Ильи Ефимовича с подписью: «Михаилу Александровичу Вербову, доблестному рыцарю, незабвенным добродетелям — великодушию и бескорыстию. Илья Репин». На другой открытке Репин написал: «Дорогой Михаил Александрович! Каждый день вспоминаем Вас. И вообще память большую Вы по себе нам привили. Спасибо, спасибо Вам. От всего сердца желаю Вам успеха и уверен, что он сторожит и не замедлит выделить Вас». Эти репинские автографы я бережно храню и называю своим «моральным паспортом».

Вербов умолк, немного расстроившись из-за воспоминаний.

Пауза затянулась, и Сёма спросил Михаила Александровича:

— Вы рисовали только портреты?

— Да. Но лучше бы сказать, писал портреты, — поправил его Вербов. — Правда, не всегда люди мне позировали — тогда приходилось наблюдать за ними на публичных мероприятиях.

— А кого вы рисовали на своих картинах? — спросил Марк.

— На своих полотнах я изображал, — тоже слегка поправил Вербов, — самых разных людей: простых моряков, рыбаков, писателей, артистов, государственных деятелей, герцогов, королей.

— Он мастер, — похвалилась сестра. — Его работы есть в Прадо, Метрополитене, портретной галерее в Вашингтоне, Третьяковке и королевском музее в Стокгольме.

— Ну ладно, ладно, Валечка, — махнул Вербов рукой. — Вот, ребята, дарю вам альбом с репродукциями моих работ. Здесь есть почти все.

— Наш Марк коллекционирует живопись, — сказал Сёма.

— Да, — подтвердил Марк, но не признался, что предпочитает искусство эпохи Возрождения или, в крайнем случае, сюрреализм. Он также умолчал, что не любит современный реализм, особенно советский; в разговорах с Сёмой и друзьями он называл его «ложью в живописи».

Однако, листая альбом во время беседы, Марк заметил много интересного. Здесь были портреты великих оперных певцов Шаляпина и Собинова, художников Коровина и Репина, короля Швеции Густава Пятого и испанского герцога Альба, пианиста Эмиля Гилельса, писателей Ивана Бунина и Андре Моруа, председателя Временного правительства Керенского и многих других знаменитостей, которые для поколения Марка уже стали легендами.

— А кто эти люди? — полюбопытствовал Марк, указывая на групповую фотографию.

— Это на даче у Чуковского. В тот день Владимир Маяковский впервые прочитал нам свою поэму «Облако в штанах». Вот — это я с Репиным. А это — Чуковский, Евреинов и сам Маяковский.

— Неужели вы изображали и его? — удивился Марк, увидев в альбоме портрет Ленина.

— Да, но он мне не позировал. Кто я был для него? Я наблюдал за ним на митингах и собраниях, делал зарисовки и потом писал портрет. А вот Федор Шаляпин в роли Бориса Годунова, или шведский король, или Бунин — они мне позировали. Но Бунин был тогда уже очень болен, и я скрыл черты его лица, говорящие о страданиях от многих мучительных болезней, постигших его. Это моя самая любимая работа. Бунин жаловался, что ему было тяжело дышать…

— А какие у вас впечатления от живого Ленина? — спросил Миля.

— Миля! — окликнула его жена. — Кушай.

Вербов улыбнулся:

— Я слышал, что у вас в стране говорят: «Ленин всегда живой», значит, у вас впечатлений о нем должно быть больше, чем у меня. А если серьезно, он обычный человек. Он сформулировал идеалы, которые волновали многих людей, и сам в это поверил, и народные массы за ним пошли. Но к счастливой жизни в достатке все же приводят другие идеи, какие я разделяю.

— И какие же? — спросил Сёма.

— Человек должен состояться как личность. Найти себя там, где он нужен людям, и не ждать чего-то от политиков и правительства, которые будто бы должны ему что-то дать. Никто ничего не должен. Это я понял из собственного опыта, когда покинул родину — Россию и обосновался в Париже.

Лучшее место в мире для развития художественного восприятия — это Париж, чудо-город, пропитанный духом самых разных искусств. Но как выделиться среди сорока тысяч художников? Где истина в искусстве, а где трюк? Ответы на эти вопросы я искал в общении с богемой в кафе на Монпарнасе и на выставках современного искусства. А в залах Лувра я изучал живопись старых мастеров.

Но вскоре я заметил, что карьера художника и его успех обусловлены чем угодно, только не талантом автора. Скорее связями и знакомствами в среде продавцов картин. Арт-дилер заботился обо всем — и о прессе, и о рекламе, и о покупателях, идущих за модой на художника, модой, созданной тем же арт-дилером.

Один известный коллекционер и владелец галереи, Жозеф Эссель, регулярно приглашал меня в свое имение, где по воскресеньям собирался весь цвет французской интеллигенции. И о удача! Первым высокопоставленным заказчиком стал адвокат Жозеф Поль-Бонкур, будущий премьер-министр Франции. Этот заказ я получил благодаря знакомству с балериной Балашовой; с Поль-Бонкуром, в свою очередь, был знаком ее супруг. Портрет Поль-Бонкура понравился принцу Каролю Румынскому, будущему королю Румынии Каролю Второму, и он заказал несколько портретов.

Тогда я сразу написал своему учителю Репину: «Вот и „удача“, которая, по Вашим словам, дорогой Илья Ефимович, как-то невзначай брошенным, ждала меня».

— Можно мне уточнить? — спросил Марк, когда Вербов замолк.

— Да, мой юный друг, слушаю вас!

— Я подумал, что родина, о которой вы сказали, — это не ваша Россия, а люди, с которыми вы были близки. Не каждому дано иметь таких людей в окружении.

— Великолепно сказано, «мой принц»! Но есть и еще что-то неуловимое, а может быть, и большее, не знаю… Родина — это часть души, которая остается загадкой навсегда.

— Вот это тоже великолепно сказано! — воскликнул Миля.

Даже Валя оценила уместную реплику мужа и не одернула, как обычно.

Вербов продолжил:

— В хаосе того периода, когда так легко было сбиться с пути серьезного искусства и впасть в увлечение дешевыми эффектами, я перестал думать о разных направлениях в живописи — смотрел на натуру, старался ее понять и передать. А в январе 1933 года, в поисках новых заказов, отправился в Нью-Йорк. Во Францию я решил не возвращаться из-за истерии вокруг нацизма, наползающего как тень на Европу, когда Адольф Гитлер, начинавший свою карьеру в пивных Мюнхена, достиг вершин власти в Германии.

В Нью-Йорке я продолжал работать над образами знаменитых соотечественников и в день своего рождения стал устраивать open house, где собирались русские художники, актеры и музыканты. Моя мастерская была своего рода оазисом русской культуры в Нью-Йорке.

Мысль о возвращении на родину преследовала меня одно время: в СССР тогда, как говорили, наступила «оттепель». Но после нашумевшего посещения Хрущевым выставки независимых художников — модернистов, концептуалистов и представителей других нетрадиционных направлений — в 1962 году я успокоился и больше не думал о возвращении. На той выставке Хрущев устроил скандал, мне рассказывали — оскорблял художников, кричал на них и даже матерился.

— Но ведь вы, Михаил Александрович, портретист реалистического направления, — сказала Сёмина мама (она была достаточно образованной, чтобы дискутировать на эту тему), — а Никита Сергеевич Хрущев как раз защищал реализм в искусстве.

— Как можно присваивать себе право решать, в каком направлении должно развиваться искусство? — возмутился Вербов. — Это будут решать поколения. Да, я реалист, но не нуждаюсь в защите со стороны человека невежественного. — Вербов осекся. — Забылся немного… Извините! — И тут же рассмеялся.

— Ничего, ничего, — вступил в разговор Миля. — Его, Хрущика, давно уже сняли. — И тоже засмеялся.

— Миля!.. — в очередной раз одернула его жена.

— Он, между прочим, Михаил Александрович, почти ваш одногодка, — продолжал Миля весело, не обращая внимания на жену.

— Большая честь, — сказал Вербов, тоже шутя. Потом задумался. — Но я обязательно опять приеду к вам в гости, — сказал он уже с уверенностью. — Лет через пять-семь. И уже официально, по приглашению министерства культуры. Дирекция Третьяковской галереи обещает организовать. Хочу сделать подарок для российских музеев: два своих рисунка и рисунок Репина «Мамонтов с дочерью». Остановлюсь сначала в Ленинграде и, конечно же, посещу музей-усадьбу моего учителя «Пенаты». Подарю им один из своих первых рисунков — карандашный портрет Репина 1915 года. Ну а потом в Москву.

— А почему вы так и не женились? Без детей? — неожиданно спросила мама Сёмы, улыбаясь и стесняясь этого не совсем тактичного, продиктованного женским любопытством вопроса. — Вы такой красивый мужчина. И у вас, говорят, красивый голос — баритон, вы даже выступали в Карнеги-холле!

— Вот, смотрите: это моя работа — стилизация под живопись Ренессанса с элементами ар-деко, — начав издалека, Вербов показал в лежащем на столе альбоме портрет утонченной красавицы Глории Морган Вандербильт. — Мне нравились именно такие женщины. А вот еще! — он открыл страницу с портретом Нары де Леон, написанным в 1942 году. — Невероятная красавица!.. Да? Но я был недостаточно богат для таких изысканных, высокородных дам. Я мог писать их портреты, любить их втайне, но не более того. У меня было много заказов на портреты выдающихся людей и много выставок, но это не приносило материальной стабильности. А в вашей стране, я слышал, такие художники, как я, всегда обеспечены заказами министерства культуры и им не приходится беспокоиться о деньгах, о завтрашнем дне. Правда, они должны думать о другом — о том, чтобы угодить вашему правительству; их работы должны соответствовать вашей идеологии, а это уже несвобода. Да!.. На Западе платой за свободу творчества становятся жизненные трудности и борьба. Но без этой свободы нет смысла заниматься творчеством вообще. Во всяком случае для меня.

— Угощайтесь, угощайтесь, — хлопотала мама Сёмы, ухаживая за гостями. — Еще чаю?

— Нет-нет, большое спасибо! — отказался от добавки Вербов. — Я получил огромное удовольствие от ваших пирогов и от общения с вашими замечательными ребятами — такими внимательными и пытливыми слушателями.

— А вот что мне подарил Михаил Александрович, — Миля с гордостью показал всем небольшое полотно. На нем был изображен Миля, невероятно похожий на себя (видна была кисть большого мастера), но почему-то в образе поросенка.

— А почему в таком виде? — удивились все.

— Это шутка, — объяснил Вербов. — Муж моей сестренки попросил нарисовать его в манере Сальвадора Дали. Хотя я отрицательно отношусь к сюрреализму, ведь я ученик Репина, но я выполнил его просьбу. Вот он и убедился, что мы, реалисты, все можем, — засмеялся Вербов.

Миля, счастливый, стоял в обнимку со своим портретом, написанным знаменитым художником, и улыбался.

— Вы хотите что-то спросить, молодые люди? Не стесняйтесь, — обратился Вербов к Марку и Сёме.

— Да, — замялся Марк, — у меня есть идея, и я хотел бы знать ваше мнение.

— Ну, рассказывайте, я вас внимательно слушаю.

— На Западе есть свобода, но трудно выживать тем, кто занимается творчеством. Вы сами об этом говорили сегодня. У нас, наоборот, для творческих людей созданы все условия, но в любом виде искусства нужно соответствовать принципам социалистического реализма. Западные новинки здесь называют «вредным буржуазным влиянием».

— Так в чем же идея, молодой человек? — спросил Вербов.

— Понимаете… это скорее теоретическое предположение и может показаться фантазией. Но я уверен, что если мою идею реализовать, то можно помочь множеству способных, творческих людей. Они обретут смысл в жизни, который ищут. Ведь у каждого человека свои мечты: все мы разные.

— Ну и что это за предположение? — заинтересовался Вербов.

— Представьте себе такую штуку: те, кто только начинают свой путь в искусстве или науке, собираются в небольшие творческие коммуны в сельской местности. Они живут и работают вместе, деля время между физическим трудом и творчеством. Половину дня работают на земле, в сельском хозяйстве, чтобы заработать на жизнь — вырастить продукцию, которая реально продается, и получить доход. А остальное время — творят. Члены коммуны могут делать, что им хочется: писать полотна, сочинять музыку или изобретать какие-нибудь устройства.

Лучше организовать такие группы по интересам: писатели и режиссеры вместе, композиторы с поэтами, художники и архитекторы, ученые с инженерами и так далее. Главное — чтобы всем было комфортно и интересно вместе. Люди сами решают, хотят ли они быть в этой коммуне, отвечает ли она их ценностям и интересам.

Там не должно быть коммунистических заморочек типа «все отобрать и поделить». Не должны принуждать жить по чьим-то указаниям — свобода выбора.

Государство защищало бы коммунаров, они платили бы налоги и соблюдали законы. Это как гражданский брак, основанный на любви и взаимопонимании, а не на указке сверху.

— Ну что ж, — сказал Вербов, — идея замечательная! Но она уже реализована.

— Где?! — удивился Марк, почти вскрикнув.

— В Израиле, — улыбнулся Вербов. — Это израильские кибуцы. Не слышали? Хотя это не совсем то, что вы предлагаете, но очень похоже. Мне о кибуцах рассказывали коллеги — израильские художники, которые выставлялись в Нью-Йорке.

Представьте себе: люди добровольно объединяются в коммуны в сельской местности или даже в пустыне Негев, но не по творческим интересам, как у вас, а по жизненным ценностям и убеждениям. Они орошают землю, производят сельскохозяйственную продукцию и продают ее. Живут в гармонии и согласии, распределяя общий бюджет по договоренности.

Первые переселенцы в Палестину были юными идеалистами, как и вы, молодые люди. Они пережили еврейские погромы в Российской империи и приехали строить справедливое общество на земле предков. В начале двадцатого века они организовали первый кибуц на территории тогдашней Палестины. На их пути возникало много препятствий, но они смогли наладить сельскохозяйственное производство в безводной пустыне. Они орошали землю, высаживали сады и плантации, создав небольшие райские оазисы. К моменту провозглашения независимости Государства Израиль этих поселений было уже очень много.

Я помню, как в 1922 году творческая интеллигенция покидала большевистскую Россию на так называемых «философских пароходах» — рейсов было несколько. Мне предлагали тогда присоединиться к сионистскому движению и отправиться в Палестину, где создавались такие кибуцы. Но я, воспитанник русской культуры, принявший православие, отказался. А позже, в 1924 году, покинул Россию и выбрал Париж — европейский центр творческой молодежи, другой «кибуц», — слегка иронизировал Вербов. — Я предпочел как раз те ценности, о которых мечтаете вы, мой юный друг.

Еще я слышал, что сегодня кибуцы сильно различаются по идеологии и политической ориентации. Одни кибуцы придерживаются принципов социализма и опираются на общественную собственность, другие выбирают рыночную экономику и личную свободу — в зависимости от убеждений участников и их договоренностей между собой. Каждый кибуц сохраняет независимость в вопросах внутреннего устройства, интересов и идей, при этом все они находятся под защитой государства. Члены кибуца платят налоги и служат в армии; к слову, в израильской армии служат все, включая девушек.

Кибуц, что переводится как «коммуна», — это своеобразное маленькое государство, райский сад, созданный среди пустыни, подобно Эдему, сотворенному еврейским богом для Адама и Евы. Это уникальное явление нашего времени, на которое почему-то в мире мало обращают внимание.

— Я понял! — сказал Марк. — Это коммуна, но не рабов, а свободных людей.

— Безусловно!

— Но моя идея относится к людям творчества, — объяснил Марк. — К их свободе от материальных трудностей и посвящению себя творческой работе!

— У вашей идеи определенно есть прекрасное будущее, мой трижды романтичный юноша, — весело сказал Вербов, перефразируя Булгакова.

Он уже читал его «Мастера и Маргариту», но Марк еще не был знаком ни с творчеством Булгакова, ни с израильскими кибуцами, не знал и многого другого — и хорошего, и плохого, что откроется ему в будущем.

Гости стали прощаться.

— Засиделись у вас, уже темнеет, — заметил Миля, нежно обнимая подарок знаменитого художника — свой портрет.

— Спасибо за прекрасные пироги, Евочка, — поблагодарила Валя, прощаясь с Сёминой мамой.

Вербов наклонился и поцеловал ей руку.

— Ну вы к нам, конечно, еще зайдете, Михаил Александрович? — спросила Ева Семеновна.

— Да, да, обязательно. Но не в таком виде, как сегодня, — Вербов показал на свою летнюю майку, — это был экспромт. Приоденусь немного, — улыбнулся он.

 

Глава 2

 

В эту ночь Марк ночевал на веранде.

Он долго смотрел на горящий, жгучий желтый диск на темно-синем небе. Луна вызывала у него странное чувство удивления и преклонения, и непонятно перед чем. Он не мог оторвать от нее глаз, словно под гипнозом.

«Тело в пространстве, освещенное лучами солнца. Чужое… Пустота…» — представлял он, засыпая.

И во сне он слышит:

— Вы возомнили себя Дорианом Грэем? Это просто ваши юношеские мечты.

И видит он, как художник Вербов рисует его портрет, а он позирует, сидя на стуле.

— Я изображу вас, — говорит художник, — но стареть этот портрет не будет!

— А я?

— А вы? Как сами решите.

— От чего это зависит, Михаил Александрович? — спрашивает Марк, удивляясь тому, что помнит имя и отчество Вербова.

— Богу — богово, человеку — человеческое. Если объяснить, отчего человек стареет, то можно объяснить и эротические мечты, которые вас одолевают, и многое другое.

Художник замолк, погрузившись в творчество. Но через минуту произнес:

— И выслал его Господь Бог из сада Эдемского, «как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно».

— Я понимаю вас, — сказал Марк. — Я подчинюсь.

Через несколько секунд Марк не выдержал:

— Можно посмотреть?

И без разрешения подошел к полотну.

— Так это же не я! — удивился он.

— А кто вам сказал, что я пишу ваш портрет?

— Но ведь я вам позирую.

— Я изображаю лишь вашу юность, а не вас, — сказал Вербов. — Как я обещал, ваш портрет стареть не будет.

— Но кто это?

— Это я сам в молодости. Я одолжил вашу юность, чтобы изобразить себя молодым. Вот если бы я мог материализовать это! — прошептал он с мечтательной улыбкой.

— Это нечестно! — обиделся Марк. — Вы хотите быть и знаменитым, и молодым?

— Давайте меняться, — предложил Вербов. — Вы мне отдаете молодость, а я вам — свою славу художника.

— Изобразите коммуну, которую я придумал, — маленький творческий рай, созданный людьми в пустыне Негев. Материализуйте мой проект, и мы туда с вами отправимся. А потом, за вашу придумку, как это осуществить, я отдам вам свою молодость. Всевышний много тысяч лет назад создал нечто подобное там, неподалеку от пустыни Негев.

Вербов молчал несколько минут, сосредоточенно рисуя карандашом. Постепенно линии и штрихи на холсте начали оживать, и он произнес:

— Ну, нам пора, мой юный друг! У меня все готово!

Марку почудилось, что он вроде проснулся, когда открыл глаза. Холст исчез, а он шел по горячему песку. Небо было таким же желтым, как луна на веранде, только теперь оно светило снизу: пустыня раскинулась перед глазами Марка.

Вербов шел рядом.

— Вон там! Видите? Вдали? — спросил он.

— Вижу, — ответил Марк.

— Это кибуц по вашему проекту.

Живя в азиатском городе, Марк терпеть не мог жаркий климат, но здесь он ничего не чувствовал, хотя солнце палило, как раскаленная доменная печь. Вербов был весь мокрый от пота.

— Хоть бы один верблюд попался на пути! Быстрее добрались бы. Здесь все верблюды домашние и принадлежат бедуинам, — ворчал художник. — Вон там, видите? На верблюдах. Это они в своих национальных головных уборах.

По мере приближения к виднеющемуся среди выжженной растительности и сухой земли саду он разрастался, превращаясь в селение, утопающее в цветах и фруктовых деревьях. Потом оно стало похоже на огромный зеленый парк или, скорее, райский уголок с одноэтажными постройками.

— А что это за деревья в безводной пустыне? — спросил Марк художника, изнемогающего от беспощадной жары, когда они вошли в этот город-сад.

— Это акации, — сказал довольный Вербов, оказавшись на тенистой аллее. — Вот олива, эвкалипт, фисташка, кипарисы… О! Смотрите, мой юный спутник, здесь выращивают финики, мое любимое лакомство. А вот и виноград.

Путешественники подошли к небольшому искусственному озеру и стали пить воду прямо из него, как обычно делают лесные зверюшки. Омылись чистой прохладной водой и сели отдохнуть. Вдруг к ним стали подплывать разноцветные рыбы.

— Надеются, что их накормят, — рассмеялся Вербов. — Нам бы самим подкрепиться, ребятки, — шутил он, наслаждаясь прохладой и ароматами цитрусовых деревьев.

Марк не был голоден и не чувствовал усталости, как Вербов. Ему все нравилось и было интересно, любопытство — единственное, что влекло его дальше.

— Это и есть ваш проект, мой трижды романтичный юноша! — сказал Вербов.

— Удивительно! — воскликнул Марк. — Но где главное? Люди! Какие они здесь?

— Увидим, — задумчиво сказал художник. — Мне самому интересно, что из этого у нас с вами вышло.

Вдруг перед ними возникла, словно из воздуха соткалась, фигура человека.

— Вроде бы здесь не было никого? — удивился Марк.

— Сейчас узнаем! — сказал Вербов.

— Шалом алейхем, метайлим! — произнес этот человек. Он был достаточно молод, высок и хорошо сложен. По всему было видно, что из здешних.

— Это он приветствует нас на иврите, — объяснил Марку Вербов. — Мы, к сожалению, говорим только по-русски, уважаемый… извините, не знаю вашего имени, — обратился к незнакомцу Вербов. — Но можно и на английском, если пожелаете.

Молодой человек смотрел на них доброжелательно и широко улыбался:

— Мир вам, путешественники! Я — Ездра из рода Ааронова, мое имя означает «помощь». Приехал в кибуц из Белоруссии. А что вас привело сюда?

Марк не сразу заметил, что у него за плечом торчало внушительное ружье.

— Михаил, художник, — представился Вербов. — А это мой юный спутник Марк — мечтатель и автор творческих проектов.

— О! Я очень рад нашей встрече! Я тоже художник. У нас художники — самая большая община в кибуце. Многие из них стремятся к чистому творчеству, но на их родине это не приносило дохода для обеспечения жизни. Поэтому они, словно птицы в поисках теплого пристанища, приехали сюда из разных стран. Живут и работают здесь, создают свои творения. Пойдемте со мной, я вам все покажу.

Гости с проводником двинулись по аллее. Везде звучали птичьи голоса. Некоторые пернатые скандалили так громко, что это вызывало улыбку на лицах Марка и Вербова, улыбался и их новый знакомый. Впереди цвели вишня и сирень.

— Да… Мы превратили выжженную солнцем за века библейскую землю в плодородную почву, — говорил по пути вглубь кибуца Ездра. — Выращиваем оливки, финики, виноград, цитрусовые, а также разнообразные фрукты, овощи. У нас есть даже рыбная ферма. Все это мы продаем, обеспечивая себя необходимым для жизни. Здесь никто ни в чем не нуждается. Каждый работает по четыре — шесть часов в день на благо коммуны, остальное время посвящает творчеству. Конечно, мы любим путешествовать, и любовные приключения иногда случаются с нами. Все молоды. Некоторые художники, поэты или писатели остаются жить в общине даже после того, как становятся известными, и часть своих гонораров отдают в кибуц.

Они все дальше и дальше углублялись в сад, любуясь цветами и мелькающими среди веток экзотическими птицами.

— Те, кто занимается наукой, обычно покидают нас, когда становятся востребованными, — рассказывал Ездра, — и это правильно: им нужны специализированные научные лаборатории и институты. Здесь они успешно начинают свой путь в науку. Однако люди гуманитарного и творческого склада живут в нашем кибуце долго, годами, питаясь энергией древней иудейской земли. У них всегда есть о чем писать и что творить.

— Как вам удалось создать такое чудесное озеро с рыбками? — спросил Марк.

— Да, мы видели, — тут же подключился к разговору Вербов. — И кажется, что все разноцветные ящерицы пустыни перебрались в ваш райский уголок.

— Знаете ли вы, что в древние времена здесь было изобилие воды? — сказал Ездра. — И растительный и животный мир был богат и разнообразен. Еврейские обитатели Негева в девятом — седьмом веках до нашей эры первыми в регионе освоили поливное земледелие с использованием паводковых вод. А в дальнейшем началась история войн за право держать под контролем территорию, ведь она лежит на пересечении путей из Африки, Европы и Азии. Веками сюда вторгались варварские племена и ничего не строили, а только разрушали. Солнце в пустыне беспощадное — вот земля и высохла без ухода. Но грунтовые воды остались. Физики нашей коммуны изобрели метод добычи этих вод. Так мы и создали озеро с такой чистой водой, что можно не только купаться в нем, но и пить из него.

— А откуда берется вода для деревьев и других растений? — спросил Марк.

— Это главное! — Ездра поднял указательный палец вверх. — Молодые ребята — физики из нашего кибуца изобрели систему добывания воды в пустыне из атмосферы.

— А как это? — заинтересовался любопытный Марк.

— Инженерная смекалка! Климат здесь засушливый, поэтому придумали ультразвуковые увлажнители воздуха, а с помощью конденсаторов и сорбентов (жидких и твердых) добывают воду.

Затем мы используем новый, неизвестный другим метод полива: вода подается непосредственно к корням растений через систему труб и капельниц и не расходуется попусту.

Мы скрываем свои секреты от народов, населяющих пустыню и окружающих нас. Пусть думают, что это еврейский Бог помогает нам. Так они будут бояться нападать и устраивать погромы. Они жалуются, что мы воруем их воду из атмосферы и поэтому в арабских деревнях засуха и нет дождей. На самом деле это их мозги высохли, поэтому и нет воды, нищета и разруха.

— А зачем вам ружье? — спросил Вербов. — Да еще такое мощное, боевое. Из-за этого?

— У нас все с оружием, и без него мы не ходим и даже не спим. Оно всегда рядом.

— Как в американских фильмах про ковбоев, — рассмеялся Марк.

— Совершенно верно. Но нам не до смеха. Сегодня моя очередь патрулировать западный участок. Круглосуточно пятьдесят человек охраняют территорию. Иначе райский Эдем превратится в ад. Люди завистливы, а наша коммуна вызывает у соседних народов раздражение. Им непонятно, почему здесь все так хорошо.

— Значит, и коммунизм не так уж далек от вас, и его идеи не такие уж бесплодные, — заметил Вербов. — Вы используете коллективные принципы сельского хозяйства, общий бюджет, живете и работаете в коммуне, деля между собой обязанности и доходы.

— Мы прежде всего заботимся об интересах кибуца, а уже потом — о своих, что действительно очень похоже на социализм советского государства. Многие ведь приехали оттуда, я, например, из Белорусской ССР. Вы правы, уважаемый Михаэль. Можно так называть вас? — спросил Ездра.

— Почту за честь!

— Вы абсолютно правы, — продолжил провожатый. — Но вот в чем нюанс: в Стране Советов люди объединяются по принуждению, а у нас — по собственному желанию! Молодые и умные, обладающие высоким интеллектом, приезжают к нам из разных стран. Они стремятся к материальной независимости и хотят быть вместе с людьми, близкими по духу, чтобы посвятить себя творчеству, к которому чувствуют призвание. Те, кто придерживается иных ценностей, быстро покидают нашу коммуну. Таким образом, все возможно! Любая форма общественной организации, но при соблюдении двух условий…

— Каких же? — спросил Вербов.

— Первое — объединение по желанию и на основе общих ценностей. Кибуцы в Израиле разные, и их много — можно выбирать. Везде договорные отношения основаны на интересах конкретного сообщества. Жизнь в кибуце — это своеобразный путь познания себя: можете ли вы жить в коллективе или предпочитаете независимость и материальное обогащение. Что для вас в жизни важно? Кто-то едет для самопознания в Тибет и сидит там в тишине на горе. Кто-то читает много книг. А мы выбрали такой путь. Но большинство молодежи все же предпочитает полную свободу и жизнь вне коллектива. А по моему мнению, абсолютной свободы не бывает. Человек всегда служит чему-то или кому-то: материальным благам, искусству, любимым, начальнику, своим фантазиям или, в конце концов, Богу.

— Ну а какое второе условие? — спросил Вербов.

— Интеллект! — уверенно сказал Ездра. — Понятие простых людей дискредитировало себя, особенно в большевистской стране с ее пролетариями. Да и европейские демагоги-демократы превращают теперь идеи гуманизма в мракобесие — я имею в виду их отношения с отсталыми народами, за счет которых они долго остаются у власти и доят свои должности.

— А я думал, что второе условие — вера, — заметил Вербов.

Ездра улыбнулся:

— Вера важна, но мы полагаемся на разум. Религия — личный выбор, не основа объединения. Здесь много неевреев, но большинство приезжает из-за сионистских взглядов. Антисемитизм будет продолжаться в мире, пока все евреи не соберутся на земле предков. Но именно в нашем кибуце людей объединяет творчество.

Встаем очень рано, с рассветом. Никто никого не будит и не заставляет подниматься. Утром в столовой царит тридцатиминутная тишина. Это не правило, а предложение. После этого все расходятся по рабочим местам. Работаем до заката в две-три смены. В сезон сбора урожая все работают сверх нормы, но зимой творческие отпуска компенсируют эти дни.

На Пурим обычно устраиваем спектакль, и подготовка к нему занимает целый месяц. Каждый год пишется новый сценарий. В дни Суккота и Песаха кибуц снижает объем работ, они продолжаются только на участках, где их нельзя остановить. В прошлом году построили парк аттракционов из дерева, который стал настоящей достопримечательностью. Летом главное событие — это сбор фиников.

— О! Я обожаю финики! — воскликнул Вербов, и его глаза загорелись.

— У меня вопрос, — вмешался Марк, который и был автором идеи такой коммуны. — Значит, чтобы люди жили счастливо и со смыслом, достаточно создавать общины, объединения по интересам? Для кого-то это может быть творчество или наука, для других — религия или бизнес. И государства не нужны?

— Тогда эти общины начнут воевать друг с другом, и сильные захватят слабых, — улыбнулся Ездра. — Коммунисты мечтали об идеальном человеке, который не будет стремиться к мировому господству, не будет агрессивен и завистлив и будет удовлетворен необходимым. Чернышевский, русский писатель, только об этом и писал, как и многие идеалисты, которые витали в облаках. Но если мы будем витать в облаках, не имея силы на свою защиту, то нас в эти облака и отправят. Особенно наши соседи, которые только и мечтают об этом, а не о том, чтобы орошать и украшать свою землю.

— И где же та сила, на которую полагаетесь вы и ваша коммуна? — спросил Вербов. — Это ваше ружье за плечом?

— Оно охраняет от погромов, не сомневайтесь в этом! Но мы постоянно проходим боевую подготовку, и наши кибуцники обязательно служат в израильской армии, которая нас и защищает.

Беседуя, они миновали сад, и перед ними открылся вид на теплицы.

— Думаю, — размышлял вслух Вербов, — идея империи или всемирного объединения в коммунистическое общество абсурдна, как и идея нового человека. Каждый народ должен жить в своих традициях, в собственном небольшом государстве, ни с кем не объединяясь и никого не захватывая, но имея сильную армию. Никогда не будет ни идеального человека, ни безопасного существования, ни бесплатного сыра. Все надо заработать, и за все надо бороться.

Марк слушал, с восторгом наблюдая, как его идея была материализована, и удивлялся тому, что такие коммуны уже существуют давно в пустыне Негев. Правда, они все разные, по словам Ездры. А его, Марка, идея живет своей жизнью и развивается непредсказуемо, увлекая даже самого автора своими неожиданными поворотами.

«Возможно, человеческая мысль, как и моя идея, продолжает жить после смерти, — думал Марк, — по инерции, превращаясь в иную субстанцию, как жизнь души. Может, душа действительно существует? Значит, не врут? Но ведь мир, который я создал, — это лишь плод моего воображения, и вскоре он может исчезнуть. Надо торопиться!..»

— Вот мы и пришли, — сказал Ездра. — Здесь вы познакомитесь с нашим житьем-бытьем. У нас в селении много одноэтажных строений из камня и плит, как в древнем Израиле. А это наше центральное здание, оно двухэтажное, и здесь есть выставочный зал и концертный зал. Зайдем? — предложил он.

Они поднялись по лестнице и вошли в просторное помещение с каменной лестницей снаружи и внутренним двором, имеющим выход. Вокруг двора цвели яркие цветы, а оливковые деревья создавали тень.

— Нижняя часть стен сделана из камня, который в Эрец-Исраэль можно добывать в изобилии, — объяснял Ездра. — Верхнюю часть строили из кирпича-сырца и дерева. Стены белили известью.

В одной части зала на стенах висели картины, изображающие жизнь общины или исторические и библейские сюжеты, в другой — виднелись полотна авангардистов. В углу стояли скульптуры. Свет мягко струился через большие окна, наполняя комнату теплым сиянием. В воздухе витал аромат свежей выпечки: видимо, где-то рядом была пекарня.

— Я думаю, вам нужно подкрепиться, — весело сказал Ездра. — У нас очень вкусная шаурма.

Он вывел гостей во двор, где стоял длинный стол. Появилась девушка в шортах и начала сервировать.

— Хана, нам шаурму, пожалуйста, — попросил Ездра.

— Какая красивая девушка! — воскликнул художник Вербов. — У нее такие необычные черты лица! Я с удовольствием написал бы ее портрет.

— Она приехала сюда из Ленинграда. Ее отец — еврей, а мать — кореянка. Говорит только на русском, но уже немного знает иврит. Ее имя Хана — и еврейское, и корейское одновременно, — рассказал Ездра.

Подали шаурму, запах которой давно учуял Вербов. Марк не чувствовал ни голода, ни восторга от красоты Ханы, что для него было весьма нехарактерно. Все плотское куда-то исчезло. Но он догадывался о причине: это его сон!

— Хана — художница, — продолжал Ездра. — Ей нравится писать пустыню в разных красках и образах — как уникальный природный ландшафт, символизирующий одиночество. Но в ее картинах всегда есть проблеск надежды, где-то вдали, на горизонте. Думаю, она пока ищет свой стиль и свою тему.

— Я, как человек с опытом и тоже художник, предполагаю, что она ищет и свою любовь, и это отражается в ее работах, — сказал Вербов. — Пустыня в мягком свете утра, пустыня солнечным днем и тихим вечером, звездной ночью — это богатейший материал для художника, а для нее еще и способ передать одиночество в разных состояниях.

— Да… — сказал Ездра, видимо, думая о чем-то своем. — Каждый художник мечтает быть свободным, независимым и заниматься только выражением своих идей. Это естественно, и мы относимся к этому с пониманием. Наша коммуна — приют для начинающих или тех, кто хочет посвятить свою жизнь творчеству, невзирая на отсутствие интереса со стороны публики. В истории живописи было много случаев, когда слава приходила к художнику потом… Если вообще приходила, — добавил он с ироничной улыбкой.

Ароматы восточной кухни вокруг смешивались с благоуханием экзотических цветов и фруктов. Удивительно, но Марк ощущал запахи, хотя все это ему снилось. И чувствовал ласковый ветер, теплый в тени и горячий на солнце. Он слышал и отдаленные человеческие голоса и шумы, говорящие о том, что в кибуце идет повседневная работа.

Вдруг издалека, с разных сторон начали доноситься музыкальные звуки. Они становились все громче и громче, окутывая пространство мягкими гармониями и непривычными звукосочетаниями. Среди этого необычного музыкального потока иногда вырисовывались знакомые мелодии и мотивы, словно попурри из произведений классиков. Порой отдельные звуки разнообразных, неповторяющихся тембров то выплывали издалека, то раздавались вблизи, вызывая ощущение пространства и мистики. Среди них были и немузыкальные звуки дождя, ветра, морской стихии и волн, зимней вьюги или крики птиц в небе. Даже имитация воя шакалов, которые во множестве водятся в пустыне, казалась мягкой и музыкальной.

К этим звукам постепенно подсоединились голоса мусульманских муэдзинов, призывающих к молитве, образовав своеобразный хор, который вскоре слился с симфоническим оркестром, исполняющим «Неоконченную симфонию» Шуберта. Порой эти разностильные звуки диссонировали, а иногда причудливо гармонировали, создавая ни на что не похожее музыкальное сочетание.

— Это медитация, — сказал с улыбкой Ездра удивленным Марку и Вербову. — Создает душевный покой в обеденное время. Изобретение наших композиторов. Идея возникла под впечатлением призывов к молитве, звучащих ежедневно из окружающих арабских деревень.

— Как удалось создать такой эффект, что кажется, будто музыка исходит откуда-то с небес? — поразился Марк.

— Да, именно! — поддержал Вербов. — Ваш Бог однажды создал сад Эдем, и вы теперь оформляете его музыкально? — пошутил он.

— Это на самом деле простое решение наших звукоинженеров: пространственная музыка. Шестнадцать усилителей, расположенных на различном удалении от кибуца, создают эффект, напоминающий эхо в горах. Каждому из шестнадцати каналов соответствует индивидуальная дорожка музыкальной записи. Их звуковые комбинации, звучащие одновременно с разного расстояния, соединяются в уникальную композицию. Особенно интересно, как призывы к мусульманской молитве, доносящиеся издалека, в какой-то момент начинают смешиваться с мелодиями наших авторов, демонстрируя неповторимое слияние противоположных культур. Иногда это диссонирует, а иногда гармонирует. Своеобразный символ, попытка объединения наших народов через искусство!

— Да, да! Мы услышали это, — подтвердил Вербов.

— Наши композиторы — пионеры в электронной, сериальной и алеаторической музыке. Они создают уникальные формы. То, что вы слышали, — это полистилистика, где смешиваются разные стили и эпохи, а также авангардный жанр перформанс.

Композиторы начинают трансляцию своих произведений незадолго до того, как зазвучит пение муэдзинов. Они используют электронику и синтезаторы, чтобы объединить оркестр, хор, экзотические голоса и инструменты. Впрочем, они могли бы объяснить это лучше.

Хочу обратить ваше внимание на другое. Наши композиторы часто экспериментируют с электронной музыкой, потому что живые исполнители и коллективы находятся в городах, где популярна классика. Иногда композиторы пишут для традиционных ансамблей и солистов, но без живых исполнителей их партитуры остаются лежать в столе, как в гробу. Редко чьи сочинения попадают в репертуар известных оркестров и ансамблей. Композитор считает, что музыка не рождается на бумаге. Без исполнителя ее никто не услышит — это мертвый плод.

Литературные произведения начинают жить сразу после появления в рукописи, ведь каждый может их прочесть. Однако и здесь существуют языковые границы. Например, многие поэты и писатели в нашем кибуце пишут на языках своих родных стран. Художники же более универсальны: их произведения доступны каждому, у кого есть глаза.

— Думаю, и здесь есть некоторые ограничения, уважаемый Ездра, — заметил Вербов.

Ездра и Марк вопросительно посмотрели на него.

— Важны не только глаза, но и интеллект, а также элементарные познания в стилях живописи.

— Ну что ж, — весело ответил Ездра, — в таком случае пора вам воспользоваться своим зрением и интеллектом и познакомиться с работами наших местных художников.

— Я жду этого приглашения давно, — обрадовался Вербов.

В просторном выставочном зале царила прохлада. Построенный из природного камня, он поддерживал идеальную температуру для картин. Для Марка смена горячего воздуха на прохладу не была столь физически ощутима, в отличие от Вербова, который явно блаженствовал. Попав в окружение произведений искусства, Вербов почувствовал себя в своем мире, где его душа обитала с юности. Он сразу устремил взгляд на портреты.

— Это арт-фотография, — пояснил Ездра. — Авторы используют фотографию как художественный инструмент для воплощения концептуальной идеи. Некоторые из фотохудожников стремятся уйти от авторского видения, интерпретации и всего эмоционального. Их работы — это снимок объективной реальности, запечатленной в мгновении.

— Мне нравится эта идея, — сказал Вербов, подойдя к фотографии молодого солдата, сидящего в пустыне на закате. В его руке автомат, на лице мучительная гримаса раздумья над неразрешимым вопросом. — Это замечательно! — воскликнул Вербов. — Очень выразительный сюжет.

Он прочитал название: «О чем он думает?». Подпись: «Арни Ноа».

— Вы разгадали сюжет? — спросил художник Марка.

— Я чувствую трагедию, — ответил Марк.

— Его мать еврейка, отец палестинец, — уточнил Ездра.

— Да, это сильно! — Вербов долго смотрел на снимок. — Понимаю, библейская драма со времен Авраама, Сарры и Агари.

— Почему не подписано, что этот солдат смешанных кровей — еврейской и арабской? — спросил Марк.

— Предполагается, что визуальные образы должны быть поняты без объяснения, — сказал Ездра.

— Мне как художнику было бы очень интересно узнать, как автору удалось создать такой мощный сюжет? — спросил Вербов.

— Арни Ноа уже не живет в нашем кибуце, где начинал свой творческий путь. Его работы выставляются во многих странах мира. Его тема — образы, отражающие жизнь в нашей стране, которую постоянно втягивают в конфликты и войны. И конечно, молодость! Если вы познакомитесь с его другими работами, то увидите, что в них всегда присутствует сексуальное напряжение. Он также исследует сложные аспекты гомоэротики. Арни Ноа нацелен на раскрытие идеи универсального гуманизма в своих драматических портретах.

Вербов продолжал изучать работы, представленные в этой части зала.

— Они напоминают картины эпохи Возрождения или барокко, — задумчиво сказал он. — Никогда не думал, что с помощью арт-фотографии можно так глубоко проникнуть в суть.

— Это переосмысление «Тайной вечери» Леонардо да Винчи, — Ездра указал на полотно с изображением израильских солдат.

Марк в это время сосредоточенно рассматривал другие работы фотографа.

— Это из его серии «Деревня», — Ездра подошел к Марку. — Фотохудожник хотел создать образ, похожий на сон. Во многих отношениях его работы фантастичны и пасторальны.

— Но также полны страхов и всего того, что мы отрицаем, — добавил Вербов, тоже рассматривающий эти полотна.

— Арни Ноа интерпретирует «деревню» как метафору Израиля, «маленького места, построенного после трагедии», — объяснял Ездра свое понимание идеи. — Есть внешняя красота, но в то же время под поверхностью скрыто что-то темное и неспокойное. Израиль должен выживать в окружении недоброжелательных вражеских народов.

Марк внимательно изучал фотографии размером с человеческий рост, пытаясь понять предысторию и внутренний мир запечатленных на них израильских солдат.

Вот группа солдат в пустыне рядом с армейской палаткой, скорее всего, на рассвете. Кто-то в шутку борется друг с другом. Кто-то смотрит на них и смеется. Из палатки выходит солдат с полотенцем, а другой спит, но не на земле, а в воздухе над палаткой — словно взлетел и повис. Очевидно, что эти молодые люди хотели бы наслаждаться молодостью и творчеством, путешествиями и телесной любовью, создавать семьи. А вынуждены пребывать в суровых условиях бесконечной войны. Они выглядят так, как их создал Бог по своему образу и подобию. Тем драматичнее и обиднее, что их молодость и красота погрузились в тьму мракобесия, окружающую эту «маленькую деревню» — Израиль. Да и весь мир погрузился в эту тьму, предав этот малочисленный библейский народ.

Другой сюжет: юноша заснул в темной комнате с открытой дверью, через которую видна ярко освещенная пустыня, резко контрастирующая с комнатой, и голая, сухая земля. Автомат на полу, голова на походной сумке. Лицо юноши спокойно, словно в гармонии с окружающим миром, как когда-то в детстве под заботливым материнским взглядом.

А вот еще: чудесный райский уголок, густые апельсиновые деревья, усыпанные золотистыми плодами. В центре сада стоит белая лошадь с ласковыми глазами и молодой парнишка рядом с ней. Оба они красивы и позируют. Это покой, мир и красота! Мечта художника. И это опять сон.

А вот Марк видит сцену, где в темном каменном помещении на полу сидят две девушки и парень, еще один парень стоит. Все без одежды, их тела сверкают молодостью и красотой в луче света, который пробивается откуда-то сверху. Юные люди о чем-то увлеченно беседуют, совершенно не смущаясь своей наготы. Все естественны и свободны, как в первозданном мире.

— Можно ли вас попросить, уважаемый Ездра, показать ваши работы? — вежливо и неожиданно обратился Вербов к сопровождающему.

Ездра уже привык к деликатности Вербова, напоминающей манеры прежней аристократии, из которой тот явно происходил.

— Да-да! В каком стиле вы рисуете? — присоединился Марк. — Или пишете картины, — поправился он.

— Вы не ошиблись, мой юный путешественник, — рассмеялся Ездра, — именно рисую! Раньше я увлекался абстракционизмом, но теперь работаю в новом направлении гиперреализма — стиля, основанного на фотографически точном изображении объекта. Идемте, я вам покажу свои работы.

Марк и Вербов с некоторым недоумением разглядывали картину Ездры.

— Какая красота! — восхитился Вербов. — Где вы нашли такую модель?

Марк смотрел на молодую девушку, лежащую на траве у пруда в лесу. Ее ноги, словно из мрамора, были обнажены, доставляя не только эстетическое наслаждение, особенно Марку. Он не отрывал восхищенного взгляда от девушки.

— Так это же фотография! — удивился Марк. — Как живая!

— Как ни странно, это настоящие картины, выполненные маслом на обычном холсте, — Вербов сразу распознал это, как художник.

Отличить живопись от фотографии было невозможно — настолько реалистично была изображена девушка.

— Главная цель гиперреализма — показать действительность, — объяснил Ездра. — Гиперреалист стремится передать все детали. Он рисует так, чтобы картина выглядела как фотография, даже реальнее. Сначала фотографируют модель, затем фото обрабатывают, увеличивают и пишут с него картину, вырисовывая каждую мелочь. Так что, Марк, вы правы в отношении вашей реплики «рисуете», — улыбнулся Ездра. — А вот здесь еще мои работы, — указал он на ряд картин.

— С помощью этого стиля вы очень точно создаете иллюзию реального мира. Это замечательно! — отметил Вербов. — Но я придерживаюсь русской, репинской школы реализма, где на первом месте — личность художника, его неповторимый взгляд.

— Да, вы правы, Михаэль, в нашем случае индивидуальность не главное. Мы сознательно уходим от авторской манеры, чтобы добиться как можно более точного эффекта реальности.

Они продолжали рассматривать картины с девушками в разных позах на фоне природы.

Вот сидит девушка с распущенными волосами, она курит, а в глазах хитринка.

А вот другая, на темном фоне, — грустная, задумчивая.

Третья — в окружении скал и водопадов, в ее больших глазах затаилась обида.

А эта девушка лежит на лужайке, томясь в ожидании.

Еще одна — в светлом платье, счастливая, среди ярко-зеленого сада, в предвкушении чего-то, скорее плотской любви.

А эта девушка с молодым, гибким телом наслаждается свежим воздухом и солнцем, купаясь в колосьях пшеничного поля.

Моменты, передающие реальную красоту, энергию и молодость, были мастерски выхвачены прямо из жизни.

— Замечательные модели! — никак не мог успокоиться Вербов, будучи портретистом. — Как же вам удается их находить? — недоумевал он, восхищенно разглядывая полотна. — Мне все ясно… Вы стремитесь запечатлеть то, что волнует вас в вашем возрасте.

— Я покажу вам то, что очень дорого мне. — И Ездра направился в другую часть зала.

Марк и Вербов пошли за ним. Ездра подвел их к картине, которая немного обескуражила.

Огромное полотно во всю высоту стены. Над безжизненной пустыней летит юноша, держа в объятиях девушку. Этот парень — сам Ездра, его фотография. Изображение девушки тоже реалистично. Под ними каменные скалы, зеленые холмы, убогие бедуинские деревушки и разрушенные арабские домики. Караваны верблюдов виднеются вдали на фоне огромного солнечного шара, спускающегося за горизонт. Там же бродят степные газели, горные козлы с огромными дугообразными рогами и другие животные.

Кажется, юноша выхватил девушку из какого-то пекла, капкана или плена, крепко обняв ее в стремительном полете. Движение в воздухе передано столь реалистично, что кажется, будто это видеофильм, а не замершее изображение на полотне.

— Это здорово! Но разве это не сюжет Марка Шагала?.. Мой уважаемый коллега.

— Да, — кивнул Ездра. — Я адаптировал этот сюжет в стиле гиперреализма, в котором работаю, используя фотографии свои и Беллы, моей любимой девушки. Да, ее имя тоже Белла, как у жены Марка Шагала, которую он изображал в полете над Витебском. Такое совпадение имен и навело меня на мысль создать это полотно.

— Выглядит как фотография. Но я вижу, что это живописное произведение, созданное кистью художника. Парень страстно прижимает девушку к себе, но девушка кажется отрешенной и холодной… Во всем этом ощущается боль и печаль, в отличие от того мистического, пасторального полета Шагала со своей женой над Витебском. Я правильно уловил смысл, уважаемый коллега? — спросил Вербов.

Ездра опустил голову и вздохнул:

— Да, вы правильно поняли образную сферу. Это не пастораль, а драма. Белла погибла во время Шестидневной войны в июне 1967 года.

— А с кем была война? — удивился Марк.

— Арабские соседи, которые не теряли надежды на ликвидацию еврейского государства, напали на нас. Основную роль играл Египет. К арабской коалиции против Израиля присоединились Иордания, Сирия и Ирак. Первым делом мы уничтожили их авиацию и за шесть дней одержали победу над оставшимися без воздушной поддержки арабскими армиями. Заняли Газу, Синай, Восточный Иерусалим, Голанские высоты и другие территории.

— Но зачем, зачем ваша девушка приняла участие в этой войне? Разве не было достаточно мужчин? — недоумевал Вербов.

— В Израиле все служат в армии, идут защищать нашу маленькую страну. Правда, Белла могла служить в более безопасном месте. Но пошла за парнем, которого любила. Пошла вместе с ним. Я был тоже там. Но мои чувства к ней оставались неразделенными. Она любила другого человека.

— Вы мужественный человек, Ездра! — сказал Вербов. — Я снимаю перед вами шляпу.

— Как же вы так спокойно об этом рассказываете? — спросил Марк, находившийся под впечатлением от этой истории.

— Когда я создал это полотно, — ответил Ездра, — я излечился. Я разрядил мучительное напряжение, словно разжал тиски, сковавшие мою душу. Искусство лечит!

Все молчали некоторое время, размышляя о чем-то своем.

— Есть ли у вас желание познакомиться с нашими художниками-концептуалистами? — Ездра прервал затянувшуюся паузу.

— Да, я бы хотел, — кивнул Марк.

Вербов пожал плечами.

— Ну, покажите нам… — сказал он неуверенно. — Я не совсем согласен с тем, что это искусство, — скорее философия или манифест.

Ездра направился в другую комнату, и гости последовали за ним.

— А в чем смысл этой скульптуры? — спросил Марк, глядя на каменное изваяние молодого парня в форме израильского солдата. Угловатые, грубые формы лица и тела придавали ему суровость, и он делал стойку на руках, упирающихся в огромный глобус.

Ездра задумчиво улыбнулся:

— А вы мысленно переверните этот объект, и вы увидите, что солдат держит на руках земной шар, то есть весь мир!

— Да! Это очень символично! — признал Марк.

— И это правда! — Ездра вопросительно посмотрел на Вербова.

— Для меня живопись или скульптура должны выражать идею сами по себе, без необходимости в пояснениях, зритель должен воспринимать искусство эмоционально, полагаясь на интуицию и интеллект. Хотя эта скульптура выполнена вполне профессионально, — отметил Вербов.

— Ну… интеллект всегда необходим! — согласился Ездра. — В современном авангарде одной лишь эстетики недостаточно. Для концептуализма главное — сила идеи, а не материала. Эти произведения чаще всего не воздействуют чисто зрительно и требуют объяснения. В этом вы правы.

— А что это означает? — спросил Вербов, указывая на пустую стену с надписью: הציור שלי היה אמור לתלות כאן.

— «Моя картина должна была висеть здесь», — прочитал на иврите Ездра, улыбаясь.

— Это шутка? И как вы это интерпретируете? — с иронией спросил Вербов.

— Художник, видимо, имеет в виду, что либо он еще не написал эту картину, либо ее не отобрали для выставки, либо его уже нет в живых или он погиб на войне, либо это оставлено на ваше воображение. Иногда зритель должен сам достроить произведение концептуалиста в своей голове.

— Я достроил! — радостно воскликнул Марк. — Это сон художника!

Марк открыл глаза.

— Да, это сон, это сон! — повторял он без конца. — Это был мой сон!

Он осознал, что все это ему снилось: и Вербов, и кибуц, и их путешествие в Негев. Теперь он действительно проснулся.

— Как жаль! — расстроился Марк. — Все самое интересное в моей жизни всегда происходит во сне! Но надо вставать и идти в институт на лекцию. Как это противно!

 

Глава 3

«Нет… Надо что-то решать… — думал Марк, сидя на лекции по истории КПСС в студенческой аудитории политеха. Он все еще находился под впечатлением от встречи с художником Вербовым и особенно от сна — путешествия в пустыню Негев. — Уйти в творчество?.. Музыка?.. Композиция?..»

От скуки Марк достал томик Чехова и начал незаметно читать. Рассказ его так рассмешил, что он предложил почитать Жанне, сидевшей впереди и очень ему нравившейся. Жанна и ее подруга с удовольствием начали тайком читать: история коммунистической партии также мало интересовала их и навевала скуку. Постепенно девушки увлеклись, и их сдержанные смешки становились все громче и громче. И вот что они читали:

«Председатель земской управы Егор Федорыч Шмахин стоял у окна и со злобой барабанил по стеклу пальцами. Медленность, с которой часы и минуты уходили в вечность, приводила его в злобное отчаяние…»

«Сквозь голые деревья запущенного сада виднелся крутой глинистый берег… На пол-аршина ниже его бежала выпущенная на волю река».

«Изредка на глаза Шмахина попадалась запоздавшая белая льдинка, тоже спешившая без оглядки.

— Сесть бы на эту льдину да куда-нибудь… к черту…»

«Шмахину же было скучно и душно».

«На станции, ежели сидишь и ждешь, — подумал он, — то все-таки надеешься, что вот-вот поезд придет и ты поедешь, а тут и ждать нечего… без конца… хоть вешайся, черрт…»

«…Он взглянул в угол и на круглом столике заметил шашечную доску.

— Нешто в шашки поиграть? А?»

«— Илюшка! — крикнул он.

Вошел высокий, худой малый в потертом, засаленном сюртуке и в рваных сапогах с барскими голенищами.

— Ты что там делаешь? — спросил барин.

— Ничего-с… на сундуке сижу…

— Поди в шашки партию сыграем! Садись!

— Что вы-с?.. — ухмылялся Илюшка. — Нешто можно-с?..

— Поди, болван! Садись!

— Ничего, мы постоим-с…

— Говорят — садись, ну, и садись! Ты думаешь, мне приятно, ежели ты будешь дубиной торчать?

Илюшка нерешительно и, продолжая ухмыляться, сел на край стула и застенчиво замигал глазами.

— Ходи!

Илюшка подумал и сделал мизинцем первый ход.

— Вы так пошли… — задумался Шмахин, прикрывая рукой подбородок. — Так-с… Ну, а я этак! Ходи, тля!

Илюшка сделал другой ход.

— Тэк-с… Понимаем, куда ты, харя, лезешь… Понимаем… Как, однако, от тебя луком воняет! Ты этак, а я… этак!

Игра затянулась… Шмахину повезло на первых же порах… он брал шашку за шашкой и лез уже в дамки, но соображать и вникать в игру мешала ему одна неотступная мысль…

„Приятно вести борьбу и победить человека равного, — думал он, — человека, который в общественном смысле стоит с тобой на одной точке… А какой мне интерес Илюшку побеждать? Победишь его или не победишь — один черт: никакого удовольствия… О, взял шашку и улыбается! Приятно барина обыгрывать! Еще бы! Луком воняет, а небось рад старшему напакостить!“ — Пошел вон! — крикнул Шмахин.

— Чево-с?

— Пошел вон! — крикнул Шмахин, багровея. — Расселся тут, тварь этакая!

Илюшка выронил из рук шашку, удивленно поглядел на барина…»

А две развеселившиеся читательницы удивленно посмотрели на преподавателя, который неожиданно появился перед ними. Он стоял рядом и молча наблюдал.

— Так, так! — сказал педагог по фамилии Пак, он был кореец. — Встаньте обе! И мы должны тратить время на этих двух особ? — демонстративно обратился он к студенческой аудитории. — Они того стоят, чтобы на них все смотрели?!

Марк улыбнулся и шепнул сокурснику Аванесову, сидящему рядом:

— Обе симпатичные. Конечно, стоят, чтобы на них смотрели.

— А если еще разденутся… — добавил Аванесов.

Пока Марк представлял Жанну без одежды, Пак, багровея, все больше распалялся и в конце концов выгнал обеих из аудитории.

Марк же, соблазнитель, виновный в этом инциденте, думал не о пострадавших из-за него девушках, а о барине Шмахине, которому было «скучно и душно» от бессмысленного прозябания, когда «часы и минуты уходили в вечность», в никуда — в небытие. Это резонировало с настроением самого Марка и его ощущением бессмысленности пребывания в институте.

На перемене Марк стоял в вестибюле и слушал разговор Аванесова с двумя другими студентами.

— Один мой знакомый только получил диплом инженера и сразу устроился в пищевку, по холодильникам на мясокомбинате. Сидит в кабинете, зарплата идет; просто кайфует, наслаждается жизнью. А еще там, говорит, можно спокойно делать левые деньги на дефиците, — мечтательно рассказал Аванесов.

— А мой братан после окончания нашего мехфака устроился шикарно — в министерство ЖКХ. Сто двадцать рублей в месяц. Балдеет, свободен целыми днями, ничего не делает, — поддержал тему другой.

— Главное, старики, — после окончания института блат заиметь, — изрек третий студент. — Я в нашей комсомольской организации уже с первого курса свой человек. Могут оставить преподавать в институте. Тоже работа не бей лежачего.

«Да… Вот это мечты!..» — задумался Марк.

После лекций Жанна и ее рыжеволосая подружка столкнулись с Марком у выхода из института.

— Все из-за тебя! — пожурили они его кокетливо. — Соблазнитель!

— Мой отец тоже историк и знает Пака с молодости, — сказал Марк.

— И он может попросить за нас? — весело спросила рыженькая.

— Не знаю. Отец говорил, что Пак помешан на коммунизме — фанатик! Рассказывали, будто, когда он женился на красивой кореянке, в первую брачную ночь принес жене «Манифест Коммунистической партии» Карла Маркса и читал ей всю ночь.

Жанна и ее подружка прыснули со смеха.

— И что, они живут вместе после этого? — спросила Жанна.

— Говорят, не женат… Не знаю…

Марку нравилась Жанна, а ее рыжеволосой подружке нравился Марк. Рядом с ними стоял их однокурсник, симпатичный украинец, который слушал их разговор и тоже смеялся. По наблюдению Марка, он привлекал внимание Жанны. И Марк предложил всем вместе сходить на французский фильм «Фантомас» в панорамный кинотеатр, недавно построенный рядом с главным зданием политеха.

После киносеанса, поняв, что Жанна к нему все-таки безразлична, а он безразличен к ее рыжеволосой подружке, да и к учебе, Марк грустно сидел на остановке, наблюдая, как троллейбусы приходят и уходят. Ему никуда не хотелось ехать. Жизнь казалась миражом, все виделось в тумане — непонятно, где сон, а где явь. «Может, это переходный возраст?..» — подумал Марк.

К нему подошел однокурсник, предложил скинуться по два рубля на дешевый портвейн.

Они выпили бутылку на двоих, и Марк направился на стадион «Пахтакор»: на вечер у него была назначена тренировка по культуризму. В то время начиналась мода на атлетические фигуры у юношей, но проблема была в том, что бабушка Алла чудесно готовила армянские блюда и разные деликатесы, из-за чего Марк был полноват.

Он шел пьяненький по зеленеющему городу. Вокруг освещенные ярким солнцем цветы, новые современные здания, выросшие прямо на глазах, как в восточной сказке. Настроение стало чудесным после выпитого вина, ощущение — словно в полете, и, ко всему прочему, молодость! В его голове вдруг зазвучал струнный квартет, который Марк никогда не слышал. Он понял — это его собственная музыка. Такая же светлая, как у Гайдна, но его! И он решил: «Оставлю институт и буду поступать в консерваторию».

Когда Марк подошел к стадиону, он почти протрезвел. В клуб культуризма его приняли по рекомендации знакомого его отца Евгения Трибунова, который занимал высокую должность в республиканском спорткомитете. Благодаря своей привлекательной внешности и атлетическому телосложению, Евгений Трибунов находил молодых девушек для интимных отношений с высокопоставленными чиновниками, за счет чего продвигался по служебной лестнице, выстраивая свою успешную карьеру советского руководителя спорта высшего ранга.

Когда Марк вошёл в спортзал, Валерий Валентинович, тренер клуба, посмотрел на него как-то подозрительно. Валерий Валентинович был белобрысым, выглядел как здоровый бык — накачанный мощный мужик с белым телом без единого волоска.

— Ты, Марк, то приходишь, то не приходишь на тренировки, — сказал он.

Тренер был прав: Марк не был дисциплинированным культуристом и часто пропускал занятия.

— У нас гантели и два диска от штанги пропали, — продолжил Валерий Валентинович, глядя на Марка, как на какого-то инопланетянина.

Марк уже разделся для тренировки, обнажив волосатую армянскую грудь (но в меру волосатую — не с такой густой растительностью, как у его дяди Якова).

— Мне не важно, что там говорит начальник Трибунов, твой знакомый. У нас спортивный инвентарь пропадает. А ты то ходишь, то не ходишь…

— Да, я пропускаю иногда, но при чем тут инвентарь? — не понял Марк.

— В общем, нечего тебе здесь делать, — вдруг заявил Валерий Валентинович. — Ты то ходишь, то не ходишь… Гантели и диски пропадают… — опять повторил он.

— Я не брал никаких дисков, — ответил Марк.

Валерий Валентинович смотрел на Марка с подозрением. «Какой-то не свой, чужой крови! Возможно, он и ворует…» — думал он.

Покинув клуб и стадион, Марк миновал институт, где учился, потом пересек мост через Анхор, прошелся по самым красивым местам города и не особенно-то переживал о случившемся.

«Мужлан, плебей… Что с него взять… Кто-то из его культуристов-фаворитов, видимо, взял эти диски от штанги и теперь доволен: подозрение-то пало на меня», — решил он.

Но Марк все больше думал о другом — о дороге в будущее, которое виделось ему в тумане. А из тумана ничего пока не проглядывало.

Вечером, перед сном, ему пришла в голову мысль узнать у великих писателей, как они решали подобные вопросы, когда были в его возрасте. Их уже нет в живых, но возможность с ними пообщаться все же есть. Нет, не с помощью спиритических дурачеств и тарелочек — просто нужно открыть книгу.

Марк вспомнил: Лев Толстой писал о своих исканиях в молодости. Он нашел его повесть «Юность» и улегся на веранде. Первая же глава, «Что я считаю началом юности», открыла ему возможность заглянуть в мир всеми уважаемого писателя и увидеть, как он переживал этот период своей жизни.

Марк быстро скользил глазами по тексту, выборочно выхватывая привлекавшие внимание фразы.

«Мне был в то время шестнадцатый год в исходе». — «Это то, что мне нужно!» — обрадовался Марк.

«Я сказал, что дружба моя с Дмитрием открыла мне новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения. Сущность этого взгляда состояла в убеждении, что назначение человека — стремление к нравственному усовершенствованию и что усовершенствование это легко, возможно и вечно», — прочитал Марк.

«Нет у меня таких друзей и с такими стремлениями», — заключил он.

Марк вспомнил недавний разговор сокурсников в вестибюле института. «Их мечты совсем не об этом, а о легкой, беззаботной жизни. Удовольствия прежде всего — это их „взгляд на жизнь, ее цель и отношения“».

«…Но жизнь моя шла все тем же мелочным, запутанным и праздным порядком…» — читал он дальше. «А это уже про меня», — обрадовался он.

«Но до сих пор я наслаждался только открытием новых мыслей, вытекающих из этого убеждения, и составлением блестящих планов нравственной, деятельной будущности…» — «Вот никогда об этом я и не думал, — признался Марк себе, — ни о какой „нравственной, деятельной будущности“».

«Но пришло время, когда эти мысли с такой свежей силой морального открытия пришли мне в голову, — читал Марк дальше, — что я испугался, подумав о том, сколько времени я потерял даром, и тотчас же, в ту же секунду захотел прилагать эти мысли к жизни, с твердым намерением никогда уже не изменять им. И с этого времени я считаю начало юности».

«Да… — расстроился Марк. — Трудно поверить, что были люди, которые в таком возрасте могли так мыслить. А где теперь они? Я не встречал таких людей. Где же этот прогресс, о котором говорят? По-моему, все идет в обратном направлении. Вот моя бабушка Алла — говорят, в молодости была красавицей (наверное, как сейчас Жанна), а потом постарела… Нет уже никакого прогресса. Наступил другой период — приближение к старости нашей цивилизации… А впрочем!.. Толстой — ведь он гений! И возможно, именно поэтому его мысли столь прогрессивны, если сравнить с моими беспомощными потугами?..»

Марку показалось, что он просто инфантилен в отношении духовного развития. И старение цивилизации здесь ни при чем. Успокаивало лишь то, что его знакомые были еще примитивнее.

«Буду каждое воскресенье ходить непременно в церковь, — читал Марк дальше, — и еще после целый час читать Евангелие, потом из беленькой, которую я буду получать каждый месяц, когда поступлю в университет, непременно два с полтиной (одну десятую) я буду отдавать бедным, и так, чтобы никто не знал: и не нищим, а стану отыскивать таких бедных, сироту или старушку, про которых никто не знает».

«Опять вопрос, — задумался Марк. — Потомственный аристократ, Толстой будто стыдится того, что он богат, когда есть люди, живущие в нищете. Он настолько искренне хочет помочь им, что даже желает держать это в тайне. И все это ради своего совершенствования!

Зачем же тогда надо было менять все это? Отказываться от прошлого. Теперь каждый думает лишь о себе. Исчезли благородные сословия, которые заботились о нуждающихся, что, в общем-то, было по-человечески естественно. Люди теперь злые. Их заставляют быть одинаковыми и верить в справедливость коммунистических идеалов. Но они рождаются разными. Одним нужны деньги и роскошь, другим важна слава или реализация таланта, третьи стремятся к власти. Впрочем, все хотели бы быть „господами“. И многие мечтают о мировом господстве — как наши коммунисты. Когда-нибудь, когда уже не будут верить в идеи коммунизма, как сегодня не верят в Бога, снова наступят ордынские времена. Опять будут убивать друг друга ради добычи. Это и есть человек… А что есть человек? Кто это был — искал человека?..»

И Марк вспомнил о Диогене — древнегреческом философе, который днем ходил по городу с фонарем. На вопрос, что он делает, Диоген отвечал: «Ищу человека». Об этом ему рассказал дядя Люсик, который был большим эрудитом и делился с Марком многими интересными историями.

«Кстати, надо навестить его, — подумал Марк. — Он хоть и не писатель, но знает все и обо всем. Спрошу у него заодно, кто такой этот „человек“, которого искал Диоген».

И с этими мыслями он спокойно заснул.

Люсик жил в новом четырехэтажном доме жилого комплекса, недавно возникшего на месте легендарной Кашгарки, полностью разрушенной землетрясением. Справедливости ради надо сказать, этот фешенебельный район появился благодаря социалистическим идеям. На Кашгарке прошло детство Марка. В те времена Люсик днями сидел на грязной, ветхой балахане, которая осталась только в воспоминаниях, раскладывал пасьянс, много читал и просвещал маленького Марка. Теперь он, уже юноша, пришел навестить дядю. Тот, конечно, обрадовался. Очень старый и больной, он постоянно пил воду со льдом. Его невероятных размеров туша еле перемещалась в ограниченном пространстве комнаты со столом для пасьянса и кроватью.

— Ну что, Марочка, как дела, как жизнь молодая? — прокряхтел дядя Люсик севшим от ледяной воды голосом. — Что нового у твоего пахана, известного гуляки-бабника? — так он назвал своего младшего брата Иосифа, который всегда нравился женщинам.

— У меня все хорошо, и у отца тоже. Впрочем, — замялся Марк, — есть вопросы…

— Замечательно! Без вопросов нет смысла в жизни. — И тут же он начал рассказывать интересные истории: — Был такой философ Декарт. Он даже в том, что жив, сомневался. Единственное, что его убеждало, что он действительно существует, — это его мысли. Cōgitō ergō sum — на латыни «Я мыслю, следовательно, я существую». И ты, Марочка, можешь сказать: «Пока у меня есть вопросы, я мыслю!» — Люсик рассмеялся. — Декарт умер бы от зависти. А! Как мы его обошли!.. Итак, Маруся, — Люсик иногда так называл племянника шутя, — какой у тебя вопрос?

— Что такое человек?

Люсик смотрел на него удивленно пару минут, потом улыбнулся и сказал уже серьезно:

— Да-а… Наступает время и для таких вопросов… Это самый сложный вопрос! Достань-ка с полки вон ту книгу.

Марк достал с полки Библию.

Люсик открыл первую страницу и начал читать вслух:

— «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя, — вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так. И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой». Хорошо! — сказал Люсик, мечтательно прикрыв глаза. — Лучше не скажешь.

— А кто такой этот «человек», которого искал Диоген, да еще в дневное время с фонарем? И зачем фонарь, если и так все видно?

— Ну, наверное, не так уж было все видно, — сказал Люсик задумчиво и улыбнулся. — А ты как думаешь?

— Думаю, он разыгрывал какую-то сценку.

— Верно говоришь! Диоген ходил со светильником днем, чтобы показать абсурдность поиска «человека» в толпе. Он хотел сказать, что человек — это всего лишь образ, идеал, который не существует. Отсюда и пошла поговорка «днем с огнем не сыщешь».

— А по мне, все просто, — сказал Марк. — Есть человек, царь природы, а есть животный мир и все остальное, чем он правит. Ну, как в Библии.

— Оно-то так… — задумался Люсик. — Но само понятие «человек» меняет смысл, стоит спросить: «А что вообще есть человек?» И как именно он «правит»? Особенно когда задаешься этим вопросом на исходе лет. Похоже, именно это Диоген и пытался показать, когда разыгрывал свой спектакль.

— Но вы прожили жизнь и должны знать, — сказал Марк. — А я только начинаю жизнь и поэтому задаюсь этим вопросом.

— В том-то и дело, Марочка, что не так уж много я понял из того, что такое человек, — сказал Люсик с грустной улыбкой. — Почти все философы, выдающиеся мыслители и писатели задавались этим вопросом, но окончательного ответа не найдено. Вот, например, Иммануил Кант — тезка моего сыночка Эмика — рассматривал мир как совокупность «вещей в себе», которые остаются до конца непостижимыми, хотя мы и можем познавать их отдельные стороны с помощью разума. Метафорически мы можем воспринимать и человека как «вещь в себе», открывающуюся в меру наших умственных и эмоциональных способностей. Это относится как к общему понятию «человек», так и к личным отношениям между людьми.

— Значит, если мне понравилась девушка, я должен рассматривать ее как «вещь в себе»?

— Совершенно верно, Марочка! — рассмеялся Люсик, аж подскочив на стуле от восторга, несмотря на свой «многотонный» вес. — На самом деле, все женщины — «вещь в себе»! — продолжал он шутить и смеяться.

— Ну, как арбуз, — сказал Марк, тоже веселясь.

— Да, да, верно! Пока не разрежешь, не узнаешь, сладок ли, спел ли, — поддержал дядя Люсик. — Недаром говорят: «Женщина и арбуз познаются на вкус».

И оба рассмеялись от души такому толкованию понятия вещи в себе философа Канта.

— А если серьезно, — сказал Люсик, немного успокоившись и став серьезней, — понимание другого человека всегда ограничено возможностями нашего разума. Не всё мы можем познать полностью, в том числе и человека. Мир, который мы не воспринимаем органами чувств, остается непознаваемым.

— Как это понять?

— К примеру, связи между Солнцем и Землей познаваемы, а существование Бога — нет. По Канту, есть вещи, познаваемые отдельными людьми, а есть те, которые непознаваемы всем человечеством. А вот как трактует «человека» другой философ.

Люсик попросил Марка достать еще одну книгу с полки, так как вставать со стула для него было тяжело.

— Я очень люблю это произведение, — сказал он, открыл и начал читать: — «Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка. В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель. Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту. Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу. Я люблю тех, кто не ищет за звездами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвой, а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землей сверхчеловека. Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он своей гибели. Я люблю всех тех, кто является тяжелыми каплями, падающими одна за другой из темной тучи, нависшей над человеком: молния приближается, возвещают они, и гибнут, как провозвестники. Смотрите, я провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи; но эта молния называется „сверхчеловек“».

Прочитав, дядя Люсик посмотрел на Марка.

— Здорово! — сказал Марк с широко раскрытыми глазами. — Что это?

— Это отрывок из произведения Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра». Изложение философской концепции сверхчеловека. Ницше рассматривает человека как мост, как нечто преходящее, акцентируя внимание на стремлении к самосовершенствованию.

— Но я слышал, что и Гитлер восхищался им?

— Гитлер действительно использовал идею сверхчеловека, но без согласия Ницше и возомнил себя тем сверхчеловеком, который у Ницше был лишь поэтическим образом. Кстати, о Гитлере! Он же, к сожалению, тоже относится к понятию «человек». В этом-то и заключается проблема понимания — что есть человек!

— А мне можно почитать эту книгу Ницше?

— Нет, Марочка, нельзя! Она запрещена в нашей стране: считается антигуманной буржуазной философией. И никому, пожалуйста, не говори о том, что видел эту книгу у меня.

Марк смотрел на потрепанную книжицу с фотографией человека с ястребиными, огненными глазами, высоким лбом и невероятно пышными усами. На титуле было написано: «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого. Перевод с немецкого Ю. М. Антоновского. Книгоиздательство „Прометей“. 1911, СПб».

— Этой книжке много лет, я вижу.

— Почти столько же, сколько и мне, — сказал, смеясь, Люсик.

— Почитайте еще что-нибудь из Ницше, дядя Люсик.

— С удовольствием! Вот, слушай:

«Настало время, чтобы человек посадил росток высшей надежды своей.

Его почва еще достаточно богата для этого. Но эта почва будет когда-нибудь бедной и бесплодной, и ни одно высокое дерево не будет больше расти на ней.

<…>

Смотрите! Я показываю вам последнего человека…

„Что такое любовь? Что такое творение? Устремление? Что такое звезда?“ — так вопрошает последний человек и моргает.

Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех.

„Счастье найдено нами“, — говорят последние люди и моргают».

Люсик опять посмотрел на Марка. Тот сидел уже не только с вылупленными глазами, но и с открытым ртом.

— Что это за «последний человек»? — спросил Марк.

— Художественный образ. Человек — это переходный этап, и он должен стремиться стать сверхчеловеком. А когда прекратится его самосовершенствование, наступит время последнего человека. Здесь Ницше высмеивает идеи социал-демократов и коммунистов.

— Значит, по Ницше, человек — это движение к совершенству? — заключил Марк.

— Да, именно! Ты правильно понял, Марочка. Иначе он не будет существовать как биологический вид, созданный, кстати, по образу Божьему.

— Тогда кого же искал Диоген в толпе?

— Именно его он и искал. Афиняне погрязли в пороках, и понятие «человек» по сей день остается не определенным окончательно.

Люсик смотрел на Марка и улыбался. Ему нравилось, как тот познает мир и удивляется его сюрпризам. Возможно, он вспоминал себя в юности. Потом он продолжил:

— Люди очень разные. Не все погрязли в грехе. Часто кажется, будто они с разных планет. Поэтому человек непознаваем. Это Диоген и имел в виду.

— Дядя Люсик, я хотел спросить вас еще о другом.

— Я весь внимание, Марочка.

— Помню, в моем детстве вы говорили мне, что все профессии — хомут, кроме композитора.

— Я и сейчас так считаю. Хотя любое творчество — это осмысленная и интересная жизнь.

— Даже если успех не придет?

— Он придет, в том или ином виде. Если это искренне и ты не можешь существовать без творчества. Это и есть тот самый мост к сверхчеловеку.

— А если способности не столь велики, как хотелось бы? И есть люди намного талантливее! Странно… И почему-то я о себе высокого мнения при этом… Будто я способен совершить что-то выдающееся… — Марк говорил, как на исповеди, но с улыбкой, иронизируя над собой. — И если вспомнить, что я плохо учился в школе. В институте сдал зимнюю сессию, ничего толком не зная, благодаря влиянию дяди Якова. Классическая музыка потрясает меня до глубины души, но, увлекшись ею, ощущаю ограниченность своих природных данных.

— Что такое «природные данные»? Талант? — задумался Люсик. — Опять… вещь в себе. Вот некоторые любопытные факты, Марочка, которые удивят тебя, да и многих. Великий физик и математик Исаак Ньютон некоторое время был худшим учеником в классе, в него не верили ни учителя, ни одноклассники. Александр Пушкин учился посредственно, по окончании он получил низший чин — коллежского секретаря, закончив лицей двадцать четвертым по успеваемости из тридцати двух учеников. Антон Павлович Чехов в школе дважды оставался на второй год, а по русской словесности у будущего великого писателя высшей оценкой была четверка. Удивительно, но Агата Кристи, королева детективов, выпускавшая по две книги в год, почти ничего не писала от руки, свои романы она чаще надиктовывала. Интересно, что в Милане, куда Верди отправился продолжить образование в восемнадцать лет, его не приняли в консерваторию (сегодня носящую его имя) то ли из-за низкого уровня фортепианной игры, то ли из-за слабого слуха — точно не помню. Талант проявляется, и все его видят в конечном итоге, но часто тогда, когда не ждешь. Не думай об этом, Марк. Иди туда, куда зовет тебя душа — твое вдохновение, твоя страсть.

Люсик опять открыл Библию:

— Это интересно читать. Мудрые мысли здесь. От Матфея, глава 24, стих 27 звучит так: «Ибо, как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого». Понимаешь, Марк? Очевидность! Молнию на небе видят все, ее невозможно скрыть или не заметить. Так и талант: если он есть или проявится в чем-то, его все увидят.

Марк попрощался с любимым дядей и направился к выходу. Люсик с трудом поднялся и проводил его до лестничной площадки.

— Не забывай старика, — сказал Люсик. — Привет пахану. И помни: твои творческие юношеские стремления и мечты могут быть как поддержаны, так и разрушены.

— Кем? — крикнул Марк, уже спускаясь по лестнице.

— Вещью в себе! — вдогонку крикнул Люсик, смеясь. — Женщиной…

 

Глава 4

По дороге домой в голове Марка звучал не Гайдн или Моцарт, как обычно, а веселый голос дяди Люсика: «Помни: твои творческие юношеские стремления и мечты могут быть как поддержаны, так и разрушены… вещью в себе — женщиной!»

«При чем тут женщины? — думал Марк. — У Люсика не сложилось — вот он и не любит их. А у меня!..» И он всю дорогу представлял себе красивую девушку с мечтательными чистыми глазами, похожую на святую Инессу с картины Хосе де Риберы из его коллекции репродукций. Испанский художник изобразил момент из жизни юной христианки, когда ее обнаженной выставили на обозрение толпы за отказ поклоняться языческим богам. На картине ангел накидывает покрывало на нагое тело Инессы, а ее пышные волосы, спускаясь до земли, прячут юную красоту от похотливых взоров. Изумительные чистые глаза устремлены в пространство, руки сложены в молитвенном жесте. Покорность и целомудрие так потрясали Марка, что глаз оторвать он не мог.

Этой картиной Марк часто любовался, можно даже сказать, что он был влюблен в эту девушку и представлял свою будущую возлюбленную именно такой, почти ею самой.

Погруженный в мечты, он лег спать. И приснилось ему, что он идет по незнакомой узкой улице, зажатой высокими старыми зданиями с облезшими стенами, словно попал в город, запечатленный художником из его коллекции репродукций картин эпохи барокко. Каким-то образом он понял, что находится в Неаполе семнадцатого века. В эту эпоху там жил его любимый художник Хосе де Рибера.

Во сне Марк даже ощущал запахи и удивлялся, как близко друг к другу стоят дома. Между ними висели религиозные изображения, под окнами сушилось белье. Яркие экзотичные растения гирляндами обвивали балконы и стены домов. Улицы, обрамленные цветами и изящными скульптурами, тянулись то вверх, где в перспективе виднелось яркое южное небо, то вниз, иногда по ступенькам, где вдали проглядывало море, такое же яркое и голубое.

По дороге Марк заглянул в какую-то открытую дверь и в глубине темной комнаты увидел иконы, освещенные лампадой. Святые на иконах показались ему мастерски изображенными, но он решил не задерживаться, чтобы их рассмотреть: какая-то сила влекла его дальше, вниз, к морю.

Идя по узким улочкам, он замечал простую повседневную жизнь местных жителей — их обычные заботы и дела. В воздухе пахло кофе, морем и чем-то древним, будто самой историей. Улицы были почти пусты, солнце стояло в зените.

Марк услышал шум, доносившийся издалека, с набережной, и уверенно направился в ту сторону.

Море уже хорошо просматривалось впереди, и его ярко-синий цвет на солнце манил, как драгоценный сапфир.

Вдруг перед Марком, словно из солнечного воздуха, соткалась девичья фигурка. Она будто бы выскользнула из дворика и тоже направилась к морю.

На девушке была яркая длинная пышная юбка, корсет сжимал тонкую талию, голубая накидка покрывала высокую прическу, напоминающую башню.

Девушка почувствовала, что кто-то идет за ней и смотрит, и обернулась. Марк был поражен. Это была она — его мечта, юная Инесса с полотна Риберы. Он понимал, что это, вероятно, молодая неаполитанка, позировавшая художнику, когда он работал над картиной на христианский сюжет.

Девушка улыбнулась и пошла дальше. Марк деликатно шел позади, стараясь создать впечатление, что не наблюдает за ней, а просто направляется к набережной, откуда уже громче слышались голоса и музыка.

Когда, спустившись, Марк вышел на просторную набережную, его взору открылась картина народного гуляния. С достоинством прогуливалась знать, судя по осанке, манерам и одеждам из бархата и шелка с кружевами и высокими воротниками. Многочисленных простых неаполитанцев было легко узнать по рубахам, жилетам, юбкам и фартукам; одежда в основном была светлой. Прямо с лодок, причаливших к берегу, продавали рыбу. Возле торговых лавок толпились дети, которым раздавали шоколадные яйца, украшенные рисунками. Дети открывали их и находили внутри игрушки.

Неаполитанка, за которой следовал очарованный ею Марк, остановилась у одной лавки и стала рассматривать соблазнительные пирожные и румяную сдобу. Знакомый с итальянским языком по музыкальной терминологии, Марк прочитал на вывеске: Torta e dolci pasquali italiani. И догадался, что неаполитанцы празднуют Пасху.

Он заметил, как дети радостно играют вокруг огромного шоколадного яйца, украшенного изображением старинного замка, на котором золотистыми буквами было написано: Castel dell’Ovo.

Девушка, ненадолго задержавшаяся у лавки, проследовала дальше по набережной. По ее целеустремленной походке Марк предположил, что она не просто гуляет, а идет в конкретное место. «Неужели у нее есть возлюбленный?» — подумал он и даже расстроился, но все же поспешил за ней.

Уличные музыканты развлекали народ танцевальной музыкой. Ударные и бубны гремели во всю мощь, а звуки скрипок плыли по знойному, липкому морскому воздуху, не всегда чисто интонируя. Но это не мешало веселью танцующих неаполитанцев, в основном представителей бедных слоев населения. Они плясали, подвыпившие обнимались, иногда дрались или дарили друг другу пасхальные кексы в форме голубя. Чувствовался праздник Воскресения и прихода весны.

Новые уличные музыканты все прибывали и прибывали — казалось, весь Неаполь был захвачен песнями и танцами. Они развлекали толпу богатым музыкальным барочным репертуаром: менуэтами, курантами, сарабандами, жигами, гавотами и пассакалиями. Звучали разнообразные инструменты: мандолины, барочные гитары, бубны, кастаньеты и примитивные народные флейты.

Марк был зачарован, увидев воочию, что классическая музыка, которая его так привлекает, имеет глубокие и древние истоки. И Неаполь был одним из культурных центров не только живописи, но и музыки.

Увлекшись зрелищем, Марк забыл о неаполитанке, за которой следовал, и, спохватившись, стал судорожно искать ее глазами. Как только увидел вдали голубую накидку и изящную женственную фигурку, словно созданную самим Богом, он ринулся за ней.

Девушка направлялась в другую часть побережья, где в дрожащем от зноя мареве вырисовывался таинственный замок. Он выглядел настолько древним, что по сравнению с его многовековой историей эпоха барокко, в которой очутился Марк, казалась чуть ли не современностью.

Приблизившись, Марк обнаружил, что замок стоит на скалистом острове и местами разрушен.

«Да это же тот замок, что я видел на пасхальном яйце!» — обрадовался Марк. Чему? Сам не понимая.

Замок выглядел как страж голубого Неаполитанского залива, омываемый вечными волнами и окутанный ореолом мистики.

«Смотрится как безмолвный свидетель исторических потрясений, борьбы за власть и рождения легенд. Наверное, он старше почти всего, что есть в городе. Кастель-дель-Ово», — повторил Марк про себя, словно запоминая название.

На остров, который занимал этот тихий гигант, вел мост. Девушка уже пересекла его и исчезла за тяжелыми воротами замка. Марк поспешил за ней. Он мечтал познакомиться, но не представлял, как это осуществить. Даже, можно сказать, не надеялся.

Он не мог не следовать за ней, хотя понимал, что его идеал скоро исчезнет навсегда: это всего лишь сон. «Пусть он продолжается как можно дольше. А лучше — вечно!» — думал Марк.

Он шел за девушкой, успевая по пути рассматривать замок.

Как и на улицах города, здесь было безлюдно. «Неаполитанцы, вероятно, предпочитают праздновать Пасху на набережной или, может быть, в каких-нибудь тавернах», — размышлял Марк.

Он обратил внимание на скалы из вулканического туфа и заметил вдалеке высокую гору. Она возвышалась над голубым простором Неаполитанского залива в лазурной дымке. Марка пронзила мысль: «Здесь должен быть город, погребенный под пеплом из-за извержения вулкана… Вспомнил! Картина „Последний день Помпеи“. Везувий!»

Марк уже шел по открытому пространству замка, а его мечта — «Действительно „святая Инесса“!» — в голубой накидке легко плыла впереди в ярких золотистых лучах солнца.

Не упуская ее из виду, он думал об окутанном легендами и воспетом в поэзии величественном Везувии. У Марка перед глазами стояла картина Брюллова, изображавшая трагедию Помпеи. Особенно запомнилась лежащая на земле молодая женщина с красивой обнаженной грудью и цветущий младенец рядом, гибнущие в хаосе огня и страшного пекла.

Впечатления от этого замка и вида на Везувий, вызывающие в памяти ассоциации с прочитанным когда-то, овладели Марком настолько, что он потерял из виду голубую накидку неаполитанки. Она будто растворилась в проеме крепостных стен.

Марк кинулся к открытому пролету, где она мелькнула в последний раз. Между колоннами, напоминающими древнеримские, еще виднелось морское пространство, пока он не вошел в дверь из толстых железных решеток. Вниз, между суровыми скалистыми стенами, вела грубо вытесанная в камне лестница. Он спустился по ней и очутился в каменном желудке скалы, на которой был возведен замок. Вокруг были столы из того же вулканического камня, выступы, похожие на спальные места, и железные решетки. Катакомбы были просторными, как комнаты, и он переходил из одной в другую. Свет пробивался из выбитых в скале отверстий, которые служили и окнами, и бойницами. Марк догадывался об истории замка: когда-то тот держал оборону во время войн, а когда-то служил тюрьмой, в казематах которой томились узники. Он увидел табличку с латинскими буквами: Filosofo Tommaso Campanella.

— Боже мой! — воскликнул он. — Так вот где его держали в заключении!

Марк читал о Томмазо Кампанелле, авторе «Города Солнца», который придумал идеальное общество без частной собственности и провел в тюрьмах почти тридцать лет. Его учение основывалось на стремлении к всемирному объединению под управлением мудрецов. Кампанелла описывал идеальное государство, в котором правит верховный жрец; имущество является общим, а граждане добровольно посвящают свою жизнь науке, творчеству или коллективному труду на благо общества. «Прямо как в моем проекте творческих кибуцев в пустыне Негев», — рассуждал Марк, так увлекшийся своим открытием, что будто и забыл о цели путешествия по замку — следовании за ней, своей мечтой, святой Инессой с картины Хосе Риберы.

«И видимо, верховным жрецом он собирался сделать самого себя, — продолжал размышлять Марк о философе Кампанелле. — Интересно… Все люди у него должны будут заниматься одним и тем же, причем по собственному желанию, а не по принуждению… И в это верят веками?! А что, если для кого-то частная собственность — это и есть смысл жизни? Или что-то еще не будет совпадать с интересами других? У каждого свое предназначение. — Марк поражался вселенской глупости, господствующей столько веков. — Да-а, прав дядя Люсик: человек — непознаваемое существо. Или, точнее, просто глупое! И сколько еще несчастий люди принесут друг другу?.. Общее у них лишь одно — стремление к мировому господству. Вот и Кампанелла — он пытался достичь этого через свою теорию. Другие философы или диктаторы придумают что-нибудь еще. „Если какую-нибудь глупость повторяют сто лет, то она становится мудростью“ — что-то в этом роде. Не помню, кто это сказал…»

В следующем подземелье было просторно, и комната освещалась с четырех сторон. В центре возвышалась скульптура в форме огромного яйца, выше человеческого роста.

«Интересно… — удивился Марк. — На пасхальном шоколадном яйце был изображен этот замок, а внутри замка находится яйцо… Здесь есть какая-то загадка… Или мистика…»

Больше в комнате ничего не было, и Марк направился в другую. Там он увидел старинную фреску с изображением трех людей и надписями: Virgil’s Antrum, Virgilio (70-19 a.C.) Santo Patrono di Napoli; Clio (musa della storia); Melpomene (musa della tragedia).

«Виргилий?.. Виргилий?.. — вертелось у него в голове. — Вспомнил: древнеримский поэт! Данте Алигьери выбрал его своим проводником в ад в „Божественной комедии“. А рядом кто?.. Клио, муза истории, и Мельпомена, муза трагедии. Это его пещера, поэта! Возможно, здесь и его останки?»

Но Марк решил не задерживаться для осмотра. «Слишком много вопросов и мало ответов», — подумал он и стремительно направился дальше.

«Sala Sirena», — прочитал Марк и вошел в атмосферное, экзотическое помещение, полностью высеченное в туфовой скале. Огромный продолговатый зал походил на пещеру или большую тюремную камеру. Но самое удивительное было в том, что это оказалась выставка картин.

Внутри этой пещерной камеры искусно были созданы инсталляции из светлого дерева. Они формировали новые пространства — внутренние комнаты для размещения экспонатов. Эти комнаты были частично освещены, и в них проникали лишь тонкие полоски света.

Марк вошел в одну из комнат.

«Видимо, итальянцы, — подумал он об авторах полотен, висевших там, но, присмотревшись, был поражен: — Это ведь картины испанца Риберы! Возможно, и она здесь — неаполитанка?!» Марк начал быстро просматривать полотна. Сердце билось в груди, как бешеное. Марк предчувствовал долгожданную встречу, ради которой он проделал такой фантастический, невероятный путь.

На картинах Рибера изобразил философов, которых Марк любил почитывать. Философские сочинения всегда доставляли ему удовольствие, побуждая к размышлениям, даже если он не все понимал.

«Filosofi Straccioni, — прочитал Марк. — Aristotele è un 1637».

Аристотель был изображен в виде нищего с глубокими морщинами на изможденном лице, которое светилось на темном фоне. «Видимо, Рибера хотел показать его в свете глубоких раздумий о несовершенстве мира. А подпись español… Может, художник гордится своей национальностью?» — размышлял Марк.

Он смотрел на портрет, обрамленный глубокими черными тонами. Казалось, что именно через это темное безграничное пространство художник пытался передать богатство внутреннего мира философа.

Марк вспомнил изречение Аристотеля: «Человек — политическое животное» — и принялся рассуждать:

«А мой дядя Люсик считает, что человек — вещь в себе. Может, Люсик прав. А может, и нет.

Все политики стремятся к одному — к власти, иначе их идеи не осуществятся. Стремление большинства, меньшинства или одного диктатора? Не имеет значения… Человек — это власть!

Этот философ ратует за власть большинства ради общего блага. Но как быть с „умопомрачением толпы“, когда человек погружается в коллективное бессознательное? Безумие толпы — это ведь тоже власть большинства?

Здесь философ немного просчитался, — улыбнулся Марк. — Люсик прав! Человек — вещь в себе — слишком непредсказуем».

И Марк подошел к следующей картине. Под ней была подпись: Democrito (1630). Jusepe de Ribera. Марк обратил внимание, что Демокрит тоже изображен как нищий.

«В одной руке у него почему-то циркуль, а в другой — бумаги с геометрическими символами. А может, это Архимед? — предположил Марк. — Он собирался найти точку опоры и перевернуть земной шар… Но его острое, насмешливое лицо?..» — усомнился Марк.

Он долго не отрывал взгляда от портрета. Глубокие морщины и костлявые руки с длинными пальцами были переданы с такой точностью и натурализмом! В глазах читалась и человечность, и ирония. «Смеющийся философ», — мелькнуло в голове Марка чье-то высказывание о Демокрите. И он вспомнил любопытную историю об этом философе.

Приблизившись к столетию, Демокрит решил умереть, поскольку его интеллектуальные способности угасли, и добровольно прекратил принимать пищу. Родные попросили не омрачать им праздник и умереть позже. Три дня он поддерживал жизнь лишь запахами теплого хлеба, пока не прошли праздничные дни.

«Да! Это он… Смеющийся философ, — окончательно решил Марк, всматриваясь в лицо на портрете. — Он, видимо, ушел из жизни с улыбкой, не дожидаясь физических страданий. В соответствии со своей философской идеей спокойствия духа».

Следующая картина, размером выше человеческого роста, произвела на Марка ошеломляющее впечатление. Он прочитал подпись: The Duel of Isabella de Carazzi and Diambra de Pottinella. Artista: Jusepe de Ribera. Anno: 1636. На картине Хосе де Риберы была изображена женская дуэль.

«Изабелла и Диамбра… — задумался Марк, всматриваясь в юных дев, дерущихся на шпагах. — Та, которая на земле и ранена в шею, красивее, — решил он. — Она ожидает смертельного удара… Жаль!.. Видимо, из-за любви к юноше?»

Все настолько было реалистично, что Марк чувствовал себя вживую присутствующим при этой сцене. Он смотрел, завороженный, не в силах отвести взгляд. Любовался красивыми формами девушек и их белой атласной кожей.

«Соперницы полноваты, — заметил Марк, — но очень женственны, и любая из них могла стать предметом страстной любви. К чему эта ненависть? И откуда она приходит к людям? — размышлял он. — Вот еще одна загадка — что есть человек?..»

Мужчина аристократического вида в темных доспехах, вероятно римлянин знатного происхождения, с достоинством следит за поединком, охраняя традиции дуэли. Позади толпятся зрители и стража с копьями, ожидая конца зрелища. Красивая девушка лежит на земле в ожидании смерти, а ее соперница, движимая ненавистью, заносит шпагу над ее головой.

Цветовое богатство, особенно ярко-оранжевые и сиреневые оттенки одежды, подчеркивало контраст между двумя неаполитанками: Изабелла в красном, Диамбра в синем. Яркие струящиеся одежды женщин-дуэлянток и строгий вид римлянина, наблюдающего за дуэлью, создали картину эмоциональной бури, от которой Марк не мог оторвать глаз. Он внимательно рассматривал ее, стараясь заметить все детали и насладиться красотой.

«И этот шедевр тоже создан человеком. Вот и познавай теперь человека… Действительно, вещь в себе. Люсик прав!» — заключил Марк.

С этими мыслями он вышел из зала с картинами и направился дальше по каменным коридорам. Он проходил казематы разных размеров с решетками вместо дверей, замечал отверстия в стенах, похожие на бойницы. В некоторых бойницах стояли старинные пушки. Казалось, вся история Неаполя была запечатлена в этой крепости.

Марк понимал, что это всего лишь сон, и старался не думать об этом, в надежде встретить неаполитанку — Инессу с картины Хосе Риберы. Она поразила его воображение своей красотой и невинностью, когда он впервые увидел ее на репродукции. Теперь она словно сошла с полотна и находилась где-то здесь, рядом.

Когда он вышел на открытую террасу с древнеримскими скульптурами и разрушенными колоннами, его внимание привлекли изображения, выбитые на крепостных стенах и едва видные из-за разрушительного действия времени. Одно изображение, с телом птицы и головой и торсом женщины, напоминало сирену. Спрятав голову под крыло, она лежала на берегу между скал и выглядела безжизненной.

«Наверное, с этой сиреной связана какая-нибудь местная легенда», — подумал Марк.

На стене был изображен и сам остров, похожий на тот, где стоит замок. На нем виднелись сады и виллы с колоннами, винные кувшины на земле, а также люди, напоминавшие богатых горожан. Похоже было на сцену из римских времен, известных своими пиршествами.

«Эти две скалы в центре залива, изображенные на стене, возможно, использовали в качестве фундамента для римских вилл. Вероятно, этот остров был местом встречи ученых и литераторов и стал свидетелем конца империи и начала новой эпохи», — предположил Марк, немного фантазируя, но не без оснований, судя по тому, что он видел, пока шел по замку.

Неожиданно он оказался в просторном помещении с высоким каменным потолком, напоминающим свод собора. Повсюду стояли мольберты, виднелись наборы красок и кисточек, на стенах висело множество картин с яркими и необычными для современного глаза цветами. Ощущался сильный запах краски. Все это давало понять, что Марк попал в огромную художественную мастерскую.

Марк бросил взгляд в дальнюю часть зала, где за деревянной ширмой угадывалось движение — там кто-то был. Преодолев сомнения, он подошел и осторожно заглянул за ширму. Там сидел человек перед холстом. Художник был полностью погружен в работу. Казалось, он не замечал Марка, увлеченный творческим процессом.

Марк взглянул в другую часть уединенного пространства и замер, словно пораженный молнией. Это была она — его мечта-неаполитанка, за которой он следовал весь этот путь. Инесса! Она позировала художнику, которым оказался сам Хосе Рибера. Марк застыл, не в силах пошевелиться от волнения и восторга. К счастью, он оставался не замеченным ни художником, ни позировавшей девушкой.

«Если это мой сон, они меня не заметят, — подумал он. — А если все-таки заметят? Ну и пусть! Это мгновение стоит всего!»

Он любовался ею — юной, очаровательной, в образе святой Инессы стоящей на коленях на холодном каменном полу. Ее пышные светло-каштановые волосы, до этого уложенные в высокую прическу, теперь ниспадали, скрывая ее обнаженное тело. Светло-голубые глаза, чистые, как у ангела, были устремлены вверх, как задумал художник. Она была намного прекраснее, чем мог бы изобразить даже самый талантливый мастер, ведь тот, кто создал ее первым, был сам Господь Бог.

Марк смотрел и желал только одного — находиться в этом месте и в это время как можно дольше.

Хосе Рибера работал сосредоточенно, а прекрасная неаполитанка терпеливо застыла в позе, в которой ее увидит мир и в которой она останется навеки на шедевре великого испанского художника. Каждое движение кисти Риберы приближало тот момент, когда она станет частью его бессмертного искусства, превратившись в мечту Марка.

Но пока это было настоящее время, и Марк надеялся хотя бы раз встретиться с ней взглядом, а возможно, даже познакомиться.

Наконец он обратил внимание на самого художника. Тому было около пятидесяти. Густые темные волосы, начинающие седеть, ниспадали на плечи, как у истинного испанца эпохи барокко. Марк отметил выразительные черты лица и высокий лоб. Глаза отражали глубину внутренней жизни и эмоциональное напряжение, когда он с любовью и нежностью бросал взгляд на девушку-модель, а затем быстро переводил его на холст.

«Видимо, это его дочь. Где-то я об этом читал», — вспомнил Марк.

В молодости Хосе де Рибера, полный энергии и честолюбия, отправился в Неаполь, а затем в Рим. Там он, почти нищий, бродил по улицам, спал на мостовой, довольствуясь крохами, и увлеченно изучал работы итальянских мастеров. Со временем он стал известным художником и начал получать заказы от богатых и знатных ценителей живописи по всей Европе. Большую часть жизни он провел в любимом городе — Неаполе.

Марк снова посмотрел на девушку и залюбовался ее лицом — нежным и спокойным. Взгляд излучал веру, скромность и смирение. Тускло горели свечи, но от девушки исходил какой-то особый свет. Красота стройного юного тела проступала сквозь обволакивающие ее пышные волосы, вызывая у Марка чувства и желания, далекие от благочестивых. Особенно его привлекали ее губы, напоминающие лепестки роз, слегка выступающая из-под прядей волос юная грудь и бездонные глаза голубого цвета, как воды Неаполитанского залива. Марку хотелось утонуть в ней, обладать ею.

«Я-то не святой!» — признался он сам себе, опьяненный красотой девушки и желанием оказаться в ее власти и объятиях.

Совершенство и целомудренность были дарованы ей самим Богом, и художнику оставалось лишь запечатлеть это на полотне.

Сколько прошло времени, пока он ждал, было трудно определить — это казалось сном. Наконец она вышла из мастерской Риберы уже одетая. Художник вышел следом, поцеловал ее в лоб, и они попрощались.

«Да, это его дочь», — удовлетворенно решил Марк.

В этот раз вуаль прикрывала ее чудное личико, а тонкие сережки с голубыми камушками блеснули, как капельки.

Она быстрым шагом стала удаляться по узкому каменному туннелю. Марк последовал за ней. Он любовался ее походкой и женственностью, проявляющейся в каждом движении гибкого тела.

Неожиданно они вышли на открытое пространство. Это оказалась терраса наверху замка, и вид оттуда на закат захватывал дух.

«Уже вечер?» — удивился Марк, потерявший счет времени.

Но недолго Марк успел полюбоваться ярко-красным солнцем, уходящим за горизонт: пройдя террасу, девушка, и он вслед за ней, вновь юркнула в каменные коридоры. По пути он опять видел множество бойниц и пушек, напоминающих о богатой и воинственной истории этого замка-крепости.

После спуска по ступенькам они оказались на внутренней улице замка перед очень старым зданием, похожим на церковь. О его религиозном предназначении свидетельствовала надпись: La chiesa di San Salvatore. Вход в здание с двумя колоннами был увенчан каменной аркой, что явно указывало на византийское происхождение храма.

Девушка вошла внутрь, Марк не отставал. «Прежде во снах это меня кто-нибудь преследовал, а теперь вот я сам», — признался он себе, немного устыдившись.

Внутри церкви, несмотря на небольшие размеры, было просторно. Золотые украшения символизировали Божественный свет. Фрески позднего византийского периода придавали ей особую атмосферу. Мраморные арки и колонны добавляли величия. Церковь, основанная, вероятно, в раннем Средневековье, напоминала о роскоши прошлого.

Неаполитанка присела на скамью и начала молиться.

«Может, позирование обнаженной для художника у них считается грехом…» — рассудил Марк.

Он постоял у колонны, набираясь смелости подойти, и наконец двинулся вперед, словно поплыл по воздуху. Приблизившись к девушке, он дотронулся до нее.

Она не испугалась, как будто ожидала этого. Встала, повернулась к нему и откинула вуаль, открыв лицо.

Марк не поверил глазам: это была не Инесса, а совсем другая девушка. Он смотрел на нее, онемев от ужаса и разочарования, а она лишь улыбалась. Да, она была привлекательной, но слишком уверенной в себе, скорее испорченной женщиной, чем юной и чистой девой. Ее взгляд был плотоядным и хозяйским, как будто Марк уже принадлежал ей по воле судьбы. Высокая, статная, с пышной грудью и грубоватыми, крупными чертами лица, она выглядела весьма вульгарно, как воплощение откровенной сексуальности без какого-либо намека на божественную тайну.

— Нет! Нет! Это не она! — вскрикнул Марк. И проснулся в холодном поту.

Он спал на веранде и, открыв глаза, заметил, что уже начало светать.

В его памяти всплыли слова Люсика о способности женщины как поддержать, так и разрушить юношеские мечты. «А что, если сон окажется пророческим?!» — испугался Марк.

Пора было вставать и идти в институт на лекции.

И Марк погрузился в серые будни, которые мало интересовали его. У него даже не было желания «просыпаться»: он предпочел бы постоянно находиться в мире снов.

 

Интермедия

«Жизнь состоит из случайностей, а не из закономерностей». Кто это сказал? Не помню… Но это похоже на правду.

Случай — король судьбы, иногда определяющий развитие целой цивилизации, жизнь всего поколения или одного человека. У этого короля множество маленьких голов с коронами — подслучаев, представляющих собой стечения обстоятельств.

В чем заключается жестокий закон развития хищников? Лев просто не выживет без охоты и убийства вола. А как проявляется диалектика в развитии человеческого общества? «Что такое этот человек? Клубок диких змей, которые редко бывают спокойны вместе, — и вот они расползаются и ищут добычи в мире» (Ф. Ницше, «Так говорил Заратустра»).

В чем же прогресс? Процессы цветения, старения, смерти и нового рождения остаются неизменными. В этот монотонный вечный круговорот случай вносит разнообразие, он украшает или разрушает жизнь — ему подвластно все!

Он таинственный луч, освещающий путь. Его влияние часто остается в тени, но в один миг он способен перевернуть все и открыть новые горизонты. Король судьбы, случай решает, каким путем человек войдет в неизвестное пространство будущего.

 

Глава 5

«Куда идти дальше?» Нет, Марк думал не о дороге, по которой каждый день ходил в институт, и не о пыльных улицах, по которым бродил душными вечерами. «Дальше» — имелось в виду по жизни. Это был для него абстрактный и пока малопонятный вопрос.

Город, по которому он часто слонялся со случайными дружками, стал красивым и современным. Марк иногда думал: кто должен заботиться о чистоте города при социализме, равенстве и братстве? В сквере имени Революции под высокими, столетними деревьями, создающими атмосферу райской обители, валялись бутылки из-под пива и водки. «Пролетарии должны заниматься своими прямыми обязанностями, — рассуждал он, — чистить сараи и парки, а они руководят страной. Что же из этого выйдет?»

Но вокруг росли яркие, экзотические цветы. «Кто-то за ними ведь ухаживает, — успокаивался он. — Значит, не все потеряно и не все так уж плохо».

Когда Марк брюзжал, отец Иосиф говорил ему:

— Чего тебе не хватает? Радуйся любой мелочи. Душно и жарко в азиатском городе? Зайди в тень, насладись немного прохладой и иди дальше.

Но когда Марк объявил о решении бросить институт и поступить в консерваторию, возник действительно серьезный вопрос. У него была отсрочка от службы в армии, пока он учился в политехническом, а переход в другой вуз означал утрату этой отсрочки.

Чтобы избежать проблем с армейской службой, заботливый папа, как обычно, стал искать способы помочь сыну, и решение вскоре было найдено.

Много лет назад Иосиф работал преподавателем истории в суворовском военном училище — такие училища были во всех советских республиках. Это учебное заведение, наследник традиций военной аристократии царской России, возникло во время Великой Отечественной войны и даже пережило сталинский период. Помимо общеобразовательных предметов, суворовцам преподавали физкультуру, бальные танцы, искусство, а также военную науку. В училище часто устраивали балы, приглашая девочек из соседних школ, что привносило дух аристократизма из офицерского прошлого России. Это было не только уникально, но и очень красиво. Маленький Марк на балу с восхищением смотрел на своих ровесников в военной форме и мечтал быть среди них. Отец часто брал его на праздники и поддерживал мечту сына.

В то далекое время Марк, глядя на безоблачное небо, где летали самолеты, еще мечтал стать военным летчиком. А ночью, когда наблюдал за звездами, его мечты менялись, становясь более романтичными и творческими.

Когда Марку исполнилось десять, отец договорился о приеме сына в военное училище, но его вскоре закрыли. По всей стране многие суворовские училища расформировывались в рамках масштабного сокращения вооруженных сил, проводимого главой правительства Никитой Хрущевым. Как истинный пролетарий, он оставался глух к высшим ценностям, которые человечество веками шлифовало, словно драгоценные камни, и предпочитал сокровищам духа грубую простоту неотесанных булыжников. Несмотря на то что в некоторых городах России все-таки остались суворовские училища, дух офицерства и аристократизма канул в прошлое. История и будущее страны снова предопределялись потомками большевиков.

Прошло много лет, и настал момент, когда Марк должен был выбрать одну из дорог, о которых он грезил в детстве, — ту, которую еще не забросали камнями простолюдины. Это была дорога творчества и фантазий, неограниченного воображения, поисков, экспериментов.

Отец Марка был общительным человеком и, где бы ни находился, быстро обрастал друзьями и приятелями. Когда он преподавал в суворовском училище, у него сложились теплые отношения со многими военными коллегами и с выпускниками, которые со временем дослужились до высоких офицерских званий. Иосиф обратился к знакомому майору, который после сокращения вооруженных сил не остался за бортом, как многие военные, а получил солидную должность в военкомате, связанную с набором в армию на срочную службу. И проблема с армией была решена. Марку оставалось взять академический отпуск в институте, закончить музыкальное училище и поступить в консерваторию.

Надо заметить, что его нелюбовь к социализму нельзя было объяснить с позиций здравого смысла, ведь система блата и знакомств — основа этого общества — щедро одаривала его. Даже чтобы взять академический отпуск в институте, нужны были связи, и дядя Яков легко решил эту проблему.

За год Марк должен был подготовить музыкальную программу: концерт для фортепиано с оркестром Грига, несколько этюдов Шопена, а также прелюдию и фугу Баха для дипломного экзамена и поступления в высшее музыкальное заведение. Это была задача, которую ни его дядя Яков, ни отец не могли бы выполнить за него, даже если бы очень хотели.

Он успешно справился с этим — на дипломном экзамене получил высший балл. Пианист Юрий Ицкович, педагог его друга Эрика Давидкина, отметил: «Это было самое благородное, возвышенное исполнение Шопена и Грига».

Давидкин обиделся на своего учителя за такую оценку выступления его друга и решил при поступлении в консерваторию, где Ицкович тоже работал по совместительству, записаться к другому педагогу.

Вскоре оба, Давидкин и Марк, стали студентами высшего музыкального учебного заведения.

В августе встал вопрос о том, где отдохнуть перед началом учебного года. В то время влиятельный дядя Марка Яков был не только заведующим кафедрой, но и парторгом института. Он достал Марку путевку в студенческий лагерь на берегу легендарного озера Иссык-Куль, которое находилось высоко в горах Киргизии.

Первая любовь Марка Лара, которая расцвела и еще больше похорошела, как задумано хитрой и мудрой природой, тоже поехала в этот лагерь: такую же путевку достал ей дядя Яков по просьбе своей жены Тамары, покровительствовавшей Ларе. Возможно, эта идея возникла с целью сблизить Лару с Марком, и не исключено, что она исходила от самой Лары, уже учившейся в консерватории.

Путь на автобусе в горы Киргизии, где располагался лагерь, занимал почти сутки. Для молодых, полных энтузиазма и надежд, эта дорога была развлечением, как и многое другое в их жизни.

Озеро Иссык-Куль расположено в северной части Киргизии, между двумя хребтами Тянь-Шаня, на высоте более полутора тысяч метров над уровнем моря.

Местные жители, аксакалы, утверждали, что на его дне сохранились остатки древней цивилизации. Археологи и по сей день находят там много интересного, изучают историю этих мест и открывают новые страницы прошлого.

Известно о появлении Тамерлана на берегах Иссык-Куля в Средние века. Долго и безуспешно пытался Тамерлан подчинить местные племена, но все его походы заканчивались одинаково: при приближении войск племена откочевывали, а после ухода неприятеля возвращались обратно.

В этих горах изобилие лесов, растительности, озер и чистых рек создавало идеальные условия для кочевых племен. Здесь они могли благополучно пасти скот, ловить рыбу, пить кумыс и быть счастливыми, словно в райских кущах, созданных Богом или природой, — впрочем, им было неважно кем.

Во время одного из походов, прибыв на берег Иссык-Куля, Тамерлан приказал своим воинам взять по камню и сложить их в кучу. Из этих камней образовалась высокая гора. Когда войска возвращались, Тамерлан решил узнать, сколько воинов у него осталось. Он приказал оставшимся брать по камню из первой кучи и класть рядом во вторую. Вторая гора оказалась значительно меньше первой, и Тамерлан опечалился.

Название Санташ («счетные камни») сохранилось до наших дней и стало названием перевала немного восточнее Иссык-Куля. Туда студенты лагеря будут часто ездить на экскурсии.

Когда автобусы приблизились к озеру, пейзаж резко изменился: они уже находились высоко в горах. Словами описать открывшуюся перед юными людьми красоту было невозможно. Лучше было бы взглянуть на их лица — одухотворенные, застывшие в восхищении и ожидании чего-то сверхъестественного. Веселые беседы, шутки и анекдоты прекратились. В тесно набитом студентами салоне автобуса царили молчание и восторг.

Там, где дорога проходила недалеко от Григорьевского ущелья, пологие склоны гор были покрыты яркой зеленью лугов и лесов. Вдали слаженным табуном мчались лошади — то ли дикие, то ли выпущенные на простор домашние. Они были разных мастей: темно-коричневые с золотистым отливом и белые, словно из сказки. Лошади резво носились по лугам, меняя направление, но все же послушно следуя за вожаком. Красота синеющих вдали гор, небольших озер и горных рек, разноцветные гривы лошадей на фоне зеленого бархата и белые макушки скалистых гор Тянь-Шаня — все это потрясало. Никакие полотна великих художников даже не приблизятся к этому.

Вскоре вдали появилось и само озеро Иссык-Куль — цель путешествия. Солнце уже находилось в зените и ярко освещало его. После ночного пути все утомились от беспрерывной тряски по горным дорогам. Однако усталость отступала на второй план: от обилия впечатлений энергия била ключом.

Алексей Леонов, первый человек, вышедший в открытый космос, сравнил Иссык-Куль с глазом Земли, увидев его с орбиты: Земля словно смотрела во Вселенную одним голубым глазом.

Теперь озеро сияло янтарно-синим цветом. В солнечных лучах оно выглядело как драгоценный камень в оправе из бархатно-зеленых гор. Колонна студенческих автобусов подъезжала все ближе. Когда солнце начало опускаться, они достигли своей цели — молодежного лагеря «Золотые пески».

Вечером прибывших собрали на линейку — так называли построение на плацу, наподобие армейского. Директор лагеря Борис Абрамович Бененсон, старший преподаватель политехнического института и лектор по истории компартии, изложил правила проживания и строго наказал их соблюдать. После этого студентов распределили по палаткам, разбитым на берегу озера.

К слову, Бененсон был близким другом отца Марка. Справедливый и честный советский еврей-коммунист, он понимал абсурдность системы, но умел находить в ней положительные стороны и идеалы, которые защищал и утверждал. Он нарушал только одну «заповедь» коммунистов, совпадавшую с заповедью Моисея: «не прелюбодействуй». Бененсон часто «погуливал» и не раз попадался на этом своей умной жене. Она, впрочем, не делала из измен драмы, ценя в муже человека в полном смысле этого слова, каким он и был, если не считать его слабости к женскому полу.

Эту свою «слабость» Бененсон оправдывал довольно оригинально, даже не без здравого смысла, признаваясь отцу Марка:

— Иосиф, я не понимаю, что такое любовь, хоть убей меня! Женщины мне нравятся, и я уважаю свою жену. Но эта романтика, которой пропитаны книги и фильмы, как и любовные драмы моих знакомых, мне совершенно непонятна.

— Счастливый ты, Боря, — смеясь, говорил Иосиф, часто вовлеченный в очередную романтическую историю. — Живи спокойно!

Марку суждение Бориса Абрамовича, которое он случайно услышал, показалось абсурдным. Сам он только и грезил о страстной любви и девушке, похожей на святую Инессу с картины Риберы.

Итак, утром, когда солнце весело выглянуло из-за гор и ярко осветило голубое озеро, сонные студенты лениво выстроились на плацу, после чего вразвалку группами отправились в столовую на завтрак. Рацион был богат витаминами, и все блюда — манная каша с маслом, какао, сметана и многое другое — были очень вкусными. И все это было бесплатно.

«Ну и кому мешал этот социализм? — уже в далеком будущем иногда вспоминал Марк это замечательное время. — А ведь мешал! Я, как и многие, был недоволен и постоянно брюзжал. Человек всегда недоволен».

После сытного завтрака, когда они вернулись в палатку, Марк бухнулся на кровать. Его сосед Улугбек — сын проректора института — последовал его примеру.

— Так объелись, что двигаться неохота, — сказал он.

И оба стали подсмеиваться над своей ленью.

Кстати, в палатках селили по четыре студента, а Марка, как племянника парторга института, определили вместе с сыном проректора — вдвоем.

Вдруг они услышали громогласный голос Бененсона — он вещал в ручной мегафон, который в шутку называли матюгальником:

— Всем студентам выйти на плац для спортивного соревнования!

Собравшись, студенты увидели Бененсона, который приготовился поднимать пудовую гирю.

— Я начну первым, — объявил он.

Бененсон был здоров как бык и, судя по всему, регулярно практиковал это упражнение.

— Жим стоя, на одну руку, не в рывке, — добавил он и выжал гирю девятнадцать раз.

За ним выходили атлетически развитые ребята и тоже поднимали гирю. Студентки с интересом наблюдали за игрой мышц юношей, волнующей их девичье воображение. Но только Фима Гольдман смог побить рекорд Бененсона, выполнив двадцать один жим. Победителя наградили грамотой, благодаря которой он сможет снова приехать в этот лагерь следующим летом: путевки обычно распределяли среди комсомольских активистов, спортсменов и студентов-артистов.

Марк не участвовал в соревновании. Его грубо и несправедливо выгнали из секции культуризма за воровство, которого он не совершал, и после этого он полностью потерял интерес к спорту.

Улугбек, сын высокопоставленных родителей, держался на коллективных мероприятиях отстраненно. Он принадлежал к новой «аристократии», порожденной большевиками: те боролись с прежней элитой, а в итоге сами заняли ее место. Люди не могут жить без солнца, воды, воздуха и ощущения собственной значимости. В общем, вляпались туда же.

— Все на пляж! — распорядился Бененсон.

И день продолжался уже на берегу чудесного озера, видного из космоса; но куда лучше не просто смотреть на него, а окунуться и плавать часами. Вода теплая, соленая и легко держит тело на поверхности.

«Откуда в этом горном озере соленая вода?» — удивился Марк. С детства он обожал плавать и мог долго держаться на воде благодаря своему отцу, который научил его этому еще в три года.

Иосифу было всего лишь двадцать два, когда на свет появился Марк. В одно время у увлекающегося юноши-папы был страстный роман с красивой блондинкой по имени Рита. Они встречались в бассейне, и отец всегда брал с собой маленького сына. Он бросал его в воду, развлекая подругу, — будучи сам как ребенок. Пока Марк бултыхался, Иосиф нырял и вылавливал его, Рита смеялась, а маленький Марк был в восторге. Все дети любят воду, как первозданную стихию, давшую начало человечеству.

Пока Марк наслаждался плаванием в чудо-озере, солнце поднялось высоко и на пляже собралась молодежь. Появилась и Лара. В Лару было трудно не влюбиться. Ее фигура, всегда привлекательная, теперь не оставляла равнодушным ни одного мужчину. Некоторые ребята не отрывали от нее глаз, другие любовались ей незаметно. Все ведь очень разные. Только увлеченный купанием Марк, которого она искала глазами, не обратил на нее внимания.

Наконец она вошла в воду, и они стали плавать вместе. Лара и Марк знали друг друга с детства и вели себя как брат и сестра — так показалось многим. Однако выглядели они по-разному: он был смугловатым, кавказского типа, с интеллектуальными чертами лица, а она — блондинка с белой атласной кожей, славянскими чертами лица и большими татарскими глазами. Интересная смесь русско-монгольской истории создала невероятно соблазнительную девушку, готовую стать женщиной в любую минуту — раскрыться, как тюльпан, или лопнуть, как созревшая вишня, от избытка влечения к любви.

К ним присоединился знакомый Марка по институту, парень довольно крепкого сложения, и они развлекались втроем. В какой-то момент парень, шутя, легко, как мячик, поднял Лару на руки и вроде как стал выносить на берег, но неожиданно передал ее Марку, чтобы тот сделал это. Идея была проста: он хотел, чтобы Марк продемонстрировал свою физическую силу.

Марку, как настоящему джентльмену, ничего не оставалось, как продолжить путь с ношей на берег. Нельзя сказать, что он выполнил этот «обряд» с легкостью: Лара была довольно крупной девушкой — ноги подкашивались. Но он донес Лару до подруги, грузинки Софии, и посадил на подстилку рядом с ней. Знакомый был доволен тем, что слегка подмочил репутацию Марка, ведь тот вынес Лару из воды не так легко, как «джигит, укравший невесту». София смеялась: «Чуть сам не упал». Но Ларе эта игра понравилась. У нее были свои соображения насчет Марка.

Вечером все студенты отправились в клуб — двухэтажное здание, где находилась столовая и небольшой зал, в котором организовали вечер поэзии Сергея Есенина. Марк пошел туда с институтским приятелем Леней.

Марк очень любил Есенина, но когда он слушал его стихи в исполнении студентов, ему стало грустно. Видно было, что ребята образованные, с интеллектом, любят поэзию Есенина; юношеская искренность и стремление к духовным ценностям клокотали в них, били ключом. Но они не видели в Есенине той жизненной простоты, которую ценил Марк. Вообще, Есенин был для него личным поэтом, и ему не хотелось слышать, как кто-то посягает на «его собственность» — то немногое ценное, что было у него.

Мысли о «собственности» неожиданно посетили Марка в этот вечер. «Есенин на земле, и поэзия его земная. А эти любители его творчества витают где-то в облаках. Когда-нибудь они спустятся с небес, чтобы окунуться в борьбу за то, что будоражит умы философов веками, — собственность. И вот вопрос: во что они превратятся? Или останутся такими же?.. Сомневаюсь…» — размышлял Марк, слушая выразительную, пафосную декламацию.

Он вспомнил библейскую притчу, о которой узнал от Люсика: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры крадут, но собирайте себе сокровища на небе…», «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше…». И засомневался: «Что же все-таки главнее? Сокровища на земле или на небе? Не знаю… Время покажет».

Начались танцы. Студенты-музыканты играли джаз. Молодежь очень любила западные направления в музыке, с которыми всячески и безуспешно боролись партийные чиновники. В какой-то период в Союзе был запрет на джаз, его считали музыкой «загнивающего капитализма». Была в ходу фраза: «Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь». Справиться с этим «тлетворным влиянием Запада» не удалось, и молодежь танцевала под джаз на берегу уже темного озера, поскольку солнце зашло.

Площадка для танцев освещалась слабо, что не мешало юношам и девушкам высматривать себе пару. Впрочем, пары составлялись скорее мысленно: в этой толпе жаждущих любви удача улыбалась далеко не каждому. Но надежда горела в глазах молодых, словно огонь, освещая ночное пространство. А луна, как всегда, одиноко плыла над озером — что ж, такова ее участь.

Марк тоже один стоял в сторонке и наблюдал за танцующими. Это были не любители светлой и грустной поэзии Есенина, а «модернисты», которые нарочито строили смешные рожицы и кривлялись во время танцев, как бы следуя последней моде. «Где они это переняли? — удивлялся Марк. — А впрочем, я живу в провинции и мало что знаю о современности».

Его приятель Леня в это время ходил и высматривал, какую бы девушку пригласить на танец, чтобы познакомиться. А иначе зачем пришел? Он был маленького роста, кругленький, некрасивый, но чувствовал и вел себя совершенно уверенно, как настоящий мужчина.

«Характер!.. — думал Марк, наблюдая за ним. — Характер!.. Кого же он выберет?»

Леня подошел к самой красивой девушке, которая явно выделялась среди всех. Она стояла одна на возвышенности и с интересом и какой-то уверенностью в своей избранности наблюдала за танцующими. Марк прежде встречал ее в институте. Она была невысокой, со светлыми волосами и голубыми глазами — настоящая героиня русских сказок, которыми зачитывался Марк в детстве. Он вспомнил, что дядя Яков однажды сказал о ней: «Такая красивая девушка у нас учится в институте».

«Дядя — смуглый, волосатый армянин и любит светлокожих блондинок, — про себя улыбнулся Марк. — И его жена, тетя Тамара, такая же, на Брижит Бардо похожа. Впрочем, это у нас, у армян, семейное».

О чем думала эта красивая девушка — трудно было сказать. Марк заметил, как она отрицательно покачала головой, когда лихой Леня смело подошел к ней со своим предложением. Его ни капли не смутил отказ; веселый и уверенный в себе, он пошел испытывать судьбу дальше.

«Характер!» — мысленно повторил Марк и направился обратно в лагерь. Танцевать он не любил, чувствовал себя неловко среди разошедшихся удальцов, уже созревших для познания юных «Ев».

По дороге он ненароком заметил палатку на берегу, где расположились ребята не из их лагеря и не из политехнического института — дикари, как их называли. Лихие, бедовые и старше по возрасту; по манерам было видно, что они не лишены интеллекта. Эти ребята распивали спиртное, что обычным студентам было воспрещено. Вели себя раскованно, демонстрируя свободу от предрассудков.

«Да!.. Им уже можно многое… Они вкусили райские плоды библейского дерева, — позавидовал Марк. — И та светленькая красотка, видимо, скоро окажется в их компании. О них, вероятно, она и помышляла, стоя на возвышенности и наблюдая».

Когда Марк вернулся в палатку, Улугбек мирно спал, слегка похрапывая. Погруженный в собственные мысли, Марк приподнял нижний край палатки и, перебросив его через кровать так, что она оказалась снаружи, лежал и наслаждался звездным небом. Звезды в горах — особенное чудо, и описать это невозможно.

Вдруг он услышал шорох чьих-то осторожных шагов в траве. Оглянувшись, он увидел Лару, стоящую на фоне ночного неба и улыбающуюся. Марк подвинулся, и Лара села на край кровати рядом с ним. На ней были шорты и теплая кофта — в горах ночью холодно, несмотря на палящее днем солнце.

— Где ты пропадал, Невский? — спросила Лара с легкой улыбкой. Ей почему-то нравилось называть его по фамилии шутливым тоном.

— Да так, просто болтался без дела, — ответил Марк, ощущая, как пух Лариной кофточки щекочет его руку.

Голая коленка девушки коснулась его локтя. Марк не отодвинулся, а положил на нее свою руку. Вроде бы по-дружески, но глубоко в груди все заклокотало. Марк не собирался соблазнять подругу, все происходило без его согласия и ведома. Он почувствовал, как ее спадающие волосы легко скользят по его лицу. Она медленно, осторожно склонилась над ним и коснулась губами его губ. Марк не протестовал, подчинился.

Он еще не умел целоваться, но ему было так приятно, что он не мог оторваться от ее губ. Было видно, что и она впервые открывала для себя этот новый мир. Прильнув друг к другу, они погрузились в сладостное ощущение того, что рождалось в эти минуты.

«Что же это было? Что произошло? — спустя много лет вспоминал Марк тот вечер. — Власть, от которой человек избавляется лишь в старости, но даже тогда продолжает тосковать по этому рабству. Кто же этот владыка наших страстей? Задаваться этим вопросом бесполезно… Разумнее просто не спрашивать и не отвечать».

Лара и Марк слились в объятиях и замерли, словно два ночных сфинкса, охраняющих свои тайны.

В лагере все уже спали; Улугбек перестал храпеть, лишь слегка посапывал. Ночные сверчки периодически издавали далекие звуки, а редкие всплески волн тихого озера говорили о том, что и оно спит.

Лара, оторвавшись от Марка, сказала:

— Пойду я. Пока, Невский.

— Давай, — ответил Марк.

Утром снова начались соревнования — турнир по шахматам. Марк, конечно, участвовал. Пусть играл в шахматы он не блестяще, но любил их, хотя игра требовала больше логики, чем воображения, которого у него было в избытке.

По условиям турнира проигравший сразу выбывал из соревнования. Первую партию Марк играл с Арсеном — симпатичным армянином, который в тот момент выглядел угрюмым. Все знали, что Арсен влюбился в Лару, а сам он нравился ее подруге, грузинке Софии. В общем, кто-то уже успел влюбиться в кого-то, хотя лагерная смена только началась.

Внезапно появились Лара с Софией. Они прошли мимо всех соревнующихся шахматистов и остановились у столика, за которым сидели не Михаил Ботвинник и Тигран Петросян, а всего лишь Марк Невский и Арсен Балаян.

Арсен тут же оживился и легко выиграл партию.

— Поздравляю! — сказала ему с улыбкой София.

А Лара уже весело болтала с проигравшим Марком, подсмеиваясь над его поражением.

Арсен брезгливо поморщился и отмахнулся рукой от поздравления.

— Нечего было особо и стараться, — сказал он, имея в виду, что не стоило напрягаться, сражаясь с таким слабым соперником. Но произнес это он грустно, с тоской влюбленного юноши.

Ясно было, что он предпочел бы проиграть в шахматы Марку, лишь бы оказаться на его месте и говорить с Ларой, любуясь ею. А мудрая ее подружка спокойно смирилась с безнадежностью своих чувств. «Се ля ви», — сказала она сама себе.

Турнир продолжался почти весь день, а вечером, когда все были на пляже и солнце еще ярко светило, к Марку подошел Фима Гольдман, чемпион по выжиманию пудовой гири, и сказал:

— Марк, у меня идея!

Марк удивленно, но с присущим ему любопытством посмотрел на него.

— Говорят, в давние времена на этом месте стоял прекрасный город, — продолжил Фима.

— Ну и где же он теперь? — весело спросил Марк.

— Один старик, киргиз, рассказал мне такую историю: однажды произошло великое бедствие — сильнейшее землетрясение, которое не пощадило ни строения, ни людей. Земля опустилась, и образовавшаяся впадина заполнилась водой от множества горных рек, которые устремились в нее. Так на месте города в мгновение ока образовалось озеро.

— А откуда тогда соленая вода? — спросил Марк.

— Вот что еще рассказал старый киргиз. Случилось так, что накануне страшного землетрясения несколько молодых девушек ушло из города в горы собирать хворост — только эти девушки и остались в живых. Каждое утро они приходили к озеру и оплакивали утрату близких. Сидя на берегу, они лили горькие слезы, и так много слез было пролито, что озеро стало горько-соленым. Поэтому его назвали «Иссык», то есть «горячее», как слезы.

— Что еще рассказал тебе этот старик-сказочник? — с ухмылкой спросил Марк. — Хотя… это действительно любопытно! Впрочем, как и все легенды.

— Аксакалы — пожилые люди — считают, что характер Иссык-Куля схож с настроением скорбящих девушек: озеро бывает то хмурым, штормящим и ревущим, то тихим и задумчивым или прозрачным и синим, как сапфир, — красивым, как те девушки.

— Поэтично! — кивнул Марк.

— Но главное не это, — продолжал Фима. — На дне археологи находят остатки бывших поселений, и иногда попадаются драгоценности. Это может быть и золото, и серебро. А еще близ северного берега, где-то здесь недалеко, затоплен армянский монастырь с мощами апостола Матфея.

— И в чем твоя идея? — спросил Марк.

— Вон видишь лодки местных рыбаков?

— Да, вижу.

— Они ловят в озере чебачков и сушат этих рыбешек на солнце, как белье на веревках. Кстати, говорят, это отличная закуска к пиву. Так вот, эти лодки никто не караулит — мы можем сплавать на остров. Там не живут, дикие места. Вдруг найдем что-нибудь из остатков затопленных селений? Слышал, там неглубоко. Поныряем, по дну порыщем.

— Да, да… там как раз святой Матфей сидит и ждет нас, — сказал Марк.

— Если трусишь, поплыву один.

— Ладно, давай вместе. Все равно интересно, что там есть на этом острове. Глазеем на него уже третий день. Посмотрим вблизи.

Ребята сели в лодку и начали грести.

— Куда вы? — крикнул им с берега Игорь, студент первого курса, тихий и скромный паренек, младший сын директора лагеря Бориса Абрамовича Бененсона.

— Хочешь с нами? — спросил Фима. — Залезай в лодку!

Когда они втроем отплыли метров на двадцать от берега, Игорь сказал:

— Нет, ребята, я раздумал. Отец разозлится. Мы ведь серьезно нарушаем распорядок.

Он прыгнул с лодки в воду и поплыл к берегу, а отважные «мореплаватели» продолжили свой путь к неизведанным берегам.

Когда они вернулись в лагерь, уже стемнело. Ужин морские путешественники пропустили и легли спать голодными. Ни апостола Матфея, ни следов древних поселений они не нашли, лишь крепкий сон стал вознаграждением за их отважное путешествие.

В лагере узнали о том, что Фима и Марк, а с ними и сын Бененсона плавали без разрешения на остров, окутанный легендами. Их рискованный поступок активно обсуждали, строя предположения, что могло произойти во время плавания. Одни говорили, что искателям приключений грозило нападение морских существ, другие утверждали, что они могли найти сокровища или открыть древние тайны. Но никто не знал, что на самом деле произошло, и это добавляло интриги.

Директор лагеря не стал откладывать прояснение ситуации и на утренней линейке сказал:

— Прошу выйти на середину площадки студентов, которые вчера плавали на остров.

Вперед вышли Марк и Фима.

— А где третий? — спросил Бененсон.

— Я не плавал на остров, — сказал Игорь, шагнув из строя.

Бененсон знал, что сын всегда говорит ему правду.

— Тебе верю, — произнес он и перевел взгляд на Марка и Фиму.

Те, опустив головы, улыбнулись, молча подтвердив слова Игоря.

— Что вы искали на острове и почему нарушили правила лагеря? — обратился он к путешественникам.

— Сокровища древней цивилизации, — сказал Фима и тут же сам рассмеялся, должно быть, над своей наивностью.

Засмеялись и все остальные студенты. Но Бененсону, как ответственному за их безопасность, было не до смеха. Какое-то время он молчал и обдумывал ситуацию.

— Я не буду пока сообщать руководству вуза о вашем поступке. Сами знаете, после этого вы уже никогда не сможете приехать в лагерь. Но мы используем вашу неуемную энергию в другом, более полезном для нас деле. У нас не хватает женской уборной. Нужно вырыть яму для второго туалета глубиной метра полтора-два, и вы займетесь этим после завтрака. Никаких пляжей и развлечений, пока яма не будет готова.

— Где рыть, Борис Абрамович? — спросил Фима-силач.

— Там, на возвышенности, где нет грунтовых вод, — указал директор рукой. — Но для всех любителей древностей, — обратился он с улыбкой к студентам, — есть хорошая новость: через три дня мы отправимся в горы, в поход по интересным местам, где сегодня находят следы древних цивилизаций.

Через три дня все студенты действительно отправились в трехдневный поход с профессиональным инструктором.

Впечатлений было много! Горы, водопады, реки и озера по красоте не уступали швейцарским Альпам, которые многие видели в «Клубе кинопутешествий». Эта телепередача была очень популярна среди молодежи, грезившей о дальних странах, но запертой за железным занавесом социализма. Впрочем, грех было жаловаться, имея возможность открывать для себя те удивительные места, где они оказались.

Территорию близ Иссык-Куля люди начали осваивать около трехсот тысяч лет назад. Об этом свидетельствовали найденные многочисленные орудия труда и стоянки доисторического человека, которые студенты увидели своими глазами. Одна цивилизация сменяла другую, оставляя памятники своей культуры, многие из которых навсегда исчезли в глубинах озера. Так что тот старик-киргиз не был сказочником.

Инструктор рассказал, что озеру Иссык-Куль миллионы лет. Когда-то в этих местах бушевали волны древнейшего моря-океана Тетис, названного в честь греческой богини Тефиды. Ее союз с братом-супругом Океаном, согласно мифу, олицетворял неиссякаемый источник жизни на Земле. Тетис охватывал Средиземное, Черное и Каспийское моря, а также весь Среднеазиатский бассейн и почти всю Центральную Азию, включая пустыню Гоби. В горах и пустынях этих регионов до сих пор встречаются окаменелые зубы акул, раковины аммонитов и другие ископаемые морские организмы.

Идя по маршруту, студенты погрузились в тысячелетнюю историю Великого шелкового пути, связывавшего восточную и западную цивилизации. Этот путь проходил через Иссык-Кульскую котловину, разделяясь на северный и южный маршруты, которые огибали озеро. Караваны шли из Чуйской долины, охватывая прибрежные зоны, где располагались торговые города, остатки которых оказались частично затоплены, особенно на северо-западе озера.

По всем предгорьям встречались наскальные рисунки. Что же заставляло древнего человека отвлечься на время от прозаичной хозяйственной деятельности и предаться столь непрактичному занятию? Чем было вызвано появление искусства? Это магия или стремление к эстетике? Сюжеты наскальной живописи поражали разнообразием: тут и сцены из жизни древних людей (скотоводство, земледелие); и солнце, и животные (собаки, волки, верблюды, лошади), и всадники.

Будоражили воображение легенды о богатых кладах, спрятанных на берегах Иссык-Куля в далекие времена. Нашествие Чингисхана, чья конница вытоптала все живое, на века задержало развитие цивилизации к западу от Монголии и оставило тяжелый след в памяти местных народов. И мусульмане, и христиане проклинали жестокие деяния завоевателя, возведшего разбой в ранг государственной политики. Неудивительно, что предания о кладах связаны с периодом монгольского нашествия, когда население прятало от захватчиков все ценное.

В ущелье, по которому шли студенты, тянулась цепочка древних курганов — могильных памятников некогда могущественным вождям кочевников. Эти курганы, высотой более десяти метров, с безмолвным равнодушием наблюдали за бренностью бытия уже более тысячи лет.

Студенты шли к истокам реки мимо щербатых скал, изрытых трещинами. Над ними возвышался утес, густо поросший красивыми елями. Шумела и бурлила река, создавая мелодичный фон. Вокруг не было ни души.

Проводник показал им потайную пещеру, где, по легенде, во времена нашествия Чингисхана монахи спрятали клад: «Они поклялись не выдавать диким завоевателям местонахождение богатств и христианских реликвий даже под пытками. Но правда это или вымысел — остается загадкой по сей день».

Ночевали в палатках. С собой было достаточно консервированных продуктов, а неподалеку бил родник. Марк захотел испечь картошку. Инструктор указал место у реки, где можно было развести костер.

— Столько вкусных консервов — зачем тебе картошка? — не понял Фима.

— Ностальгия! — ответил Марк. — В детстве, осенними вечерами, мы этим увлекались.

— Как насчет клада монахов? — с улыбкой спросил Фима.

— Пора тебе заняться этим всерьез, — подначил Марк. — Впрочем, мы с тобой недавно уже искали клад на дне озера. Потом весь день копали яму для других «сокровищ».

Фима виновато улыбнулся.

Из темноты появилась Лара. Она была одета в телогрейку, которая ее полнила, и не выглядела так соблазнительно, как обычно. Марк подвинулся на камушке, и она села рядом.

— Холодно, Невский, — сказала она, прижавшись к нему спиной.

Марк ворочал палкой обуглившуюся картошку в костре, и искры красно-синего пламени, отрываясь, улетали к звездам, растворяясь где-то там в бесконечности.

Когда туристическая группа возвращалась в лагерь и спустилась с гор, солнце уже тоже опускалось к горизонту. Недалеко от лагеря они проходили через поляну, где росли высокие камыши. Все затерялись в них, разбредясь. Марк шел почти последним и вдруг увидел Лару. Она будто специально замедляла шаг, стараясь оторваться от остальных студентов. Марк удивленно посмотрел на нее, спрашивая: «Куда это ты?»

— Давай отстанем от всех. Все равно уже пришли, — сказала она.

Марк оглянулся по сторонам. Камыши покрывали их с головой, как пуховое золотистое одеяло. Стройные ноги Лары в коротких шортиках блестели на солнце. Ее волосы спадали до талии, прикрывая обнаженный изящный животик и сливаясь с золотом камышовых зарослей. Марк почувствовал знакомую истому, которая все чаще навещала его в последнее время, и остановился.

Лара села на траву, и он последовал ее примеру. Запах ее горячего тела вскружил ему голову. Он обнял ее и ощутил, как их тела сливаются в одно целое, словно две виноградные лозы, готовые пить соки земли. Лара легла, Марк наклонился к ней, страстно целуя ее грудь; девушка послушно обнажилась, закатив глаза, как в обмороке. Для них обоих это было ново.

Но когда любопытство повлекло его дальше, он просунул руку в ее трусики, нежно лаская ее между ног. Она затрепетала и испуганно схватила его руку.

— Нет! Нет! — застонала она, тяжело дыша. — Ты тогда женишься на мне, Невский, — крепко сжала она его руку.

Марк высвободился и стал гладить ее выше — там, где начинался мягкий животик, а затем и груди, не прекращая целовать ее.

Как долго это продолжалось, они не помнили; вернувшись в лагерь, обнаружили, что все уже собрались на ужин.

После слов Лары о женитьбе Марк немного отрезвел. Он не был к этому готов и вспомнил ее маленькую измену из детства. В тот момент эта измена показалась ему чем-то огромным!

 

Глава 6

В первый день учебного года, когда Марк пришел на занятия в консерваторию, состоялось собрание с деканом факультета Ойбеком Азимовым, профессором кафедры фортепиано. Это был маленький, толстенький и злой человек, говоривший с ярко выраженным восточным акцентом. У него не было студентов-исполнителей, поскольку, похоже, он не соответствовал высокому профессиональному уровню и занимался исключительно административной работой.

Его обращение к студентам произвело на Марка неизгладимое впечатление.

— Вы пришли сюда учиться, — начал декан, — и должны помнить: в высшей школе необходима строгая дисциплина. Вставать нужно рано, в шесть утра. Готовиться к лекциям. Все строго и по расписанию! Только гении могут позволить себе что-нибудь там… свободу или какие-то идеи. А мы обычные люди и обязаны выполнять все указания.

Дальше Марк его не слушал, а думал о своем. Декан Азимов еще долго распространялся о жизни молодых людей, видимо основываясь на опыте своего поколения в недавно освобожденной от феодализма молодой советской республике. В общем, он объяснял правила, которые студенты слышали много раз с детства.

— У вас есть вопросы? — спросил декан в конце выступления.

Темноволосый кудрявый паренек из последнего ряда поднял руку.

— А если я «сова»: ложусь спать поздно и встаю поздно? Не могу просыпаться в шесть утра. Да и с гениальностью у меня не все в порядке.

— Тогда вам здесь делать нечего, — процедил Азимов сквозь зубы. — Все поняли? — зло, со сжатыми губами, обратился он к студентам.

«И откуда в нем столько злости?» — подумал Марк.

Так встретил его храм музыкального искусства.

Во время лекции по истории музыки студенты неожиданно заговорили между собой о декане Азимове. Кто-то сказал о вражде Азимова с Мухтаром Ашрафи — выдающимся композитором и автором первой узбекской оперы.

— Из ненависти к нему Азимов даже назвал свою собаку Мухтаром.

— Это зависть… Это очень весело! — рассмеялся один из студентов. — Но я бы не обижал собаку.

— А где же сам Ашрафи? Что-то его не видно и не слышно, — поинтересовался другой студент.

— Его освободили от должности ректора консерватории и председателя правления Союза композиторов после того, как он был уличен в плагиате, — тихо сказала девушка-студентка. — Да, да, — продолжила она с удовольствием сплетничать, — был такой композитор Василенко, он писал оперу вместе с Ашрафи. Василенко был профессионалом высшего класса, знатоком классики, а Ашрафи хорошо знает фольклор. У них получалось интересное соединение традиции классической оперы и национальной узбекской музыки. Неожиданно Василенко умер, и Ашрафи скрыл, что они писали вместе. Жена Василенко возмутилась и написала письмо в Москву Тихону Хренникову, председателю Союза композиторов СССР. Приехала комиссия — композиторы Шостакович, Хачатурян и еще кто-то — и определила по черновикам, что опера была их совместной работой.

— И что стало с этой оперой? — спросил Марк.

— Она успешно идет на сцене узбекского оперного театра, по-моему, — «Дилором».

— А мой брат-скрипач, — вмешался в разговор другой студент, — играет в оркестре театра, так он говорит, что оперы Ашрафи ставят уже много лет, а оперу «Буран» музыканты почему-то называют «Баран».

Все рассмеялись, и педагог, говоривший в тот момент о Джузеппе Верди, тоже оперном композиторе, сделал им замечание. Студенты притихли.

— Да, — прошептал Марк девушке, рассказавшей о плагиате, — среди местных гениев разгорелась настоящая борьба за лучшее место под ярким солнцем Востока.

После лекции Марк направился к педагогу по специальности Юрию Клейзеру, к которому его определили в класс. Клейзер только что закончил московскую аспирантуру как пианист и был направлен на работу в свой родной город.

На приемных экзаменах Клейзер был впечатлен музыкальностью Марка и предложил ему стать его студентом. Однако с первых же уроков он был разочарован. Будучи воспитанником московской фортепианной школы, он привык, что любое новое произведение студент консерватории способен выучить наизусть за две недели. У Марка же это заняло целый месяц, а его технические навыки оставляли желать лучшего.

Энтузиазм Клейзера угас, ведь, по его мнению, концертный исполнитель должен обладать полным спектром врожденных способностей, всей полнотой, а Марку их недоставало. В московской исполнительской школе, к которой принадлежал Клейзер и которая славилась пианистами мирового уровня, на первый план всегда ставили природные данные. Считалось, что без них путь к вершинам искусства закрыт. Вероятно, это справедливо, хотя не бесспорно.

Ведь одаренность многогранна: пусть абсолютный слух и феноменальная память не входили в число сильных сторон Марка, зато он обладал глубоким интеллектом и яркой музыкальностью. Программу он разучивал долго и преодолевал немалые технические трудности, однако на экзаменах и концертах неизменно впечатлял слушателей осмысленной, содержательной игрой. Такая зрелость была редкостью даже среди блестяще одаренных от природы студентов и вызывала уважение многих преподавателей и сокурсников.

Взаимный интерес и контакт между Клейзером и Марком постепенно сходил на нет. Марк, романтик по натуре, не выносил сухой муштры, которой его изнурял Клейзер. Марка раздражало, что музыка, потрясавшая до глубины души, сводилась к механическим, бессмысленным упражнениям. Отношения между педагогом и студентом иногда переходили в открытый конфликт.

Наивный в то время, Марк не осознавал закон, общий для всех видов искусства: идеальный художник реализует свои творческие замыслы так же естественно, как дышит, — словно это дыхание его души. Настоящий поэт при возникновении образа способен мгновенно услышать слова и их гармонию. Композитор, как только появляется идея, сразу слышит музыку внутренним слухом и может записать ее нотами. Поэтому Бетховен продолжал писать музыку, даже будучи глухим; он никогда не слышал в живом исполнении свою ля-мажорную сонату, которую Марк имел счастье играть.

Пианист высокого класса, открыв первую страницу нот, должен уметь запомнить их за несколько минут, услышав их внутренним слухом, и исполнять с тем же вдохновением, которое он ощутил в первый момент. Обладая таким природным даром, он не теряет свежесть чувств, знакомясь с нотами и заучивая их (а необходимость заучивания сильно раздражала Марка).

Этот дар иногда полностью достается гению, а иногда разбрасывается между людьми по горсточкам. Марку досталась лишь небольшая доля таланта, поэтому ему приходилось полагаться на механическое заучивание, что лишало его свежести восприятия. Впрочем, это тоже немало, ведь это частица прекрасного, а не того безобразного, которое Всевышний щедро разбрасывает вокруг.

Когда Марк успешно выступил на академическом концерте, исполнив сложное произведение Рахманинова, которое он разучил почти самостоятельно, Клейзер признал, что у Марка есть право на свое видение музыки и собственный метод обучения. Проявив благородство, педагог решил временно не мешать студенту, дав возможность убедиться в своих заблуждениях или найти наилучший для себя путь.

Хотя стоит заметить: если бы Марк попытался оседлать свой юный задор, осознав собственное несовершенство и согласившись с требованиями Клейзера, он мог бы достичь большего в пианистическом искусстве.

Раскаленные до предела юношеские иллюзии, мечты и амбиции питали бурный поток эмоций, вырывающийся наружу подобно вулканическому извержению, и не только у Марка. Вокруг девушки и парни с оголенными, как электрические провода, страстями и желаниями. Творчество, молодость, любовь и взаимное влечение царили на консерваторской улице, залитой ярким солнцем.

Вечером после занятий Марк провожал домой двух студенток, с которыми быстро сдружился. Эти девушки привлекли его внимание, потому что друг Давидкин говорил, что они очень талантливые пианистки. Давидкин всегда с особым интересом, а иногда и с завистью относился к талантливым людям.

Одной из них, Татьяне, Марк нравился, и она хотела остаться с ним наедине. Подходя к дому, Татьяна незаметно подталкивала подружку, чтобы та придумала причину и ушла первой (они жили в соседних домах). Подруга была скромницей, не слишком привлекательной и послушно исполнила ее желание. Татьяна, напротив, была далека от стеснительности, свойственной девицам ее возраста; она выглядела экстравагантно и соблазнительно. Видно было, что она готова брать от жизни все лучшее. Она привлекла Марка своей раскованностью и бесцеремонностью, что контрастировало с его характером, и после этого вечера они стали часто встречаться.

Они гуляли по городу, который восстал из руин после стихийного бедствия и расцвел. В уединенных уголках, на берегу речки под ветвистыми деревьями они сливались в долгих поцелуях, говорили и говорили, фантазируя и мечтая.

Татьяна говорила Марку, что считает его гениальным и тонко чувствующим мир. Они много беседовали об искусстве, особенно о живописи и музыке, в чем она была весьма просвещенной. Она была талантливым человеком, но ее запросы опережали возможности.

Татьяна считала, что в этой провинции, где они живут, нельзя достичь больших высот в искусстве, и была буквально больна Москвой. Она пыталась поступить в Московскую консерваторию на фортепианный факультет, но ее не приняли. Возможно, ей не хватило тех самых природных данных, необходимых в исполнительском искусстве, и ее высокий интеллект здесь не помог. «Там учатся только уникальные люди», — повторяла она, и все ее мечты и стремления были связаны с Москвой. А этот мир, где они жили, учились и беззаботно проводили время, как Адам и Ева в раю, она презирала.

Марк же в своем воображении летал гораздо выше и был более оптимистичен относительно их будущего, хотя и заразился от нее идеей «Москвы».

Татьяна, будучи сама прагматичной девушкой, понимала Марка — его романтичность «неземного происхождения» и всячески раздувала его фантазии, стремясь привлечь к себе, влюбить в себя и обрести над ним власть. В этом не было ничего необычного, если вспомнить законы природы, действующие для всего живого на Земле. И достичь своего ей удалось. Впрочем, это было несложно, учитывая его влюбчивость. Его чувствами когда-то легко овладела Лара, но после ее детского предательства вернуть Марка ей не удалось, несмотря на их недавнюю попытку сближения на берегу чудесного озера. Теперь он безоглядно стремился к новым приключениям, не делая выводов из прошлых «маленьких трагедий». Он и не собирался учиться на них, ведь жил как гонимый ветром лист.

Часто Татьяна, так, между прочим, повторяла полюбившуюся ей фразу: «Кто не жертва, тот палач». Она произносила это вроде бы с сожалением, но на самом деле это была ее вера.

Они продолжали встречаться, и однажды, когда они были наедине у Татьяны дома, она разделась догола. Марк целовал ее везде, изучая юное стройное тело, словно это была мраморная статуя, созданная искусным скульптором. Однако до полного сексуального акта не дошло. Татьяна, будучи девственницей, давно с любопытством ждала этого момента, но ее погружение в библейский грех Евы было неожиданно прервано звонком в дверь: дальний родственник внезапно решил их навестить.

Впрочем, Марка больше, чем ее женские чары, привлекали ее мысли и образы, которые она создавала, плетя их как паутину и опутывая Марка иллюзией его избранности.

Если Ева соблазнила Адама райским яблоком, то Татьяна делала это с помощью эрудиции и фантазий. Она любила обсуждать гениальных людей и их личную жизнь — например, Шопена и Жорж Санд или современных выдающихся пианистов. Мир простых людей она презирала, он был ей неинтересен. Марк чувствовал себя частью возвышенных образов, создаваемых ею, и это тешило его эго.

Однажды поздно вечером они возвращались домой по центральной улице города, где всегда было людно.

— Татьяна, Татьяна! — вдруг окликнула девушка, стоявшая у поручней на краю тротуара.

Татьяна и Марк остановились.

— О! Привет, Оля! — радостно воскликнула Татьяна, увидев подругу. — Как дела? Что ты здесь делаешь?

— Татьяна, не уходи, — произнесла Оля дрожащим голосом. — Подожди меня!

— Что случилось? — спросила Татьяна.

Даже в тусклом вечернем освещении заметны были бледность и тревога на лице Оли.

— Она никуда не пойдет! — раздался угрожающий низкий мужской голос.

Только теперь Марк и Татьяна разглядели странную компанию, окружавшую Ольгу. Судя по всему, это были уличные хулиганы, но многие были прилично одеты и выглядели весьма интеллигентно. В таких компаниях нередко оказывались дети высокопоставленных партийных чиновников, объединявшиеся, чтобы стать хозяевами улиц. Низкий голос принадлежал коренастому, атлетического сложения парню лет тридцати с бандитским выражением на довольно красивом экзотическом лице — по всей видимости, главарю шайки.

Прохожие как ни в чем не бывало гуляли по улице и не обращали на компанию внимания.

— Что случилось? — спросила Татьяна. — Почему вы ее не отпускаете?

— Она знает! — резко сказал главарь. — Останешься здесь! — грубо потребовал он от Ольги.

— Нет, я пойду с вами! — Оля ринулась к Татьяне и Марку.

Парень схватил ее за руку и ударил кулаком в живот. Девушка скорчилась от боли.

— Почему вы ее бьете? Ей же больно! — жалобно произнесла Татьяна.

— Идите своей дорогой, — сказал главарь.

Оля была красивой девушкой, и он, как лев, поймавший жертву, не отпускал ее.

Марк стоял молча, не зная, что делать в этой ситуации столкновения с бандой. Один из парней сказал:

— Вы идите, ребята. Он ее не отпустит.

— Мы не можем ее оставить, — возразил Марк.

— Она, сука, сама виновата, — сказал этот парень. — Нечего было кокетничать с Гриней.

«Видимо, она вела себя фривольно с ним, не распознав в нем бандюгу, и он понадеялся на ее доступность…» — промелькнуло в голове у Марка.

— Мы никуда не уйдем без нее! — воскликнула Татьяна.

Ребята из компании и их главарь посмотрели на Марка.

Марк пожал плечами:

— Я не могу уйти и оставить их.

— Ну отпустите меня, пожалуйста, с моими друзьями! — взмолилась Оля. — Я завтра приду сюда.

Главарь понимал, что не сможет применить силу в центре города, на многолюдной улице, а друзья Ольги не оставят ее с ним. Поэтому он решил действовать иначе.

— Снимай часы! — приказал он.

Оля послушно сняла дорогой аксессуар и протянула ему.

— Мне твои побрякушки без надобности, но это будет залог. — Гриня спрятал добычу в карман и ткнул в девушку толстым волосатым пальцем: — Мне нужна ты. Придешь завтра — отдам.

— Ладно, — прошептала Оля дрожащим голосом и поспешно увлекла за собой Татьяну и Марка.

Они втроем быстро направились прочь, не оглядываясь.

— Примитивные ребята, — заметил Марк по дороге.

— К чему ты это? — спросила Татьяна.

— Часы для них, видишь ли, драгоценность!

Всё еще будучи в шоке, девушки не отреагировали на иронию Марка.

Когда Олю проводили до дома, она, прослезившись, поцеловала Татьяну. Затем обернулась к Марку:

— Спасибо вам. Мы незнакомы, но вы не оставили меня.

Дома Марк обдумывал произошедшее. Ему было немного стыдно, что он не смог справиться с бандитами и защитить девушку. В глазах Татьяны он, похоже, не выглядел как герой-любовник из романов.

Засыпая на веранде, Марк смотрел на небо, усыпанное красноватыми звездами, и оно напомнило ему столицу с ее кремлевским ансамблем. Он вспомнил, как в шестнадцатилетнем возрасте провел с отцом новогодние праздники в Москве.

Отец писал диссертацию и имел привилегию жить в гостиничных комнатах Московского государственного университета и работать в университетской библиотеке. Там собирались его коллеги — специалисты по истории КПСС, приехавшие из разных концов страны; многие из них быстро подружились. Были и молодые женщины, с которыми заводились интрижки. История историей, но молодость «отцов» бурлила в настоящем времени.

Отец Иосиф обожал Москву. Они с Марком ходили по музеям, выставкам, историческим местам и театрам. Однажды у кремлевской стены, где похоронены известные политические деятели, отец указал на могилу.

— Вот здесь лежит Иосиф Сталин, — сказал он задумчиво, с грустной улыбкой. — Великий! Бог! И все, что от него осталось… кривая могилка… — покачал он головой.

Это был декабрь. Часто отец посещал библиотеку имени Ленина, изучая материалы по научному коммунизму. Там, листая случайно попавшийся на глаза журнал «Москва», он наткнулся на публикацию «Мастера и Маргариты» Булгакова. И вместо занятий наукой погрузился в чтение этого романа. Долгое время он оставался под впечатлением, особенно от любовного сюжета, который тронул его до глубины души.

Новогодний вечер отмечали в МГУ: концерты, елки, праздничные столы и подарки. И Марк вспомнил тот эпизод, из-за которого, наверное, и пришла на ум эта поездка.

Несколько ребят в дорогих модных дубленках и ондатровых шапках, которые можно было достать только по большому блату, вошли в зал МГУ, где стояла елка, сверкающая огнями.

Преподаватели, студенты, ученые из разных регионов страны весело отмечали праздник. Марк в основном обращал внимание на пьяненьких девушек, которые вели себя развязно, курили и демонстративно оголяли ножки, сидя на высоких перилах.

В буфете было все, что только пожелаешь: шампанское, коньяк, торты, черная и красная икра, а также дефицитные сыры и колбасы, которые можно было достать лишь в специализированных магазинах для высокопоставленных партийных работников. В стране развитого социализма в обычных магазинах или было пусто, или продавались только самые необходимые продукты.

Эта группа ребят — «золотая молодежь» — нагло, с высокомерным презрением разглядывала окружающих. Надо думать, их родители занимали такие высокие партийные должности, что у любого от этого могла закружиться голова.

Вдруг один из компании схватил за шиворот щуплого мужчину, похоже преподавателя, и швырнул его к своему напарнику. Тот толкнул его дальше; образовав круг, они бросали мужчину из стороны в сторону, как мяч, издеваясь над ним. Испуганный преподаватель кричал: «Ребята! Не надо! Что вы делаете?» То ли они мстили за что-то, то ли выбрали его произвольно — было непонятно.

Появился молоденький милиционер и попытался остановить их. Один парень из компании скрутил ему руки за спиной, а другой наносил профессиональные удары в лицо. Никто не вмешивался. Насладившись своей властью и безнаказанностью, они спокойно покинули зал.

— Сынки каких-то партийных боссов, — прокомментировал отец.

Он также был бессилен что-либо сделать — и не из-за страха перед хулиганами, а из опасения за свою карьеру.

Еще долго Марк размышлял о том давнем московском эпизоде и о том, что произошло с ним этим вечером, всего лишь час назад. Вспомнились и слова Татьяны: «Кто не жертва, тот палач». Почувствовав усталость, он наконец заснул.

Несмотря на неизгладимое впечатление от того новогоднего вечера в МГУ, Марк все-таки полюбил Москву. Со временем он стал приезжать туда как на праздник и с блаженством погружался в сказочную столичную атмосферу.

Это был город, на который работала вся страна и в котором всегда всего было много, причем самого лучшего. Здесь жили известные на весь мир поэты, художники, композиторы. Это был город, славившийся архитектурными шедеврами, театрами различных направлений, концертными залами и фестивалями. Город, где ощущалась свобода творчества. Город мечты.

Но в далеком будущем эта сказка, эта мечта исчезнет. Нет, город не пропадет с карты мира — он уйдет из человеческих сердец и из души самого Марка. И останется лишь отталкивающее уродство обреченной империи, которое когда-то приоткрылось ему в новогоднюю ночь.

На следующий день Марк проснулся поздно: слишком много впечатлений от предыдущего вечера. Позвонила Татьяна, как она делала каждое утро, и сказала, что все еще не может прийти в себя от случившегося. Затем начала рассказывать о каком-то соседском парне по имени Зигмунд, который ухаживает за ней.

— Он хочет уединиться со мной на квартире у своего друга, который живет в городе-спутнике. Но я упорно отказываюсь… Да и родители не разрешили мне, — неожиданно добавила она.

Последняя фраза смутила Марка. «При чем тут ее родители? — подумал он, слегка встревоженный. — И к чему она вообще говорит об этом?»

— Его полное имя не Зигмунд Фрейд? — пошутил Марк, стараясь скрыть свое недоумение.

— Нет, — ответила она, не прореагировав на юмор. — Но я думаю… он вчера дрался бы с бандитами, — добавила она.

— И что, справился бы?

— Не знаю… Но он бы дрался! — повторила она уверенно.

После этого все продолжалось, как прежде. Они встречались, и Марк находился под ее влиянием. Однажды его педагог Клейзер даже сказал ему:

— Марк, вы редко появляетесь у меня на уроках! Ладно… Время покажет… Но вы находитесь под влиянием этой Татьяны Черновой. Она заморочила вам голову. Да, она способная пианистка, но в Московской консерватории, куда она поступала в прошлом году, на приемном экзамене ей поставили двойку. Значит, она не столь талантлива. Займитесь лучше простыми вещами, Марк, и не витайте в облаках.

Любовь к музыке заставляла Марка проводить у рояля по несколько часов в день, занимаясь «простыми вещами», о которых говорил педагог. Однако он предпочитал заниматься самостоятельно, отвергая метод Клейзера. У них не было той самой «химии», которая объединяет людей: влюбленных, друзей, коллег и многих других. Да и Марку не хватало здравого смысла, чтобы справиться со своими иллюзиями.

Приближалась новогодняя ночь — она тоже запомнится Марку.

Родители Татьяны отмечали праздник у друзей, и она пригласила к себе встречать Новый год подруг, среди которых были в основном образованные девушки, и, конечно, Марка. Пили шампанское, болтали и острили — это был излюбленный способ общения интеллектуальной молодежи.

Вдруг раздался звонок в дверь. Татьяна открыла ее, и все увидели на пороге высокого парня с наглым, самоуверенным видом. Он выглядел привлекательно; аккуратно подстриженная бородка и усы были черны как смоль.

— Заходи, — сказала Татьяна, ничуть не удивившись незваному гостю.

— А чего это он? Вроде его не звали, — прошептала одна из девушек.

Марк понял, что это тот самый Зигмунд, ухажер Татьяны, пришедший без приглашения, и успокоил себя: «Не выгонять же его в праздничную ночь».

— Он наглый, — тихо произнесла подружка Татьяны, наклонившись к Марку. — Говорят, у него нет друзей, — вот он и приперся.

Татьяна обходительно обращалась с Зигмундом, что весьма удивило Марка. Затем гость подошел к одиноко стоящей в углу гитаре, взял ее и начал бренчать на ней, фальшиво напевая.

Присутствующие были достаточно воспитанными, чтобы не выказывать явного неприятия его смешного поведения. Однако естественность общения куда-то улетучилась, и в воздухе повисло напряжение.

— Что все приуныли? Давайте веселее! — Марк слегка неуклюже попытался разрядить обстановку и скрыть свое недоумение, а скорее, даже унижение.

Он был потрясен необъяснимым поведением Татьяны. Она вела себя с этим парнем подчеркнуто деликатно и гостеприимно, хотя того не приглашали… А ведь именно он, Марк, был ее самым близким, интимным другом. «Ну не выгонять же его?» — опять успокаивал себя Марк, хотя сердце его уже опускалось в пропасть без дна и просвета.

— Простите, это вы мне? — прореагировал Зигмунд на реплику Марка с пародийно вежливой интонацией джентльмена восемнадцатого века.

— Да нет! Это я так… всем… — смутившись, сказал он и больше в этот вечер не произнес ни слова.

Татьяна продолжала обхаживать незваного гостя и вскоре закрылась с ним в спальне.

«Наверное, он захотел поговорить с ней наедине, — продолжал оправдывать ее поведение Марк. — Ну что ж, пусть выяснят отношения. Ясность всегда лучше. И вообще, не драться же мне с ним… Ведь она так любезна… И это ее дом…»

Марк слышал, как Зигмунд бренчит на гитаре и даже поет — словно только для Татьяны. У всех настроение, конечно, упало. Никакого веселья; все понимали абсурдность ситуации.

Прошло десять минут, затем двадцать, а потом и полчаса. Татьяна не выходила, словно Марка и подруг не существовало. Его возмущение достигло кульминации, и он уже не мог оправдать ее поведение. Марк хлопнул дверью и ушел, не дождавшись наступления нового года. Выходя, он услышал слова подружки Татьяны: «Сволочь! Обгадил весь праздник!» Он понял, что это о Зигмунде.

Его состояние напоминало ощущения первобытного человека, который в ужасе не понимает, откуда берутся ветер, молния и гром. Многие поколения не знали, что Земля круглая, и не осознавали, что на костре сжигают не ведьм, а живых людей. И сегодня множество законов природы, как и сами люди, остаются непонятыми. Что же ожидать от наивного юноши, который не может постичь женскую психологию с ее двойным, тройным и даже десятерным дном? Он не способен понять простое правило: «Кто не жертва, тот палач».

Наступил январь. Каникулы длились почти весь месяц, и Татьяна уехала в Москву. Перед отъездом они встретились с Марком, и она вновь соткала паутину оправданий и объяснений, окутав его ею, — в этот раз по поводу того новогоднего вечера. Свое поведение она оправдывала тем, что не в ее правилах отказывать гостю, что он так хочет быть с ней, а она его жалеет, ведь он одинок и так далее.

Как выяснилось позже, Татьяна поехала в Москву не гулять, а брать частные уроки у преподавателей Московской консерватории, музыкантов высочайшего класса, надеясь, что это скажется на ее карьере пианистки.

Через месяц, когда она вернулась, мир изменился и для нее, и для Марка.

После возвращения она долго не звонила Марку, и он позвонил сам.

— Ты не хочешь увидеться? — спросил он.

— Зачем?

— Как зачем?

— Все это бессмысленно… Ну ладно, давай встретимся, — наконец снизошла она.

Был холодный, мерзкий зимний день, когда они встретились недалеко от ее дома. Татьяна куталась в бабушкин платок, не стараясь выглядеть привлекательно. Вид у нее был потерянный и больной, на лице прыщики, наверное от нервов.

— Зачем это все? — сказала она при встрече.

— Что «все»?

— Зачем нам встречаться?

— Ты уже не любишь меня?

— Ты очень тонкий человек. Много чувствуешь и понимаешь в этом мире. Но ты слабый, — произнесла Татьяна с уничтожающим сожалением.

Она выглядела не только разочарованной в Марке, которого всегда ставила на пьедестал и наделяла возвышенными чертами, рисуя поэтический образ, но и утратившей веру вообще в Божье творение.

Впрочем… утратила она не веру, а невинность. Об этом Марк узнал чуть позже от ее подруги.

Татьяна влюбилась в московского педагога, пианиста, у которого брала частные уроки, и отдалась ему. Он был молод, талантлив, известен на всю страну. И Марку долго пришлось переваривать эту драму в своем сердце. Крокодилам легче: они переваривают корову в желудке и плачут от удовольствия, и это занимает у них недельку-две. У Марка же этот процесс занял гораздо больше времени и проходил без удовольствия.

Долго еще в его голове мучительно вертелась пушкинская строка: «Ужель та самая Татьяна?» Но время шло своим чередом. В какой-то период жизни у Татьяны все развивалось по грустному сценарию. Она страдала от любви к Москве и к московскому мужчине, с которым впервые переспала, испытав то, к чему так долго стремилась (как говорят, если Бог хочет наказать, он исполняет желание). Она мучилась сама и мучила родителей. Они платили большие деньги за ее постоянные поездки в Москву и другие ее женские капризы. К счастью, они были врачами и хорошо зарабатывали, хотя это весьма относительно, когда речь идет о заработке советских тружеников.

Когда Татьяна вернулась из той самой поездки в Москву, изменившей ее жизнь, и пришла к своему преподавателю в консерватории, он сказал ей:

— Татьяна, я не собираюсь работать под чужим именем. Идите в деканат, там вас прикрепят к другому педагогу.

Он уже знал, зачем она ездила в Москву, и, будучи музыкантом высокого уровня и уважающим себя человеком, отказался от нее.

Ей назначили другого педагога — менее амбициозного. Со временем все наладилось. Татьяна успокоилась, продолжала учиться и заводить новых любовников. С Марком они больше не встречались.

А Марка ждали новые приключения — иногда грустные, иногда веселые, порой сверкающие молодостью, а иногда и полные безобразия и драматичности.

 

Глава 7

Любовный роман с Татьяной для Марка не прошел бесследно. Он заразился и заболел… Москвой.

Четвертый Международный конкурс имени Чайковского проходил в Москве в июне, и Марк загорелся желанием поехать послушать самых одаренных пианистов, приехавших со всего мира. Однако каникулы в консерватории еще не начались, и он направился в деканат, чтобы спросить разрешения уехать раньше, не дожидаясь конца сессии, так как уже сдал все зачеты.

Его встретила секретарша декана по фамилии Блюм — грубая и прямолинейная женщина, которая всегда критически и с сарказмом относилась к студентам, особенно к таким недисциплинированным и полным романтических иллюзий, как Марк.

— Жопен, — с иронией обратилась она к Марку, когда он вошел, — ты наконец сдал зачет по русской народной музыке?

— Да, вчера, — ответил Марк, улыбаясь ее каламбуру и не обижаясь на ее хамство.

Надо заметить, что Марк терпеть не мог предметы, которые, по его мнению, не были обязательными для его профессии, такие как гражданская оборона или народная музыка, и редко посещал эти занятия. Хотя в будущем, став профессиональным композитором, он очень жалел, что не изучал узбекский фольклор и макомы более добросовестно. Народное творчество всегда являлось богатой почвой для композиторов всех времен.

А вот предмет «гражданская оборона» был, по его мнению, не нужен: никто не собирался бомбить страны социализма, не желая связываться с коммунистами, тем более обладавшими ядерным оружием. По всей вероятности, необходимо было трудоустроить огромное число военнослужащих, уволенных в запас при сокращении Вооруженных сил СССР по приказу главы правительства Хрущева. В консерватории гражданскую оборону преподавал бывший полковник по фамилии Мельник, с бесцветными, безжизненными глазами. Одному способному пианисту он ни за что не хотел ставить зачет из-за пропусков, и в итоге того отчислили. Дебильность бывшего полковника не знала границ, и Марк решил не связываться с ним — не игнорировать его предмет.

А вот «русскую народную музыку» он, конечно, не посещал, но зачет сдал без проблем: преподавательнице этого предмета очень нравились молоденькие студенты. Правда, Марку все же пришлось что-то отвечать, хотя по этой теме он абсолютно ничего не знал.

— Ну, Невский, расскажи, что ты знаешь о русских народных песнях, — спросила преподавательница на зачете.

Марк задумался, смущаясь и ощущая на себе сексуальный взгляд молодой преподавательницы, чья полуоткрытая грудь бесцеремонно и назойливо волновала его воображение.

— Ну, какой-нибудь пример? — подбадривала она.

— «Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны», — начал Марк.

— Очень хорошо! — обрадовалась она. — Дальше?

— Сам Стенька Разин веселый и пьяный… — продолжил Марк.

— Хорошо. Дальше?

— И слышит он ропот своих казаков-разбойников: «Нас на бабу променял!» — И тут Марк тупо замолчал: это все, что он помнил.

— Не разбойников, — нежно и вкрадчиво поправила его преподавательница, — а повстанцев: беглых крестьян, бурлаков, спасавшихся от крепостного гнета. — И преподавательница продолжила: — «На переднем Стенька Разин с молодой сидит княжной…» Ну? Дальше, Марк. «Одним взмахом поднимает он красавицу княжну…» И что он делает?

— И обнимает ее? — Марк неуверенно взглянул на молодую преподавательницу.

— «И за борт ее бросает

В набежавшую волну…» — продолжила она, улыбаясь.

— А, ну да, забыл, — смутился Марк и покраснел.

— Вам идет этот цвет лица, Марк, не смущайтесь, — сказала она мягко и таинственно. — Почему у еврейских юношей всегда такие грустные глаза? — вдруг спросила она, уже не по теме русского фольклора.

— Видимо, это влияние библейского фольклора, — пошутил Марк.

— Давай зачетку, — сказала она, нежно скользнув по его руке своими тонкими пальчиками.

Марка как пронзило током! Получив зачет, он покинул студенческую аудиторию. По дороге домой, все еще смущенный и взволнованный ее легким прикосновением, он размышлял: «А с какой стати Стенька Разин утопил свою возлюбленную? Вроде как он защищал интересы угнетенных… Человечная позиция! Впрочем… дикари. Что с них взять? Народ воспел его как героя в исторической памяти, и вот появились большевики в семнадцатом. Правда, они были более образованны… У них была идея! Хотя в конечном счете тоже… бандиты и просто зависть. А люди? Это мусор».

На следующий день Марк стоял перед дверью кабинета ректора консерватории Хамида Рахмонова, собираясь попросить у него разрешения поехать в Москву на международный конкурс пианистов в качестве слушателя. Секретарша Блюм посоветовала ему обратиться непосредственно к ректору с этой просьбой, так как сессия официально еще не закончилась.

Карликового роста, кругленький и толстенький, ректор Рахмонов был неглупым человеком. Когда вся консерватория — студенты и преподаватели — осенью отправлялась на сбор хлопка, что было обязательным для всех вузов республики, он, видный узбекский композитор, любил вечерами сидеть на лоне природы, среди бескрайних просторов хлопковых полей, пить русскую водку, наслаждаться пловом, мастерски приготовленным местными бригадирами, и рассказывать о своих сочинениях. В общем, как и многие творческие люди.

Друг Марка Эрик Давидкин однажды рассказывал:

— Когда мы собирали хлопок этой осенью, иду я как-то мимо преподавателей, возлежавших за вечерней трапезой на устланном коврами топчане, и пьяный бригадир зовет меня присоединиться. С ними был и ректор Рахмонов. Все подвыпившие, теплая атмосфера, студент, педагог — все сойдет. Весело! А на столе — шикарный плов на большом лагане, румяные лепешки и фрукты. Едят плов руками, как и положено у них. Ну, я присоединился. А пьяный Лева Коваль, педагог по гармонии, шепчет мне: «Давидкин, подкапывай плов рукой только со своей стороны, так у них принято, и это гигиенично». В этот момент Рахмонов, пьяный в доску, рассказывает взахлеб сюжет своей оперы, которую недавно написал: «И вот сын встречает мать и говорит: „Мама!.. Я вернулся к тебе… Она, русская девушка, меня предала…“» И Рахмонов так растрогался, что расплакался. Мы с Ковалем еле сдерживали смех.

— Хорошая ли у него музыка? — спросил Марк тогда. — Рахмонов — почти Рахманинов, — пошутил он.

— Не знаю… — махнул небрежно рукой Эрик. — Видел, как он однажды дирижировал, репетируя свое сочинение с хором: «Тише, тише, тише… Грёмче, грёмче, грёмче… Тише, тише, тише…» — передразнил Рахмонова Давидкин, и друзья рассмеялись.

Пока Марк вспоминал эти истории, секретарша Блюм позвала его.

— Ректор тебя ждет, заходи.

— Почему вы там должны сидеть?! — возмущенно спросил Рахмонов, когда Марк, стесняясь, вошел в его кабинет. Ректор уже был осведомлен о его просьбе.

Марк не совсем понял вопрос, но уловил недоброжелательный тон.

«У Рахмонова „сидеть“ — священное слово: понятно — он все время сидит на каких-нибудь совещаниях, партийных или министерских», — подумал Марк.

Он помолчал. Потом замялся.

— Я собираюсь не сидеть, а слушать, — сказал он со скрытой иронией. — Я хочу послушать лучших пианистов мира.

— Кто вы такой, чтобы вас туда посылать?

— Я сам поеду, за свой счет, — удивился Марк.

— Ждите конца учебного года и поезжайте куда хотите, — быстро завершил разговор ректор и уткнулся в свои бумаги.

Марк вежливо извинился и вышел из кабинета.

В коридоре мельтешили студенты и преподаватели. Настроение у Марка испортилось.

К нему подошла педагог с фортепианной кафедры Дубровская — старая, злая мегера — и спросила, есть ли у него сигареты, чтобы угостить ее. Она курила как паровоз.

Дубровская всегда находила повод покритиковать Марка за его нетрадиционные интерпретации сочинений классиков. Последний раз — за исполнение сонаты Бетховена номер 26, хотя многим его выступление понравилось. «Ты возьми ноты Les Adieux и посмотри, нужно ли использовать педаль в главной теме третьей части», — сказала она тогда со злостью. Марк, к своему стыду, не знал, что музыканты часто используют французское название этого сочинения Бетховена — Les Adieux, или «Прощание». Однако он был уверен, что в главной теме третьей части в оригинальном нотном тексте нет особых указаний Бетховена по педалированию. Спорить не стал и покладисто согласился.

Почему она часто к нему приставала, он не понимал. Ходили слухи, что один из студентов Дубровской, странный парнишка, живет в ее доме, называет ее мамой и спит с ней, а также ест с ее любимым котом из одного блюдца. Впрочем, это были лишь слухи.

Марк с радостью угостил ее сигаретой, но не судьба: Дубровская случайно достала из его пачки не целую сигарету, а окурок, который он оставил про запас. Мысленно плюнув, она вернула бычок Марку. Примирение не состоялось!

Марк стоял у окна в коридоре недалеко от деканата и, потеряв надежду поехать в Москву, наблюдал за проходившими мимо консерваторцами.

«Какие люди все-таки разные, непохожие!» — подумал он, заметив, что педагоги и студенты разных музыкальных специализаций выглядят по-разному.

Вот идет вокалистка с мощным телом и полными грудями. Ее взгляд выражает уверенность в себе и своем предназначении; артистическая осанка, гордый вид.

А вот скрипач: сутулый, с пятном на шее от раздражения, вызванного постоянной игрой на инструменте, но с изящными манерами.

А вот юный композитор с отрешенным взглядом — грезы о будущем, осознание своей избранности.

Появился проректор по учебной работе Усманов с бешеными, бегающими глазами, забывший свою профессию дирижера. Он полностью погружен в административную работу и внутренние консерваторские интриги. Жаль! Талантливый дирижер!

Из соседнего класса вышел Зудов, педагог по гармонии, и направился в деканат. Двухметровая горилла, антисемит и откровенный шовинист. Когда кругленький коротышка ректор Рахмонов встречает его в коридоре, он вроде в шутку, а скорее всерьез, возмущенно требует: «Чтобы я не видел тебя рядом с собой больше!»

А эти две молодые женщины в полном соку — педагоги по музыкальной литературе и теории музыки. У них очень умные глаза, полные знаний, и ярко выраженная традиционная сексуальность, задающая тон во всем.

А вот Юрий Ицкович, пианист. Марк с особым почтением поздоровался с ним. Интеллигентный и благороднейший человек — таких редко встретишь. Он хороший педагог и, к слову, шахматист на уровне гроссмейстера. Ицкович молод, высок и красив. Многие консерваторки влюблены в него, но это безнадежно: он порядочный и скромный, а целомудрие, однажды выбранное им в юности, навсегда стало его сутью. Верный муж, он не знает, что такое измена.

О таких писал Ницше: «Целомудрие не есть ли безумие? Но это безумие пришло к нам, а не мы к нему. Мы предложили этому гостю приют и сердце: теперь он живет у нас — пусть остается, сколько хочет!» Марк много раз читал эту книжку Фридриха Ницше, когда гостил у дяди Люсика.

Однажды на концерте Ицкович аккомпанировал скрипачу. Педагог фортепиано Инна Альспектор, которая была очарована им как мужчиной, возмутилась: «Чего он показывает себя? Он должен играть тише, аккомпанируя солисту, а не демонстрировать свои способности. Если хочет себя показать — пусть разденется». Сказала это она скорее мечтательно, чем шутливо.

Появился философ Синельников — всегда элегантно одетый и обладающий манерами аристократа. Марк любил его лекции и никогда их не пропускал. Синельников был хорошим философом с московским образованием, который на лекциях больше размышлял, чем излагал факты.

К пианистам, независимо от их таланта, Синельников относился с благоговением, видя в них служителей божественного таинства. Даже потихоньку брал уроки игры на фортепиано у одного из своих студентов.

Марк написал романс на стихи Сергея Есенина и, показывая его известному узбекскому певцу Юнусу Тураеву, который исполнял в основном русский и украинский репертуар, пригласил Синельникова на прослушивание. Подвыпивший философ расплакался от восхищения. Тураев действительно обладал нежным и красивым тенором.

Мимо Марка медленно и тяжело проплыл пожилой профессор-пианист Яблоновский — настоящая легенда! Небрежно одетый, невероятно толстый, со следами яичной скорлупы на щеке, видимо, после завтрака. Он никогда не был женат и жил с мамой. Приехал из Москвы, где учился, и остался в Ташкенте, став одним из основателей пианистической школы в Узбекистане.

Однажды Марк присутствовал на лекции-концерте Яблоновского, посвященной Шуберту. Публика долго не отпускала пианиста со сцены, одаривая овациями, и он сыграл на бис «К Элизе» Бетховена. Однако исполнил это сочинение в другой тональности! Похоже, он забыл, что пьеса написана в ля миноре. Это было потрясающе! Сыграть произведение Бетховена в случайно выбранной тональности — на такое способен только гениальный музыкант.

Он мог бы стать концертным исполнителем мирового класса, если бы жизнь сложилась иначе, если бы его характер был более мужественным и если бы он жил не с мамой, а с женщинами, как предназначено Всевышним. Впрочем, это всего лишь размышления, догадки. Скорее пустые. Кто знает…

А вот прошел другой уникальный пианист — профессор Гекельман, ученик великого Генриха Нейгауза, еще одна жемчужина Ташкентской консерватории.

«Странно видеть его рано утром», — подумал Марк. Гекельман не любил появляться при дневном свете в консерватории, разве что на заседаниях кафедры или на других официальных мероприятиях, которые нельзя было пропускать. Раньше шести часов вечера он не начинал занятия со своими студентами.

Он жил с пожилым папой, и семьи у него не было, как и у профессора Яблоновского, но по другой причине. Гекельман понимал замысел Всевышнего в отношении женщин и мужчин иначе — нетрадиционно, и все об этом знали; смотрели на его странности сквозь пальцы, восторгаясь его талантами как пианиста, педагога и уникальной личности.

Он был одарен во всем, но капризен, с оголенными чувствами, подобно бескожному телу, подверженный эмоциям, которые не всегда понятны простым смертным.

Говорили, что Нейгауз критиковал его за странности; видимо, иначе он тоже мог бы стать пианистом мирового уровня и жить в Москве. Концерты он давал редко — всего один или два раза в год, и каждый раз оставался недовольным своей игрой, доводя себя до истерики. Публика же ждала его выступления, как «явления Христа народу».

Марк мечтал учиться у него, но Гекельман выбирал только самых одаренных учеников. Никто не смел ему противоречить, понимая уровень его таланта.

Однажды его студентка Милочка, приятельница Марка, попросила организовать ребят и помочь профессору с переездом в новую квартиру, которую он наконец-то получил как заслуженный деятель искусств. Несмотря на профессорский оклад, при социализме, равенстве и братстве ему тоже приходилось экономить. Поэтому он обратился к студентам за помощью.

Марк с энтузиазмом согласился, ведь он боготворил Гекельмана, ученика великого Нейгауза. Он предложил своему другу Давидкину присоединиться к нему, так как тот также считал Гекельмана редким дарованием. Затем Марк обратился и к другим знакомым студентам.

Группа симпатичных ребят прибыла в старый дом профессора. Гекельман вышел к ним в ярко-красном халате, который был моден в веке девятнадцатом. В руках у него была пилочка для ногтей, и он продолжал подравнивать их. Его изысканно-аристократический вид явно контрастировал с провинциальным азиатским двориком и одноэтажным домом, в котором они жили.

Увидев студентов, профессор очень обрадовался.

— О, ребята! Как хорошо, что вы пришли! Машина сейчас прибудет с новой мебелью из магазина. Можно начинать выносить мои вещи, все готово.

Его старенький папа тоже вышел к ним.

«Наверное, его папа остается в старом доме», — решил Марк, заметив, что к погрузке предназначались не все вещи.

Гекельман подошел к ребятам вплотную и, стеснительно улыбаясь, еле слышно произнес:

— Мой папа очень старенький. Не обращайте на него внимания.

Папа Гекельмана, хоть и старенький, услышал это: у него был хороший слух. А иначе от кого талантливый сын мог унаследовать этот дар? И, улыбаясь, он сказал ребятам, показывая на сына:

— Он немного чокнутый у меня, — и покрутил пальцем у виска.

Это было весело, и все принялись выносить вещи. Особенно бережно обошлись с дорогим старинным роялем.

Машина с новой мебелью прибыла вовремя; ее загрузили и тронулись в путь.

Грузовик был открытым, и все устроились в кузове среди вещей, которые весело подпрыгивали, когда машина выезжала на неасфальтированные дороги.

Милочка наклонилась к Марку и шепотом сказала:

— Знаешь, что мне Толя сказал? — так она ласково называла своего учителя. — «Какие мальчики! Все как на подбор!»

И они дружно рассмеялись.

Машина остановилась у Алайского рынка. Водитель грузовика, типичный сельский работяга, вышел, чтобы что-то купить, и громко крикнул Гекельману на ломаном русском:

— Эй! Ходжаин! Бир минута! Сейчас приду.

Профессор вздрогнул от резкого крика, а ребята рассмеялись. Столкновение двух полярных миров — мира утонченного, сверхчувствительного музыканта и простодушного, грубоватого сельского шофера — вызвало у них хохот. Гекельману тоже улыбнулся их веселью, хотя и не совсем понимал, чему они так радуются. Впрочем, он, с доброй душой, оставался выше всего этого.

Скоро мебель и все вещи были доставлены в новую квартиру. Кто-то отдыхал в кресле после тяжелой физической работы. Давидкин копался в каких-то бумажках на кухне, Милочка готовила чай, а Гекельман руководил расстановкой мебели:

— В этой комнате, в самом центре, на стене у меня будет висеть картина Эдгара Дега «Голубые танцовщицы», — сказал он, указывая Марку на прекрасно выполненную копию. — А здесь будет трюмо, и больше ничего.

— А дорожка зачем? — спросил Марк.

— Буду на ней тренироваться, разбегаться, прыгать и делать балетные движения перед зеркалом.

Марк вспомнил, как Милочка однажды рассказывала, что Гекельман очень любит балет и часто ходит в театр, чтобы наслаждаться спектаклями с красивыми балетными мальчиками.

Затем профессор позвал Марка в другую комнату.

— Этот шкаф нужно придвинуть к стене, — сказал он.

Марк попросил Давидкина помочь, и вместе они передвинули шкаф.

— Анатолий Маркович, — обратился к Гекельману Марк, — если отодвинуть этот шкаф сантиметров на десять от книжного, то будет логичнее. Сейчас все как-то нагромождено, словно в мебельном магазине.

— Давайте попробуем! — с энтузиазмом согласился Гекельман.

Марк с другом отодвинули шкаф, и, действительно, в комнате стало просторнее, а изящные формы импортной мебели предстали во всей красе.

— Это гениально! — восторженно вскрикнул Гекельман. — Вы гений! — рассыпался он в комплиментах.

Его восторги были вполне ожидаемы: все знали об экзальтированной натуре Гекельмана.

Когда Марк и Давидкин вышли в коридор, чтобы очиститься от пыли после таскания мебели, Эрик, смеясь, протянул другу обувную щетку:

— Почистишь мне обувь, гений?

Марк не обиделся, зная, что Эрик завистлив к чужим талантам и всегда болезненно реагирует, когда похвала таких уникальных личностей, как Гекельман, достается не ему. Эрик и Марк были очень разными людьми, хотя дружили с давних пор. Так часто бывает.

Когда они ехали в такси домой, Давидкин снова пошутил, еще более неудачно.

Оказалось, что, копаясь в бумагах на кухне у профессора, он наткнулся на письма Гекельману от его любимой женщины. Давидкин, всегда неравнодушный к сплетням и интригам, прочитал эти письма.

— Она ленинградка и обвиняет его во всех грехах. Кажется, за то, что он потерял интерес к женщинам, — самодовольно произнес Давидкин, словно проникший в великие тайны бытия.

— Он ведь по мальчикам теперь. Такое нередко случается с людьми тонкого душевного склада, — заметил Марк. — Ну и о чем там еще? — поинтересовался он, хотя не был любителем интимной подноготной, особенно когда речь шла о тех, кем он восхищался.

Деликатная Милочка молчала; было очевидно, что ей противно обсуждать это.

— Так я тебе и сказал! Ты у меня будешь землю кушать! — пошутил Давидкин.

— Да мне плевать на твои сплетни. Не хочешь — не говори. Какое мне удовольствие копаться в чужом грязном белье! — сказал Марк с некоторой брезгливостью.

Видно было, что и Милочку покоробило поведение Давидкина. Здесь уместно вспомнить цитату из Булгакова: «Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил… его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош».

После этого дружеские отношения Марка и Эрика стали угасать, как и все в жизни, с ее переплетением света и тьмы…

Погруженный в воспоминания и собственные мысли, Марк, грустный, продолжал стоять у окна в коридоре консерватории. Из деканата вышла секретарша Блюм и направилась прямо к нему.

— Марк, всё в порядке? — спросила она, заметив его уныние. И, не дождавшись ответа, зашептала: — По секрету: наш Рахмон-Рахманинов уезжает в Рузу, в Дом творчества композиторов. — Блюм хитро подмигнула. — Можешь ехать в свою Москву, но не объявляй об этом. Понял?

— Да? — обрадовался Марк. — А он злой на меня?

— Да нет. Он сказал: «По-моему, этот Невский — хороший парень». Наш ректор, в общем-то, нормальный человек. Не переживай!

— Спасибо вам! — поблагодарил Марк и, счастливый, побежал домой.

По дороге в голове у него звучало: «В Москву! В Москву! В Москву!» Он не помнил, из какой именно пьесы Чехова эта знаменитая фраза, но это уже было неважно для него.

 

Глава 8

 

Июнь — прекрасное время года в Москве: ни холода, ни дождей, ни духоты. В город приехали лучшие музыканты мира для участия в международном конкурсе имени Чайковского. Марк стоял у памятника композитору перед зданием Московской государственной консерватории и смотрел на его благородное лицо, запечатленное в бронзе, — лицо гения. Чайковский изображен в момент творческого вдохновения, сидящим в кресле перед пюпитром, на котором лежит раскрытая партитура.

Неожиданно Марк вспомнил слова своего старшего товарища в детстве — музыканта Изи о том, что даже великие творцы, такие как писатель Достоевский или композитор Чайковский, грешили антисемитизмом. «В переписке Чайковского с его покровительницей фон Мекк, — рассказал Изя, — они оба писали с такой ненавистью и презрением о евреях. И это в „благодарность“ братьям Рубинштейнам, Антону и Николаю, евреям по национальности, великим музыкантам, которым Чайковский был обязан своей карьерой композитора. Они основали петербургскую и московскую консерватории и активно пропагандировали его музыку».

Марк очень расстроился тогда. И сейчас стоял у памятника Чайковскому грустный и озадаченный: «Нет! Не верю. Не может уживаться рядом прекрасное, созданное этим человеком, и безобразное. Не может этого быть!»

Он подошел ближе к зданию консерватории. Возле нее толпились люди: студенты, любители музыки, приехавшие из разных городов страны, и просто любопытствующие.

Марк обратил внимание на стоявшего невдалеке человека с мужественным лицом. Он узнал его — выдающегося пианиста Рудольфа Керера.

В тринадцатилетнем возрасте Марк влюбился в «Лунную сонату» Бетховена благодаря именно его исполнению. Впервые он услышал эту музыку в фильме о Ленине, где Керер сыграл роль пианиста. По сюжету фильма Ленину не очень понравилось исполнение Революционного этюда Шопена, и он раскритиковал пианиста, заметив, что техника не столь важна, — вождю, видите ли, не хватило «души» в музыке. «Все-то он понимал… лучше всех… даже Шопена», — улыбнулся Марк, вспомнив этот эпизод.

В этом фильме Ленин, беседуя с Максимом Горьким, возмущался английским писателем Гербертом Уэллсом, с которым недавно встречался. «Мещанин! — кричал Ленин. — В его представлении он погружает все будущее России во мглу. Мещанин!» А потом стал слушать «Аппассионату» Бетховена — ее как раз исполнял Рудольф Керер. «Ничего не знаю лучше „Аппассионаты“, — мечтательно произнес вождь революции. — Готов слушать каждый день… Но часто слушать музыку не могу… — улыбнулся он. — Хочется милые глупости говорить всем… гладить по головкам людей, которые, живя в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головкам нельзя. Руку откусят… Надо бить по головкам… Бить безжалостно…»

— Тьфу! — сплюнул Марк, вспомнив этот эпизод в подробностях.

Но тогда Марк был потрясен гениальной игрой пианиста. Правда, молоденькому Кереру в фильме после выступления перед вождем революции какое-то время пришлось стоять молча и выслушивать его галиматью. А теперь этот замечательный пианист стоит рядом с Марком и увлечен беседой с другим музыкантом.

Рудольф Керер, наверное, почувствовал, что Марк рассматривает его, и дружелюбно взглянул в его сторону. Тот сразу же отвернулся, чтобы не выглядеть назойливым поклонником.

А вокруг Марка толпилась молодежь. «Наверняка студенты Московской консерватории…» — с некоторой грустью и завистью подумал он.

Старушки интеллигентного вида возбужденно обсуждали программу:

— Я обязательно пойду на американского пианиста Токко. Вчера слушала его на репетиции.

— А я куплю билеты, когда будет выступать американец Гутьеррес.

— Говорят, еще можно свободно достать.

— Ох! Этот Артур Морейра-Лима из Бразилии — поеду за ним куда угодно, если он где-то будет играть.

Марку было все равно, кого из конкурсантов слушать. Все они в его воображении представали в сиянии божественного нимба. Любили ли они классическую музыку так же страстно, как он? Это неважно. Боги любили их, одарив талантом.

Извечная драма, веками будоражащая и разделяющая людей, — противостояние Моцарта и Сальери. К слову, гениального композитора и педагога Сальери, воспитавшего Людвига ван Бетховена и Франца Шуберта, оклеветали: он непричастен к смерти Моцарта. Но, в конечном счете, это неважно. Сальери — символ несправедливости. Тех, кто страстно любит, Господь часто обделяет своим вниманием и одаривает талантами других, иногда не столь глубоких и возвышенных душой.

Но Марк не завидовал. Он был благодарен судьбе за возможность быть вовлеченным в прекрасное — стать его частью. Он с нетерпением ждал встречи с самыми одаренными музыкантами, приехавшими со всего мира, такими же молодыми, как и он.

Марк продолжал с интересом наблюдать за публикой, состоявшей преимущественно из интеллигентных людей, которые явно ощущали себя избранниками музы — покровительницы творчества и вдохновения.

В какой-то момент недалеко от Марка образовалось безлюдное пространство, освещенное пробивающимися через высотные здания лучами солнца. И в этом ореоле сияния стоял коренастый человек с показавшимися знакомыми угловатыми и волевыми чертами лица. Фигурой он походил на властного партийного чиновника — выходца из рабочих и крестьян. Но его глаза! В них угадывался целый мир вдохновения, мудрости и страсти!

Марк тут же узнал этого человека — Эмиль Гилельс! Легенда! Музыкант, имевший мало соперников в мировом пианизме целого столетия и не имевший их в отечественном.

Гилельс вежливо вел беседу на английском с двумя иностранцами — судя по их несоветскому элегантному виду, англичанами. Чувствовалось, что Гилельс давно знаком с ними; ведь он часто бывал за границей на гастролях. Джентльмен старшего возраста выглядел респектабельно. Другой, помоложе, с тростью-зонтиком, скорее всего, был его сын; он не участвовал в беседе, скромно слушал и был одет изысканно, как в советских фильмах о господах-капиталистах.

Марк невзначай услышал, как господин старшего возраста, скорее шутя, сказал: «My son is also a pianist and dreams of coming to you for the competition». Гилельс доброжелательно кивнул, а сын англичанина манерно, аристократично стесняясь, прикрыл губы ладонью.

Марк наблюдал за ними с некоторой мечтательной завистью: «Богатые, видимо… Счастливые! Свободные!» Потом с восхищением и даже преклонением рассматривал Гилельса, привыкшего к вниманию публики, что не мешало ему. «Ему нет равных в нашей стране… А впрочем… Святослав Рихтер!» — вспомнил Марк.

Марк читал книгу Генриха Нейгауза — учителя Рихтера и Гилельса — и часто слушал граммофонные записи уникальных уроков этого великого педагога с его не менее одаренными учениками. Нейгауз был еще одним советским гением, воспитавшим целую плеяду знаменитых пианистов. Однако увидеть его было уже невозможно: он ушел из жизни несколькими годами ранее. Тем не менее Марк рос на его уроках через граммофонные записи и часто перечитывал его книгу «Записки педагога».

Марк также слышал о ссоре Нейгауза с Гилельсом. Возможно, слухи были правдивы… Нейгауз боготворил Святослава Рихтера, искусство которого было ему ближе. Манера Гилельса, виртуозно-сдержанная, казалась Нейгаузу более сухой. Однажды после блистательного выступления Рихтера он театрально встал перед ним на колени при всех учениках, сложив руки молитвенно, и воскликнул: «Гений!» Рассказывали, что когда юный Рихтер приехал в Москву из Одессы и Нейгауз впервые услышал его игру на вступительном экзамене, он воскликнул: «Вот ученик, о котором я мечтал всю жизнь!»

У Рихтера не было постоянного жилья, и Нейгауз приютил юного музыканта. Святослав подолгу жил в большой, гостеприимной семье своего учителя и часто спал прямо под роялем, а Генрих Нейгауз, приходя вечером домой, ругал его за неспособность выучить предмет истории КПСС. Рихтер задержался с окончанием консерватории именно из-за академической задолженности по марксизму-ленинизму. Гений Рихтера, парящий где-то высоко в облаках, никак не мог постичь гения Маркса, который, похоже, пребывал в ином пространстве — где-то в преисподней.

Хотя Нейгауз восхищался талантом Рихтера, в трудную минуту именно Эмиль Гилельс проявил решительность и смелость, чтобы спасти своего учителя. Нейгауза арестовали в 1941 году по ложному обвинению в шпионаже и антисоветской агитации. Его освободили из заключения благодаря отчаянному поступку Гилельса, который был одним из немногих, кто пользовался расположением самого Сталина, что позволяло ему иногда просить о помощи для репрессированных коллег.

Сталин называл Гилельса «нашим золотом», и вождю приписывали фразу: «У Гитлера — Геббельс, а у Сталина — Гилельс». Вождь ценил его как «визитную карточку» СССР — советского гения, которому рукоплескали по всему миру. Пианист пошел на огромный риск, чтобы спасти Нейгауза из сталинских застенков: на правительственном приеме в Кремле в честь Черчилля он обратился с просьбой освободить своего учителя прямо к Сталину в присутствии самого Черчилля, что могло стоить Гилельсу жизни. Вскоре Нейгауза освободили, но отправили в ссылку в Свердловск. Гилельс навещал его там, привозил продукты и поддерживал. Спустя время его учителя вернули в Москву.

Однако, по всей видимости, Гилельс обиделся на Нейгауза после выхода его книги, в которой тот восхищался Рихтером и довольно сухо отзывался о Гилельсе. Всемирно известный пианист считал себя не менее гениальным и имел на это право. Он написал письмо своему учителю, в котором попросил больше никогда не называть его своим учеником, что стало тяжелым ударом для Нейгауза. Говорят, незадолго до кончины Нейгауза, когда тот был болен, два великих музыканта помирились.

Марк продолжал стоять у консерватории в надежде увидеть еще кого-нибудь из своих кумиров — легендарных музыкантов. Но даже без этого сама атмосфера, магия творческой энергии и свободы окружала его, и он долго не хотел уходить.

Наконец он вошел в здание и купил билеты на первый тур конкурса пианистов. Очередь была небольшая. В конкурсе принимали участие около семидесяти пианистов из разных стран, и еще не было известно, кто из них будет лидировать; кумиры пока не «родились».

Марк решил прогуляться по улицам, наслаждаясь созерцанием архитектурных стилей разных времен и направлений. Высотные здания и широкие улицы стремились в перспективу к зеленеющим паркам и ясному июньскому небу, доставляя эстетическое удовольствие.

Так сложилось, что этот город строили не монголо-татары под началом Чингисхана, а выдающиеся архитекторы Европы.

«Везучий город! — размышлял Марк. — А я живу в провинции — в какой-то заднице… Впрочем, и там есть чем заняться, — успокоил он себя. — Но Москва! В ней есть что-то магическое… Понятно почему: вся страна работает на нее. Все лучшее сюда, а потом — себе».

Марк заметил еще одну «достопримечательность» великого города — пломбир, самое вкусное и недорогое московское мороженое, которое можно включить в число лучших достижений развитого социализма.

Он протянул продавцу кавказского вида 20 копеек. Продавец с добрыми и веселыми глазами вручил ему мороженое. Марк стоял и ждал: мороженое стоило 19 копеек. Кавказец удивленно посмотрел на него.

— Ти чево ждешь? — спросил он с ярко выраженным акцентом.

— Копейку сдачи, — смущенно произнес Марк.

— Слюшай, дорогой, ваазьми свои двадцать копеек обратно и кюшай на здоровье!

Марк понял, что кавказская широкая душа не приемлет такой мелочности, и, немного униженный, отправился в парк.

Он сел на скамейку рядом с приятным парнем, который, как показалось Марку, наблюдал за ним. Тот тоже наслаждался мороженым в полном смысле этого слова: он облизывал пломбир с некоторой мечтательностью, рассматривая его продолговатую округлую форму со всех сторон. Его движения были изящными и аристократичными, даже слегка женственными и сексуальными, как и его внешность. «Вероятно, балерун», — сверкнуло в голове Марка.

— А я тебя видел у консерватории, — вдруг обратился к Марку парень в раскрепощенной манере. — Ты не москвич… Издалека приехал?

— Из Ташкента, — ответил Марк.

На лице парня мелькнуло знакомое Марку выражение с легким налетом иронии: мол, провинция.

— На конкурс?

Марк кивнул, доедая мороженое, потом добавил:

— Я учусь на фортепианном в нашей консерватории.

— О! Понятно. У меня много знакомых пианистов здесь, в Москве.

Парень доел мороженое, вытер губы и, не протягивая руки, представился:

— Артур!

— Марк. А ты давно в Москве?

— Давно. Приехал из Грузии. Я закончил МАХУ и работаю танцовщиком, задействован в массовых сценах, ансамблях и кордебалетах в Большом.

— Да-да, — кивнул Марк. — Я сразу понял, что ты танцор.

— Прогуляемся? — предложил тот без церемоний.

— Да, конечно, хорошо бы, — согласился Марк.

Он чувствовал себя одиноким в этом городе и был не прочь пообщаться с новым человеком, особенно с москвичом из Большого театра.

Молодые люди шли по Бульварному кольцу. Марк восхищался столичным порядком и чистотой, красотой парков с ярко-зеленой листвой и насыщенными цветами, резко контрастировавшими с пыльной серостью его родного города.

Перейдя дорогу, они свернули направо, дошли до пересечения с Тверской улицей и продолжили путь по бульвару до Елисеевского магазина.

— Зайдем? — спросил Артур.

— Конечно, — согласился Марк.

В Елисеевском магазине кишело народу, словно в муравейнике. Но внутри — как в храме. Красота неописуемая!

«Досталось ведь коммунистам такое из прошлого, которое они охаяли, — подумал Марк с обидой, — а лучшее забрали себе».

На прилавках лежали дефицитные продукты: импортный алкоголь, кофе, деликатесы, финский сервелат, балыки, икра, импортные сыры, экзотические фрукты и шоколад — все то, что в других городах скрывали от глаз обычных покупателей. Там это распределялось среди партийной элиты, советской богемы или по знакомству через директоров. А здесь — Москва! Столица! Врата в коммунизм! Любуйтесь!

Марк подошел к мясному отделу. Румяные поросята выглядели так, будто их нарядили для кремлевского бала. Полная продавщица с розовым лицом и свиными глазками отрубала им лапки.

— У нас в магазинах мяса не найдешь, — сказал Марк ей, решив позабавиться.

— Вот и поезжай в свой чебуречный район! — грубо отрезала продавщица.

Толстый мужик рядом с ней, тоже похожий на поросенка, зло посмотрел на Марка, торопливо заворачивая что-то в кулек. «Наверное, муж, — подумал Марк. — Что-то тащит домой».

— Ты похож на кавказца — вот она тебя и отправила в чебуречный район! — рассмеялся Артур, услышав их перепалку. — Хочу шоколада! — вдруг выкрикнул он театрально, развлекая публику и пробираясь в очередь.

Его изящное стройное тело швыряли из стороны в сторону, как мячик.

— Толкайте меня! Бейте меня! — повторял он жеманно, пародируя человека, которому это нравится, продолжая свой маленький спектакль и доставляя удовольствие Марку.

Подурачившись, они вышли из магазина, не купив ничего.

Погода была изумительная, солнце ласкало вечерними лучами, мимо проходили красиво одетые люди. Молодые ребята гуляли по просторным улицам и проспектам.

— Столица! — произнес Марк, счастливо оглядываясь по сторонам, и вздохнул.

— Да, понимаю, — ответил Артур. — А хочешь, я познакомлю тебя с влиятельными людьми? Попробуешь остаться в Москве.

— С кем, например? — спросил Марк.

— Есть люди… Со Святославом Рихтером тебя познакомят.

— А зачем это ему нужно? Гению… И вообще, я не столь талантлив, как известные московские музыканты. Мало что умею. Но серьезную музыку… — задумался Марк, — понимаю не хуже, а иногда даже глубже, чем они.

— Кое-что в тебе есть, ты их можешь заинтересовать, — сказал Артур. — Знаешь… здесь шикарные бани.

Марк не понял, к чему он клонит, и взглянул на него.

— Ты слышал о Сандуновских банях? — спросил Артур. — Они на Неглинной, полчаса пешком. Там собираются известные люди. И вообще… ты уже спал с женщиной?

— Еще нет, — ответил Марк.

— Тебя надо познакомить с Ингой, одной из моих подруг. Она быстро приведет тебя в порядок.

— Зачем это? Что ты имеешь в виду? — Марк не понимал.

— Сможешь потом делать выбор: с мужчинами ведь тоже очень интересно.

Теперь Марк понял, почему он приглянулся Артуру, который следовал за ним от консерватории: «Понравился я ему, значит… Лучше бы это была какая-нибудь девушка, симпатичная студентка консерватории».

— А какой у тебя размер? — вдруг спросил Артур без стеснения.

— Размер чего? — удивился Марк. — А, ну да, понял. Не знаю… не мерил.

— Ну, примерно?

— Ну вот, — Марк показал от начала ладони до кончика среднего пальца.

— Мало, но мило! — улыбнулся Артур задумчиво. — Самые большие у негров, — добавил он вдруг мечтательно. — С одним я был знаком.

— Я ортодокс, — пошутил Марк. — Традиционного вероисповедания.

— Что ты имеешь в виду — религию? — Артур не уловил его иронию.

— Предпочитаю традиционные отношения между мужчиной и женщиной.

Марк не хотел обижать человека с другой, непонятной для него сексуальной ориентацией. Ему было неприятно, но он поддерживал разговор как ни в чем не бывало, понимая, насколько это глубоко уходит корнями в историю рода человеческого.

После откровенной беседы с Марком и обилия намеков во время прогулки по Бульварному кольцу Артур понял, что ловить здесь ему нечего: мало того что Марк чист и пока не знал женщины, он еще четко осознает свои адамовы влечения.

Какое-то время они шли молча, и Марк наконец спросил:

— Ну а ты как, доволен жизнью?

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Артур.

— Да так… В общем-то… ничего особенного…

На перекрестке они дружески попрощались, договорившись как-нибудь еще увидеться, возможно, в консерватории во время конкурса.

Придя домой, Марк размышлял какое-то время перед тем, как лечь спать. Столько впечатлений! И всего-то за один день. Он остановился в квартире знакомых своего отца, которые все лето жили на даче в Подмосковье. Люди небедные: хозяин заведовал каким-то цехом, и советские рубли сыпались, окружая его так же щедро, как чудесные густые ели в дачном лесу. Что ж… — законы социализма!

Но Марк думал совсем не об этом.

«Странно, — размышлял он, — сколько обворожительных девушек в Москве — и все они ожидают чего-то или кого-то, это видно по их глазам. Почему Артур так увлечен собственным полом? Непонятно… Прав дядя Люсик: человек — вещь в себе, да еще и непознаваемая. Бог создал его, но сам и разочаровался. Адам ведь нарушил закон. Да и Каин, убивший брата… Мы в этом не разберемся. Но презирать людей за инстинктивное влечение — глупо. Разве можно винить кого-то за то, с чем он родился? Природа ведь намного сложнее, чем нам кажется; она изначально создала всех разными. Среди животных есть виды неопределенного пола, без разделения на самцов и самок. Человек рождается либо мужчиной, либо женщиной, а может, как у животных, и другого — среднего пола тоже? Или, черт разберет, кем иногда он является — не поймешь. Все смешалось. Но я убежден в одном, — успокоил себя Марк, — люблю красивых девушек. И буду целовать их груди, губы, тело и совершать то, о чем все ребята рассказывают и мечтают».

Он вспомнил любимые строки Есенина:

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Засыпая, он продолжал цитировать:

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящих

Я всегда испытываю дрожь…

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле…

И с мыслями о своих адамовых греховных предпочтениях, весьма далекими от музыки, Марк наконец заснул.

На следующее утро он сидел во втором ряду Большого зала Московской консерватории на выступлении пианистов первого отборочного тура. Концертный рояль на сцене находился прямо над головой Марка. Истинные любители музыки и студенты занимали первые и вторые ряды, чтобы в деталях наблюдать за техникой исполнения молодых виртуозов.

Где-то в шестом ряду, позади, за длинным столом расположились члены жюри конкурса — выдающиеся музыканты двадцатого столетия: председатель жюри Эмиль Гилельс, легендарные Лев Оборин и Яков Зак, а также другие знаменитости и прославленные иностранные пианисты, которых Марк видел впервые живьем.

Первым на сцену вышел участник из Аргентины — Мигель Анхель Эстрелла. Марка, сидевшего недалеко от рояля, поразила сила, с которой этот пианист обрушивал удары на клавиши в динамике форте. Марк ощущал, как эта сила сотрясала корпус рояля, создавая яркое и насыщенное звучание. Инструмент был богат обертонами, и мощный звук не только сохранял музыкальность исполнения, но и придавал ей особую выразительность, заполняя весь зал.

«Вот как владеют звуком избранные богом, — мелькнуло в голове Марка. — Поэтому, наверное, педагог Клейзер требует от меня упражнений „удары от плеча по клавишам“». Однако эти упражнения всегда вызывали у Марка раздражение — возможно, из-за его наивности или чрезмерной романтичности, полной иллюзий.

«Звук, — объяснял Клейзер, — подобен взрыву. Во время удара по клавише обертоны находятся в хаосе, а при затухании постепенно согласуются в гармонии. Как наша Вселенная, рожденная от взрыва, постепенно затухая, создает галактики с прекрасными планетами, такими как наша, — улыбался он своей фантазии. — Звук фортепиано или удар колокола на разных стадиях затухания имеет разные оттенки. И это важно уметь слышать».

«Вот пример, когда „вещь в себе“ — богатство обертонов — открывается и познается, — размышлял Марк, слушая аргентинского пианиста. — Музыкальные идеи, лишенные настоящего звука, не материализуются и остаются лишь второсортным сентиментом. Теперь понятно, почему наш профессор Яблоновский, гениальный музыкант, называет нежное, сентиментальное исполнение произведений Шопена соплями в сахаре. Фортепиано должно петь как человеческий голос — об этом мечтал Шопен. Поэтому звук должен раскрывать свою красоту в богатстве обертонов, каким бы тихим, мягким, мощным или громким он ни был». Марк понял, насколько он был далек от реальности, пренебрегая элементарными основами исполнительского мастерства пианиста. Но любовь к музыке была сильнее его разочарований, и он не собирался сдаваться.

Вечером он продолжил слушать конкурсантов. Ему особенно понравилось исполнение американским пианистом Джеймсом Токко «Осени» из «Времен года» Чайковского.

Публике тоже понравилось, особенно молодежи, которая неистово аплодировала. Токко играл необычно — так Чайковского не играют в русской фортепианной школе. Однако его оригинальность была весьма убедительной! Талант и музыкальность проявлялись в каждом аккорде, и остаться равнодушным было невозможно, даже несмотря на разрушение традиций. Один мужчина средних лет, видимо московский педагог, встал после его выступления, презрительно посмотрел на ликующую молодежь и демонстративно направился к выходу. Марк, увидев это, стал хлопать еще веселее и азартнее — он терпеть не мог советский консерватизм. А молодежь, всегда склонная к разрушению традиций, продолжала рукоплескать Токко.

Вдруг среди аплодирующих Марк заметил Эрика Давидкина, сидящего в третьем ряду, без особых эмоций и критически оценивающего окружающих. Это было удивительно! Сюрприз! Марк часто говорил знакомым и приятелям о своем желании поехать на конкурс, не подозревая, что Давидкин тоже решил это сделать — тихо и без лишних уведомлений или административных сложностей. «Что ж, это в его стиле», — улыбнулся Марк, всегда принимавший друзей такими, какие они есть.

— Ну и хитрец! — рассмеялся он, когда подошел к Давидкину в фойе после концерта.

— Так получилось… я не планировал, — оправдывался Давидкин, хотя обрадовался встрече. Он всегда был критичен к людям, любил обсуждать и смаковать их недостатки, но к Марку относился доброжелательнее, чем к остальным.

— Тебе не понравился Токко? — спросил Марк.

— Мне больше понравился Гутьеррес из США, — ответил Давидкин. — Токко больше пижонит.

— Возможно, он не прав, разрушая традиции, — задумчиво произнес Марк. — Но он предлагает яркие и интересные идеи, без которых пианистическое искусство остановится в развитии и потеряет интерес публики. Время идет вперед, и восприятие произведений великих художников и композиторов тоже меняется, ведь их творения пережили своих создателей и продолжают жить своей жизнью, а значит, тоже обретают новый смысл.

— Да… — задумался Давидкин. — Но если современные исполнители музыки стали другими и меняют интерпретацию сочинений в соответствии со своим мировосприятием, то что делать с живописью и ее полотнами? Как быть с этим? — спросил Давидкин, улыбаясь.

— Это вопрос… не знаю, — сказал Марк. — Но какое-то движение должно быть и здесь. Предположу, изменяется восприятие, внутреннее понимание и интерпретация зрителя… А впрочем, многие полотна эпохи Возрождения или периода барокко с обнаженными персонажами скоро будут восприниматься как порнография. Коммунистическое мракобесие наступает! — Марк вспомнил вчерашнее знакомство и добавил: — А некоторые сюжеты древнегреческой мифологии теперь могут попасть под запрет из-за темы однополой любви. Кстати, вчера со мной познакомился один парень, танцор из Большого театра.

— Ну и что?

— Клеился ко мне, — весело ответил Марк.

— Что ты имеешь в виду?

И Марк рассказал Эрику о случайном знакомстве с Артуром.

Давидкин аж заливался хохотом; особенно его развеселила оценка московским «ухажером» полового члена Марка: «Мало, но мило!» Он долго не мог успокоиться, находя это сравнение забавным и повторяя его, пока они гуляли по улицам.

В Москве вечер особенный: и романтика, и возвышенная атмосфера — я, мол, столица, любуйтесь мной! Москвичи гордятся своим статусом столичных жителей как самым важным достижением в их жизни. Театры с легендарными артистами, куда мечтает попасть провинциал. Огни, толпы людей, кремлевские башни с рубиновыми звездами, словно созданные из застывшей крови. Неважно, сколько миллионов пролили кровь ради этой красоты, — она существует. Как и многие другие великие творения прежних эпох, воздвигнутые ценой чьих-то судеб и смертей. Но они живут и продолжают восхищать.

«Стоит ли думать об этих жертвах? — мелькнуло в голове Марка. — Нет, конечно. И вообще… кто-то должен жить и этим восхищаться».

И оба приятеля, Эрик и Марк, гуляли по вечернему городу с ощущением, что все это создано именно для них. Впереди — целая жизнь! То, что она состоит в основном из ошибок, они еще не знали. И были счастливы.

Дошли до площади Маяковского. Когда-то у его памятника молодые советские поэты — Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и Роберт Рождественский — читали свои стихи. Но поэтов там уже не было. «Маяковские чтения» остались в прошлом. Теперь свои «стихи» читали там представители КГБ СССР и иногда пикетчики-диссиденты.

Марк с интересом рассматривал бронзовую скульптуру поэта — внушительную, угловатую, мощную, как его поэзия. Маяковский взирал на вечерний город с гордостью и твердостью, исполненный веры в свои идеалы. Его взгляд был строгим, повелительным, как законы социализма. Бронзовая фигура возвышалась над площадью, над Марком и казавшимися малюсенькими советскими прохожими, уходя в темное пространство вечернего неба. А подножие памятника было усыпано цветами.

— Если он был так уверен в себе и в своей правде, то с какого перепугу застрелился? — произнес Марк задумчиво и тихо.

Давидкин сразу не отреагировал — видимо, был погружен в свои мысли. Но вдруг оживился и сказал:

— Я знаю, что он написал в предсмертном письме, Ицкович рассказывал…

Марк посмотрел на него с любопытством.

— «В том, что я умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил», — процитировал Давидкин и рассмеялся.

— Я его поэзию не люблю, но все равно жалко. Такой талант должен был жить, — сказал грустно Марк.

Он долго не мог заснуть в эту ночь. Он был под впечатлением от конкурса, от изобилия молодежи, собравшейся со всего мира в одном месте, от гениальности юношей, из которых трудно было выбрать кого-то одного. Он размышлял о необычном исполнении музыки Чайковского американским пианистом Джеймсом Токко и о споре с Давидкиным о новаторстве в искусстве; об интерпретациях в классической музыке, течениях модернизма и почему-то сравнивал их с революционными идеями в политике. Вроде бы при чем тут политика? Искусство развивается по своим законам. Но Марка не оставляла мысль о том, что большевики уничтожили традиции, которые создавались веками. И страна катится в пропасть.

«Значит, — рассуждал он, — в искусстве отказ от достижений прошлого тоже может привести к разрушению того, что было создано человеческим гением. Исполнение классических сочинений должно соответствовать духу времени, в которое они создавались. Игнорирование оригинального стиля и мироощущения эпохи лишает произведение заложенного в него автором смысла и духовной ценности. Если играть сонаты Моцарта в бешеном темпе, то что от них останется? Где окажется элегантность и красота чувств, свойственные людям того времени? Однако, с другой стороны, без новаторства все зачахнет, — опять засомневался он. — Музыка модернистов, таких как Шёнберг и Веберн, может быть большинству непонятна, но она открывает новые перспективы в мышлении композиторов. А значит, и в мышлении современного человека в целом. Без новаторства нет движения и прогресса ни в какой области — ни в искусстве, ни в науке, ни в чем бы то ни было. Тогда снова возникает вопрос: как быть с модерном в политике — с новым коммунистическим обществом, к примеру, отвергающим все прежние ценности? Его перспектива ужасна, хотя пока оно цветет и пахнет. Но запашок гнильцы уже пробивается».

Хотя Марк жил в привилегированной среде и уж кому-кому, а ему жаловаться было не на что, кроме своих юношеских иллюзий, он не мог не замечать болезнь коммунистического общества и коллективное безумие.

«Думаю, решение — это свободный выбор! — заключил он. — Насилие и диктатура — это смерть как в искусстве, так и в политике. Коммунистические кибуцы в Израиле и шведская модель социализма достигли успеха даже в этой, казалось бы, утопической идее.

А если говорить о пианистическом искусстве? Чему учить студентов Московской консерватории, если в ней собраны один талантливее другого? Конечно, интерпретации и стилю исполнения; остальное они могут освоить сами. Педагог фортепиано рискует остаться без работы, если стилистические правила исполнения не будут соблюдаться среди таких талантов. Они могут исполнять что угодно и как угодно благодаря своей фантастической одаренности и энергии молодости. Поэтому тот возмущенный слушатель демонстративно вышел из зала после исполнения американским пианистом „Осени“ Чайковского, которое нарушило все традиции.

В общем… — веки Марка уже наливались свинцом, — что такое хорошо и что такое плохо? Как в детском стихотворении Маяковского. А он сам, модернист, похоже, не разобрался в этом… Да и мне, кажется, не светит…»

И Марк погрузился в глубокий юношеский сон.

На следующий день они с Давидкиным слушали конкурсантов, сидя в середине зала, куда свободно купили билеты. Однако уже через несколько дней, когда заканчивался второй тур, ситуация изменилась: за билетами приходилось часами стоять в очередях, а места удавалось достать лишь на галерке» Число конкурсантов сокращалось, как шагреневая кожа. Трудно было определить, кто из них достойнее, ибо все были прекрасными музыкантами, а каждый слушатель имел свое субъективное мнение, зависящее от ментальности, образованности, интеллекта и, главное, понимания музыки. Даже политика оказывала влияние как на публику, так и на членов жюри. Все прочили первую премию советскому пианисту Владимиру Крайневу, и ходили слухи, что это требование министра культуры СССР. Меломаны выражали недовольство и предпочитали американского пианиста Горацио Гутьерреса.

Марк не сомневался, что председатель жюри — его кумир Эмиль Гилельс и его коллеги, выдающиеся музыканты, не допустят ни лжи, ни фальши. А пианист Крайнев, последний ученик великого Нейгауза, был настолько одарен и совершенен, что, по мнению Марка, заслуживал самого высокого признания.

Впрочем, Марку нравились все, и он ходил и на скрипачей, и на виолончелистов. Особенно его восхитили Владимир Спиваков и Гидон Кремер.

Давидкин считал, что Спиваков много красуется.

— Да, — соглашался Марк, — это правда. Но ему есть чем красоваться! Какой у него звук, когда он исполняет Моцарта! Как поэтично смычком он отправляет звуки в зал — словно россыпь жемчужин! Есть некая театральность и позерство в его манере, согласен, но красота, которую он рождает этими движениями, налицо. Правда, Кремер, — продолжал Марк, немного подумав, — глубже чувствует музыку и предлагает более смелые и интересные идеи. И при этом ни тот ни другой не нарушают традиции и стиль, а обогащают их ощущением нашего времени.

Наступили последние дни конкурса — награждение победителей и концерт лауреатов. Достать билеты было невозможно. Студенты и любители музыки проходили на концерт, используя студенческие билеты и дежуря ночью. Марку и Давидкину удалось прорваться в Большой зал консерватории среди фанатов и разгоряченной толпы во время штурма служебного входа, и они заняли стоячие места где-то под куполом зала.

Марк смотрел вниз, как будто с высоты птичьего полета. Там собрался весь бомонд, цвет творческой интеллигенции: известные композиторы, исполнители, мастера искусств и члены правительства СССР. На стенах концертного зала внизу висели портреты великих композиторов прошлого. Ближайшим к нему был портрет Антона Рубинштейна. Его брат, Николай Рубинштейн, основавший Московскую консерваторию, к сожалению, не оценил вовремя Первый фортепианный концерт Чайковского, ставший символом русской музыки. В этот вечер он должен был прозвучать как гимн, завершая праздник музыкального искусства. Далее шли портреты Шопена, Шумана, Шуберта, в этом же ряду любимый Марком Бетховен. А за ним — портрет Чайковского, чей Первый фортепианный концерт на этом заключительном вечере выпала честь исполнять Владимиру Крайневу. Он разделил первую премию с британским пианистом Джоном Лиллом и завершал гала-концерт лауреатов. Все это было великолепно!

Когда Марк поздно вечером вернулся в квартиру, он обнаружил незапертый бар с дефицитными спиртными напитками. Может, богатенький хозяин забыл закрыть его перед отъездом на дачу. Марк увидел армянский коньяк, который, по рассказам его бабушки Аллы, производили родители его деда Паруйра. Коньячный завод отняли у них большевики в 1920-х.

— Это мое наследство, которое красные сволочи забрали себе, — сказал Марк полушутя-полусерьезно и налил себе приличную стопку.

Столько впечатлений! Конкурс закончился… Он сидел на закрытой террасе, выходившей в темный пустой московский дворик, и смаковал ароматный напиток.

Марк мысленно перенесся в тот момент, когда впервые по телевидению услышал Первый фортепианный концерт Петра Ильича Чайковского в исполнении американского пианиста Вана Клиберна. Его игра поразила Марка и навсегда сделала его рабом музыки. Это был Первый Международный конкурс имени Чайковского в Москве. Дирижировал великолепный Кирилл Кондрашин, и после одного из своих волшебных выступлений счастливый Клиберн даже поцеловал его.

Марк не помнил, кто именно рассказывал ему, как после выступления Клиберна некий знаменитый пианист назвал слишком юношеской трактовку Первого концерта Чайковского американским пианистом, а один из профессоров возразил: «Не нам с вами судить об этом, коллега. Этот мальчик играет так, словно разговаривает с Богом».

Восхищались Клиберном и Дмитрий Шостакович, и Святослав Рихтер, который поставил ему высший балл, а остальным конкурсантам — нули, что вызвало возмущение членов жюри. Александр Гольденвейзер воскликнул после выступления Клиберна: «Молодой Рахманинов!»

Это была телетрансляция 1958 года из Большого зала Московской консерватории, и Марк долгие годы оставался под впечатлением, продолжая слушать этот концерт на граммофонных пластинках.

То впечатление от игры Клиберна не могли перебить ни Владимир Крайнев, ни Джон Лилл, ни один из лауреатов, выступавших в эти вечера. Ван Клиберн открыл для Марка этот фортепианный концерт, а международный конкурс имени Чайковского в Москве — для всего мира.

Когда председатель жюри конкурса Гилельс позвонил главе правительства Хрущеву и попросил разрешения присудить первую премию американцу, Хрущев спросил: «Он лучший?» — «Да!» — «Если достоин, присуждайте!»

Пианиста, после победы на конкурсе в Москве, встречали в Нью-Йорке как героя — с цветами и восторгами. Он растопил огромную льдину холодной войны между двумя странами своим музыкальным сердцем. «Этот техасский парнишка показал коммунистам, как нужно исполнять Рахманинова и Чайковского» — так говорили американцы.

На следующий день после заключительного концерта лауреатов рано утром Марк с Эриком отправились на электричке за город навестить дедушку Эрика. Тот каждое лето арендовал в Подмосковье дачу. Дед был очень богат; пожив какое-то время вдовцом, недавно женился на даме своего возраста. Эрик обхаживал деда, осознавая, что его имущество рано или поздно перейдет к нему, но беспокоился о том, чтобы дедушкины сокровища — золото и бриллианты — не достались его возлюбленной.

Марк согласился на приглашение и поехал с Эриком за город, где чудесные подмосковные леса радовали глаз, в отличие от сухой и знойной природы Азии, куда ему вскоре предстояло вернуться.

— У них сейчас медовый месяц, — ехидничал Давидкин, когда они ехали в электричке. — Представляешь, однажды деду стало плохо, я держу его голову и говорю ей: «Звоните доктору». А она, эта сука, отвечает: «С ним такое часто бывает, пройдет. Просто он любит, когда его жалеют».

В пути они больше говорили о конкурсе, поскольку Марк быстро перевел разговор на эту тему.

— Все время думаю о Ван Клиберне, — сказал Марк.

— Почему? — спросил Давидкин.

— Он открыл конкурс Чайковского для всего мира. И прославил советское музыкальное искусство и русских композиторов.

— Ну, положим, Рахманинов не нуждался в этом. Он жил в Америке, — ответил Давидкин. — А Чайковский дирижировал своей Шестой симфонией на открытии Карнеги-холла.

— Да, все это так, — согласился Марк. — Но меня удивляет, что Клиберн прекратил выступления.

— Я слышал, живет затворником где-то в Техасе, — заметил Давидкин.

— Мне кажется, он не смог угнаться за собственной славой, которая обрушилась на него, подобно внезапному извержению Везувия, и испепелила его хрупкий душевный мир, — предположил Марк.

— Да уж, не смог. Ему постоянно приходилось отстаивать свое место в концертном мире. Совершенствование! Это требует ежедневных занятий и упражнений.

— Я думаю, упражнения нужны нам с тобой, а не ему, — возразил Марк. — Дело в другом…

— В чем же?

— Он должен был свободно следовать по творческому пути, данному Богом. Но руки его оказались связаны славой, обрушившейся на него слишком рано. Он не хотел терять ее и пошел на поводу у толпы. Там и потерялся.

— Слишком поэтично, — улыбнулся Давидкин.

— Толпа — это ужасно! — возразил Марк. — И это грустно… Я предчувствую, что этот московский конкурс, который когда-то озарил своим божественным присутствием Ван Клиберн, со временем утратит свое значение и престиж, повторив судьбу самого Клиберна.

— Почему ты так думаешь? — удивился Давидкин.

— Коммунисты не позволят! Должна быть свобода выбора — как собственного творческого пути, так и конкурсов в целом.

— Глупости, — рассмеялся Давидкин.

Размышляя об этом, оба они не знали, как сам Ван Клиберн оценивал свой творческий путь. А он спустя много лет после своего триумфа признался в одном интервью: «Я был гениальным только в течение получаса один раз в жизни — на Конкурсе Чайковского в 1958 году. В тот момент я ощутил: на меня снизошло Господне благословение. Я играл так, как не играл больше никогда в жизни. Тридцать минут чувствовал нимб вокруг своей головы. Неважно, что я не стал великим мастером. Мне хватило одного мига».

 

Глава 9

Сентябрь! Начались занятия в школах и вузах по всей стране — в едином порыве, достойном строителей коммунизма.

В филармониях стартовал концертный сезон. В Ташкент на гастроли приезжали известные музыканты и дирижеры, а также московские драматические театры, такие как «Современник» и Театр на Таганке, со своими лучшими постановками.

Приезжие артисты любили Ташкент из-за обилия фруктов, овощей, любили здешние гигантские ароматные дыни и особую восточную кухню, с которой не могли сравниться кухни никаких других регионов страны. На Алайском рынке можно было увидеть знакомые лица из тех, что мелькали на экранах кино и телевидения. Удивляло и веселило, как герой фильма «Война и мир» или известный киноактер, кумир миллионов, бродит по базару с горящими глазами, полными восхищения от изобилия восточных яств.

Столичные артисты относились к Ташкенту как к провинциальному культурному центру. Они не знали, что во время войны в этом городе спасались от голода и холода десятки замечательных поэтов, художников, артистов и композиторов. Эти люди оставили здесь свой «след на обочине», словно инопланетяне. Для многих стало сюрпризом, что здешняя публика была готова к встрече с творческими людьми любого уровня; помимо восточного тепла и гостеприимства, гости находили здесь глубокое понимание и открытость к культурному обмену.

Приезжал даже британский пианист Джон Лилл, вскоре после своей победы на Четвертом Международном конкурсе имени Чайковского. Марк с удовольствием снова посетил его сольный концерт, недавно вернувшись из Москвы, где неоднократно слушал его выступления в Большом зале консерватории.

На гастроли в Ташкент приехал и победитель Третьего конкурса Чайковского Григорий Соколов. Марк тут же купил билет и с любопытством ждал его выступления. Пианист был одного возраста с Марком, и вокруг его имени среди профессиональных музыкантов ходило много слухов и не утихали споры.

Соколов стал самым молодым победителем в истории конкурса — ему на тот момент исполнилось всего шестнадцать лет. Говорили, что Эмиль Гилельс настоял на первой премии для Соколова, в то время как московская публика восторгалась американским пианистом Мишей Дихтером, получившим вторую премию. В музыкальных кругах решение жюри объясняли тем, что Соколов покорил их феноменальной техникой и зрелостью. Но Миша Дихтер завоевал сердца московских зрителей своей эмоциональностью и артистизмом, и возмущавшаяся публика обвиняла председателя жюри Эмиля Гилельса в несправедливости.

«Странно… Техника Соколова оказалась для Гилельса и жюри предпочтительнее артистизма Дихтера, — размышлял Марк. — Впрочем… Что поразило меня на последнем конкурсе? Как раз феноменальные способности участников! Интерпретация, эмоциональность и артистизм — все это весьма субъективно. У каждого слушателя свое мнение о том, чье исполнение соответствует его идеалам.

Надо думать, исключительная природная одаренность открывает для пианиста врата в творческие небеса, где вступают в силу не только артистизм, но и более высокие духовные материи. Гилельс увидел это в шестнадцатилетнем юноше. Эмоции и артистизм пребывают на земле, в зале, а там, в высях, — бесконечность мысли, новые идеи, чистое вдохновение, приближающее к Богу. Гилельс, скорее всего, видит эту перспективу, в отличие от многих; ему — гению — можно доверять», — заключил Марк.

Он с нетерпением ждал концерта. Когда он уже собрался выйти из дома в филармонию, раздался телефонный звонок. Марк вернулся, чтобы ответить. Звонок оказался весьма странным: звонила незнакомая девушка.

— Здравствуй, Марк! Меня зовут Надя. Я бы хотела с тобой встретиться.

— Зачем? — удивился Марк.

— Познакомиться.

— Хорошо, давай встретимся. Я сейчас иду на концерт в филармонию.

— Я тоже учусь в консерватории на музыковеда, — сказала она. — Знаю о Соколове — могу подойти к филармонии после его выступления.

— Ладно, подходи, — согласился Марк.

По дороге в филармонию его мысли спустились с небес на землю, по которой он не шел, а словно плыл. Сердце билось немного чаще. Любопытство и влечение к неизведанному, о котором он грезил по ночам, вытеснили на время все его размышления.

Программа юного пианиста Соколова состояла из технически сложных произведений: «Петрушка» Стравинского, «Испанская рапсодия», этюд «Кампанелла» Листа и этюд ля минор Шопена. Публика не отпускала исполнителя, покорившего ее невероятным для своего возраста мастерством, — на бис он играл без конца.

Девушке, позвонившей Марку, пришлось ждать немного дольше. После концерта Марк поторопился к выходу. По дороге до него доносились противоречивые комментарии: «Как он может представлять советскую фортепианную школу за рубежом? Какой позор! Одна техника и бешеная скорость!» или «Это невероятно талантливый мальчик, гений!»

После этого концерта Марку стало ясно, что публика, мыслящая советскими клише, не способна избавиться от косности и негибкости. Поэтому музыкальная общественность и возмущалась решением жюри на конкурсе Чайковского. «Григорий Соколов только начинал свой путь, и это начало было грандиозным!” — эти мысли роились в голове Марка, пока он торопился к выходу — уже к земной реальности.

Он увидел девушку: она ждала его недалеко от темнеющего парка; парк был разбит на берегу речки, протекающей мимо старого здания филармонии. Это здание было слабо освещено, но выглядело гораздо красивее нового. Красотой привлекала и девушка: статная, высокая, с соблазнительной фигурой. Марку показалось, что где-то он уже видел эту девушку. Несмотря на полумрак, он разглядел черты ее лица и властный, волевой взгляд, полный жажды обладания.

И Марк вспомнил! Много лет назад, в пионерском лагере, она была активисткой, председателем совета отряда, и вокруг нее всегда крутились вожатые и старшие ребята. Пару раз он встречал эту девушку и в консерватории: ее экстравагантная внешность притягивала взгляд. И самое удивительное, что Марк видел ее во сне о святой Инессе! Когда он преследовал девушку, изображенную на картине испанского художника, и, достигнув цели, оказался обескуражен, увидев вместо лица Инессы лицо именно этой девушки. Теперь она стояла перед ним в реальности. Даже прическа была та же — башня на голове, как у святой Инессы. Но вместо божественной чистоты в ней проглядывало что-то очень земное и сладострастное.

Марк почувствовал, как его засасывает в неумолимую воронку судьбы. Размышлять не было времени, и он направился к девушке.

— Привет! Я Надя, — она протянула руку Марку.

— Здравствуй, Надя! — Марк легонько пожал ее ладонь.

По глазам девушки он понял, что нравится ей, и его эго заиграло. Девушка была очень эффектной: таких мужчины обычно провожают взглядами на улице — это польстило ему.

— Уже поздно. Где прогуляемся? — спросил Марк.

— Так, по городу… Я живу в центре — здесь, недалеко.

— Где?

— Рядом с Урдинским мостом.

— Прямо на берегу Анхора? Красивое место!

— Ну как тебе концерт? — спросила Надя.

— Великолепный пианист! — поделился мнением Марк. — У него большое будущее!

— Давай с тобой встречаться, — вдруг сказала Надя.

Марка поразила ее бесцеремонность. К подобному он не привык, но отказывать такой яркой девушке не хотел. К тому же она ему понравилась.

— Давай! — ответил он.

Они какое-то время шли по вечернему городу. Марк, как всегда, любовался мягким светом уличных фонарей девятнадцатого века. Надя явно думала о чем-то другом. Ее мысли находились в ином, более земном пространстве, и Марк это чувствовал.

В нем взыграли интерес, любопытство, плотское желание и легкий страх от неуверенности в себе. Надя была властной натурой, жаждущей обладать, и он инстинктивно, без слов подчинился этой силе. Особенно его влекло к ее откровенной сексуальности, проявленной во всем, даже в голосе с волнующим низким тембром.

Кролик замирает от ужаса, глядя на питона, который собирается его проглотить. Но Марка страх не охватил. Нет, его влекло к опытной женщине — к земному сладострастию, к которому он наконец спустился с небес, ведь его друзья уже давно обосновались здесь.

Они дошли до ее дома. Четырехэтажное старое, но элегантное здание среди разросшихся высоких дубов на берегу канала Анхор.

— Это, наверное, древний район, — сказал Марк, оглядываясь вокруг.

— Почему ты так решил? — спросила она.

— Дубы! Им, похоже, много лет, — ответил Марк.

— Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, — вдруг произнесла она.

Марк, слегка смущенный, приблизился к ней. Они были одного роста, и ее башня-прическа возвышалась над ними. Он обнял Надю и наклонился к ее губам. Она, открыв рот, впилась в него, щекоча языком. Марк, не привыкший к такой откровенной страсти, не смог ответить тем же, и поцелуй, судя по всему, не оправдал ожиданий девушки.

— У нас с тобой, кажется, разные школы, — пошутила она с легким сожалением.

— Да, — согласился он.

Они попытались еще раз и еще раз.

— Научишься, — ободряюще сказала Надя.

Сдаваться она не собиралась. Марк чувствовал, что он ей очень нравится, и его неопытность не смущала ни его, ни ее. С этого вечера они стали часто встречаться.

В то время Марк уже жил в трехкомнатной квартире со своим дедом Паруйром. Ранее там жили сын деда и бабушки Аллы Яков с женой и маленькой дочкой. Потом дядя Яков с семьей переехал в новую фешенебельную квартиру, полученную при содействии друга их семьи Салимова, который к тому времени стал президентом республики. После этого бабушка Алла, следуя армянским традициям, передала квартиру своему любимому внуку Марку. Сама она к тому времени уже жила с дочерью, мамой Марка, чтобы помогать ей с маленьким ребенком: у Марка появилась сестричка.

Таким образом, он в своем возрасте уже имел квартиру, что для того времени было особым преимуществом в стране социализма. Марк занимал две комнаты. Большая из них выходила на веранду, обвитую виноградником, и на садик под ней.

Его дед жил тихой, обособленной жизнью, ухаживал за садом, никому не мешал. Иногда бабушка Алла звонила ему и приглашала к себе, зная, что угощение вкусным обедом — отличный способ затащить Паруйра к дочери. Но он с неохотой поднимался к ней на верхний этаж, ведь знал, что жена обязательно по-армянски как-нибудь схитрит и попросит сделать что-то по хозяйству. У него была старенькая, как и он сам, подружка, которую он навещал. Дед грешил любовными похождениями с молодости, о чем все знали, но теперь никому до этого не было дела. Только Марк иногда подшучивал над дедовым «романом»

Впрочем, Марк теперь тоже был не один и приходил домой с Надей, которой очень нравилась его квартира. Старый дед понимал и видел, что в Надиной молодой головке много надежд на эту квартиру в будущем. Однако его романтичный внук этого не замечал. Дед Паруйр, бывший ереванский капиталист и наследник коньячного завода, прошедший большевистский террор, ссылку и всю войну, предпочитал держаться позиции стороннего наблюдателя.

Марк с Надей часто лежали в обнимку на его веранде при свечах, впиваясь друг в друга страстными поцелуями. Надя ждала большего, но Марк все не решался. Она осторожно намекала, но не настаивала на физической близости, чтобы он не подумал, что у нее уже был опыт с мужчинами. Впрочем, Марк не сомневался в ее чистоте; он считал всех девушек до замужества святыми. Иногда Надя спрашивала: «А тебе не хочется полежать голыми?» Но Марк, то ли стесняясь, то ли испытывая неуверенность в себе, все откладывал это.

Однажды он решил сделать ей предложение стать его женой. В его понимании, тогда они могли бы спать вместе голыми сколько угодно, о чем он часто грезил.

В ту ночь Марку приснился странный сон. Будто он гостит у дяди Люсика. Тот, как обычно, раскладывает пасьянс и вдруг показывает ему даму пик.

— Знаешь эту девушку? — спрашивает Люсик, улыбаясь.

— Знаю, — отвечает Марк. — Это святая Инесса с картины Хосе Риберы.

Дядя перемешивает карты и достает другую.

— А эту?

— А это Надя, — узнаёт Марк.

— Она тоже святая? — спрашивает Люсик, подняв бровь.

— Конечно! — без сомнения отвечает Марк.

Люсик начинает хохотать.

— Ты, Марочка, не так далек от истины. Ведь какой-то период — короткий или долгий — они все бывают святыми. Альберту Эйнштейну приписывают слова: «Вселенная, возможно, и имеет пределы, а вот человеческая глупость — нет!»

И Люсик снова расхохотался.

— Какая же здесь связь? — удивился Марк и тут же проснулся.

«Странный сон…» — подумал он. Но на душе стало неспокойно…

Надя с радостью согласилась на предложение Марка стать его женой. Однако было видно, что что-то ее беспокоило. Марк не понимал, что именно… Впрочем, он не заморачивался, так как вообще мало что понимал, и, словно оторванный от дерева лист, в закручиваемом вихре отдался силе ветра.

Когда Марк знакомил Надю со своими родителями, каждый из них по-своему реагировал на эту встречу.

Отец Иосиф, романтик, встретил Надю весело и доброжелательно. Надя была счастлива и даже покраснела, увидев такого красивого мужчину.

Во время знакомства с матерью Надя чувствовала себя уверенно. Однако мама Марка была смущена и почти не говорила. Трудно было понять, что именно ее взволновало: то ли яркий вид и властный характер невесты сына — женщины, уже созревшей по сравнению с ее ягненком, которого, кажется, буквально вчера она оторвала от груди, то ли сам факт, что ее ребенок, еще недавно беспомощный младенец, теперь становился мужчиной и мужем такой экстравагантной девушки.

Мама раньше уже видела Надю по телевизору, и та ей очень понравилась. Надя вела музыкальные передачи на учебном канале, будучи еще студенткой. Ее карьерные устремления уже тогда напоминали мощный ледокол, пробивающийся сквозь все преграды ради цели стать ведущей телевизионных передач. Это произвело на маму Марка впечатление.

А вот бабушку Аллу расстроило знакомство с Надей, и она потом сказала Марку:

— Это не твоя девушка. Ты будешь с ней, как «Муля, за мной!», «Муля, не нервируй меня!» — Бабушка имела в виду властную героиню киноактрисы Фаины Раневской в фильме «Подкидыш».

Итак, свадьбу назначили. У Иосифа, отца Марка, советского педагога, сразу заболела голова: где достать тысячу рублей? Приглашая одних на свадьбу, приходилось звать и других, ведь у него было неисчислимое количество знакомых и друзей в городе.

Деньги он одолжил у своего приятеля — подпольного миллионера, с возможностью отдавать долг в течение года без процентов. В стране коммунистов действовали свои законы — «коммунистические»: «ты мне, я тебе».

Марк не особенно беспокоился об этих проблемах, продолжая витать в облаках. Он и свадьбы-то не хотел. Отец Марка был согласен с сыном: «Зачем это нужно? Пусть поживут вместе год-два, притрутся друг к другу».

Но мама невесты была непреклонна: «У меня одна дочь! У нее должна быть особая свадьба!»

Приглашен был даже известный узбекский композитор и музыкальный деятель Мухтар Ашрафи в качестве почетного гостя. К тому времени он уже являлся ректором консерватории, где отец Марка преподавал историю КПСС. Одно время он был в опале за плагиат, но вскоре ему вернули прежний статус. Отец считал, что такой гость украсит свадьбу. Надя также была знакома с Ашрафи, поскольку писала реферат о его творчестве и брала у него интервью. Когда Марк и Надя где-нибудь встречали Ашрафи, он всегда подчеркнуто и тепло приветствовал Надю, мельком замечая Марка. Марк гордился тем, что такой знаменитый человек уважает его избранницу.

Весть о женитьбе Марка на Наде разлетелась среди знакомых, и в глазах окружающих читалась какая-то «темная туча несправедливости». Романтичный папа Марка не понимал, почему все так обеспокоены этим браком. Будучи человеком с чистой душой, он не верил в ту грязь, которой обливали Надю.

— А! Сплетни! — говорил он.

Марка это вообще не интересовало.

— Иосиф, что ты творишь? — спросил отца его знакомый Абрам Моисеевич при встрече. — У тебя один сын! Он же еще как ребенок… — Абрам Моисеевич был так расстроен, что даже забыл почесывать свои яйца во время беседы, как обычно.

— Это все сплетни, Абраша, — ответил Иосиф. — Люди есть люди.

Однажды Марк встретил на улице свою бывшую возлюбленную Татьяну.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально, — ответил Марк, доедая мороженое, которое купил, не предполагая встречи с ней. — А ты как?

— Слышала, что женишься? — поинтересовалась она, не ответив на вопрос.

Марк кивнул.

— Говорят, она плохая… — сказала Татьяна с грустью.

— Плохая?.. — повторил Марк с иронией, ухмыльнувшись.

— Ну ладно, пока! — попрощалась Татьяна, и в ее голосе звучало сожаление скорее о судьбе Марка, чем о разрыве их отношений.

Друг Давидкин при встрече сказал Марку:

— А я думал, ты просто искал женщину. Не ожидал, что ты решишься на женитьбу.

К ним подошел Петя Будков, с которым они учились вместе на фортепианном факультете. Марк никогда не дружил с ним: они были очень разными. Петя был простым парнем, общался со старшими ребятами криминального типа. Он был ближе к реальности, заботясь о больной маме, которая едва могла его содержать.

Подойдя, он посмотрел прямо в глаза Марка:

— Я хочу с тобой поговорить!

Они отошли в сторону, к окну.

— Это, конечно, не мое дело, — начал Петя, — но я должен тебе сказать… Надя не твоя пара. Верь мне! Я видел ее с такими крутыми ребятами! Ты подумай… Мне-то все равно. Ты хороший парень, неиспорченный. Мне просто обидно за тебя по-человечески.

Но Марк не чувствовал опасности, как будто находился под гипнозом какой-то странной неизбежности. Он не придал значения тому, что даже этот простой парень Петя неравнодушен к этой женитьбе. Когда Марк рассказал об этом дома, бабушка Алла высказалась так:

— Видишь ли, люди не без сердца и не так уж и плохи, как многие думают. Им обидно видеть, как зло торжествует, — видеть тебя с этой Надей.

— Не знаю, — сказал Иосиф. — Не знаю…

— Не слушай никого! — вмешалась мама. — Злые языки! Девочка хорошая, умная. И все тут!

— Если не понравится, разведемся, — сказал Марк.

— «Разведемся»? А кто будет выплачивать долги за свадьбу целый год? — отозвался отец с иронией.

Впрочем, Иосиф безумно любил детей и был готов ради них на все.

Неожиданно Марку позвонил Фима Будник, с которым он учился в музыкальном училище, хотя толком не знал его. Тот встречался тогда с красавицей Леночкой Ландау — маленькой, как Дюймовочка. Смотрелись они забавно: Фима был очень высоким, даже чересчур, но при этом хорош собой. Этим он и запомнился. Давидкин, влюбленный в Леночку, мечтал набить морду сопернику, но осуществить это было практически невозможно из-за гигантского роста счастливца.

Когда Марк поднял трубку, тот представился и сразу же перешел к сути:

— Я звоню тебе, чтобы предупредить — не делай ошибку.

Марк промолчал, но уже догадался, о чем пойдет речь.

— Я о Наде, — пояснил Фима. — Она уже давно не девственница, и я знаю, с кем она спала. Я с ней встречался и лазил к ней в трусики, когда она была еще девочкой. Но я быстро расстался с ней по совету моих друзей.

— Почему я должен тебе верить? — спросил Марк.

— Это, конечно, твое дело, но обидно видеть, как эта сволочь охмурила такого парня, как ты.

— Зачем ты в это лезешь, Фима? — услышал Марк далекий женский голос с типично еврейской интонацией. — Оно надо тебе?

«Наверное, его мама», — подумал Марк.

— Не знаю… — замялся он. — Она говорила мне, что встречалась с каким-то армянином, но вскоре бросила его и между ними ничего такого не было.

— Все врет! — ухмыльнулся Будник. — Его мать отвадила ее: битая тетка, раскусила Надю с первого же взгляда.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Марк.

Он так расстроился, что не успел сказать спасибо Буднику. «А впрочем, за что спасибо? — задумался Марк. — Возможно, он мстит, потому что Надя послала его на хрен…»

— Чего ты такой бледный? — забеспокоилась бабушка Алла, увидев внука.

Она любила его безумно с момента его рождения, даже больше, чем внучек. Отдала ему много сил, пока он рос. Теперь ей было тяжело видеть, как он заблудился в этих человеческих джунглях, где действуют те же законы, что и в африканских: кто кого-то проглотит, тот и выживет.

На следующий день Марк, встревоженный словами Будника, позвонил Наде и рассказал об их разговоре.

— Можешь прийти ко мне? — попросила она взволнованным голосом.

Через час, когда Марк зашел к ней, в комнате сидели Надя и ее мать. Они были напряжены, словно готовились к бою.

— Позвони Буднику сейчас, — настояла Надя. Ее голос дрожал, но звучал решительно.

— Я не знаю его номера, — ответил Марк.

Надя сама набрала номер и протянула трубку Марку.

— Попроси его подтвердить, что говорил тебе вчера, — сказала она, беря трубку параллельного телефона.

— Алло! — ответили по телефону.

— Фима?

— Да, Марк, это я.

— Ты можешь подтвердить, что говорил мне вчера, или ты просто пошутил? Я все время об этом думаю.

— Я тебе сказал правду, — ответил Фима. — Она недавно рассталась с этим армянином, а прежде жила с другим парнем. Говорить о нем не буду, он из криминального мира. Хочешь — верь мне, хочешь — не верь, твое дело.

— А с Надей вы давно знакомы? — спросил Марк, пытаясь продлить разговор.

Будник молчал, будто что-то заподозрил.

— Ты ведь понимаешь, что из-за этого я могу порвать с ней отношения? — добавил Марк.

— Да, я знаю… И знаю, что Надя сейчас слушает нас, — сказал Будник угрюмо.

— Он догадался, — Марк, растерявшись, повернулся к Наде.

— Будник, ты подонок! — взорвалась Надя. — Ты импотент! Я тебе отомщу! — кричала она в трубку, и на ее лице резко выступили багровые пятна.

Марк никогда не видел ее в таком состоянии.

— Ты импотент! — повторяла она без конца, словно это было самое страшное оскорбление. — Я сделаю так, чтобы все об этом узнали. Я тебя послала, а не ты меня. Теперь ты мстишь мне?

— Ладно, ладно, я импотент, — повторял Будник, смирившись с разоблачением. — Согласен… Я виноват, — пытался он ее успокоить.

Вдруг из спальни выскочил отец Нади — он оказался дома и все слышал. Выхватив телефон из рук дочери, как разъяренный тигр, он налетел на Будника:

— Слушай, ты! Подонок! Я сотру тебя в порошок! Приходи сюда сейчас же!

Дело приняло крутой оборот, и для Марка это стало полной неожиданностью.

— Хорошо, я сейчас приду и извинюсь, — сказал Будник.

— Нет, не приходи сюда! — кричал отец в бешенстве. — Лучше не приходи. Я за себя не ручаюсь. Чтобы я тебя не видел!

Он бросил трубку и вернулся в спальню.

— Я его таким еще не видела, — сказала мать Нади, сама испугавшись. — Видишь, как он тебя любит!

— Да! — улыбнулась довольная Надя.

Постепенно все успокоились, разговорившись о том о сем и обсуждая, какой он негодяй, этот Будник.

— Я его послала первая, — оправдывалась Надя.

Марк должен был кому-то из них верить, и, естественно, он выбрал Надю. Все утихло.

Иногда Марк вспоминал об этом эпизоде. «Ведь я его подставил тогда, — переживал он. — Будник, чужой мне человек, хотел только добра. Если у кого-то безумие граничит с гениальностью, как говорил Люсик, то моя инфантильность граничит с безумием. Впрочем, я просто несовершенен, как и большинство людей. И с этим нужно как-то жить», — успокаивал он себя.

На свадьбу пришло много гостей. Все в городе уважали отца Марка и были рады оказаться среди приглашенных. Когда по традиции Марк танцевал с невестой первый брачный танец, двоюродный брат отца Марка Вовик уже хорошо выпил и начал плакать, как ребенок. Мать Нади выразила возмущение Иосифу:

— Что это такое?!

— Да не обращайте внимания, — ответил отец Марка. — Он всегда плачет, когда напьется.

А сам подошел к двоюродному брату и тихо сказал:

— Вовик, что ты делаешь? Прекрати! Все видят!

— Какого парня продали! — воскликнул Вовик. — Посмотри, Иосиф, на нее в этой фате. Это же пантера! Удав и кролик! — И Вовик продолжал плакать и причитать: «Какого вы парня продали!»

В целом свадьба прошла торжественно и всем понравилась. Знаменитый Ашрафи сидел на самом почетном месте. Гости были довольны прекрасным столом, музыкой и просторным помещением.

— Это первая брачная ночь для моей дочери, — сказала с гордостью мама Нади отцу Марка.

«И так понятно, — подумал удивленный Иосиф. — Зачем об этом говорить?»

Для Марка это действительно было первое сексуальное сближение с женщиной, и Надя в его представлении все еще оставалась девушкой.

Пришли они к Марку в квартиру после свадьбы очень поздно. Надя тут же разделась, и Марк тоже. Они легли в постель, заранее приготовленную на широком раскладном диване, который теперь служил кроватью для счастливых молодоженов.

Надя торопилась, Марк ей нравился, и она очень хотела его. Он прижался к ней, совершенно голой, обвив ее стройные ноги своими ногами, и тут же возбудился.

— Ой, как хорошо! — воскликнула она в истоме. — Наконец! — Она возбужденно тяжело дышала. — Не торопись, не волнуйся, — сказала она, как опытный капитан, управляя действиями Марка, когда он коснулся ее влагалища и вошел в нее.

Половой акт продолжался недолго: Марк еще не успел научиться задерживать эякуляцию.

— Для первого раза сойдет, — тихо произнесла счастливая невеста. — Давай я заменю простыню, она испачкалась кровью, — вдруг сказала она.

— Откуда кровь? — спросил Марк. — А, ну да… — сообразил он чуть позже.

— Я ведь девушка! — произнесла Надя и, сверкая красивым задом, весело направилась в ванную, чтобы постирать простыню.

— А зачем это делать ночью? — пожал плечами Марк.

Ответа не последовало.

Утром Наде звонила ее мама, и они что-то тихо обсуждали.

— Ты можешь позвонить моей маме? — вдруг попросила Надя Марка.

— Зачем?

— Скажи ей: «Спасибо за вашу дочь!» — и что ты счастлив. Пожалуйста… для меня.

— Не понимаю, зачем это нужно… Но ладно.

Марк выполнил ее просьбу, не понимая не только зачем, но и вообще ничего, как будто он родился только вчера, а не двадцать лет назад.

— А зачем твоя невеста стирала простыню? — спросила бабушка Алла, когда утром занесла печеные сладости в его комнату. — Я же все подготовила.

— Там кровь была, — ответил Марк.

— И ты видел?

— Я и не смотрел.

Бабушка безнадежно вздохнула, окинула внука тяжелым взглядом и ушла.

Время шло своим чередом. Молодые, казалось, притирались друг к другу. Однако Надя была недовольна сексуальной стороной их отношений: Марк быстро завершал. Но вскоре он научился этому затейливому искусству, и Надя начала получать удовлетворение. Ее оргазмы были очень громкими — она аж визжала. Это не очень нравилось Марку. Он формировался под влиянием более тонких и романтичных образов, таких как святая Инесса на картине Риберы, в которую был безумно влюблен.

Однажды он встретил во дворе Лару. Она остановилась и долго смотрела на него глазами, полными слез. Так и не вымолвив ни слова, она попрощалась и ушла.

«Если бы она не предала меня в детстве, — подумал Марк, — я, возможно, был бы с ней сейчас. Она была моей первой любовью. Детской? Да, но это самое ценное. Первая! А Надя? Аппетитная женщина. Но, боюсь, не для меня».

Отец Марка однажды встретил Абрама Моисеевича.

— Ну как дела, Иосиф? Как молодые?

— Да так… — пожал отец Марка плечами.

— Что так грустно, Иосиф?

— Она совсем не подходит моему сыну. Грубая, наглая. Со всеми уже рассорилась. По трупам готова идти — такое у меня сложилось впечатление, Абраша. Сын постоянно с ней в каких-то конфликтах. Нервный, в напряжении. Нет, это не жизнь!

— Я не хотел говорить, Иосиф, но теперь скажу, — почесывая яйца, начал Абрам Моисеевич. — Мой родственник Сёма Мильштейн, гинеколог, — знаешь его? — видел невесту твоего сына в больнице за неделю до свадьбы.

Иосиф вопросительно посмотрел на него.

— Да, да. Она была с матерью и обращалась к гинекологу, чтобы ей сделали операцию и вернули… в девичье состояние… для первой брачной ночи.

— Теперь понятно! Да для моего сына, олуха в таких делах, и этого не надо было делать. Он и так бы поверил, что она спала со святым духом.

Марк и Надя были еще студентами. Приходилось много заниматься. Стипендий на жизнь не хватало, родители немного помогали.

Дед Марка Паруйр жил в своей комнате тихо, никому не мешая, — бывший аристократ. Целыми днями он пропадал где-то — навещал свою старенькую подружку или ремонтировал диваны знакомым, вынужденный подрабатывать из-за мизерной советской пенсии.

Иногда он жаловался бабушке Алле:

— Жена внука смотрит на меня так, будто ждет моей смерти.

— Не волнуйся, старый, не дождется! — отшучивалась бабушка. — Все армяне у нас долгожители.

Но тем не менее она очень переживала за Марка.

В общем, отношения Марка с Надей стремительно катились под откос.

Надя писала курсовую работу по творчеству Мухтара Ашрафи и встречалась с ним дважды в неделю у него дома. Марк относился к этому с пониманием, но все равно удивлялся, когда она задерживалась.

— Что можно столько времени обсуждать? — спрашивал он.

Надя злилась и разыгрывала спектакль, как перед ревнивым мужем, хотя Марк не ревновал — просто недоумевал. Но Надя устраивала сцены по любому поводу. Даже во время секса могла возмутиться, чуть ли не руки в боки: «Ну? И долго я буду ждать?» После такого Марк какое-то время вообще избегал близости с ней.

Однажды дед Паруйр срезал немного виноградных листьев с лозы, обвивавшей веранду и создававшей тень. Из этих листьев бабушка Алла собиралась приготовить традиционную армянскую долму — завернуть в них сочный мясной фарш с рисом и пряными травами.

Надя устроила сцену Марку по этому поводу.

— Он же ухаживает за этим садиком еще с тех пор, как вернулся с фронта, — пристыдил ее Марк. — И вообще, он взял совсем мало листьев для этого блюда. Попробуешь?

Когда все собрались за общим столом у родителей, долму подали горячей, с соусом из мацони и чеснока. И здесь Надя устроила очередную сцену, жалуясь на мужа:

— Марк никогда не скажет моей маме: «Как я вам благодарен за вашу дочь, Анна Михайловна!» Или: «Я счастлив с ней!» — И неожиданно расплакалась.

Отец Марка удивился такому ее неадекватному поведению и сказал:

— Ну, может, вам лучше развестись, пока нет ребенка?

Скандал из-за совета отца она закатила Марку позже. А ее мать стыдила его за то, что он не сделал ее дочь счастливой.

Марк постепенно терял терпение и из пушистого кролика превращался в агрессивного зверя.

— Ничто и никто тебя никогда не удовлетворит! — возмущался он.

Иногда у молодоженов было просветление в отношениях, и они посещали театры, концерты или ходили в гости. Но и там поведение и случайные реплики Нади вызывали у Марка недоумение. Надя чуть не с вожделением провожала взглядом каждого хоть немного интересного внешне мужчину. Чересчур интеллигентных или щуплых она шутя называла «шмулики».

— Ну а этот? — смеясь, спрашивал ее Марк.

— А этот? Мужик! Настоящий ёбарь, — вроде как шутила она.

Марк не придавал этим комментариям значения и смотрел на ее выверты как на развлечение. Но когда он поговорил на эту тему с отцом, у лысеющего папы последний волос на голове встал дыбом.

— Ничего себе! Да-а, Марк, ну и женушку ты нашел! Твой брак, дорогой сынок, надо занести в Книгу рекордов Гиннесса.

— Что это? — спросил Марк.

— Это ежегодный сборник мировых рекордов. В него включают уникальные достижения людей, природные феномены и научные факты. У тебя «природный феномен», дорогой сын, — произнес он как приговор.

Шутки шутками, но Марк был на пределе своего терпения.

По учебе он готовил фортепианную партию из оперы Чайковского «Пиковая дама», чтобы аккомпанировать вокалистке. Он пользовался клавиром — нотами, которые Надя взяла в библиотеке для своей студенческой работы. Эту редкую книгу было трудно достать, так как ею пользовались многие.

Когда он сидел за инструментом и разучивал свою партию, Надя, проходя мимо, разразилась руганью:

— Опять не обернул обложкой мой клавир! Сколько раз я тебе говорила? Не бери больше эту книгу у меня — ищи теперь сам в библиотеке!

Марк побледнел. Терпение лопнуло. Он схватил огромную, тяжелую книгу клавира гениальной оперы Чайковского и запустил ее в Надю.

Счастье, что «опера» пролетела мимо ее виска. Надя взбесилась:

— Я тебе отомщу! Сука! Сделаю тебя импотентом!

— Да ты и так это сделала! Меня воротит от тебя.

— Если мы разведемся, — пригрозила она, — я распущу слух, что ты импотент, и именно поэтому я ушла.

— У тебя все импотенты! Плевать мне на тебя и твои слухи!

В бешенстве Надя бросила вещи в сумку и ушла к родителям.

Вечером Марк сообщил родным, что разводится. Мать, стараясь успокоить разъяренного сына, возразила:

— Помиритесь! Девочка будет страдать.

— Молчи! Дура ты такая! — вмешалась бабушка Алла. — Ты все правильно решил, Марк-джан! — поддержала она любимого внука.

— Давно пора! — с облегчением выдохнул отец. — Сын освободится! — Затем снова вздохнул, но уже по другому поводу: — Надо выплачивать долг за свадьбу.

Через неделю Надя пришла вместе с родителями, чтобы поговорить и забрать свои вещи. Отец Нади долго не выдержал разборок и перед уходом назвал жену и дочь «шляпами», а Марку, которого немного уважал, сказал:

— Тебе, Марк, можно жениться не раньше чем через десять лет.

Когда в комнату вошел дед, мать Нади почему-то заплакала, увидев его.

— Ну что у вас происходит? — обратился Паруйр к внуку, стараясь для приличия хоть как-то поучаствовать.

Марк что-то промямлил, толком не ответив, лишь пожал плечами. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что деду объяснить это мог только Всевышний.

Когда грузчики забирали вещи, Надя умудрилась стащить польский эстамп, который ей всегда очень нравился и был модным в то время. Марк, заметив это, ничего не сказал. «Да хрен с ней!» — подумал он.

Прошел месяц. Приближались новогодние праздники, и вдруг Надя позвонила и сказала, что хочет прийти поговорить.

— Сейчас поздно, давай завтра, — Марк попробовал отложить встречу.

— Хочу вернуться к тебе. Можно я приду сейчас и останусь на ночь?

— Приходи, — ответил покладистый Марк.

Когда они сидели рядом в комнате Марка и беседовали, время уже было позднее. Она старательно оголяла колени и даже выше, демонстрируя свои красивые длинные ноги и соблазняя его. У него помутнело в голове от желания обладать ею снова. Она по-прежнему оставалась шикарной женщиной. Однако Марк пересилил себя и решительно ответил, что не хочет сходиться с ней.

Как джентльмен, он предложил проводить ее. Марк зашел к деду, чтобы одолжить денег. Тот сидел с напряженным видом, догадываясь, что происходит в другой комнате.

— Зачем тебе деньги? — спросил дед.

— Я провожу ее домой на такси. Уже поздно.

Бедный Паруйр, переживший в жизни столько драм и трагедий, вскочил на радостях, торопливо нашел деньги и протянул их Марку.

Это была последняя встреча Марка с Надей наедине.

— Иосиф, срочно оформляй развод! — настаивал Абрам Моисеевич, когда встретил отца Марка. — Она нагуляет ребенка, и твой сын будет платить за это всю жизнь.

Иосиф сразу договорился со своим близким другом Володей Солдаткиным, влиятельным работником городского комитета партии, чтобы ускорить формальный процесс развода.

Когда Надя и Марк сидели в ЗАГСе и ждали, вошел солидный мужчина в модной шляпе и плаще и направился прямо к заведующей. Все работники почтительно встали. Тот что-то сказал заведующей и сразу ушел.

— А кто это? — взволнованно спросила Надя у Марка. Ее впечатлил представительный вид мужчины; казалось, она была готова отдаться ему прямо сейчас.

— Это друг моего отца Солдаткин. Он поможет нам ускорить развод, — ответил Марк.

Все формальности были выполнены мгновенно, и бывшие влюбленные расстались навсегда.

В консерватории новость о разводе облетела всех, и Марка встречали как лауреата международного конкурса имени Чайковского. Его обнимали и поздравляли как студенты, так и педагоги, даже те, у которых он никогда не учился.

Старейший педагог фортепиано Лия Борисовна обняла Марка и поцеловала его в щеку.

— А теперь паспорт замени, и чтобы там не было даже намека на штамп, — произнесла она со счастливой улыбкой и пошла с видом, как будто свершилась воля Божья и на земле восторжествовала высшая справедливость.

Месяца через два после новогодних праздников отец подозвал Марка и сказал:

— Я хочу показать тебе одно поздравление, которое я получил на Новый год от своих студентов.

— Ну и зачем? — спросил Марк. — Я знаю, что все тебя любят и уважают!

— Это поздравление я получил до твоего развода, но не показывал тебе, — отец протянул Марку открытку.

Марк прочитал печатный текст крупным шрифтом:

«Дорогой Иосиф Аркадьевич, поздравляем вас с наступающим Новым годом! Желаем вам здоровья и успехов в вашей замечательной педагогической деятельности, а также того, чтобы ваш сын Марк скорее разошелся с этой блядью Надей, которую ебет Мухтар Ашрафи. С любовью, ваши студенты».

— Почему не показал мне это раньше? — спросил Марк.

— А зачем? Я ведь не был уверен, что это правда.

— А теперь?

Вместо ответа отец предложил:

— Давай на радостях сходим в панорамный кинотеатр. Там идет новый интересный фильм. Так и отметим твою свободу!

Фильм действительно оказался увлекательным, и свобода для Марка засияла новыми цветами радуги, которая повисла над городом после весеннего дождя. А впереди была целая жизнь!

^[1] Как мне природа

Блестит вокруг,

Как рдеет солнце,

Смеется луг. (Пер. С. Заяицкого.)