Истинной русской интеллигенции, признающей лишь свободу духа и жажду познания, посвящается.
Светя другим, сгораю сам. Латинское изречение
I
Пятница начиналась как обычно.
Димон по прозвищу «Кастет» стоял у подъезда, лениво перекатывая во рту застарелую безвкусную жвачку, и думал про пятничное обязательное пиво.
Рядом толкались пацаны — Серый и Малой — и каждый ждал, что вечер чего-нибудь да принесёт: денег, махаловку с чупакабрами какими залётными, а может, и бабы повеселее-посговорчивее где подвернутся.
В их дворе всё было привычным и скучным аж до икоты от просроченных чебуреков: облупленная штукатурка, ржавые качели без сидений, мусорный бак, от которого несло так, будто его не вывозили с времен походов в здешнюю пивнуху старорежимных борцов-пролетариев за счастье трудового народа и светлое будущее.
Кастет был в этом дворе своим. Он тут родился, здесь же он первый раз попробовал и сигарету и бухашку, а за бутыль свистнутого у отчима самогонческого даже познакомился по отвязной малолетке с «продажной лавстори» от одной мамзели из третьего подъезда проспиртованной по самые тапочки.
В родном дворе он первый раз заехал в ухо в шесть лет соседскому Валерке, который нагло забрал его машинку. Старшаки его быстро научили, что, если тебя бьют — бей в ответ, а если не можешь — беги, а если не можешь бежать — притворись мёртвым, авось, отвалят. Правда, могут ещё напрудить сверху соленым морем на мнимого мертвеца бессмысленно и беспощадно…Но, до этого лучше не доводить.
Полоумная дерганая маманя Кастета надрывала жилы на трех работах, батёк мотал тюремный срок приличный в своей ширине и длине, бабка жевала таблетки на последнее с крошечной пенсии, и прибухивала потихоньку настоечку собственного производства, всю комнату мухоморами с ближайшего леса обложив, чуть ли не до потолка!
Нормальная жизнь. Привычная. Другой не было.
В их места чугуначные испокон веков никакие «радетели», «освободетели», озабоченные вопросами «кто виноват» и «что делать» никогда даже близко свой нос не совали! Что они тут забыли?! Чтобы раздели до трусов?!
И того они не знали, все эти умники и умницы, что вопросы их кабинетные про виноватых и деятельных- всё химера надуманная! Главный же вопрос и он же единственный здесь был в следующем: как выживать и желательно, чтобы за это не отзвездохали по полной программе?!
Единственный из «небожителей», кто сию цитадель культуры и быта облагодетельствовал своим визитом давным-давно во времена оные, был председатель облисполкома.
Да и то, приезжал он агитировать местных, чтобы вернули партбилет и пушку с кобурой, которые здесь профукал какой-то знатный кадровый растяпа летчик, совершив сюда с ближайшей наливайки авианалет по пьяной лавочке.
Ага сейчас!!! Жи-ши пиши через «ы», если в двери стучат менты! Агитация и пропаганда не помогли, тогда облисполком перешел на классическую традиционную матерщину и угрозы, что, дескать, всех пересажает и заодно к стенке поставит к такой-то мамаше!
Времена, правда, уже были далеко не те: ни тебе плетей с розгами, ни тебе 58-м прим, и партийный босс, в итоге, укатил не солоно хлебавши, провожаемый теплыми прочувствованными взглядами рабоче-заводских аборигенов.
На том памятном концерте с барскими визитами к ним и завязали.
Разумеется, ни Димон, ни его друзья-товарищи, родившиеся много-много позже эпичного августа 1991, не помнили и не знали местной колоритной легенды о сбитых летчиках иже с ними друзьях партийных. Оно им и не нужно было. Копаться еще в этом наследии от мамонта!
Итак, пятница обещала быть самой привычной.
Но… Из темной арки их двора грозовой тучей выплыл Генка по кличке «Генерал». Он был старше, шире в плечах и всегда чеканил разговор так, будто приказывал. Кмсник по боксу. Вдарит-костей не соберешь. Говорили, его с армейки комиссовали, вроде как. Он оттуда совсем пришел контуженым, на работе нигде долго не задерживался. Вот и тусовался с местной шпанюгой.
Димон с дуру как-то задолжал ему две тысячи — брал на пиво и сигареты, отдавать было нечем, а Генерал не из тех, кто забывает.
— Кастет! — рявкнул он ещё издалека. — Где бабки, ублюдок?!
— Завтра, — буркнул тот, не глядя в глаза Генералу и уже хотел было отчалить поскорее и подальше с опасного пятака. – Матуха аванс получит, сразу отдам.
— Ты меня уже три раза «завтраками» кормил! — Генерал подскочил коршуном, схватил Димона за грудки. — Гони бабки, козёл вонючий! На тебе печенюшку для ускорения!
Димон дёрнулся, рефлекторно закрыв голову, зная, какую «печенюшку» ему сейчас дадут отведать, и в этот момент Генерал, с перекошенным злобой лицом, саданул его пудовым кулаком по открытому виску — точно и без замаха.
Удар пришёлся туда, куда надо.
Димон пошатнулся, по инерции сделал шаг назад, и врезался лицом прямо в стену дома. И не просто в кирпичи и штукатурку уткнулся, а в свеженькое граффити: кто-то (видимо, очень отчаянный) решился нарисовать в здешних местах размашистый портрет князя Мышкина со светлой бородкой и пронзительными голубыми глазами и под ним еще белыми буквами, будто кричащими, неизвестный смельчак наваял: «Будь добрее».
Сегодня ночью неспящие зеваки из окон видели какое-то необычное краткое марево воздуха… утром же обнаружилось обозначенное граффити…А вот кто или что оказался автором, так никто и не смог объяснить толком! Осталось загадкой для всех.
Да и персона чудаковатого господина нарисованного на стене тоже представлялась для местных тайной за семью печатями!
Краска ещё не до конца высохла, и когда Димон отшатнулся, на щеке у него остался тонкий серый след — словно линия портрета перешла на его кожу.
Мир от генерального удара Генки на секунду почернел.
А когда этот самый мир вернулся на свою орбиту — он стал каким-то другим.
Димон потёр щёку, почувствовал на пальцах краску — и вдруг понял: он не просто уткнулся в рисунок. Он врезался в эти слова с картинки! И они болезненно и в раскоряку теперь засели внутри, как огромный гвоздь в толстой доске.
Пацаны ржали, разглядывая измазанную физиономию Димона, Генерал что-то вопил матершинное, но звуки доносились как из-под воды. И вдруг…будто кто протёр стекло изнутри: всё стало ясным, резким, почти болезненно чётким. Только не зрение — что-то другое переключилось. В самой голове Димона произошел сдвиг.
Он смотрел на Генерала и вдруг увидел: как у того внутри всё сжато от страха, как ему стыдно, что он не может прокормить себя без того, чтобы ни унижать слабых, как он каждый вечер засыпает с мыслью, что ничего в его жизни не изменится. Что теперь он всего лишь никчемный кусок г…, которому в армии на башку по дурости пьяного сержанта Чернухина (чтоб того черти в белой горячке драли) свалились строительные леса.
— Вы… вы ведь не злой, — тихо сказал Димон, моргая по-детски и наивно. — Вы просто боитесь. Вам кажется, что если вы не будете давить, то все подумают, что вы слабый. Но вы не слабый. Вы измученный. Хоть и молодой еще совсем! Здесь надо терпения набраться-пройдет. Я вам обещаю.
Генерал замер, выронив не прикуренную еще сигаретку из рта.
— Ты мне зубы то не заговаривай про терпил, чучело…бабки гони давай.
Пацаны же, услышав от Димона подобное, перестали ржать.
— Ты чё, Кастет, репой хорошо приложился? — спросил Серый.
— Да, — просто ответил тот. — И ещё рожей в граффити. Фигня какая-то в башке крутится! Про понимание и это как его… непротивление злу насилием.
Все вокруг заржали повторно, глядя на Димона как на полоумного.
— Хорош косить под придурка!
— Я не кошу, вы ошибаетесь, господа, поверьте мне. Я говорю вам со всей искренностью и добротой души!
Все так и замерли от «спича» Димона! Даже у Генерала вся бурлящая злость испарилась не пойми куда, а кулаки разжались!
Он сцедил на асфальт слюну.
— Тьфу…идиот! Не вернешь бабки- пеняй на себя! Я предупредил. Дальше пересядешь в инвалидное кресло навсегда.
Наступило общее молчание.
Народ вокруг, осознав, что представление закончено и больше от «чокнувшегося» на их глазах Димона ничего не добиться, начал разбредаться кто-куда.
Один Малой лишь изрек:
— Ну, прими поздравления, в натуре, теперь ты не Кастет, а Добрый. Эк тебя торкнуло с этой надписи с чудиком то! Ты это…аккуратнее что ли, Димон! Так ведь и до петуха можно докукарекаться со своей добротой! По-братски советую! А бабки Генералу лучше верни по-хорошему! День-два твой закос под чокнутого еще пройдет. А дальше…сам понимаешь.
И надо же такому случиться! Новая кличка прилипла сразу же, как только все и каждый во дворе узнали о «метаморфозе» с бывшим Кастетом.
И понеслось в деревне утро.
II
Димон первые дни рвал и метал по квартире! Он не знал, что с ним! Он ощущал себя как астронавты из фильма «Чужой», в которых уже прописалась американской пропиской неведомая инопланетная хрень!
Хотел в отчаянии даже идти сдаваться в психушку! Но, умудренная жизнью бабка отговорила, рассказав про ужасы карательной психиатрии, в которой мучали когда-то неведомого Димону некоего академика Сахарова, о чём тот бабуле лично рассказывал анадысь.
Вот и его, Димона, утащат на опыты!
В общем, подводя невеселые итоги, и устав в край, Димон осознал, что внутри поселился кто-то другой — кто-то, кто смотрел на мир с мучительной ясностью и не мог отвести взгляд. Этот кто-то видел в каждом человеке (даже в самом мерзком и поганом) что-то, от чего хотелось заплакать навзрыд. Не от жалости, а от узнавания: вот несчастный, который прячет боль за трехэтажным матом, вот держиморда, который бьёт, потому что его били когда-то безжалостно, вот сломанное ничтожество, который ворует, потому что не знает, что можно жить иначе.
И ещё он чувствовал вещи. Не деньги и рыжье с перстеньками и колечками. А скорее, причины почему их прячут. Будто чужой стыд и чужая тревога становились видимыми, словно вынырнувшее в кромешной ночи голое человеческое тело посреди темноты речной воды.
Такая «информация» Димону и даром была не нужна на первых порах! Он пытался заткнуть новоявленного незнакомца, орал на него, утыкал голову в подушку…но, куда там! Вновь прибывший гость оказался внезапным крепким орешком и уходить никуда не собирался.
А вскоре Димон (с удивлением для себя) даже стал тянуться к загадочному незнакомцу и разговаривать обо всем наболевшем. Бывшему Кастету становилось легко и ясно на душе после подобных разговоров.
Тот умел слушать очень хорошо, и никогда не перебивал. Ему было важно выслушать Димона, а не кивать дежурно головушкой в ожидании своей минуты для ответной реплики и случая из жизни…Так они и стали постепенно уживаться вдвоем в одном сознании.
Димон, разумеется, по началу, не мог понять, как такое возможно?! Но, потом махнул рукой. Есть, значит, существует! И весь ответ.
Как-то вечером, когда пацаны торчали у подъезда и лузгали семечки, Димон вдруг заявил:
— Хотите фокус?! У Серого в левом кармане пятьсот рублей. Он прячет, потому что боится — Малой попросит в долг и не отдаст, а сказать «нет» Серый не умеет.
Серый никак особо не отреагировал за подобное заявление, продолжая лузгать семечки.
Малой же уставился на Димона, потом на Серого, потом снова на Димона.
— Че ты несешь, вафля, совсем чердаком поехал?! — Выдавил Серый как можно безразличнее. — Иди ремонтируй свой пургамет.
— Я никуда не поехал, — честно сказал Димон. — Просто увидел. Ты, когда прячешь, у тебя левая рука к карману тянется. И глаза влево уходят. Каждый раз. И про крысу еще почему-то ты думаешь.
Пацаны переглянулись. Малой хмыкнул, подмигнул:
— Ну ты даёшь, Добрый! Ты чё, в менты подался? Шерлок Холмса насмотрелся?! Ну как, Серый?! Ты крыса, оказывается?!
— Сам ты, мышь подплинтусная, — огрызнулся тот. — Ты мне еще с прошлого раза сотыгу должен! Отбайло в пень, олень золотое дупло!
— Не ругайтесь, устроили тут «В мире животных» какую-то, — подосадовал Димон. — Мне просто… видно.
— Чё видно? — не понял Серый, прервав свою тираду.
— Всё, — сказал Димон.
И это оказалось правдой.
III
Слух разнёсся буквально за два дня везде где только возможно!
«Добрый бабки чует за километр» — так эта новость кратко звучала в пересказах. На самом деле он не «чуял бабки». Он видел людей насквозь. Но, самим людям было проще так понимать «феномен» объявившийся рядом с ними.
К понедельнику его уже таскали по району, как живой металлоискатель. Генерал, который еще недавно хотел его просто прибить, теперь увидел в поехавшем наглухо эксКастете инструмент: «Если этот придурок правда видит, где нычки — мы озолотимся… да с ним любого фраера при башлях можно до срама господнего растрясти».
Димон шёл как на поводке. Он не сопротивлялся — не потому что боялся, а потому что не умел отказать. Тот второй, кто теперь жил внутри, считал сопротивление насилием, а насилие — злом.
Первым делом Доброго приволокли к гаражам.
Был как-то среди них давным-давно треп, что здесь кое-где могут быть припрятаны денюжки.
Жмых — старый, помятый тихий алкаш, с вечной банкой пива — сидел на табуретке и слушал радио. Как нарочно, оттуда лился радиоспектакль по роману Эмиля Золя «Деньги».
— Жмых, — заявил Генерал, — тут к тебе деликатный разговор. Добрый, начинай.
Димон посмотрел на Жмыха и увидел: старый холодильник в углу гаража, в нем коробка с гайками, а за ней — конверт. И не просто конверт, а целая история предстала: как Жмых копил, чтобы отвезти больного внука в Москву на лечение, и как погано ему было прятать своё же кровное от сына-наркомана, и как каждый раз, открывая холодильник синенький, советский, с одной нерабочей полкой, он вспоминал покойную уже жену, доставшую когда-то среди бесконечных очередей заветный морозящий агрегат по очень большому блату.
А еще Димон видел как алкогольный дьявол одолевал Жмыха пропить эти кровные деньги…и с каждым разом проклятый голос пьянства становился всё сильнее и сильнее.
— Там, в холодильнике, — тихо сказал Димон, кивнув в угол. — За коробкой с гайками. Конверт.
Жмых дёрнулся, как от удара током. Сигарета выпала из руки.
— Ты… ты как узнал?! — прохрипел он, бросаясь к холодильнику.
— Я не про деньги знаю, — попытался объяснить Димон. — Я про то, что вы их прячете, потому что сына боитесь, вспоминаете жену, когда открываете дверцу. Она ведь покупала этот холодильник? Синенький, с полкой, которая не закрывается? Еще у вас внук болеет.
Жмых застыл. Потом медленно повернулся, и в его глазах было что-то — не злость, не страх, а такая дикая, кромешная тоска, Димон аж отшатнулся.
— Пошли вон из моего гаража, — хрипло сказал Жмых, сжимая в руках гаечный ключ, схваченный с верстака. — Валите отсюда. Ну?!
Генерал ухмыльнулся и двинул без разговоров бедолаге-алкашу под дых кулачищем.
Затем забрал конверт у поникшего Жмыха, бросив Димону:
— Работает твоя шарманка. Едем дальше. Сектор приз на барабане.
Димон стоял и смотрел, как Жмых медленно осел обратно на табуретку и закрывает лицо руками. Ему хотелось подойти, сказать что-нибудь — но Генерал уже тащил его за рукав, и пацаны гоготали, а конверт перекочевал в карман главаря.
— Ты чего рожу вытянул? — бросил Генерал. — Нашёл — хорошо. Не твоя проблема, где он их брал. Не хрен языком трепать где ни попадя по пьяни!
Димон молчал. Он не мог объяснить этим людям, что, едва он «нашел» чужую заначку, ему будто кусок кожи содрали! Он видел не деньги — он видел, за что люди их прячут, и это «за что» было страшным и безысходным.
Как липкий кошмар в реальности, который, увы, ни черта не сон, а из него уже не выбраться.
IV
Вскоре во двор вернулась Она.
Королева района.
Алина.
С месяц ее не было…Укатила бог знает куда…Поговаривали что с каким-то олигархом крутила. Брехня, скорее всего…Чего бы она после олигарха забыла на их помойке?!
«Королевой» её называли не потому что она была красивая! Хотя Алина выглядела красивой до одури, и отчаянно, даже зло… Королевой она являлась потому что в этом районе все знали: тронь её — и тебя найдут. У неё был старший брат, который сидел за мокрое на ограблении инкассаторов, и младший, который ещё не сел, но старался и стремился. А сама она курила тонкие стильные сигареты, носила кожаную куртку и ходила так, будто асфальт был её личной красной дорожкой в районе города-курорта Канны.
Лицо у неё оказалось такое, что Димон, когда впервые увидел её своими новыми глазами, замер. Не от страха — от чего-то другого, чему не было названия! Она была Она… вылитая Настасья Филипповна — та самая, из книги, которую он, оказывается, теперь помнил. Помнил, хотя никогда не читал.
Помнил, как будто это была его собственная память: гордая, разрушенная, самоуничтожающаяся женщина, которая смеётся, потому что плакать — это слабость, а слабость — это конец. И на финише — Рогожин с огромным ножом.
— Что, дружок Кастет, — сказала она, останавливаясь перед Димоном. — Ты в экстрасенсы, болтают, подался?
Димон кивнул.
— Молоток он всегда чует гвозди, — хмыкнула она, выпуская дым ему в лицо. — А ты что видишь? Ну, давай, нарисуй замануху. Удиви.
Пацаны загыгыкали без причины. Генерал, который обычно не уступал никому, перед ней как-то сдувался и молчал. Видно было и без Димона-дышит неровно.
Но, кишка тонка была к такой Королеве на равных подойти!
Димон посмотрел на неё — и увидел.
Увидел: она в двенадцать лет стоит в коридоре и слушает, как мать кричит на отца-пьяницу. Как Алина впервые накрашивается, чтобы почувствовать, что она кто-то. Как каждый вечер она ложится в кровать и думает: «А может, я и не стою ничего. Может, я просто девка-пустышка из района, и всё, что про меня говорят… правда». И от этой мысли ей хочется не плакать, а кому-нибудь вцепиться в лицо и порвать в клочья!
Еще он узрел как в пятнадцать ее девочку-куколку продали местному большому пузатому начальнику в городе, чтобы быть поближе к корыту и повкуснее…всё пуля в пулю как тогда в книжке…ничего не меняется под Луной.
— Вам не хочется, чтобы вас жалели, — тихо сказал Димон. — Вам хочется, чтобы вас увидели. Но вы боитесь, что если кто-то увидит по-настоящему — то увидит, что внутри ничего нет. А внутри есть. Очень много. Просто вы сами туда не см`отрите. И сами себе всё портите. Боитесь.
Сигарета у неё в пальцах дрогнула. Королева района уставилась на Димона так, будто он сдернул с нее одежду прилюдно и бесцеремонно.
Сама же захотела услышать, идиотка!
А потом — рассмеялась. Но не тем смехом, каким стебала раньше туповатого Кастета, а каким смеются, когда не знают, что делать.
— Ты… ты что, стихи тут мне читаешь «смотрите-портите»? — процедила она, но голос дрожал. — Ты кто вообще такой? Ты Кастет или Достоевский, Некрасов, б…?
— Не знаю, — честно ответил Димон. — Говорят, добрый… идиот.
Пацаны заржали по привычке.
Королева картинно закатила глаза, но не ушла. Она стояла и смотрела на Димона, и в её взгляде было что-то, чего она сама не понимала: не интерес, не злость, а какое-то голодное, злое любопытство. Как у человека, который нашёл что-то странное и ещё не решил, выбросить нечто или оставить.
V
Никто не звал её по имени — только «Королева» или «эта». Она появлялась во дворе как погода: внезапно и по-своему.
Каждый раз теперь она начинала с подколок: «Ну что, Достоевский, кого сегодня душнилишь?» или «О, смотри-ка, наш святоша заявился. Аура-то какая-то благостная прямо лезет! Всех Генералу на исповеди сдал?!»
Димон не злился. Он не умел. Но, каждый раз, когда она открывала рот, он видел: вот она зубами стискивает сигарету, вот у неё дрожит рука, вот она говорит громче, чем нужно, — и за этим стояло одно и то же: страх, что её увидят и уничтожат. Расскажут ей какая она — пустое место. Что нельзя быть из этого района и чего-то стоить!
И байки про олигарха- всё вранье копеечное.
Однажды она, таки не выдержала, привела его к себе. Не домой, конечно! В подвал, где пахло коричневой какой-то сыростью и бездомными кошками.
Здесь их никто не мог подслушать.
Сунула согнутый арматурный прут в ручку двери и уткнула его в дырку в полу. Так многие делали, когда надо было «уединиться».
Прислушалась. Было тихо как в раю.
Сойдёт.
Затем села на старый стул, закинула ногу на ногу и сказала:
— Ну давай, экстрасенс. Расскажи мне про меня. Раз ты всё видишь. Может чего отвалится тебе в награду! Я тоже не последний человек на районе! Найдем применение твоим талантам.
Димон сел на корточки напротив. Посмотрел сквозь зажжённую спичку. И сказал совсем не то, что она ждала:
— Вы не злая и не дрянь, как вы любите вслух говорить. Вы притворяетесь злой и дрянью, потому что доброта в этом районе — это приглашение в ад. Если ты добрый — тебя съедят. И вы правы: вас бы съели. В очередь бы выстроились… Но от этого вам не легче, потому что внутри вы добрая, и это вас убивает. Вас жестоко поломали, когда вы были еще совсем дитё! Почти как с Тоцким тогда.
Королева слушала. Сигарета догорала. Она не тушила — просто держала обгоревший фильтр и смотрела в пол.
— Нашел добрую, — наконец сказала она, тихо, почти шёпотом. — Ну это всё понятно и без твоих замудренных штучек. Любой профайлер фбровский подобное выдаст без подготовки! А поконкретнее можешь?!
— Вам так прямо хочется услышать?! – несколько удивился Димон.
— Да, — отрезала она.
— Ну хорошо, — он пожал в недоумении плечами. — На том субботнике в сауне, куда вас притащил тогда этот пузан…
— Всё…довольно. — Примирительно подняла она руку кверху. — Считай, что ты принят в скауты. У тебя и правда дар какой-то!
Он покивал радостно головой много раз, чуть улыбнувшись.
— Но, никому не вздумай говорить об этом! — Оборвала она его радостные кивания. — Язык вырвут! И Тоцкому этому своему порекомендуй речевой аппарат захлопнуть покрепче.
— Я знаю, — ответил Димон. — Простите. Тоцкий точно не проболтается. Они-с умные люди. Они-с предпочитают помалкивать.
VI
Генерал не дремал. Димон «приносил» деньги — пусть понемногу, пусть из чужих тайников, и Генерал понимал: это золотая жила.
Каждый день новая «экспедиция»: Димона тащили к кому-нибудь, он смотрел, видел, говорил, и деньги находились. Не всегда — иногда он ошибался, иногда просто молчал.
Димон пытался объяснить:
— Я не про деньги. Я про то, зачем вы все их прячете. Один прячет, потому что боится, что жена заберёт. Другой — потому что копит на операцию старухе-матери. Третий — потому что не верит в завтрашний день и хочет хоть что-то зажать в кулаке.
— Мне пох…, зачем, — отрезал Генерал. — Мне надо — где?! Ты ищешь. Че забыл- ты мне сам бабки должен?! Проценты еще не отработал!
Димон молчал. Тот, кто жил внутри, не мог отказать — отказ казался ему жестокостью. А молчание — нет.
И когда Генерал орал, брал на голос: «Говори, где?!» — Димон категорически молчал, и молчание было упрямым и светлым, он не хотел иным ломать их судьбу (печальный опыт со Жмыхом запомнился) и Генерал отступал, потому что орать на человека, который не боится, всё равно что бить подушку.
Но, чаще Димон всё-таки говорил. Не потому что боялся, а потому что видел: этот человек… например, старуха со второго этажа, у которой заначка в банке с крупой…этот человек отдаст, если просто спросить. Не отнять, а спросить.
— Бабушка, — начал Димон, — у вас в банке с гречкой и на счетах ваших пенсионных что-то лежит. Мне не нужно. Но, Генералу надо.
Бабушка посмотрела на Димона, на Генерала, на Малого. Вздохнула. И обложила святую троицу большим загибом Петра Великого с переливами и перехватами на лексических заворотах!
— Надо было фсбшниками представляться, — буркнул Генерал невесело.
— Ага, с нашими рожами…лучше сразу кремлевским караулом. — Отреагировал Малой и ткнул пальцем в сторону дома. — Смотрите чего на балконе возникло! Валим отсюда!
На балконе второго этажа на громкие непечатные опусы бабули вырос монументальной скалой внучок (истинный хозяин любопытных многомиллионых бабушкиных счетов), с размером одежды примерно так № 70…с ним даже Генерал не управился бы.
Пришлось ретироваться позорно.
Промашка вышла.
А Димон стоял, и ему было стыдно, но не за себя, а за весь мир.
Так бы, может, и стоял дальше в ожидании 70-го размера, пока его за шиворот подельники экстренно не утащили за собой.
VII
Алина приходила. Она уже не стебала — или почти не стебала. Она садилась рядом с Димоном на лавку и молчала, курила и смотрела, как пацаны таскают его по району. Иногда шла с ними — «просто поржать», говорила она, но, Димон видел, что Алина идёт, потому что не может не идти.
Что-то в ней поломалось внутри.
Однажды, когда они шли мимо рынка, Димон вдруг остановился. Посмотрел на палатку, где торговали рыбой, и увидел: под прилавком, в здоровенной жестянке из-под чая — деньги: доллары, евро, фунты стерлинги. Немало. И продавец: толстый, краснолицый, похож чем-то на того самого пузана у Алины, да еще с золотой цепью. Прячет свои тугрики не от страха, а от жадности. Копит, копит, копит, и ему всё мало.
— Там, под прилавком, — сказал Димон.
Генерал оживился:
— Сколько?
— Много. Но он не отдаст просто так. Не из страха — из жадности. У него еще и травмат под прилавком.
— Ну мы попросим, — ухмыльнулся Генерал. — И травмат в хозяйстве не помешает.
Димон покачал головой:
— Он не отдаст. Он скорее будет драться.
— Ну и хрен с ним, — пожал плечами Генерал. — Попросим так, чтоб не отказал.
Димон стоял и молчал. Он знал, что сейчас будет. Он видел, как Генерал и пацаны идут к палатке, как нагибаются к прилавку, как толстяк начинает кричать, как Малой с сардонической улыбочкой хватает его за рукава, а Серый с непроницаемой големовской физиономией бьет в шею электрошокером.
И ничего не мог сделать тот, кто жил внутри, он не умел драться. Он умел только видеть. Но, здесь именно Димону, а не его «ответственному квартиросъемщику» захотелось жадному, жестокому и глупому существу в человеческом обличии напомнить о бренности существования!
Красота спасет мир, все дела. А защищают её пусть другие.
Из палатки раздался грохот, крик, отчаянный мат и визг. Алина смотрела на это с прищуром, затягиваясь сигаретой. Димон отвернулся.
— Не нравится? — бросила она.
— Нет, — сказал Димон. — Думал, накажу его. Увидел, что он творил с конкурентами и семьями их. Да и полиции, разыскивающей безуспешно нескольких пропавших девочек, есть, о чем с жирдяем побеседовать. Таких как он не жаль! Ад ждет своих героев! В Швейцарии самое главное… этому моему в голове не объяснили. Оно не входило в лечебный курс. Вот я и решил сам наверстать. А теперь неприятно. Даже с такой мразью как пузан!
— И чего ж забыли «объяснить» в Швейцарии?
— Умение говорить слово «нет». А это всегда неизбежное насилие в чью-то сторону. Поэтому я не могу не помогать. Но я не знаю, помогаю ли я или делаю хуже?! Ребята во главе с Генералом творят какую-то полнейшую дичь! Вот через этого толстого я и решил подтянуть слово «нет». Для начала, самому себе сказал «нет». Точнее этому, который у меня в голове. Пусть привыкает к реальности! Он учит меня, я учу его!
Алина затушила сигарету. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Н-да уж, — с любопытством посмотрела на него Алина. — Посул правильный. Но, отвечая на твой вопрос… ты, делаешь хуже. Твои дружки теперь думают, что можно всё, а ты их послушная игрушка, пуделек на задних лапках, безмозглый автомат для поиска халявных денег, наивный Электроник в побегушках у шефа. А ты… ты просто давишь им на совесть. Только совести у них нет! Ты давишь на то, чего нет. И никогда не было. Педалька туалетно-плацкартная в никуда.
Димон молчал. Он знал, что Алина права. И ему надо было со своим раздраем душевным разобраться как можно быстрее!
Ничем хорошим такие «экспедиции» никогда не кончаются. Рано или поздно их «подвигами» заинтересуются весьма серьезные дяди.
VIII
Через неделю всё сломалось окончательно и внезапно.
Генерал привёл «клиента» — мужика с соседней улицы, которого звали Кеша. Кеша был из тех, кто в районе считается «авторитетом»: не большой, не сильный, но хитрый, и за ним, вроде как, стояли те самые «серьезные дяди», по слухам. Генерал хотел, чтобы Димон нашёл, где у Кеши деньги. Кеша, недавно продал свой бизнес и получил наличку. Явно этот хитромудрый тип качанчик-другой капусточки засолил и припрятал поглубже!
Генерал уже успел почувствовать силу и не боялся возможной войны со старыми хозяевами района. Нужные связи для прикрытия успели нарасти.
Начать он решил именно с этого самого Кеши.
— Давай, Достоевский, — сказал Генерал, подталкивая Димона к Кеше. — Посмотри на него.
Димон посмотрел.
И увидел… но не то, что ждал Генерал. Он увидел, что у Кеши нет денег. Они уже потрачены: на долги, на дочь, на мать, на всё. А под кроватью, в коробке из-под обуви, лежит не наличка, а фотографии. Старые, мятые: Кеша маленький, с отцом; Кеша с женой, когда они ещё были вместе; Кеша с дочкой на руках. И эти фотографии — единственное, что он прячет. Не от жадности, не от страха — от тоски. Потому что если кто-нибудь увидит, то поймёт, что Кеша — никакой не авторитет, а просто обычный затюканный человек, которому одиноко и больно. Врачебный вердикт оказался безжалостным…онкология лёгких неоперабельная в финальной стадии. Кеша решил остаться совсем один и подготовиться к неизбежному. Незачем родным его видеть в таком жалком состоянии! Собранное охотничье ружье с одним патроном уже ждало своего момента истины. Обратный отсчет выщелкивал оставшееся время методично и монотонно.
Просто нужно было успеть привести все дела в порядок и смотаться к морю как в любимом фильме из детства 90-х.
— У него нет денег, — тихо сказал Димон.
— П…шь! — рявкнул Генерал. — Я знаю, что есть! Он всеми точками с горючкою на районе барыжил! Сколько он тебе отвалил за молчание?!
— Только фотографии, — отрезал Димон уперто. — Его жена и дочь. Он прячет, потому что…Он никакой не крутой! Отстаньте от него! Ему осталось совсем чуть-чуть!
— Мне пох…, чё он там прячет! — Генерал схватил Димона за грудки. — Ты мне бабки обещал! Урою!
— Я ничего не обещал, — спокойно ответил Димон. — Я не могу найти то, чего нет.
Генерал замахнулся. Димон не отступил, не закрылся. И удар пришёлся — снова в висок, тяжёлый, злой.
Мир на секунду опять почернел. Последнее что он увидел, как Кеша самоотрешено оттаскивает взбешенного Генерала от него.
IX
Когда картинка вернулась, Димон лежал на асфальте. Над ним склонилась Алина. Пацаны стояли чуть поодаль, притихшие, собирались уходить. Генерала не было. Психанув, тот укатил на природу водку трескать. Блицкриг провалился, как и положено всем блицкригам.
— Живой?! — спросила Алина. — Радуйся, что я мимо шла. Иначе бы Генерал ваш тебя забил бы до смерти!
— Да, я живой, — сказал Димон. — Радуюсь. А Кеша где?!
— Понятия не имею, — Алина пожала в незнании плечами. — Когда я появилась его здесь не было.
Димон попытался сесть. Голова кружилась. Посмотрел на Алину, и понял, что ничего не изменилось. Он по-прежнему видел: и её страх, и её усталость, и ту тонкую, почти невидимую трещину, которая шла у неё внутри — от детства к сегодняшнему вечеру. Способность осталась. «Квартирант» по фамилии Мышкин в голове тоже никуда не отъехал в отпуск. Второй удар не выбил его — наоборот, будто закрепил, как второй гвоздь в ту же доску вогнал.
Но что-то всё-таки было иначе. Димон не мог понять, что. Мир вокруг был тем же: тот же двор, тот же фонарь, те же пацаны, но, он смотрел на него иначе. Не сверху вниз, не с болью, не с мучительным всеведением. А спокойно. Как человек, который уже знает, чем всё кончится, и всё равно не отворачивается.
— Ты чего молчишь? — спросила Алина.
— Я думаю, — ответил Димон.
— О чём?
— О том, что вы все можете быть добрыми. Просто не знаете как. Кто-то должен показать.
Алина закатила картинно глаза. Любила она такую картинку.
— О, господи. Опять началось. Совсем он тебе кукундер отбил?!
— Не, — покачал головой Димон. — Не отбил. Теперь по-другому. Я кое-что понял.
X
Алина уходить не торопилась. Она стояла рядом, курила и смотрела на Димона как-то по-новому: без стёба, без прищура, а словно примерялась к чему-то. Димон чувствовал, что она хочет сказать что-то, но не решается. А может, просто не умеет.
— Ну что, Добрый, — наконец выдавила она. — И что теперь? Опять будешь чужие заначки вынюхивать?
— Нет, — ответил Димон. — Это было неправильно. Я видел, зачем люди прячут, и всё равно давал их в чужие руки. Это не доброта. Это… соучастие. Обогащать дегенеративного Генерала — себя не уважать! Правильно Аглая Ивановна мне тогда говорила — почему в вас гордости нет?! А я и не уловил!
— Охренеть, — тихо сказала Алина. — Кто тебе чего еще наговорил?!
— Да так, — отмахнулся загадочно Димон. — Мне кажется, я уже после Швейцарии это понял. Да всё никак вникнуть не мог! Не успел. Надо было, чтобы Парфен или Келлер мне тогда тоже хорошо кулаком в голову стукнули!
Алина посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Да сколько можно?! Какой Швейцарии?! Ты дальше нашего блювка здешнего не бывал нигде!
— Я знаю, — кивнул Димон. — Но, я помню. Там была клиника. Белые стены. Доктор такой с бородкой. Он говорил: «Вы не больны. Вы просто видите то, что другие не замечают. Это не болезнь, это дар. Но дар — это ответственность». Я помню всё, Настась… Алина. Как будто это со мной происходило.
— Ты что, — она отступила на шаг, — ты совсем поехал?
— Нет, — ответил Димон. — По-моему, я только сейчас приехал…куда надо приехал.
XI
И тут из арки внезапно вышел он.
Бычара.
Здоровый, огромный в растянутой майке-алкоголичке, с татуировкой «Иду туда, где нет закона» на левом запястье и запахом перегара, который бил в ноздри за три-четыре метра.
Бычара шёл прямо к Алине, и по его лицу было видно: он заявился не разговаривать.
— Ты, — процедил этот Минотаврище, хватая её за плечо, — ты че по дворам шатаешься, паскуда? Я те че сказал, где быть?
Алина дёрнулась, но он схватил крепко. В его волосатых рыжих пальцах побелели костяшки.
— Пусти, — процедила она. Голос был злой, но Димон видел, как у неё дрогнули губы.
Бычара схватил шерстяными кулачищами Алину за горло и впечатал ее в стену дома, приподняв над асфальтом.
Алина захрипела сдавленно и задергала ногами, пытаясь пнуть душителя. Но, ему ее удары были как слону дробина.
Димон рванулся и повис на Бычаре: вцепился в предплечья, как утопающий в бревно.
— Не надо! — выдохнул он, глядя снизу вверх. — Пожалуйста! Не надо, она же…
Бычара дёрнул руками легко, как прилипшую надоедливую бумажку стряхивают. Димон отлетел, ударился спиной о соседнюю стену, сполз на корточки. Разбил крепко нижнюю губу о зубы.
И вот от соленого привкуса капель крови из губы остановилось мгновение, когда внутри столкнулись наконец эти двое. Мышкин шептал: «Встань, проси, моли, найди в нем человека, душу, его же совсем малышом избивали до полусмерти собственные родители-негодяи». Димон же орал: «Значит, надо чтобы еще раз выхватил! Вставай, бей, м…ло, б…».
Осознание происходящего было короткое и болезненное как яркий свет в глаза. В этот раз не получалось истории как тогда в Павловске с поручиком Молоцовым…Никакой друг Келлер не заступится.
Только он и этот бычара…Или же сейчас будет шах и мат Королеве!
Бычара ее просто задушит. И никакие прекрасные слова о добре и светлом гуманизме здесь не помогут уже.
Здоровенное чудовище успело завестись, и пыхтело громче и громче, взирая как уже принялось синеть холодной и равнодушной чернотой лицо Алины.
Всё хватит! Мышкин-Димон вскочил. Без раздумий, без философии — с той единственной ясностью, которая здесь, в этом мрачном мире, ценилась выше любой, размазанной как манная каша, доброты.
Он ударил всем корпусом словно смертоносная пуля. Коротко, прямо и точно кулаком в ухо этому гребанному минотавру. Со всей дури, как учили Димона-Кастета в его шесть лет, когда Валерка забрал машинку. Не для красоты, не для справедливости — потому что по-другому тут не останавливают.
Бычара качнулся, удивленно обернувшись от внезапного удара.
Не останавливаясь ни на секунду, его противник прицельно впечатал с хрустом заросший бычарный подбородок в кулак. Затем схватил валявшийся поблизости бесхозный ящик деревянный, не бог весть откуда здесь взявшийся, и опустил его на голову Бычаре-раз-другой-третий. В довершение боднул со всей силы головой в солнечное сплетение. Тот поморгал немного в ступоре, хватая судорожно воздух лёгкими и сполз на землю, хрюкнув от неожиданности.
Не бычара, скорее, боров.
В следующий момент Мышкина вывернуло. Не от жалости к побитому поросенку-переростку. О нет! Совсем от другого, отчего-то такого, телесного, как будто краска с граффити, которая въелась в кожу, вдруг загорелась и стало жарко и душно. Его физически скорежило от произошедшего. Он схватился за стену, стошнило еще раз, ноги прикинулись ватными. Он стоял, согнувшись, и не мог понять: он только что сделал правильное или ужасное? Или и то и другое одновременно?
Ему, князю Мышкину, до сей минуты, дать в морду, даже в самую наитупейшую и злобную, было, все равно, что отцу его — Федору Михайловичу отрезать бензопилой кому-нибудь руку за долги!
Что-то в князе тоже поломалось навсегда.
XII
Алина вышла из тени. Подошла к Димону. Достала из кармана куртки смятую салфетку, прижала к его разбитой губе — крепко, без нежности, по-хозяйски.
— Совсем дурак? — тихо спросила она. — Это муж мой, а ты его буцкаешь.
Князь хотел сказать что-нибудь про «я не хотел, я просто», хотел опять про боль и стыд, про то, что нельзя бить живое. Но слова застряли где-то в горле, а вместо них — вырвалось.
— Да я… да чтоб… да он же тебя, падла… — и дальше полилось как из ведра отхожего.
Словно прорвало плотину. Мат летел из него не от злости, а как инструмент, как молоток, которым он наконец мог прибить главную мысль к этому двору, чтобы её услышали.
— Да он же тебя сейчас… Да ты посмотри на него — он себя не видит, иллюминаторы доверху залил! А ты стоишь и смиренствуешь, будто всё нормально!
— Чья бы корова мычала!
Он не мог уже остановиться. И в какой-то момент, посреди этого потока, вдруг понял: ему неожиданно понравилось сквернословить. Не потому что злой стал, чего быть не могло, а потому что на этом языке его слышат наконец! На этом грязном языке он может донести любую мысль — про боль, про страх, про то, что нельзя так жить! На этом языке он перестаёт быть «святым придурком» и становится человеком, который знает, как устроена улица и заодно весь этот гребанный мир вокруг!
Да и легче на душе неожиданно стало! Как в баню сходил, хорошенько пропарившись!
Всех до единого когда-то гражданин гулаг испортил в отдельно взятой стране. Феня, понятия, матюги, жесты полублатные повыползали из не столь отдаленных краев и вплелись привычными сорняками в речь и быт миллионов. Такая веселенькая филологическая эволюция приключилась! Мочить в овальном кабинете. Правильно говорят: благими намерениями… а как по другому-то, иной раз, господа-товарищи?!
Но, он все-таки разберется в себе и постарается больше не падать в этот странный «язык» улиц!
Алина всё ещё держала салфетку у губы Димона, но смотрела уже не с раздражением, а с каким-то тяжёлым, голодным вниманием.
— Ну, угомонился уже, Достоевский?! — Наконец сказала она, — разошелся с матерками то! Где в каком томе сочинений нахвататься успел?!
— Успел, — хрипло ответил он. — Тут если мягко — не слышат. Сразу-вафля, петух, терпила! Тьфу, твою мать…слышал бы меня сейчас доктор Шнейдер! А я не слабый! Просто не хочу быть таким, как остальные. Вы все не хотите никто быть добрыми, хотя и можете!
Бычара-боров очнулся, хмыкнул. Протянул неагрессивно и вяло:
— Согласен с тобой, дружище. Я… не собирался её трогать особо. Шугануть немного хотел. Просто нервы. Задолбала, весь мозг вынесла! А я люблю ее стерву. Понимаешь?! А она мне каждый день какой-то квест устраивает!!! Форд Боярд на максималках!
Мышкин кивнул молча. Что уж здесь непонятного?! Жить с такой ярчайшей и независимой женщиной, как на футбольном стадионе действующем себе с дуру хоромы отгрохать в ипотеку!
Бычара достал смятую сигарету, прикурил, громко затянулся и выпустил вонючий дым книзу.
Алина не убирала салфетку. Посмотрела на мужа и бросила.
— Ты, — сказала она, — если ещё раз так кинешься — я сама тебе врежу. Или ножик воткну в твою башку тупую, или в яйца. Не потому что этот дуралей безбашенный за меня заступился, а потому что ты себе шею свернёшь со мной. Уловил?!
— Уловил. — Буркнул бычара. — Виноват. Мужчина поднявший руку на женщину…
И вдруг промямлил задумчиво:
— Странное какое ощущение. —Потрогал он вдруг побитую свою голову. — Как будто на место винтик какой встал. Хорошо ты меня, дружище, приложил! Очень ясно сейчас всё ощущаю. Особенно из живота тепло какое-то умиротворяющее пришло в голову! Я твой должник теперь. Обращайся, если помощь какая понадобится. Ты прямо целитель какой-то!
Алина посмотрела скептически и обратилась к бычаре язвительно со всем своим природным сарказмом.
— Кое-чего желтое тебе в мозги пришло! Здесь один уже просветлился башкой об граффити. Ты туда же… Ипполит?!
— Да хрен его разберет. — Пожал могучими плечищами неожиданный Ипполит. — Мне сейчас мысль одна любопытная пришла в голову. Сказать?!
— Валяй, мыслитель. — Усмехнулась Алина. — Был один. Теперь будет два чокнутых. Видимо, это заразно.
— Капитализм невозможно разрушить оружием, — сообщил вдруг поверженный поумневший «Голиаф».
— В самом деле, хорошо он тебя приложил, — согласилась Алина. — Часом приключений на 2-2-8 ни нашёл себе?!
— Ничего я не нашёл, давно уже завязал, сама знаешь!
— Простите, а чем же тогда разрушать этот самый капитализм?! — заинтересовался Димон-Мышкин внезапной речью новоявленного борца с действующим мировым порядком.
Тот неожиданно хохотнул.
— Чего ржешь? — не поняла его жена.
— Анекдот тут вспомнил. Рассказать?
— Выкладывай. Ну точно он тебе балду встряхнул…я от тебя анекдот последний раз слышала где-то в детсаду. И тот несмешной.
— Встречаются две шалавы…
— Две дамы полусвета, — поправил князь.
— Ну хорошо две полуСветы-полуМаши, — согласился Ипполит. —Встречаются, значит, две мадамы пониженной ответственности. Одна другой хвастается. — Я сегодня столько бабла срубила, столько бабла! Отпад!
Вторая вздыхает с мечтательной улыбкой.
— А я ничего не заработала! Всё профукала!
— А чего так?!
— Да в козлину конченного одного влюбилась…еще и денег должна осталась!
Димон-Мышкин помолчал, а затем рассмеялся потихоньку, а после и вовсе расхохотался громко. А за ним и Алина начала смеяться…Ипполит смотрел на них, улыбаясь задумчиво и курил, выпуская дым в землю.
XIII
Вечером вся компания сидела у подъезда, как обычно. Генерал больше не злился, смирился, наверное. Малой травил очередную байку.
— Тут, короче, решил своей девахе в подарок вырастить гладиолус у тетки на даче. Зашел в Дзынь-дзынь почитать статью агрономическую как его, собственно, выращивать. Ничего не понял толком. Ботаника совсем мимо меня в школе проскакала как лошадь дикая. Полез смотреть комментарии, может, думаю, там чего толкового накалякают.
— И чё дальше? — Серый лузгал семечки монотонно.
— Да, мля! — Развел нервно руками Малой. — Поначалу всё ничего было, я даже начал понимать в каком грунте высаживать. Но, тут один чел написал, что у них в Крыму гладиолусы неплохо растут в песке… Ему тут же какой-то натураст прислал ответку-у вас там до 2014-го. вообще всё росло как надо.
И понеслось, в натуре, как в ковбойском кабаке в день святого алкаша Патрика! Вентиляторы только успевали швырять во все стороны говнополитоту…Уже через три-четыре минуты про гладиолусы наглухо забыли.
— Чепушилы, — процедил Серый. — Шёл ты бы лучше в магазин и купил бы ей цветок в горшочке.
— Не, — помотал Малой головой грустно. — Ирэн моя любит ручную работу, чтобы сам собственными руками всё сделал…Говорит: хорошие руки-хорошая голова. Кстати, знаешь кто такие чепушилы?!
— Ну которые чепуху чепушат…Навроде тебя.
— Да пошёл ты…— беззлобно откликнулся Малой. — Это был такой алкаш по фамилии ни то Чепушкин, ни то Чепушилин. Он мог литр тормозухи французской на спор выжрать и ничего ему не было. Только потом по-французски начинал балакать, русский забывал напрочь, пока не отпустит тормозуха. Его никто не понимал из наших. Вот и прилепилось!
— Ага, давай заливай. Французы его тоже ни фига не понимали. Ты мне этот порожняк из телика миллион раз уже пересказывал!…
Димон сидел рядом и молчал, слушая дворовый трёп. Но, молчал интересно. Внутри было тесно от мыслей. Однако, не обычных, димоновских, про пиво и бабки, а мышкинских: про людей, про то, как им плохо и как они сами не знают, что им плохо, потому что считают, что так и надо, что так — норма, иначе и быть не может!
Алина пришла последней. Села на лавку, закинула ногу на ногу, закурила по привычке. Долго молчала, не вторгаясь ни в какие разговоры. Потом повернулась к Димону и тихо спросила:
— Ты правда веришь, что люди могут быть добрыми?
— Да, — сказал Димон. — Просто им никто не рассказывал — как?! Они думают, что доброта — это отстой. А доброта это всегда труднее, чем бить слабого и беззащитного. Мне в Швейцарии…
— Ты… — Алина затянулась, перебила его, — ты опять про свою Швейцарию?!
— Там доктор сказал мне одну вещь, — ответил Димон-Мышкин, глядя на мигающий фонарь. — Он сказал: «Вы не больны. Вы просто видите то, что другие не замечают». И я понял: все видят только себя. А если кто-то начнёт видеть других — ему скажут, что он идиот. Я ведь тогда вас…Настасью Филипповну пожалел, когда она в обморок упала на пороге! А меня никто понимать даже не захотел!
Алина помолчала еще. Потом затушила сигарету, встала и сказала:
— Ладно. Я пойду. Муж ждать замучался. Он теперь тоже на всю голову страдалец. Присматривать надо. Спасибо тебе, благодетель, удружил!
Димон не встал, помотав головой в недоумении. Не пошёл за ней. Просто посмотрел ей в спину.
Всё-таки женщины всегда загадка для мужчин! Были и будут!
Здесь Алина вдруг обернулась и спросила:
— А правда она сто тысяч в камине сжечь хотела?!
— Правда!
— Прикольно, — рассмеялась Алина и махнула рукой на прощание. – Надо будет как-нибудь попробовать, позлить кое-кого. Чао, мальчики!
Димон вдруг крикнул громко, чтобы слышно было, без жалости, без мольбы, просто как факт:
— Бросайте вы всё! Погубите себя! Я уже видел это! Хотите, уедем куда глаза глядят!!! На свете столько чудесных мест!
Алина замерла. Медленно повернулась. Возвратилась назад к Димону. В её взгляде не было ни злости, ни слёз — только та самая тяжёлая безнадега в 25 лет, от которой хочется просто не слышать ничего, уставившись безразлично в грязный потолок с мухами, весьма далёкий от самых расчудесных мест на планете!
Безнадёга, переползающая хладнокровной змеей рано или поздно в беспощадную иронию.
— Ну да, ну да, как же! — Сказала она со сдавленной яростью, делано и шутовски вдруг вставая перед ним на колени. — Как же мне без тебя то, без благодетеля?! Ты тут день-другой святой идиот проповеди почитаешь нам, а потом в Швейцарию свою укатишь при первом чихе, а я, дрянь такая, тебя недостойная, буду жить счастливо и долго с кем попало. Ой, или наоборот…не с кем попало, несчастливо и недолго. Это такая новая форма абьюзинга нынче?! Ты весь из себя такой духовно идеальный, а я сама никчемность, грязь! Так?!
И расхохоталась своим «фирменным» смехом.
— Уехать надо, наверное, с тобой?! Идиот ты идиот…действительно думаешь, что все вокруг хорошие и несчастные, только жизнь почему-то воняет всё время как помойка вон та?! Знаешь такое словечко «эгоизм»?! Да что ты вообще можешь знать?! Стукнулся мордой об картинку, нюхнул там чего-то с краски и решил, что ты теперь «не такой как все», всё видишь и знаешь вокруг?! Да ты хоть понимаешь какие встречаются жлобы самовлюбленные в эксклюзивных костюмчиках?! Сожрут и раздавят на раз-два кого угодно! Даже такого как ты! Особенно, такого как ты! А потом в этой твоей Швейцарии наворованное спокойно на счета размещают по банкам и ничего им не сделается, живи хоть до ста лет, никаких кровавых мальчиков! И полное неверие в сказки про страшные суды и сансары! Ты хоть вникаешь, что такое, когда в пятнадцать лет…
— У меня бабка покойная тоже банки уважала…трехлитровые, — влез внезапно и хохотнул Малой сам себе.
— Заткнись, — глухо и резко процедил Димон и продолжил. — Я всё равно говорю. Потому что знаю, чем это кончится. Я всегда знаю.
— Ну так знай молча! Что меняется от твоей правды?!— Ответила Алина. — Пока.
Она встала, повернулась и пошла. Не быстро, не медленно — просто пошла, как ходят, когда уже всё решено. Кожаная куртка, каблуки, дым от последней затяжки повис в воздухе и рассеялся.
Пацаны замолчали, делая вид, что не видели ничего сейчас и начали расходится. Даже Малой притих со своими шуточками. Генерал покосился на Димона, хмыкнул криво, но ничего не сказал.
Тоже встал и молча пошел до дома.
XIV
На завтра Димон исчез из двора. Не убежал — просто перестал приходить. Пацаны сначала ждали, потом забыли через неделю. Генерал нашёл другой способ добывать деньги. Весьма неприятный и опасный. Но, прибыльный. В Китае и прочих азиатских степях за него ставят к стенке без лишних церемоний.
А у себя дома Генка чихать хотел на законы. Закладки в помощь…Перспектива словить соответствующую уголовную статью, а то и похуже чего… мало волновала. Если и случится, то много позже и где-то там- потом, ближе к старости.
Если б Генка хорошо учился в школе, он бы даже мог припомнить известный закон русского бытия, озвученный великим поэтом устами великого бунтовщика про живую кровь, но, один раз и падаль, но, надолго.
Однако Генка в школе учился так себе и мыслить привык конкретно-предметными категориями, далекими от книжных обобщений.
И однажды то о чём так долго вещали большевики с броневиков свершилось — Генка не удержался и попробовал геру герастрата из пакетика…ну туда ему и дорога кармическая, колбаской по Малой Спасской. В следующем земном перевоплощении может будет умнее и отзывчивее.
Пацаны, словно чувствуя куда покатился их гофмаршал, постепенно разбрелись от него кто-куда.
Серый оказался талантливым толковым автомастером и стал работать у своего дядьки в мастерской. Клиенты не нарадовались на расторопного молчаливого парнишку, способного решить практически любую их автопроблему.
Малой тоже оказался в своём репертуаре! Подался в…цветочные курьеры. Особенно нравилось ему доставлять романтические посылки дамам. Те сразу расцветали и даже самая распоследняя хмурая мышка-замухрышка расплывалась в божественной улыбке признательности, словно это Малой лично собирал ей букет и проявлял чудеса фитодизайна представленной композиции.
Алина еще приходила на лавку, курила, смотрела на пустое место и молчала. Более ничего другого ей не оставалось!
А Добрый был какое-то время где-то в городе. Он появлялся там, где его не ждали: на набережной, у драмтеатра, в парке у фонтана. Он был одет уже по-другому — не в олимпийку и растянутые джинсы, а в чистую рубашку и пиджак, который нашёл в комиссионке за триста рублей. Пиджак был чуть великоват, но сидел нормально, если не присматриваться. Он выглядел как человек, который приехал издалека и не знает города. Что было отчасти правдой.
Он заговаривал с людьми. Не с пацанами, не с гопниками — с обычными законопослушными людьми. С женщинами, которые гуляли у фонтана. С мужчинами, которые сидели на скамейках. Он спрашивал: «Как пройти к театру?», «Это хороший район?», «Вы давно тут живёте?» — и люди отвечали. Потому что он спрашивал искренне. Он правда хотел знать. Собеседники чувствовали это — чувствовали так, как чувствуют, когда впервые встречают человека, который слушает не для виду, а по-настоящему.
Лицо у него в такие моменты становилось одухотворенным!
Иногда он рассказывал про Швейцарию. Не врал — помнил. Белые стены клиники. Доктор с бородкой. Запах кофе в коридоре. Озеро за окном, такое чистое как слеза, что казалось, будто его и не было никогда! Он говорил об этом просто, без хвастовства, как человек, который делится чем-то важным, а не впечатляет.
— Вы были в Швейцарии? — спрашивали его с искренним любопытством.
— Да, — отвечал он. — Я лечился там. Долго. После болезни и травмы. Можно сказать, я там даже родился заново!
И это тоже была правда.
Люди слышали: спокойный голос, неторопливые слова, лёгкий акцент, не иностранный, а иной, как будто человек долго жил вдали от дома и забыл, как говорят здесь. Он не производил впечатление богатого иностранца. Он производил впечатление другого — того, кто умеет слушать так, что хочется рассказать всё!
И они, действительно, проникнувшись, рассказывали, словно знали странного незнакомца уже миллион лет.
XV
Жён депутатов тоже, оказалось, кому есть послушать. Их мужья слушали их редко — им было некогда, они были на заседаниях, в командировках, с секретаршами помоложе и покрасивее.
А этот человек — спокойный, внимательный, с тихим голосом и литературным именем- Лев Николаевич — он слушал. Правда, иногда путался и говорил, что еще он по второму имени — Дмитрий. Он не льстил, не подмигивал, не намекал. Он просто спрашивал: «Вам хорошо живётся?», «Вы любите этот город?», «Что бы вы хотели изменить, если бы могли?»
Ему просто интересно было их всех слушать.
И они рассказывали. Потому что впервые за долгое время кто-то спрашивал — и ждал ответа, не перебивая и не утыкаясь в экран телефона.
Ваш звонок важен для нас, мы перезвоним. Азино «Три тупаря»- пришли код на экране…
Нина Сергеевна, жена депутата горсовета, встретила его у драмтеатра. Он стоял у афиши и пытался прочитать название спектакля, щурясь и водя указательным пальцем по бумаге — словно не привык к советской кириллице. Она помогла странному симпатичному недотепе. Он поблагодарил. Разговорились. Он рассказал про Швейцарию, про кантон в котором жил, про клинику, про доктора, который говорил, что видеть людей — это не болезнь, а дар. Она засмеялась: «Вы прямо как князь из романа Достоевского. Такой же… добрый». Он улыбнулся загадочно: «О, да! Считайте, это я и есть».
Потом были другие. Марина, жена депутата облдумы. Екатерина, жена главы района. Лариса, жена председателя комитета по распилу облбюджета.
Все они — женщины, у которых было всё: машины, дома, украшения. И не было только одного: человека, который видит их. Не мужей, не статус, не деньги — их.
Димон-Добрый видел печаль одиноких жен так же, как видел Жмыха с его холодильником, или Кешу, или Алину с её трещинами в сознании. Он видел, почему с ним хотят поделиться наболевшим — и они это чувствовали.
Собеседники и собеседницы сами стали давать ему деньги. Не потому что он просил — он никогда не просил. Он вообще не говорил о деньгах! Но, они давали. Видели в нем что-то такое, что заставляло всплывать в их памяти генетическое неистребимое никем и ничем — Василий Блаженный, Платон Каратаев, Юшка, Иван Денисович…князь Мышкин…имя им легион.
Те, кто своим духовным примером позволяли выстоять и выдюжить в бесконечных потрясениях и лихолетьях измученной и замутызганной до состояния сюрреалистического винегрета стране!
А жизнь на крутящемся шарике продолжалась своим чередом. Люди приходили и уходили, империи и властители осыпались, лето сменяло зиму, весной за окном начинали петь молодые птицы, даруя новую сладкую надежду, осенью приходила тихая бабья грусть…
Нина Сергеевна протянула конверт после третьей встречи: «Возьмите. Вам ведь негде жить. Я вижу». Он посмотрел на конверт, потом на неё и увидел: она отдаёт не из жалости. Она отдаёт потому, что рядом с ним впервые чувствует, что деньги — не главное. Что можно отдать — и станет легче. Что доброта — это не когда тебе дают, а когда ты сам даёшь.
Он взял. Потому что отказать, значило бы отказать ей в этом чувстве. А Мышкин знал: отказать человеку в радости отдавать — это тоже насилие.
Неприятное чувство насилие…ему очень не понравилась тогда эта история с мужем Настась…Алины. Болел Князь после того долго и телом и душой.
Но, повзрослел после болезни. Начал иначе смотреть на вопрос.
Насилие вовсе не надо любить! Оно подобно огню. Можешь хоть каждый день таскать каштаны из пламени и обжигать по-глупому кожу…на лечение ожогов больше потратишься, если ты не заправский йог…Но, вот если тебе нужен огонь по существу-прогреть жилье или приготовить пищу, ты не станешь совать руки в пламя.
Ты просто используешь его по делу.
Конкретная задача. Выстрел в десятку, как говорится.
Но, вся проблема в том, что слишком много «пироманов» вокруг. Гештальт-терапии на всех не хватает, увы!
Димон-Мышкин всегда потом раздавал полученные деньги. Детскому дому на Лесной улице. Приюту для бездомных животных. Фонду помощи онкобольным детям. Он делал это тихо, без объявлений, без фото для соцсетей. Просто переводил — и шёл дальше по белому свету.
XVI
Месяца через три Нина Сергеевна рассказала мужу. Не потому что хотела пожаловаться — решила поделиться: «Я встретила удивительного человека. Он из Швейцарии. Он так говорит о доброте — ты, не поверишь. Я ему немного помогла, деньгами. Он такой… добрый. Невероятный мудрец! Почти по Достоевскому! Я последний раз Далай-ламу на Тибете…»
Депутат перебил резко и жестко ее откровения:
— Сколько ты ему дала?
— Ну… сто тысяч.
— Как — сто тысяч?! Ты с ума сошла, дура?! Кто он? Откуда? Ты проверяла его документы?!
Нина Сергеевна растерялась и даже всплакнула:
— Нет… Он же не просил. Я сама…
— Ты сама отдала сто тысяч какому-то непонятному хрычу?! Звони в полицию, идиотка! Ай, лучше Кемеровскому сразу звонить!
— Да, да, звони, конечно, Кемеровскому! Он разберется. — Поддакнула Нина Сергеевна испугано.
Депутат, набирая заветный номер, нетерпеливо махнул рукой жене, чтобы скрылась с глаз долой, пока он ее не пришиб со психу.
— Але, Евгений Палыч?! Рад слышать! Доброго денечка. А я вот по какому вопросу, Евгений Палыч…
Полиция отреагировала быстро. Статус депутата — это не статус Жмыха с его гаражом. Кстати, Жмыху Димон деньги успел вернуть, еще до того, как «объявили охоту». Притащил того в банк и открыл счет на лечение его внуку. Чтобы Жмых не пропил ничего. Алкогольного дьявола Димон тоже разглядел. Да его и не трудно было персонифицировать то особо!
Короче, после массированной атаки позвоночных по звонкам из особо важных телефонов в полиции завели дело. Опросили других женщин — и обнаружили, что Нина Сергеевна не единственная. Марина дала двести тысяч. Екатерина — сто пятьдесят. Лариса — триста. Все до единой добровольно. Все — потому что «он такой добрый, он из Швейцарии, он так говорил о доброте».
Все как одна отрицали категорически какой-либо интимный момент! Только духовное единение и просветление…Ну-да, ну-да, как же, улыбались про себя сыщики, привыкшие по роду службы видеть только негативную и самую пошлую сторону реальности!
Следователь, полноватый майор с грустными умными глазами, читал показания и не верил. Фигурант в эпизодах не просил денег. Не обещал вернуть. Не врал о своём имени. В общем, один и тот же «герой». Но, за ним явно кто-то стоял, кто-то помогал ему собирать доскональную информацию о жертвах!
Иначе, как загадочный фигурант смог бы так близко к ним подобраться и узнать всё что нужно в одиночку?!
Такого странного дела майор еще не встречал на своём розыскном веку!
Молодчик называл себя то Львом Николаевичем, то Дмитрием, говорил им всем, что лечился в Швейцарии, и всё это было правдой для потерпевших. Ни одна из женщин не жаловалась — все были довольны, все говорили, что «почувствовали себя свободными и счастливыми впервые за долгие годы».
Но статья есть статья! Часть 4, статья 159 УК РФ. Мошенничество в особо крупных размерах по предварительному сговору. Потому что, если женщина отдаёт деньги незнакомцу просто потому, что он добрый — значит, он её обманул. Потому что иначе — как? Как можно отдать деньги просто так? Так не бывает. Значит, он внушил. Значит, он ввёл в заблуждение. Значит, он использовал доверительное отношение.
Запись с камер наружного наблюдения и фоторобот позволили установить, что «добрый» родом из городских турлов рабоче-окраинных. Разыскали и мать его. Правда, разговор с матерью ничего не дал. Обычная задерганнная жизнью в хвост и гриву тетка. Сказала, что связь с сыном давно потеряла. И вообще, ей всегда казалось, глядя на него, что он какой-то подкидыш, подменили его в роддоме мерзавцы-убийцы в белых халатах. Сунули ей какого-то идиота! А Димочка ее настоящий – родная кровинушка так никогда и не узнает истинной матери! Да и жив ли, дитятко ейный?! Кругом черные трансплантологии, спонсируются клятыми жидомассонами геропными, воруют наших ребятишек!
Еще и старуха там полоумная принялась нести ахинею про карательную психиатрию и вещать о дружбе по трансцендентной переписке с покойным академиком Сахаровым.
На этом продолжать дальнейшее воздухосотрясение было бессмысленно и за домом установили аккуратное наблюдение. Выяснилось, что мать его не врет. Он действительно не выходил и не выходит на связь. Как в воду канул!
А вот всё остальное что собирала его матушка, общаясь с окружающими…Наружка сообщила, что ей и старухе к психиатру не помешало бы обратиться.
На том и свернули наблюдение за странным сказочным семейством.
Прихватить, короче, требовалось этого пронырливого Льва и отправить в зоопарк или в цирк в районе мордовского заповедника, чтобы успокоить разгневанных мужей из высоких сфер, а там пусть сами выясняют, что за «доверительные отношения» завелись у их благоверных с подобным типом.
Майор закурил, посмотрел на протоколы и тихо сказал напарнику:
— Черт их разберет… А если он правда просто добрый? Может секта какая новая образовалась на этом фоне?! Чего только не бывает?! Неплохо было бы если политика вдруг окажется замешанной, тогда можно слить всё это куда следует…пусть бы там дуплились.
Напарник, хмурый капитан, хмыкнул вдруг, расплывшись в ядовитой улыбке на манер папаши Мюллера-верить никому нельзя, мне можно:
— Как же, жди, уже бегут забирать дело у нас всей конторой, железного Феликса за собой тащат! Знаю я эти их «секты». У Гришки Распутина тоже такая «секта» имелась. Из каждого второго окна питерского рога ветвистые торчали. Доигрался потом борода… Если наш языкастый умник «просто добрый» — то мы тут все кто? Бандитские рожи?!
И оба рассмеялись зло и громко на все управление. Им надо было хоть как-то выпустить пар. Налили в стаканы водки. Хлопнули. Полегчало.
Из старенького допотопного радио полилась знакомая грустная песня из далекого детства: «Я начал жизнь в трущобах городских, и добрых слов я не слыхал…»
— О! Полюбуйся?! Уже радиоприветы нам передают господа аферисты!
Снова заржали, налив по второй.
Розыск предстоял серьезный. Самое высокое-высокое начальство, разумеется, взяло всё это безобразие под «личный контроль».
XVII
Димон узнал, что его ищут от Малого. Малой позвонил ему — единственный из прежней жизни, кто знал, куда он ушёл:
— Добрый, тебя мусора ищут. По-взрослому. Ориентировку повесили. Мошенничество, мол, ты на деньги людей серьезных кинул.
Димон помолчал. Потом тихо спросил:
— А они сказали — кого я кинул?
— Каких-то депутатских жён. Говорят, ты у них бабки выманивал.
— Я не выманивал, — сказал Димон. — Они сами давали.
— Ну, — хмыкнул Малой, — мусорам это пох… Сам-не-сам — а бабки ушли, и ты их забрал. Для них это одно и то же.
Димон помолчал.
— Спасибо, Малой.
— Не за что. Ты это… аккуратней там. Слышал, наверное?! Алинка наша пропала где-то с концами. Тоже поговаривают долгов набрала на целый фестиваль маньяков расчленинградский! Мужика ее сейчас менты трясут как грушу спелую…Ну, бывай, Димон.
Димон положил трубку. Встал. Рассмотрел внимательно себя в зеркало. Он прилично изменился за последнее время. Стал много читать. Лицо бывшего уличного раздолбая в какой-то момент однажды приобрело грустную задумчивость.
Большие знания-большие печали. Мир этот не создан для счастья. Для покоя и воли он тоже не самое подходящее место. Мясорубка абсурда всё и всех перемолотит, если понадобится.
Тогда для чего же?!
Димон подошёл к окну — маленькому, грязному, выходящему на соседскую крышу с беззаботными курлыкающими голубями, которым он накидал хлебных крошек из карманов.
Встал у окна и подумал: Зарекалась ворона г… не клевать. Вот так же, наверное, было и тогда. Когда он сказал, что все люди могут быть добрыми — и его посадили в клинику. Сказали: «Вы больны». Теперь он сказал то же самое — и его называют мошенником. Мир не меняется. Он просто находит новые слова для одного и того же: «Ты не такой, как мы. Значит, ты — ненормальный. Или — преступник». Идиот. Мошенник. Одна и та же клетка, разные вывески…И ничего не изменить?!
Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу…А, впрочем, Тайлер Дёрден был не прав. Так может размышлять лишь полнейший конвенциальный социопат! А жизнь не состоит лишь из саморазрушения и веселого анархизма-буржую в суп наделать для куража. Утратив всё до конца, мы обретаем не свободу, а печаль, оставаясь всё в той же клетке, в которой теперь просто пустота.
Создатель заповедовал иное…да всё как-то не то и не так слышали его создания.
Свободу мы обретаем изначально, ничего не прося у этого мира.
XVIII
Вечером он вернулся в свой двор. В последний раз.
Двор был пуст. Фонарь мигал, как всегда. Мусорный бак вонял по-прежнему. На стене у подъезда граффити — портрет князя — совсем выцвел. Кто-то закрасил половину лица синим баллончиком, так что от князя остался только один глаз и надпись: «Будь добрее».
Димон стоял и смотрел. Долго. Потом полез в карман и достал баллончик — чёрный, почти пустой. Встряхнул. Поднёс к стене. И дописал.
«Будь добрее. Но не будь лохом.»
Посмотрел. Буквы кривые, злые, честные, не как на граффити, а как во дворе и в жизни говорят. Получилось.
Он бросил баллончик в мусорный бак. Посмотрел на него.
— Можешь им всем, старина, так и передать, чтобы кино одно посмотрели на ночь глядя…поймай меня, если сможешь.
Усмехнулся старой, димоновской ухмылкой, с разбитой губой, которая так и не зажила до конца.
Шрам остался навсегда.
Князь же долго думал и мучился: откуда он здесь появился?! В этих совсем чужих для него времени и мире! Пока однажды не посмотрел пристально сам на себя в зеркало.
И вспомнил.
Там в швейцарской клинике у профессора Шнейдера, после всего того трагического, что произошло в Петербурге, когда он наконец погрузился в свой долгожданный финальный сон, коему предшествовал самый последний и самый жестокий припадок его падучей болезни, к нему пришла Она…Настасья Филипповна.
Но, совсем иная! Одухотворенная, чистая и прозревшая. Больше не было на ней печати душевной муки, саморазрушения и черного безумия. Всё осталось в прошлом.
Она взяла его с мягкой теплой улыбкой за руку и повела тихо и спокойно за собой.
Вы нужны там, Князь…в грядущем.
Вас там очень не хватает! Идёмте за мной, мой милый Лев Николаевич…затем…яркая белая вспышка… и словно заново родился…Неведомая и неподвластная его разуму методика гениального профессора Шнейдера!
Он почувствовал, как на телефоне зажужжало уведомление. Открыл.
В групповом чате, который он создал совсем недавно, пришло новое сообщение:
«Держись, Князь. Мы с тобой! Нас много. Вместе прорвёмся. Мы не раковая опухоль в теле больного мира, мы — выздоравливающий организм».
Улыбнувшись кротко, светло и по-детски, Князь, ступая совсем неслышно, исчез в кромешной темноте арки.
Примечание
Розыскной лист, размещённый на сайте УМВД России, раздел «Внимание, федеральный розыск», обновлён 14 марта 202…г.:
РОЗЫСК
Мошкин Дмитрий Александрович, 2002 года рождения, предположительно уроженец республики Швейцария.
Разыскивается по подозрению в совершении серии мошенничеств в особо крупных размерах (ч. 4 ст. 159 УК РФ).
Описание: при знакомстве с потенциальными потерпевшими — преимущественно супругами депутатов и должностных лиц — представляется лицом, проходившим лечение в Швейцарии. Сообщает о себе, что «видит людей», и проводит с потерпевшими длительные беседы о доброте, честности и сострадании. В процессе общения вызывает у потерпевших доверие, после чего получает от них крупные денежные суммы. Денежные средства запрашивает в добровольном порядке — согласно показаниям потерпевших, ни в одном случае разыскиваемый не просил денег напрямую.
Потерпевшие единообразно характеризуют разыскиваемого как «доброго», «внимательного», «искреннего». Ни одна из потерпевших не заявляла претензий до момента, когда о факте передачи денежных средств стало известно их супругам.
Особые приметы: на левой щеке — след от краски, напоминающий тонкую линию. При общении сохраняет лёгкий акцент, который потерпевшие описывают как «не местный, но и не иностранный». Может использовать слова «князь» и «добрый» в качестве самоописания. При знакомстве называет себя Львом Николаевичем, а также Дмитрием. Носит небольшую острую белую бородку.
Характерная деталь: значительную часть полученных денежных средств отдаёт анонимно через волонтерские организации на счета детских домов, приютов для животных и благотворительных фондов. Личное имущество разыскиваемого на момент составления розыскного листа не выявлено. Мотив на момент составления ориентировки не установлен.
При наличии информации о местонахождении разыскиваемого просим обращаться в ближайший отдел полиции.
Вознаграждение в сумме эквивалентной 30000 американских долларов гарантировано.
