***

В саду я детства разгляжу до щёлки —

Тот самый деревянный тротуар.

А по ступенькам — смуглая девчонка:

Калитка, плиты, гравий, зимний парк.

Сказать: «Мечта!» — зажмуриться и вспомнить,

Что всё пришло не нынче, не вчера.

Ветров в ночах неугомонна повить,

Хоть то не поверяют дочерям.

Нас долго берегут от спуда веры

В потусторонний, знобкий, топкий мрак.

Как холодно в рассветах — и теперь мне —

На девяти расшедшихся ветрах.

А всё дано по памяти с надеждой,

По датам в отрывных календарях.

Событья, по большому счёту, те же,

Те ж краски — на амвонах-алтарях.

Вершится та же тайна в запрестольях,

На совесть вытесан иконостас.

И горлицы — как никогда дотоле,

И Бог — навеки смертных не предаст.

Преображённый купол — светит в окна,

И мир непостижим — что ни учи.

Я выхожу на новую дорогу,

И бубенцами — медные ключи.

Всеподнавязшей песней — льётся время,

И шелестят, чтобы пропасть, шаги.

Тенями всхохлится пред Богом бренность;

Неугомонно мысли высоки.

Звенит бумагой тетива в заплечье,

И метит в звёзды тонкая стрела.

Мир — разделенье на идеи-вещи,

Хоть память — свежий очерк обрела.

И внаугад листаются страницы

Бегущим из-под спуда сквозняком.

И с миражом уравнивая лица,

Бессмертна вязь мелодий и снегов.

Калейдоскоп мгновенья беспричинен,

И не измыслить Богом данный сон.

В саду  ли память сойкой раскричится;

Мотив ли встрепенётся,  невесом…

Три снежных дня — коросткою — за зиму,

Причерноморье первых детских лет.

И бриз — как брызги цедры апельсинной,

И о причал бетонный — мерный плеск.

Античных  сказок зыбкая граница:

Мглу будоражат — чаек вожаки.

Околыш  алый, крапчатый гранита —

И в пирсах отдающие шаги.

Мир торкнется на краткое мгновенье —

Навек, как парус, в рёбрах замерев.

Как с дальних нарубежий мановенье,

Со смутных дельт необъяснимых рек.

Швартуются в портах нездешних шхуны,

Дрейфуя на ржавелых якорях.

И капают отвеснее секунды,

И знает правду про себя моряк.

Зимовье корабельных привокзалий,

Тугие, гомонящие шторма.

Сверяясь сном всё реже с небесами,

Стремится вон — беспечная корма.

***

Странной речью словно приморозила,

                                                Чёрный омут глаз не отвела.

                                                Надкусила яблоко — и бросила.

                                                Понимаешь? Вот и все дела.

                                                        Л.Давыдова-Богданович

Одуматься, вернуться, осмотреться;

Опомниться, очнуться, двинуть вспять.

На пламенах высоких отогреться;

Реванши над потусторонним — взять.

И избежать минутных сожалений,

Понять, что упованья — Бог воздвиг.

И посмотреть на бренность — ошалелей,

И натоптать маршрут обратно — вмиг.

Идут весомей летние стихи мне —

Про то, чего меж нас — в помине нет.

Боль высказать — лишь под епитрахилью —

И отозваться на искомый свет.

Всё по местам расставит вновь — измена.

К чему — вопросы неотступных глаз?

Зеркальный омут замутить не смея,

Я сознаЮ привычных цену ласк.

И чувствую — смиреннее и тоньше,

Дней монотонность — праведней взыщу.

Соблазны нестерпимые — piu dolce! —

И в исповеди высказать стыжусь.

Таков несменно омут черноокий:

Чего-то жаль, но мир куда вольней.

О, броситься архангелам бы в ноги!

Земь — велика, соблазнов рой — на ней.

Объявит тайны — медленное время,

О незамолчном — разгласит полней.

Но буду недосяжна на заре я,

Хоть мне вернётся зло — куда больней.

Взыскуй с души своей, пеняй на волю,

Соблазнов сторонись, коль в этом толк.

Навеки прав — рождённый быть собою,

Другим не поминающий про долг.

И впрочем, это смутные догадки

О пытке той, что в мире не бывать.

Умей уйти, ни в чём не упрекая —

И на тщету не смея уповать.

***

Мир тихим бытом, прояснённым ладом.

Но жив ли ты, парений сторонясь?

Себя на неохватность тщетны траты,

Но и смиреньем землю не пронять.

Не вытеснить напраслину историй —

Проверенностью унисонных душ.

Честней — измены вольные — раздоров,

И дважды — не бывать нам в реку ту ж.

Нет истины — по край тот запределья,

Но духом вольным — не найтись и тут.

Важней ли принадлежность — обретенья?

Вкривь колеи размытые ведут.

Мне честность слов — знакома не по книгам,

А по раздебрию крутых дорог.

В Господний час — созреет поляника,

Бог станет охранителен и строг.

Я не сочтусь грехами со святошей.

Я изменяла. Изменяли мне.

Лишь это небо надо мною — то же,

А краски будут — разве по весне.

Цикорий будет с васильками — в нивах,

И солнце — та же Божия щека.

Пред всем на свете — мне не повиниться,

Небесного пред светом очага.

Глядит оторопело ангел с нефа,

И, впрочем, взор проверен божества.

Но катится во степь не ту планета,

Дары стяжая тонкого шитва.

Пребудем мы всего-то лишь людьми тут,

Но в нас надежды — запросто гостят!

Не осуждаю, чтоб не быть судимой:

Мне милые — всё наперёд простят.

***

  А стихи — это лишь стихи,

                                 И пора заводить детей.

                                        Владимир Топоров, сборник «Вольготный мастер»

Там, где в лугах размашистые травы —

И колья накренённой городьбы…

Те облики — всё ж красотою правы —

И мерой щедро данной им судьбы.

Моих видЕний первые герои,

Я вас так просто — всуе не предам.

И низадаром сгинувшие строки —

Всё ж будут в стать нагрянувшим мечтам.

Не обманусь, с обличьем ясным сверясь —

И ужаснувшись многостности зол.

В душе полощет родина — созвездья,

Для упований где — всебрАнный стол.

Вы незабвенны, первые любимцы,

Что время изводили нараспев.

Из черпака небес дано напиться,

Приникнувши невестой к городьбе.

И по душам беседуя с нездешним,

Ты истину ясней и глубже чтишь.

Мечты в зените голубеют те же,

Ты правду волей — не вотще растишь.

И закрома там страсти иноликой,

И явственней девические сны.

Уста ль пылают сочной земляникой,

Парчовые оборки ли тесны…

Я возвращусь согласно назначенью —

Под звёзды неугасные степей.

Космичное бессонно попеченье,

Взор необманен будущих детей.

И что стихи? Озвученная память —

И имя веры, скАзанное вскользь.

Сюда я буду — дальними судьбАми,

Сверчки где въявь озвучили покос.

Проделаю я странные дороги —

Любимого стезю найти чтоб лишь.

Облюбовав сей мир для веры строгой,

Себя ты пред бессмертьем обелишь.

Я знаю это предзнаменованье:

Мне сУжденный — найдётся, но потом.

Была бы ода древняя нова мне —

И был бы цел неотречимый дом.

***

Всё это — явь наследий неизречных.

ПосУлами — прекрасны небеса.

Сиянье валунов на длани речки,

Туманные бессмертья очеса.

Награждена я долей возращенья,

В Svizzera — токи Шварцвальда вобрав.

Здесь те же светят лунные растенья,

Здесь та же греет вотчина добра.

И в цвЕли — неподступные ограды,

На вёрсты вдаль — неслЕгшийся туман.

Нечаянная подыконна радость,

А боль — надежды вещая кума.

Растёсанным рассложьем византийским —

Задавшаяся сквозь бессмертье речь.

Всё в пользу тишины, как ни витийствуй,

И словом дух наполнен — лишь на треть.

Молчишь пред обелисками забвенья —

И в прежний мир — в подземьях знаешь ход.

Как молоко кобылье — круглый месяц,

И звёзды — не пасуемый ли скот?

И хлёсткое гудит в холмах раскнутье,

И ты за явь решаешь, отмолчась.

Такие заповедные минуты —

И с неуловным  дЫшащая связь.

***

Суровые, забористые зимы.

Пора неугомонная косьбы.

О, не найти к перерожденью сил нам,

И небо — сталось истинным кабы!

О, звёзды правды затрепещут, спрянув;

Отступничества высветят глаза.

А для светил искомых — в мире рано,

Дух не склонить — провидцам образам.

Очнётся небывалая икона;

По вере будет всем, рождённым ждать.

О, не всмотреться в смутные вековья,

Взмыть не дано, а — тьму лишь упреждать.

Мир умолчит о главном и искомом,

Костяшки чёток — разбирает рок.

О, пустота привычна — до оскомин,

Тщетою застлан — вечного порог.

Ключи бренчат, утраченные присно, —

По тот предел земных солончаков.

А местность незнакома и ребриста,

И ночью — не дойти до очагов.

Сверяясь с безответными часами,

На рознь лачуг — пеняет мудрость зря.

Межсёлок мы осиливаем сами:

ДосЯгнуть засветло ли — алтаря?

Дар скуден к солнцу самоизъясненья,

Но большему — на свете не бывать.

И демонам мифичного спасенья —

Свои октавы долго выпевать.

Нещадна плаха истины рекомой,

И камень преткновенья — что ни грань.

Ещё на свете многое пригодно

К соблазну — той эпохи спозарань…

Игра идёт, но океан спокоен,

Хоть палою листвою устлан сад.

О, безмятежно ль поприще такое,

Где искушенье — ладят на фасад?

***

Без коннотаций и аллюзий лживых:

Всё это просто бесконечный дождь.

Взять плащ и зонт — и в мир уйти решиться.

Иль отсидеться у камина всё ж?

Всё будет заново на щедром свете,

И станется всё снова — за дверьми.

На белых птицах обгоняя ветер,

Я в детстве раннем — облетела мир.

В иллюминаторах — одни снежинки —

И облака — чуть ниже нас парят.

А дальше — пляжей колкие песчинки —

И мне уже знакомые моря.

О, первые я девять дней рожденья —

В приморских всё же встретила местах.

Уже держалась лихо на воде я,

Превозмогая первый, детский страх.

Я видела китов, акул, дельфинов,

Качала сплёт медузий на руках.

Сейчас бы впору взять и удивиться,

Но я ребёнок юга — как-никак.

Приморские во мне взмывают корни

До выси, как Дедалово крыло.

На детство память — светит далеко мне,

Хоть море новый лик и обрело.

На солнце выйти — но набыться с тенью.

А север? Лишь простой предлог мельчать.

Искомое дано почти с рожденья,

И о блаженстве — проще умолчать.

В душе начавшись, всё там и вершится;

Стихию же объять — не хватит рук.

Хоть главное добыть — не хватит жизни,

К дверям отмычки — подвернутся вдруг.

Ноябрь — декабрь  2013 г., Москва

 

ИзбянЫе вытески

1

На поприще рождённую рефлексий –

Ты не поймёшь. А за окном гроза.

И сумрак поднахохлен – знойный, летний,

И зрение причастней образам.

На кухонке с вощёным ярко полом —

В пазу неугомонные сверчки.

И стрекотанья — поровну обоим,

И в этом упованье необорном —

Мы, как взапредь, — смешные новички.

Чему ни стать — явь оправдает немо

Эмоций бренных вязево и фраз.

Конфузясь, время узы шьёт прочнее,

Как в первый незапамятный-то раз.

Бревенчатые, сводчатые сени,

Подушки — цветью стройных пирамид.

И благостность заправлена виденьем;

И от бессмертья -тягостно  щемИт.

Святилище сокровного молчанья;

Порожики, ведущие во мрак.

От мира занавеситься б свечами,

На свой такой неисповедный страх.

2

Угомонится пОскрип половицы —

И занавески полыхнут вослед.

О, просто нечем с Богом расплатиться —

Когда отринешь внешнеее во зле…

Не надо только жалобить, канючить,

Не в те надежды — душу обращать.

Шаги почую по росе колючей,

Спешащие служить и укрощать.

И август верещит без угомону —

Неисповедной замятью цикад.

Фаянсовый расцвечен рукомойник —

Из-за стеклА нагрянул лишь закат.

Нам уделяет лето щедрой мерой —

Не высказать что без обиняков.

Уловки, прекословия, манЕвры;

Пиррихиев очертья и синкоп.

Ладов стройнО расплетье музыкальных,

И что ни час — то топкий шлейф судьбы.

Переполох эпох — из зазеркалий:

Набыться ль во вселенной нам — людьми?

Воздвигши память, кануть в неизречность,

Предоставляя властвовать — теням…

И вещность кружевней, и краски резче,

Расползшиеся ярко — по стенАм.

И есть всему предлог и оправданье —

В пережитОм, как в том, что лишь грядёт.

Никто на свете не богооставлен:

Нам истину — забвение прядёт.

Самоупивно, ласково, беззвучно —

С земли уходит смуглый летний зной.

В кадушках плавает с акаций стружка,

И изъясняется погода — сном.

И мкнёт к взакрыльям избянЫм — розарий;

Коричных яблок брякнет урожай.

И здешний август пиршествен и царствен:

Его сюжетов — всё острее жаль.

В сад низкие таращат сердце Окна,

И росный дух маалинника — вблизи.

И в лОкте мы от явленного Бога:

Дано что — неупречнее неси.

Тут сплёта откровений нет коварных,

Янтарно-лунна брезжащая старь.

Предпервая, рубежно-роковая —

Снам неописным безрассудна дань.

О мОгущий гадать на семицветье,

Твои задумки тонкие честны.

Мучительное Божее наследье —

Колодезные радужные сны.

3

Добывшие жемчужный плеск ладони,

Мерцающий луною льдистой ключ.

За взградьем — китежанские затоны,

Где в лад — дневной поигрывает луч.

А будет так на поновлённом свете:

Расступится бессмертьем океан,

И оторвётся радуга от тверди,

И тёмный берег канет, окаян.

И вострубят архангелы по нефам

Пришествие неизъяснимых дней.

И на орбитах небылой планеты

Взлоснится светом варево теней.

О, тени разбегутся непризорно,

И княжить — будет Бог свирепый зван.

Суд Божий — лишь сумнящимся бессонно:

А где-то рай, и музыка, и гвалт.

А где свет — в ковчегах китежанских,

До срока спасшихся — на дне веков…

И я мечтала там набыться — жадно:

По воле ль — мой Элизий был таков?

И в равновесье с дуновеньем сада —

Там выдумки невозможимых грёз.

А зренье, чая в омуте спасаться, —

Мускатную разгадывает гроздь.

Декабрь 2013 г., Москва