Это было за год с небольшим до того, как мне неожиданно приснился белый бык. По соннику Миллера, мне надлежало подняться до самых больших высот жизни. Пока я озирался в поисках этих высот, по радио объявили, что Крым опять наш. Вот так сон снится тебе, но не совсем о тебе. А тебе, то есть мне, пока предстояла поездка.

Экспресс «Екатеринбург – Москва». Зима. Проехали Пермь, Киров. За окном Россия, засыпанная снегом, заросшая лесами, без кумачовых лозунгов: голая. В плацкартном вагоне тоже Россия, – читает, вяжет, говорит о частном и общем, ест, пьёт, смотрит на саму себя в окна. Зимний вечер скор. И вот уже шуршат жалюзи, лампы притушены: время спать. Трогаемся с какой-то остановки. Из своего последнего купе слышу, как в начале вагона, у проводника, сумбурно шумит новый пассажир, проталкиваясь в вагон. Я сижу у тёмного ночного окна, спиной ко всему вагону. Из любопытства прислушиваюсь.

– Отойди от машины! – приказывает кому-то бодрый мужской голос, как будто сейчас не десять вечера, а деловитое утро.

От какой еще машины в поезде? Привыкшая за последнее время ко всякому, Россия-вагон никак не реагирует.

– Отойди от машины, я сказал! – опять звучит бодрая команда. – И двойной кофе офицеру!

Теперь ясно: пьяный балагур. Слышится глухой ропот, шевельнулись высунутые уже кое-где в проход ноги. А громкий голос еще ближе:

– У нас свои патроны!

В ответ всплеск недовольства, слышится стук, бряк. Нетрудно представить, как пьяный прётся по проходу с сумками или коробками. Право, можно людям хотя бы спать лечь спокойно в этой стране?

– Принято! – соглашается новый пассажир с чьей-то критикой. – Всё! Принято!.. Принято!

И вот голос уже рядом, делает всем выговор:

– Они мне указывают!..

Надо мной кто-то давно уже спит, свисает угол простыни, видны две блаженно отдыхающие ступни. Возле них появляется лицо – веселое, даже радостное. В руках – ничего. Мужчина заталкивает чужие ноги дальше на полку, внимательно смотрит на меня, оборачивается в проход: там показался высокий, с крепкой шеей, коротко стриженый парень. Перед собой он легко держит, словно пустую, большую пузатую сумку.

– Кирила, где места у нас с тобой?

А Кирилл уже ставит сумку на боковую полку:

– Вот это будет твое место. Сядь пока…

Себе молодой человек стал стелить на полке в нашем купе –быстро, но тщательно. Было понятно: отец ездил встречать сына «из армии». А на боковом месте сидел некто в джинсах и кожаной куртке, без багажа, лишь на столике белел пакет. Телефон в его руках светился, и он там что-то рассматривал. Это и был его багаж. Однажды такой же пассажир показывал мне на телефоне дом, построенный им и оставленный жене. Я кивал и не смотрел, так как не был разведен, а три дома построил людям. Отец солдата сел против пакета, брезгливо отодвинув его.

– Я в лоб всем дам! – доложил он сыну и всему вагону.

Россия-вагон и ухом не повела. Экая новость! Не об этом ли только и твердят все: и власти, и под властью?

– Успокойся! – ответил Кирилл, все еще устраивая свое гнездо (видно, что привык к порядку). – Мне тоже хочется кому-то дать в лоб, но я держусь…

Папа решил объясниться:

– Кричать-то надо кому-то… а отвечать-то – тебе!

Воцарилось молчание. Мужчина с любопытством заглядывал близсидящим в глаза, но старая тема отцов и детей в этот час никого не интересовала, разве что только Кирилла.

– Папа, ложись спать! – уговаривал он.

– Нет, Кирила… А мы хорошо погуляли!.. И правильно сделали!

– Если бы я знал! – в сердцах отозвался Кирилл. – Надо было сразу на любой поезд…

– Никогда не спрашивай, если ты не прав! – в своем ключе, весело городил абракадабру отец. – Как же можно было сразу!..

– Ложись спать!! – уже приказывал сын.

– А я не лягу! – не соглашался отец, потому что был переполнен радостью и за сына, и за его приказы.

Было видно, что Кирилл очень хочет спать – всей своей молодой силой. Он привык и к порядку, и к распорядку!

– Папа! Я так и знал! На х… ты приехал? Может, мне вернуться дальше служить?

– Я сначала вмажу, а потом ляжу! – не собирался сдаваться папа и даже добавил. – И начну хулиганить!

Женщины в соседнем купе громко завозмущались. Они давно сговорились съездить в Москву вместе, выплеснуть друг дружке, прийти к чему-то общему, вооружиться на будущее. Всю дорогу они мирно вязали, переговариваясь и показывая хороший пример. Хулигана тут еще не хватало!

– Принято!.. Хорошо, принято! – перебивал их мужчина, но не на тех нарвался: возмущение только усилилось:

– Мы вам тут что, мы кто тут?!..

– Извините, не признал, – вежливо, мягчайше отозвался возмутитель женского спокойствия.

– Здесь люди едут, между прочим…

– Здравствуйте!! – как перед строем, гаркнул мужчина.

– Он не слышит. Вы не слышите?!..

– Я не у вас спрашиваю! – оборвал женщин отец солдата и позвал на помощь сына. – Кир!..

Кирилл стал что-то выговаривать вязальщицам за их излишнюю нетерпимость. Папа махнул рукой:

– Пускай живут…

Кир продолжал урезонивать женщин, а папа громко вставлял:

– С кем имею честь?!..

– Нет, это уже невыносимо! – решительно констатировала противная сторона.

– Хорошо, преставился! – похоронил себя мужчина.

Выход из положения был в прямом смысле рядом, и женщины обратились к невидимому ими Киру:

– Уложите вы вашего «настоящего полковника» наконец-то спать!

– Нормальные офицеры не ссат! — бросил «настоящий полковник».

– Пап, это ты за мной приехал или я с тобой поехал? – в отчаянии спрашивал Кир, ища что-то в сумке на боковой полке. Он отслужил, вот его вещи, а тут вагонная суета да еще пьяный папа. А время спать, спать!..

– Я всегда прав! – не унимался папа.

Папа теперь снова просто отец, а Кир просто сын, хотя и совсем взрослый. Командир теперь у него папа, опять папа, но уже не строгий, а просто говорящий что-то. Кто знает, скольких трудов, переживаний стоило отцу вырастить такого видного парня, отправить в армию, дождаться, победить себя и обстоятельства? Как же теперь не радоваться? А Россия-вагон не радуется вместе с ним, ворчит… Итак, последнее, что громогласно бросил мужчина и сыну, и всем, было: «Я всегда прав!», на что женщины в соседнем купе в истерике почти завопили:

– Да заткнись ты в конце-то концов!!

Кир, все еще стоящий в проходе, демонстративно повернулся ухоженным корпусом в соседнее купе:

– А вот так не надо!.. Давайте, я считаю до пяти – и мы замолкаем. Раз! Два! Три!..

– Что ты тут на меня считаешь?! – прервала одна из женщин.

– …Четыре! Пять! – закончил счет Кир. – Мы пошли курить.

Вскоре они вернулись. Папа сел на свое место к боковому столику, а Кир быстро залез на подготовленную постель и замолк, как после отбоя. Пассажир с телефоном достал из пакета водку, предложил папе Кира выпить и стал наливать в бумажный стакан.

– Не надо стопок! – громко остановил мужчина. – У нас есть все бумаги!

Он достал из кармана красивый стаканчик, куда и перелил водку, вернув бумажную тару хозяину. За стенкой ограничились недовольными вздохами, а в воздухе как бы повис вопрос, кем же служил сам отец солдата? Мужчина взял стаканчик, с улыбкой посмотрел в мою сторону:

– А вот я не служил…

Я понимающе кивнул. Потом они пили водку, вполголоса говорили, смотрели что-то на телефоне. Наконец и папа захотел спать:

– Кир, ты где?

Я показал пальцем на полку. Мало-мальски разложив постели, они улеглись: сосед на папином месте вверху, а папа внизу. И это стало отцу солдата единственным воздаянием.

Утро. В конце вагона оживление: тут туалет. Не служивший «полковник» поднялся, откинул столик, сел лицом к проходу, добродушно поглядывая на пассажиров. Стал искать взглядом сына. Я опять показал. Я ехал в Россию-Москву к дочери, он с сыном – в Москву-дом, остальная Россия-вагон тоже зачем-то к кому-то ехала по России-за-окном.

– Кайф, кайф… Русские мы, – улыбаясь и помаргивая, подвел итог мужчина – и вчерашнему, и вообще всякому нашему, как самый настоящий полковник – очередному, тысячному бою.

Россия-вагон, казалось, уже обо всём забыла. Чувствовалось, что мужчина готов сказать еще нечто резюмирующее, но замолчал и лишь пошевеливал бровями. Во взгляде читалось некоторое сожаление, что вокруг так много безразличия и какой-то угрюмости. Ведь все эти люди тоже когда-то что-то и кого-то побеждали. С полки, что была надо мной, слез парень выраженной восточной внешности, держащийся не броско, но свободно.

– Это вы вечером искали сына? – зачем-то спросил он.

– В ауле был. Нашел! – не задумываясь, сострил мужчина, снисходительно озирая этого молодого путешественника.

Парень навел ревизию в бумажнике, обулся и пошел умываться. На пол упала сторублевка и какая-то квитанция. Я хотел поднять и отдать парню, который был уже у двери, но «полковник» опередил меня: быстро носком ботинка зашвырнул бумажки далеко под лавку:

– Ничто ему не поможет…

И действительно, парень даже не обернулся, хотя любой другой спиной бы почувствовал, что реплика – к нему. Он был в каких-то своих призрачных эмпиреях, уже где-то далеко отсюда. Парень оказался легок на разговор, хотя русским владел весьма приблизительно. Вернувшись, он, будто с товарищами, поделился:

– Полчаса осталось… Придем.

– Приедем! – мгновенно поправил мужчина, а потом посмотрел в оживший коридор. – Нет, все слышали? Он – идет!.. Мы – едем, а он – идет!

Коридор не ответил, лишь кое-кто повернул голову. Мужчина озадаченно задумался.

– Какая разница, придем, приедем? – пробурчал парень, действительно не находя тут особой разницы и думая, очевидно, что над ним просто решили поиздеваться. И правда, быстро идти или тихо ехать – какая разница?

– А ты откуда «идешь»? – спросил мужчина, тоже легкий, как мы видели, на разговор.

– Из Киргизии, – просто ответил парень-киргиз. – В Москве будет всё ясно…

– Москву ты шагами не измеришь, – пространно заключил мужчина. – А может, измеришь… Главное – захотеть!

Очевидно, что у мужчины был опыт захотеть – и сделать: его сын – воин. Парень-киргиз решил не участвовать в пространном диалоге и замолчал. От него веяло некоей неоправданной уверенностью. Впрочем, почему неоправданной?

– Было бы желание – всё можно сделать! – продолжил отец солдата громко воспитывать выспавшуюся публику и повторил. – Самое главное – захотеть надо!..

Никто ничего уже не слушал, а может, не слышал. С полки спрыгнул Кир. За окном Мытищи. «Т-тук, т-тук»… Скоро приедем? Или, может, придем? Парень-киргиз в Москву «идёт». А куда идём мы? Ведь история не знает слова «приехать», а мы только ездим… Правее всех был (уж не знаю, в чем конкретно) отец Кира: главное – захотеть! Нетрудно повторять «мы», «надо», «пойдем», «наш путь», и прочее и прочее, а вот захотеть…

Апрель, 2013.