Когда папулька наконец умер, в больницу пришел фотограф, представляющий орган по контролю табачной продукции, и сфотографировал тело.
Фотограф был одет в голубую рубашку; серые, сильно поношеные Нью Бэлансы; синие джинсы, едва доходившие до щиколоток. На краях рубашки – следы от пролитого энергетика, смоченные слюной.
Всё происходило молниеносно. Он поздоровался, сглотнув около половины букв.
— Драсьте. Мои собол-я. Позвьте фотог-ию быренько.
— Что он говорит? — шепнула Лиза маме.
Мама кивнула фотографу. У мамы желтые черевички, практически без подошвы, и каждый раз, соглашаясь/кивая/делая любой другой жест, означающий согласие/смирение/одобрение, она делала маленькую дугу своими стопами, после чего происходило жуткое шаркание, потому что она давила, типа, всем своим небольшим весом на стопу. самое примечательное в ее личности то, как она ходила в черивичках: практически не поднимая ног, как бы прилипнув к полу. И каждый раз она жутко шаркала, и это шаркание бесило Лизу, как и желтые чешки, которые так сильно напоминало по цвету мочу с утра, когда она сдавала баночки в спортивном диспансере, и сидела в жутком туалете, пытаясь наполнить баночку, и куча других подростков стучались и жаловались врачам, что кто-то занял унитаз, хотя им тоже нужно, а она все не могла пописать, а потом эти баночки стояли открытые на металлической полке, и от них сильно пахло, а под баночками лежали бумажки с именем и фамилией, так что все это – в смысле, мамины чешки – жутко действовало Лизе на нервы. Не ясно, сознательно или нет, но в ее гардеробе – высоченные паленые Нью Роки, Баленсиаги и Конверсы на тракторной подошве – так что, если поставить их рядом, мать будет ниже где-то на ¾ головы, хотя по росту босиком, ну, они не драматически отличаются друг от друга.
Фотограф пристроился к телу со словами:
— Ой, какой ужас. После такого даже морковные палочки в рот не полезут – не то, что сигареты. Если б в мои 13 кто-нибудь показал это фото..
Папулька действительно выглядел так себе. На горле – огромная опухоль. Глаза, скатившись, лежали на верхней дуге опухоли, один из носков был порван на месте большого пальца. Ноготь на пальце был сгнивший, как это нередко свойственно неряшливым мужчинам, и покосившийся. Мама старалась не смотреть на ноготь, чтобы сдуру не выдернуть. Всем своим видом папулька являл отсутствие жизни. Он и в живом состоянии, даже в самых необходимых случаях, где нужно проявить бодрость/энергию/живость, выглядел каким-то контуженным, а сейчас тем более. Жутко комплексовал от своей флегматичности. От него веяло абсолютным бессилием. Иногда он, пытаясь привести себя в порядок, потирал изо всех сил ладошки, хлопал ими по бедрам, наставляя «Славно поработаем – славно отдохнем!» и так далее, но глаза его в эту секунду были такие пустые, что их можно было положить вместо камушка, и камушек вместо глаз – разницы никакой, и проходило пара минут, как он жутко уставал, и шел в ванну, где проводил то ли час, то ли еще больше, а потом шел спать.
Всем было жаль папульку, особенно маме. Мама пыталась вставить, что смерть ужасно повлияла на всех нас, и в том числе на папу, который даже как-то не ожидал с ней встретиться, и это видно по его лицу. Разумеется, ее слова не слишком подействовали ни на врача, который кашлял и, отвернувшись, бешено стучал по клавиатуре случайные сочетания букв, едва сдерживаясь, чтобы не захохотать во все горло; ни на фотографа, который, кажется, был безразличен ко всему, что связано с тем, что было до смерти.
Его голова напряжена, шея вытянулась как у лыжника. Правой рукой фотограф коснулся отцовского подбородка, чтобы поправить челюсть. Зубы неровно коснулись друг друга. Левой рукой щелкнул фотоаппарат.
Тем временем толпа за кабинетом без приглашения пытается попасть внутрь, узнав о «самой уродливой смерти в Истории». На Лизе – следы от сухого шампуня. Мама заметила, но промолчала.
– Торопилась?
– ?
– Как доехала?
– Хорошо, в целом.
Она ехала на Электричке Стандарт Плюс. Сначала 20 минут на автобусе, потом с Красногорска до Белорусской, где она пересела на 4 Диаметр и ехала до Нижегородской, и, боже, это заняло целую вечность.
Каждый день она преодолевала целую вечность. Работала в ПВЗ в Раменках, тк при поиске работы решила, что люди там, типа, побогаче, чем в Красногорске, и, соответственно, будут давать больше чаевых. оказалось, что там гораздо больше подлецов, получивших квартиру от бабушки – критически нищих, но очень горделивых, и каждая смена – впрочем, как и поездки в электричке – была жуткой нервотрепкой.
В электричках на нее постоянно пялились мужчины. Проблема пялящихся мужчин, казалось Лизе, заключалась в том, что часто они были безнадежно уродливы и агрессивно настроены. Началось это лет с 12, когда у девочки началась активная стадия роста, и она была очень напугана, старалась как можно меньше выходить из дому. Ездила только в гимназию, которая (вроде как!) была довольно престижной, и родители не были готовы менять ее на обычную школку во дворике – что, конечно, грустно. Ей было в 14, и она впервые поцеловалась в губы. Точнее – ее поцеловали. Это было аккурат перед словами «Двери закрываются». Он выбежал и прыгнул с платформы на рельсы, перепрыгивая через шпалы, чтобы не платить за проезд. Ноги его заплелись, и он упал и спустя 10 секунд куски его разлетелись по разным железнодорожным путям. Возможно, это было единственное справедливое событие, происходившее в жизни Лизы.
— Кто выше, на того снег падает первым, — говорил папа, отвечая на ее жалобы. — Ты красивая: чему тут удивляться? Нужно учиться не обращать внимание. Старайся воспринимать это как комплимент. Представь, что они говорят: “Блин, ты очень красивая, и мне правда хочется восхищаться тобой, как нормальный мужчина. Однако, у меня не получается восхищаться тобой по-нормальному, и мне очень грустно.”
Мама ужаснулась фразе фотографа, но виду не подала.
— У нашего отца, у моего мужа, серьезные заболевания. То, что он курил сигареты, — лишь побочный факт. Это как говорить, что бег вреден, потому что человек, занимавшийся марафоном на профессиональном уровне, сгорел в пожаре. Мы щедро платим. Точнее, вы щедро платите. Дофига денег. Спасибо вам за это, но прошу вас, не оставляйте такие комментарии погибшим. И хватит пялиться на мою дочь. Она не курит, и вашим интересам, к счастью, не соответствует.
На слове “дофига” Лиза замечает, что ее глаза, вообще-то, моргают, и, как бы, практически у всех людей глаза нередко моргают, хотя обычно никто этого не замечает. Мама почти никогда не говорила плохих слов, и “дофига” выходило за пределы допустимого. Лиза, наоборот, материлась, как однажды выразилась мама, “как мелкая потаскушка”.
— Девушка, что с вами? Я вообще в очках. Да и ни с кем не разговаривал. Знаете, в жизни видел кадры похуже. А вам я очень соболезную.
— Простите, простите. Кажется, горе помутнило мой рассудок, — сказала мама.
Она сделала несколько глотков из пластикового стаканчика у тумбочки, которой вчера пользовался больной. Горло задрожало, и несколько капель упало ей на блузку, которую она машинально приложила к губам, и обсосала в месте, где образовалось пятно. Во рту знакомый вкус воды, смешанный с полиэстером. в отличие от Лизы, у нее все шмотки из пластика, который она называет экоматериалом, потому что из-за него не убивают животных. Темно-фиолетовая блузка, красная юбка, перчатки – все куплено на Wildberries, где она регулярно закупалась с тех пор, как туда устроилась работать ее дочь. Ее дико забавляло и вызывало почти истерическое удовольствие заказывать товары в тот ПВЗ, где работала Лиза. Впрочем, Лизе тоже было прикольно: она стилизовала маму, разговаривая с ней, как с незнакомым покупателем, устраивая что-то типа Магазина-на-диване или «Модного приговора», и мама заказывала так много шмоток, что отказ ей сделали платным, но ей было все равно, и Лизе было все равно, и они игрались, и плевать хотели, когда сзади стояли ворчливые тетки и кричали «Ну что так долго?». Кажется, это были самые счастливые дни в их отношениях, и мама пиздецки по ним скучает.
— Готово. По дальнейшим договорённостям — завтра.
— …
— …
Пожал руку врачу, который тоже присутствовал при фото, пожал два пальца маме, потому что мама, ну, женщина, и не ясно, как с ней прощаться – обниматься довольно стремно, но и давать руку так же, как мужчине, кажется, не принято. Пальцы фотографа были грязные, как будто без перчаток смазывал велосипед, но красивые. Лиза повернула голову на отца. Из опухоли вылетела мошка и, подхваченная маминой ладонью, упала на пол.
— До свидания.
— До свидания.
Фотограф открыл дверь, после чего, залипнув на фотоаппарате и не заметив ступеньку, споткнулся, повалился на пол. Один из подростков схватил камеру и побежал. Его попытался поймать врач, но толпа стояла так плотно, что заслонила дорогу. Мама сплюнула пак со снюсом, который держала во рту, кажется, минут 15.
— Как ты могла?
— Что?
— Согласиться
— На что?
— Это же унижение.
— Ну, сказал немного лишнего, и что?
— Ты будешь покупать сигареты и видеть его горло на пачке. Нормал?
— Лиза, ты редко меня слышишь и слушаешь, но я правда прошу: сделай над собой усилие, и услышь меня. Мы не богачи – деньги нам позарез нужны, кровь из носу – знаешь такое выражение? – особенно после смерти твоего папы. Папа работал на нас всю свою жизнь. Я подумала.. если поможет нам еще немножко. Я не думаю, что он против помочь нам.
— …
— К тому же, я буду помнить о нем каждый раз, покупая сигареты. Каждый раз, закуривая. Каждый раз, думая о том, что скоро нужно будет купить еще сигарет. И так каждый день, снова и снова. Каждый день буду видеть его. Лиза, это называется «сохранить память». Не «унижение».
— С другой стороны, наш папа теперь что-то вроде модели.
— Ага.
— Работает.
— Вот именно!
— Он всегда хотел работать по-настоящему. Зарабатывать реально большие деньги.
— Есть люди, чьи мечты исполняются посмертно. Это то, что обычно называется Чудом. По-крайней мере, мне так кажется.

После прочитанного такой осадок неприятный остался, прямо даже брезгливый. Но кто сказал, что в жизни всегда должно быть до боли поэтично?
К сожалению, реальность, отнюдь, не всегда навивает красивые мысли, слова и строки.
Люблю реальные сюжеты, но этот — совсем горькое послевкусие оставил.
По героям:
1. С Лизой все ясно: ни «бе» ни «ме»
2. С папой — еще яснее. Легкий на восприятие к окружающему миру и на свершение событий (тут про упоминание как поцеловавшего Лизу — «раскидало на куски»). Это не про депрессивного или «поломанного», — это про неотесанность, толстокожесть. Такие и убиваю птиц на улице палкой. Может, оно и к лучшему, что все так сложилось?
3. Мама вообще сомнительная. Понятно только, что она жена своего мужа.
Я не в плохом контексте все обозначаю, скорее — в никаком. После прочтения сам сюжет не запомнился, но вязкость послевкусия — осталась.
Но мне не совсем по итогу понятно кто эти люди: плохие, реалисты, быдло или низкоэмпатичные.
Перед нами произведение, написанное в традиции «грязного реализма». Насколько мне известно, это литературное направление возникло в США в 1980-х годах. Писатели обычно рассказывают о жизни маргиналов, рабочих, официанток, безработных — обычных людей на дне. Они используют сухой язык и короткие предложения. В их работах мы обычно сталкиваемся с бедностью, алкоголем, насилием и семейными кризисами, которые выписаны без излишней драмы.
Этот рассказ как раз и является образцом такого стиля. Никита Синяков рассказал историю о смерти отца, о том, как семья переживает горе и как на этом пытаются заработать. Да, иногда приходится читать о чём-то, что далеко от нашей реальности, но надо признать, что огромный слой населения называет эти реалии своей единственной жизнью.
Меня лично всегда шокирует использование ненормативной лексики в речи и в литературе, но признаю: это мой мир, а рядом живут люди, для которых это норма. Отрицать существование такого мира было бы неправильно. У всех нас есть выбор, и каждый делает его осознанно.
Но оговорюсь: в рассказе нецензурная лексика использована автором совсем не для того, чтобы меня шокировать. Она выполняет важную задачу — показать, что мать и дочь Лиза говорят на разных языках. Автор просто описывает разрыв между поколениями, существующий в наши дни, и показывает, что обычный язык не работает в их среде.
Поскольку журнал «Новая Литература» — это свободная площадка для авторов, работающих в самых разных жанрах и направлениях современной прозы, публикации с использованием ненормативной лексики здесь не редкость. Будет правильным просто-напросто сопроводить такую работу стандартным предупреждением «Содержит нецензурную брань» (или маркировкой 18+). Это позволит журналу оставаться в рамках правового поля, а права автора на свободу высказывания не будут ущемлены.
Есть ещё один авторский приём, на который я обратила внимание. Это необычный стилистический ход, где вместо привычных знаков препинания появляются косые черты: «соглашаясь/кивая/делая». Конечно, такой стиль больше присущ цифровому интерфейсу или анкете. Здесь же он призван подчеркнуть, в каком автоматическом ритме существуют герои. И их тяжёлая повседневность этому способствует.
А вот в самом конце мы видим без драмы и морали ту самую сцену, в которой мать соглашается, чтобы лицо умершего отца напечатали на пачках сигарет. Вот где раскрывается главная трагедия — она в подмене понятий. За «сохранением памяти» и исполнением мечты мужа о настоящем заработке прячется посмертная эксплуатация, которую мать воспринимает даже как чудо. Трагедия заложена в менталитете, искажённом бедностью.
Несмотря на некоторые моменты, которые произвели на меня отрицательное впечатление, работа очень достойная. Считаю, что рассказ привлечёт внимание читателя. Не каждый автор готов так открыто говорить о вещах, о которых принято молчать.
Уважаемый автор!
На мой взгляд, этот текст не соответствует формату журнала. Даже если говорить о заявленном, возможно, жанре «чёрного юмора», нравственная проблематика в нём отсутствует. В тексте слишком очевидны ненормативная лексика, лексические ошибки и тема потребления.
Признаю, что довольно неплохим слогом автор сумел создать определённый хронотоп своего рассказа, где детали работают на общую атмосферу. Но при этом сразу оговорюсь, что внутренний мир произведения мне совсем не близок и не особо эстетичен (по моим ощущениям), да простят мне подобную резкость, даже если именно подобная цель и ставилась.
И в названии, и в открывающих предложениях уже чувствуется стёб — «жалко, что папа умер», «когда папулька наконец умер». То ли это не должно восприниматься всерьёз, то ли должно снизить градус трагизма, придав тексту неоправданно комичный тон.
Далее следуют подробности, раскрывающие всю маргинальность (наверное, это самое уместное слово) и самих персонажей, и их мира. Действие происходит в больнице над телом умершего. При этом подробно описан его внешний вид (порванный носок, сгнивший ноготь), который вкупе с прижизненным портретом героя (флегматичность и «абсолютное бессилие») вновь создают довольно жалкую и неприятную картину. Опять же, повторюсь, вполне осознаю, что это сделано намеренно, и автору это удаётся, но меня как читателя это заставляет морщиться (это не ханжество, если что).
Ещё детали, вызывающие это самое чувство брезгливости, — мамино шарканье и воспоминания о больничных процедурах, когда чешки по цвету напоминают «мочу с утра». Навеяло ассоциации с «Улиссом» Джойса (тоже не самое приятное для меня произведение), когда вид моря напоминает Стивену Дедалу рвоту его матери. Здесь, опять же, я прекрасно понимаю, что всё это помогает нам понять ощущения Лизы и её взаимоотношения с матерью, но неприязнь не проходит.
При этом её образ (можно предположить, что именно она – главная героиня, так как многое подано через её взгляд) прописан довольно умело – комплексы по поводу внимания со стороны мужчин, взаимоотношения матерью, которые одновременно и протест, и ироничная игра. Употребление матерного маркера для описания того, как именно Лиза скучает по определённым моментам, не показалось оправданным. Для меня это всегда стоп-сигнал, говорящий против публикации текста.
Смысл присутствия фотографа в больнице, видимо, должен был создавать какую-то интригу, но почему-то оказался вполне предсказуемым, его не так уж сложно разгадать. В итоге отношение матери и дочери к тому, что папина мечта заработать много денег сбылась посмертно, выглядит довольно цинично.
Таким образом, изначальная авторская задача по созданию определённой атмосферы рассказа выполнена, но мне как читателю она совершенно не по душе.
Если эту историю автор пережил сам, сочувствую, и не более того. Если он придумал, был свидетелем или записал её с чьих-то слов, то сделал это плохо. Писать такую литературу нужно тонко, осторожно, сопереживая «героям». Тут написано грубо, путано, некоторые предложения буквально нечитабельны (до ста слов!).
Необычно немного, редкая тема: откуда берутся фотографии на табачной продукции, да. Но подача… — жаль, что это пришлось прочесть.
Удивительно, насколько по-разному можно воспринять один и тот же текст. Огромное спасибо Надежде Милборн за глубокий, точный разбор. Она совершенно верно нащупала суть: за внешним абсурдом и едким чёрным юмором скрывается глубокая, звенящая боль утраты. Герои рассказа Синякова живут в мире, где язык искренней скорби атрофирован, и они пытаются справиться с трагедией через те понятные им суррогаты, которые предлагает коммерциализированная современность. Это мощный художественный прием остранения, работающий на стыке традиций Кафки и Сорокина.
На этом фоне уровень большинства остальных редакторских отзывов вызывает, мягко говоря, недоумение. Когда люди со статусом редакторов литературного журнала демонстрируют откровенно примитивное мышление и скатываются в банальный бытовой морализм, становится неловко за профессию. Особенно поражают выпады со стороны Валерии Ву. Человек, который сам не написал и не опубликовал вообще ни одного художественного произведения, за исключением разве что школьных сочинений, берётся с апломбом судить сложную прозу.
Читать сильную гротескную прозу «в лоб» и оценивать её критериями «так не бывает» или «это слишком цинично» — расписываться в профессиональной близорукости. Рассказ Синякова — это не реалистический очерк. Абсурдная завязка с табачным фотографом в больничной палате и пронзительный, жуткий финал о «посмертной работе папы моделью на пачках» — это не эпатаж ради эпатажа. Это точные метафоры того, как общество потребления перемалывает и превращает в товар даже интимное человеческое горе. Очень грустно, что некоторые редакторы, обязанные видеть форму, контекст и приемы, споткнулись о поверхностный сюжет и выдали банальную обывательскую критику вместо профессионального анализа.