Я всегда испытывал нечто сродни унижению при посещении психолога. И всегда перед тем, как открыть дверь его кабинета, испытывал сильнейший соблазн убежать, прогулять, как прогуливал щколу, если уроки не выучены. Но я перебарывал это «сопротивление» (излюбленное словцо психологов). Я долго не мог понять, откуда оно берется. Потом вдруг понял — ведь я при всех оговорках, мужчина.  А что происходит в кабинете? Психотерапевт исполняет мужскую роль, а пациент, независимо от пола, женскую. Психолог, как опытный сердцевед (сердцеед)  использует разные уловки, чтобы заставить клиента раскрыться, то бишь, обнажиться. И когда ему это удается, он проникает тебе в душу . Ну а уж после первого проникновения и начинается процесс психотерапии. Клиент привычно оголяется и, уже не кочевряжась и даже охотно, принимает любые позы, чтобы психолог (и он вместе с ним заодно) смог лучше рассмотреть «проблему» и «поработать» с ней. Вот почему к психологам ходят преимущественно женщины, как к духовнику у католиков. Сходство с траханьем усиливается еще тем, что у психологов всегда одно на уме, как у того солдата в анекдоте. Они уверены, что любая проблема неизбежно сводится к алькову. А по моему мнению, у человека вдоволь и других беспокойств помимо тех, что лежат ниже пояса.

Моя проблемка, кстати, таки да – деликатно-интимного свойства. Я сначала пошел к сексологу, но тот сразу сказал мне, что я пришел не по адресу. К психологу! Только к психологу!

Вот я и хожу. Годы идут, а воз и ныне там – ни семьи, ни любимой жены, ни деток.

Но сегодня, готовясь к визиту я мандражировал больше обычного. Ведь все мои прежние психолекари были мужчинами, а вот теперь мне предстоял визит к психологине. Иными словами, не только мне предстояло играть женскую роль, но и ей – мужскую. А это уже похоже на извращение. Нет, сам бы я к женщине ни за что не пошел. И не потому что им не доверяю или сомневаюсь в их уме и профессионализме. Просто мне казалось немыслимым с ними мои трудности обсуждать.

Но мой приятель Валера так настоятельно меня убеждал, что именно с этой психологиней мне надо все обсудить. Она, брат, это «чего-нибудь особенного». Умна, как бес, красива, как… не знаю что. В общем, сам увидишь. Я ведь тоже сначала не хотел, но, слава богу, уговорили. И я теперь благодарен. Помогла. И тебе поможет. Если уж не она, так никто.

Мой друг, Валера, человек не особо восторженный. Поэтому такой рекомендацией из его уст я был заинтригован. В общем, записался на прием. Добирался долго. Психологиня принимала далеко от центра. Да и подъезд обшарпанный. Лифт, правда, есть, но древний, медленный и скрипучий. «Все ж таки не такая уж она цаца», – подумал я, почему-то обрадовавшись. Четвертый этаж. Длинный коридор с голой лампочкой. Вокруг — ни души. И единственная дверь на этаже. Номер 407. Странно. А где остальные шесть?  На табличке крупно «Алевтина, психолог». Без фамилии. Тоже странно.

Немного помешкав, все-таки нажал на звонок. Ожидал, что щелкнет автоматический замок, дверь приоткроется, и я увижу предбанник с толстой, прыщавой и в очках ассистенткой и с парой невротиков, томящихся в очереди к спасительнице. Ничуть не бывало. Я дернул за ручку, даже толкнул дверь плечом, но она не отворилась. А за ней тишина. Я еще раз повертел ручку. Даже успел облегченно вздохнуть и собирался было уходить, но тут послышались неспешные шаги. Дверь распахнулась, и я невольно отступил на шаг назад, будто дверь саданула меня в лоб.  Красивее женщины я не встречал за всю свою жизнь! И ведь не описать…

Ну, высокая. Я не маленький, но она выше меня. Волосы очень темные, но не черные. Рассыпаны по плечам, как у пажа. Две прядки зеленые. Как и глаза. Лицо? Нос чуть вздернутый. Брови? Темные, пушистые. Рот небольшой. Губы если и подкрашены, то едва-едва. Волевой подбородок. Общее выражение суровой властности. Но при этом, никакой мужеподобности. Шея длиннющая. Снизу ее плотно охватывает высокий воротник черного свитера, грудь — два небольших острых холмика, именно того размера и формы, что я люблю, и умопомрачительно тонкая талия. Дальше – узкая серая юбка чуть выше колен. А ниже — ножки в черных чулках.

Духи чуть горьковатые, тревожащие. Будто дуновение иного мира. Но не рай. Скорее, чистилище.
Украшений нет, только медальон:  белая спираль, идущая вниз.

Я молчал. Она, видимо, осталась довольна произведенным впечатлением.

– Вы ко мне? – и голос чарующий, низкий, хрипловатый. Что называется, сексуальный голос. И с каким-то неуловимым акцентом. Тут же вспомнилась роскошная Барбара Брыльска из «Иронии судьбы». Но пусть простит меня Барбара, но моей Алевтине она и в подметки не годится. Боже, я уже называю ее моей. Совсем голову потерял, идиот! Неужели не ясно, что не по Сеньке шапка?

– Да, э-э… Я тут, э-э… записан… на семь… – я назвал свое имя и фамилию.
Она заулыбалась, да так радостно, будто встретила старинного друга. Как же, знаем этот их приемчик. Я ведь тертый гусь… в смысле, калач…. Мысли немного путались. И тут же – будто мало было всего остального – на ее персикового цвета щеках… Нет, щеки слишком обыденно, подумал я почти оскорбленно. Перси…Черт, я вечно путаю. Ланиты, конечно! На ланитах ее обозначились и заиграли ямочки, и блеснули, будто вспыхнули, едва ли не призывно, изумрудного цвета глаза. Нет, я положительно сойду с ума! В этом  мрачноватом месте, и вдруг такая Жар-птица!

Меня точно бросило в жар. И все же, и все же… настороженность моя никуда не исчезла, а, может, даже усилилась. Ведь так не бывает! В любом идеале изъяны имеются. И нам, обычным людям, оттого становится легче. И вот я ищу их в ней. Изъяны, в смысле. И не нахожу. А внутренний голос бубнит своё: «Нет, брат, что-то с ней (или в ней) не так. Будь начеку! Не расслабляйся!» Да я и не думаю расслабляться, а, наоборот — мечтаю, как бы улизнуть.

– Ну, что вы застыли, как статуя Командора? Проходите. Дверь просто захлопните. Тут автоматический замок. А вы по чьей рекомендации?
– От Валерия Павловича. Он , э-э, так… положительно… – слова по-прежнему выговаривались с трудом.
– А, Валерик! Как же, помню… Очень импозантный мужчина, – Алевтина улыбнулась, и я тут же ощутил укол ревности. Про меня она навряд ли такое скажет. И так улыбнется.

– Садитесь и рассказывайте, а я буду вас внимательно слушать. Только, с вашего позволения, устроюсь поуютнее, а то прохладно.

Она зябко передернула плечами и вдруг с ногами, ослепив меня коленками, прыгнула на массивное кожаное кресло с большими валиками. Я не успел удивиться столь странной для психолога позе при первом же визите, но у нее в руках, откуда ни возьмись, внезапно очутился большой плед кричаще-красного цвета. Она укуталась в него, и коленки, как и все остальное, кроме головы, скрылись под ним. Головы, впрочем, достаточно. Я и на лицо ее не мог смотреть прямо, то и дело опускал глаза.

– Ну-с, я вас слушаю. Не робейте.
Снова захотелось сбежать. Ну что я ей скажу? Если правду, она, разумеется, меня выслушает как психолог, но как человек про себя посмеется, а как женщина запрезирает.
– В общем-то, ерунда. Ничего особенного. Может, мне вообще не к вам. Да, конечно, не к вам…
– Ко мне, ко мне, – поощрительно сказала Алевтина, и тут же огорошила: – Что, не стоИт?
Я поперхнулся и уставился на нее, издавая какие-то булькающие звуки. Она что-то записала на листке, стопка которых лежала на столе.
– Ну, почему сразу не стоит? Стоит… И еще как! – запальчиво, глупо и жалко похвастался я. – Стоит, но… не всегда…
– Это бывает. Не у всех же, как у Приапа…
Кто это? Что-то древнегреческое. Царь? Не забыть вечером в интернете посмотреть.
А она продолжает:
– Жизнь нервная, усталость, мало ли… Наверно, перерабатываете?
– Да не в этом дело. Стоит, когда не надо, а когда надо не стоит.
– А когда надо?
– Ну, когда девушка по-настоящему нравится, тогда нет…
– А когда не нравится – да?
Я киваю.
– Интересно. И часто у вас по-настоящему? – делает она упор на этом слове. Кажется, насмехается.
– Не то, чтобы часто. Но было несколько раз. Влюблялся. А все дело в том, что я сразу начинаю их идеализировать…
– Это как?
– В смысле, она такая прекрасная, возвышенная. И я ее боюсь оскорбить. Грубостью. Животностью своей. Рука не поднимается. Я бы, может, и рад оскорбить, да не могу. Не стоит, и всё – уже привычно повторил я пошлый вульгаризм.
– А с остальными, значит, стоит?
Я снова киваю.
— Интересно, — говорит она. И опять что-то записывает.
Мы разговариваем. Вернее, говорю я, а она смотрит так внимательно, что хочется стать лучше. Выше. Чище.

— А вы замужем? — вдруг ни к селу ни к городу спрашиваю я.

У нее на миг удивленно взметнулись брови, но она отвечает просто и спокойно, будто так и надо:
— Сейчас — нет. Мой муж умер три года назад.

— Ох, простите…
— Ничего… Он тоже был психотерапевтом. И моим учителем. — она делает паузу и вдруг говорит: — Он мне и сейчас помогает. В сложных случаях.
— Кто помогает?
— Муж.
— В переносном, то есть, смысле? – догадываюсь я.

— Отчего же, в самом что ни на есть прямом.

Я пристально смотрю на нее. Может, она улыбнется? Скажет, мол, пошутила. Но она и не думает улыбаться. Смотрит даже с вызовом.

Ага, я же предчувствовал, ждал чего-то такого. Да ведь она сумасшедшая!

Я вскакиваю:
— Вы безумны! С меня довольно! Я ухожу.
— Никуда вы не уйдёте. От меня ещё никто не уходил… с нерешённой проблемой.
— А я уйду!
— Поздно. Он уже здесь.
Она только что сидела напротив, но вдруг оказывается рядом, кладёт ладонь мне на плечо. О, какой холод от ее рук! И тяжесть, будто на плечо положили глыбу льда. Я пытаюсь вырваться, но ее ладонь вдавливает меня в кресло. А за моей спиной, я чувствую, точно кто-то есть. Бред какой-то!
— Не оглядывайтесь. Он не любит, когда на него смотрят, — шепчет Алевтина.
Я слышу легкие шаги, будто ребёнок крадется на цыпочках, замирает у меня за спиной и едва сдерживается, чтобы не прыснуть. Я не вижу его, но слышу — дыхание. Ледяное, как и ее рука на моем плече. Я смотрю на Алевтину. Она улыбается мне жуткой улыбкой и прижимает палец к губам. Теперь мне по-настоящему страшно. Страшно оборачиваться, чтобы не увидеть того, кто сзади. Страшно смотреть на Алевтину. Я вдруг понимаю, что таких холодных, таких тяжелых рук не бывает… у живых женщин . Я невольно закрываю глаза. Ее рука (или мне чудится?) шарит во мне. Не больно, но ощущение  — как будто я комната, со стен которой перед ремонтом обрывают старые, обветшавшие обои. Я слышу, как тот, сзади, говорит моим же голосом:  — Сеанс окончен. Теперь ты — наш…