запоздалая рецензия на книгу
Кому угодно назови эту фамилию, спроси откуда она, и в девяноста случаях из ста услышишь безошибочное: как же, это Пушкин, поэма «Полтава». Да ещё и процитируют:
Уходит Розен сквозь теснины,
Сдаётся пылкий Шлиппенбах.
Фамилия, что и говорить, историческая, звучная, к нашей классике отсылающая. Вот потому-то я почти машинально взял в руки книжку, на обложке которой значился автором некий Николай Шлиппенбах.
Книжечка, должен признаться, непритязательного вида, да и внутри, как полистаешь, не сразу поймёшь – что это и зачем оно нужно? Такие книжки большей частью издают за свой счет либо начинающие авторы, уверенные в своей молодой гениальности, либо авторы перезрелые, которым на склоне лет вздумалось поведать миру перезрелые плоды их многомудрых размышлений. Расходятся такие книжки трудно, опытному книгочею их самодельность видна издалека, большей частью они просто раздаются авторами и их сочувствующими, но и тогда раздать весь тираж не всегда получается. Словом, книжечка на вид так себе. Но поскольку отдавали её бесплатно, придираться автор данных строк не стал. Перефразируя пословицу, дарёной книжке в оглавление не смотрят. Бесплатно можно взять даже поваренную книгу, при этом будучи противником гурманства.
Поначалу книжка подтвердила опасения. Даже название её претенциозно – «Путешествие во времени далёком и близком», а всего-то автобиографические записки никому не известного человека. Неужели он всерьёз надеялся, что фамилия его вытянет и всё оправдает? На графоманство вроде бы не похоже, но и на мемуаристику не очень. Странная такая смесь семейного альбома и пространных путевых записок. В книге полно стихотворных столбцов, занимающих иной раз целые страницы, а также любительских фотографий весьма слабого качества. Стихи принадлежат, конечно, автору, а фотографии, по его замыслу, дают представление о нём самом, его родственниках, друзьях и знакомых. Но у Герцена, например, не было фотографий, а «Былое и думы» мы с горячим интересом перечитываем вот уже почти двести лет. Одним словом, взялся я за эту книжечку не скоро и без всякого энтузиазма.
Но что-то в ней притягивало, что-то заставляло полистать и почитать, хотя бы фрагментарно. Фрагментарно я и начал, притом начал с середины. Вскоре вынужден был вернуться к началу, а потом, уже невольно, принялся читать по-настоящему. И постепенно стало вырисовываться что-то увлекательное и по-серьёзному содержательное.
* * *
Николай Андреевич Шлиппенбах родился в 1928 году в Тобольске, в ссылке, где всего лишь десять лет назад томился, тоже в ссылке, бывший император Н.А.Романов с семьей и обслугой. Нет, сослан был не новорожденный и даже не роженица, а, разумеется, отец ─ Андрей Павлович Шлиппенбах, за которым в точном соответствии с традициями декабристок последовала жена. Дворянин, барон, пусть даже бывший, да ещё с приставкой «фон», такой, конечно же, не мог в то время долго оставаться на свободе. Для начала только сослан, место ссылки определено ‒ Тобольск. Режим не был поначалу слишком строгим, отец учительствовал в местной школе, преподавал английский и немецкий языки, мама стала чем-то вроде культпросветработника, организовала самодеятельный детский театр, пользовавшийся у тамошних детей большим успехом.
Дальнейшее последовало в знаменитом 1937 году. Последовал арест. Быть арестованным в 1937 году, да притом находясь уже в ссылке, да притом с такой опасной баронской фамилией…
«Время ссылок миновало, ‒ пишет Н.А.Шлиппенбах. – Впереди – ГУЛАГ. Папа предчувствовал, что прощание с нами последнее. Я впервые увидел его слёзы. Сколько бы с тех пор ни прошло лет, стоило лишь посмотреть на папину фотографию с его умными добрыми глазами, мне кажется, я вижу содрогающий душу его прощальный взгляд».
Увы, судьба Андрея Шлиппенбаха через два десятилетия один в один повторила судьбу Николая Романова: вначале ссылка, затем пуля.
Мать Николая, Анна Михайловна (в девичестве Петрункевич), будучи женщиной умной и предусмотрительной, всё поняла. К тому же её предупредили доброжелатели: через день или два явятся и за ней, а сына определят в детдом. Не мешкая, собрала вещи и под утро уехала с девятилетним Колей, спасла и себя, и его. Вот такое милое начало жизни и всей биографии автора книги. Дальше будет не легче.
Пересказывать всю книгу ─ только её портить. Но какую-то канву наметить всё-таки придется, чтобы предполагаемый читатель понял, о чем речь.
Родословная автора заинтересовавшей нас книги впечатляет. По отцовской линии он действительно дальний отпрыск того самого Шлиппенбаха из «Полтавы», шведского генерала по имени Вольмар. Также есть в его жилах толика крови не менее знаменитого М.А. Бакунина, основоположника отечественного анархизма. По материнской линии он правнук И.И. Петрункевича, известного политика последних царских лет, общественного деятеля, по партийной принадлежности ─ кадета. Этому человеку удалось избежать пролетарского гнева, он умер в эмиграции, в Праге, в том же 1928 году, в каком появился на свет наш герой, его правнук. Но ещё большей фигурой, а на мой взгляд, фигурой грандиозной, является хотя и не родственник, но самый близкий друг семьи Петрункевичей, а стало быть и Шлиппенбахов ─ академик В.И.Вернадский. Фигура это мировая, знаковая, безоговорочно всеми ценимая и признаваемая. Даже советская власть уважала Вернадского, и не только не преследовала его, но всячески заботилась и окружала благами, званиями и должностями.
Владимира Ивановича Вернадского ещё при жизни стали называть Ломоносовым двадцатого века. Петербуржец по рождению, выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, ученик Д.И.Менделеева, А.М.Бутлерова, А.И.Воейкова, сам впоследствии преподаватель в Московском и Петербургском университетах, выдающийся учёный и мыслитель, зачинатель планетарного образа мышления, основоположник геохимии, биохимии, генетической минералогии, создатель учения о ноосфере, он после февраля 1917-го года вошёл в состав Временного правительства, стал товарищем (заместителем) министра народного просвещения. Пострадал за это впоследствии не слишком сильно, выручила его научная известность и репутация человека далёкого от политики. Николая Шлиппенбаха академик знал, любил и считал его то ли внуком своим, то ли внучатым племянником. Впоследствии академик следил за судьбой Николая и не раз вызволял его из опасных ситуаций.
Так что же было дальше, после отъезда, то есть, бегства, матери с девятилетним Колей из Тобольска? Мать привезла сынишку домой, в Москву, сдала на руки своему отцу М.И.Петрункевичу, а сама на время скрылась. Искали её или нет, мы не знаем. Примерно через год отец и дочь решили, что Москву лучше покинуть, и перебрались в Ленинград, где ситуация была спокойнее, а шансов уцелеть по их представлениям больше. И расчет их оправдался: три последних предвоенных года, как напишет потом сам Николай Шлиппенбах, «отложились в моей памяти как самые счастливые в моём коротком детстве». Счастье заключалось в том, что их не разыскивали, не арестовывали, не ссылали, не тягали на допросы, в том, что они просто жили как жили вокруг все люди. Вот как немного нужно было в то время для счастья!..
В Ленинграде поселились в небольшой квартире на Васильевском острове вблизи Гавани, на улице с трогательным названием Детская. Один бог ведает, почему она стала так называться, до революции ведь называлась Княгининской, но, согласимся, такое новое название не может не согревать детскую душу, обитающую на этой улице. Детской улице и своему короткому детству на ней Н.А.Шлиппенбах посвящает довольно объёмистую главу. К слову сказать, улица Детская существует и ныне в Санкт-Петербуге практически в неизменном своём виде.
А тучи между тем сгущались. И над Шлиппенбахами, и над страной. «Начавшаяся финская война, — пишет автор – запомнилась очередями за маслом в магазине и затемнением в городе». И вот грянула Великая Отечественная. Звучащая по-немецки фамилия вполне могла обратить на себя внимания бдительных органов, но в этот раз повезло, обошлось. А другая тоже очень по-немецки звучащая фамилия Берггольц зазвучала вскоре в блокадном Ленинграде во весь голос, помогая лениградцам выживать.
Судьба блокированного Ленинграда всем известна. Выжить в блокаду удалось не всем, ещё меньшему числу удалось эвакуироваться. Шлиппенбахам эвакуироваться удалось, правда, не всем: дед (отец матери М.И. Петрункевич) умер зимой, в декабре 1941-го, а Николай с матерью благополучно пересекли Ладогу в апреле 1942 года. Затем следует вот какой эпизод. Движется эшелон с эвакуированными ленинградцами, на него налетают немецкие самолёты. При налёте поезд останавливается, пассажиры выбегают из вагонов, рассыпаются по полю, укрываются где можно, падают ничком на землю. И вот этих-то лежащих на земле эвакуированных, большей частью женщин с детьми и пожилых людей, немецкие лётчики прицельно и методично расстреливают из пулеметов. Вы представляете предсмертные ощущения этих вывезенных из блокированного Ленинграда, только что спасшихся от голодной смерти измученных людей?..
Мама, к счастью, уцелела. Николай был ранен пулемётной пулей. Повезло невероятно ─ только ранен. Правда, ранен в ногу, опухшую от цинги ещё там, в Ленинграде; правда, медицинской помощи рядом не было; правда, мама была уже очень плоха от болезней и всяческих потрясений. Ногу ему кое-как перевязал кто-то из пассажиров. Состав с уцелевшими после такого обстрела беженцами двинулся дальше.
В Сталинграде их обоих сняли с поезда и поместили в больницу. Мама там и умерла, в больнице, навсегда осталась в сталинградской земле. Николаю тринадцать лет, передвигается он с трудом, раненая нога непонятно ещё, то ли сохранится, то ли нет, но его всё же выписывают и «отпускают», то есть, выставляют на усмотрение божье.
«На следующий день после обхода врач сказал, что я подлежу выписке. Рана моя опасений не вызывает, достаточно будет амбулаторного лечения. ‒ Но мне больно опираться на ногу, — пробормотал я. – Мы оставляем тебе костыли. – А куда я должен идти, у меня и денег не осталось на дорогу. – Обратись в горисполком…» Такая вот гуманная забота о раненом из мессершмитовского пулемёта в ногу подростке. А к Сталинграду уже приближаются немцы…
Читать подобное непросто. Из похожего сюжета можно было бы сделать эпопею душераздирающего свойства, вроде «Доктора Живаго» или «Жизни и судьбы», или даже «Повести о настоящем человеке». А Шлиппенбах рассказывает нам об этом сжато, скупо, словно экономя нервы и слова для будущих глав и разделов своей неординарной автобиографии.
По факту военного времени его уже считают взрослым, и соответственно с ним и обходятся. Но он и сам уже действует, и думает как взрослый. Действует осмысленно и целеустремленно. Сумел вовремя покинуть Сталинград (на костылях!). Сумел устроиться в поезде, следующем на юг. Сумел сохранить все необходимые в таком пути документы. Сумел сохранить деньги и вещи, оставшиеся после мамы.
У него была бумага под названием «Эвакуационный листок», пункт назначения в нём ─ город Пенджикент в Таджикистане. Он туда и прибыл после месяца дорожных трудноописуемых приключений. Вы думаете, его встретили там заботой и лаской, дали место в общежитии, обеспечили питанием и медицинской помощью? Ещё чего! Его послали работать на рисовое поле. Целый день по колено в холодной воде. С больными и без того ногами, со всем больным внутри, что только может болеть у постоянно голодного подростка, перенесшего цингу и пулевое ранение. Спать ему пришлось в каком-то закутке какого-то убогого домишки. Но зато здесь не стреляли, не бомбили…
От работы на рисовом поле его освободили когда вдобавок ко всему заболел малярией, и до кого-то из начальства дошло, что парень может загнуться, тогда будет утрачена единица рабочей силы, да и отвечать за смерть эвакуированного подростка наверняка придётся. И рана на ноге стала гноиться, и ревматизм образовался…
Освободили от работы в поле и сделали его… нет, вы не изумляйтесь и не смейтесь, – сделали налоговым инспектором. Причём, инспектировать ему пришлось горные таджикские районы. Инспектирование заключалось в том, что он должен был вести учёт, подсчитывать количество голов овец у жителей кишлаков, записывать цифру, а потом доносить её куда следует. Как любят во всём мире налоговиков, объяснять не нужно. Как любят налоговиков в горном Таджикистане объяснять тем более излишне. Ему доходчиво разъяснили, что поскольку он передвигается от кишлака к кишлаку над кручей по горным тропинкам на ишаке, то однажды может сорваться в ту самую кручу, и поминай тогда как звали. Если, конечно, он станет чересчур усердствовать по службе, если не поможет таджикским овцеводам избегать чрезмерного налогообложения. Поразительная, согласитесь, страница в трудовой биографии несовершеннолетнего мальчика Коли. А вокруг, увы, не улица Детская на Васильевском остове, но Памир, крыша мира…
«Памир красив, но его красоты не компенсировали трудности дальних поездок по узким петляющим дорогам. Попробуй заставь осла перейти через висячий мост, качающийся над пропастью от любого движения. Ещё хуже увидеть на дороге фалангу, когда с одной стороны отвесная скала, а с другой глубокая пропасть. И долго ль вздумается этому страшному пауку сидеть на дороге? Весь лохматый, желтовато-серого цвета, величиной с куриное яйцо, ниже глаз выступает что-то острое, похожее на клюв… Фаланги, я слышал, прыгают. Ужас! Сколько всякой гадости водится здесь – малярийные комары, тарантулы, скорпионы…».
* * *
Останавлю свой беглый пересказ. Чувствую, что увлекся, и, чего доброго, перескажу своими словами всю книгу. Делать этого нельзя, потому что этой книге лучше быть прочитанной. Теперь я твердо убежден: она того достойна.
Совсем немного забегу вперед и сообщу нетерпеливому читателю, что Николая вызволил из Пенджикента никто иной как академик В.И.Вернадский, в меру своих сил и возможностей опекавший Николая, считавший его своим приёмным внуком. Не будь Вернадского, разыскавшего в конце войны Николая и организовавшего ему проезд на родину, неизвестно ещё, как сложилась бы жизнь автора записок. Благодаря Вернадскому, Николай вернулся в Ленинград, добился для себя жилья, поскольку прежняя их квартира на улице Детской, уже была занята, пошел работать и одновременно заканчивал школу. Напомним, что в 1945 году ему было всего только семнадцать лет.
В драматичной пёстрой биографии Николая Шлиппенбаха есть один любопытный период: в первое послевоенное время он несколько лет работал осветителем в Мариинском (тогда – Кировском) театре оперы и балета, где благодаря своей фамилии получил от товарищей кличку Шведский Полководец. Театр статусный, государственный, то и дело посещаемый гостями высокого ранга, отечественными и зарубежными. Многие считали своим долгом побывать за кулисами, пообщаться с артистами, сказать им что-то поощрительное. Осветитель Николай близко видел разных знаменитостей ‒ Ворошилова, Молотова, Кагановича, Микояна, Хрущёва, из иностранцев это Мао-Цзедун, Чжоу-Эньлай, Радж Капур, король Румынии Михай, генерал Эйзенхауэр (тогда ещё не президент), вдова президента США Элеонора Рузвельт. А однажды…
«В антракте мне позвонили из регулятора и попросили срочно к ним зайти, сверить включения. Я быстро спускаюсь вниз и вприпрыжку бегу по сцене к винтовой лестнице, ведущей в трюм. И у самой лестницы возле режиссёрского пульта вдруг налетаю на Берию (!). Не знаю, кто из нас больше перепугался. Он, конечно, ничего подобного не ожидал, и сквозь пенсне пронзил меня уничтожающим взглядом. К счастью, он и крикнуть не успел, как я скатился вниз по лестнице, не считая ступенек».
Едва не налетел на Берию… Как тут не вспомнить фалангу или тарантула на узкой горной тропинке в Памирских теснинах. И та и другая встреча закончились для Николая, к счастью, без больших последствий, жизнь его продолжилась, и в общем сложилась благополучно.
Он отслужил в армии, поступил в вуз, получил хорошее гуманитарное образование, стал журналистом, хотя и местного масштаба, но однозначно успешным, женился, обзавёлся наследниками, овладел английским и немецким языками. Дожил до Перестройки, до распада СССР, побывал за границей, повидался с родственниками по отцовской линии в Австрии, в Германии в Англии. Умер в 2010 году.
Родился при раннем Сталине, ушел из жизни при раннем Путине. Такая вот интересная, очень непростая, драматичная поначалу, долгая жизнь.
Но вот что интересно лично мне… Такая жизнь, такая биография, должны бы вызвать, и у многих вызывали, неприятие как минимум режима, а бывало, что и всей неласковой для них страны. Перестройка открыла все шлюзы: пиши что угодно, ругай кого хочешь, а надумаешь уехать насовсем, так скатертью дорога. Ничего похожего у Шлиппенбаха нет даже в помине. Ни проклятий, ни претензий, ни хотя бы порицаний, ни мечтаний выехать на ПМЖ. Ни одного худого слова про страну. Кто-то посоветовал ему восстановить дворянство по отцу и получить бумажку о баронском титуле. Он сходу отклонил такой совет, отнёсся к нему саркастически. Всё говорит о том, что он всегда был, и остался до конца советским, русским человеком. Русским по воспитанию и советским по убеждению.
* * *
Автора нет с нами вот уже больше пятнадцати лет, и потому, не опасаясь огорчить его, скажу о самом слабом месте его книги. Это, безусловно, стихотворные фрагменты. Предполагаю, кто-то похвалил когда-то Николая Шлиппенбаха, убедил его, что пишет он отличные стихи. И понеслось-поехало! Хвалить человека, лишённого большого поэтического дара, зато склонного к рифмованию, воспрещается категорически! Это может обернуться неприятностями, или, в лучшем случае, ущербом для действительных способностей, как получилось у автора этой книги. Кто-то может и не согласиться, отругает не Шлиппенбаха, но автора данных строк за некорректные придирки. С такими людьми спорить не стану. Но не стану и читать стишки в этой хорошей в целом книге, отнесясь к ним как к искусственным заставкам, наподобие рекламных пауз в содержательной научной передаче.
В остальном же это книга настоящая, написанная настоящим человеком, настоящим языком о настоящей жизни. По нынешнему времени, это очень и очень немало. И даже больше – это замечательная редкость. Не художественная, к сожалению, а может, к счастью, проза, но так и просится под большое художническое перо в качестве сюжета для романа о том времени. Оно, то время, не покинет нас ещё очень и очень долго. Такие книги пишутся не для широкой публики, но в расчёте, во-первых, на людей близких, понимающих о чём идёт речь, а также на продвинутого читателя, небезразличного к истории страны и к неординарным людским судьбам.
В книге несколько удачных поздних фото самого Н.А.Шлиппенбаха – высокий, подтянутый, седовласый, серьёзный, с располагающим породистым (в хорошем, безусловно, смысле) открытым лицом, на котором словно отпечаталось давнишнее пережитое.
Книжные магазины сегодня завалены писательской продукцией. Встречаются, конечно, книги дельные, встречается проверенная временем нетленная классика, но большей частью это книжная попса, рассчитанная на читателя ниже среднего уровня. Придуманные картонные герои, высосанные из пальца сюжеты, бойкий, но безжизненный усреднённый язык. А вот сюжет и вот герой – пожалуйста, берите за основу для романа. Конечно, это материал такого уровня, что шустрый быстрописец с ним не справится, писатель нужен здесь серьёзный, основательный и попросту талантливый. Найдётся ли такой?.. Большой-большой вопрос…
Другой вопрос, не менее, а может быть, и более важный: как относиться к самопальным авторским книжечкам тысячи названий, выпускаемым микроиздательствами тиражами в 500, 300, 100, а то и в 50 экземпляров? Большинство из тех, кто считает себя литератором (а то и писателем!), относятся пренебрежительно. И в этом кроется серьёзная ошибка, кроется опасность проглядеть значительный талант, а если не талант, то человеческую драматичную историю, которая сама по себе может являться произведением, пусть не искусства, но уникальной судьбы автора, его жизненной параболы. Не станем же лениться, встретив на своём пути такую книжечку, возьмём в руки, пролистаем, приглядимся, и, возможно, кому-то из нас повезёт. Не автору, имею я в виду – тому, кто не посчитал за труд взять книгу в руки.
июль 2026 г.
———————————————————————————————————————
Шлиппенбах Николай Андреевич, «Путешествие во времени далеком и близком»
Санкт-Петербург, издательство «Арден», 2005 г. тираж 990 экз. усл.печ.л.35
