ВСТРЕЧНЫМ

Вы, мои соавторы — безымянные! —

И не знаете, как помогали мне.

Все стихи мои — нестранные и странные —

шли от вас, как свет от звезд в ночном окне.

Вы встречались мне на улицах, счастливые;

Вы — несли ко мне утешить вашу боль…

Вы — как море — набегаете приливами,

оставляя жемчуг, водоросли, соль…

А когда отхлынет вал, стихией брошенный

(чуть заметен след от башен из песка!),

я иду по берегу, встревоженный,

пульс мой ощущая в кулаках.

Подавляя ярость и отчаянье,

я смотрю, с слезою на скуле,

на мою разбитую причалину

и обломки ваших кораблей.

СЫНУ

Род проходит и род уходит.

Бунт пришедших — в веках пребудет.

Чередуются зной и холод;

изменяются с веком люди.

Род уходит, оставив роду

нерешенной вечную тему —

незаконченную поэму —

правды жизни, любви, свободы.

Роду род оставляет — славить правду,

кою тот сам восхолит.

Кончить точкой — никто не вправе.

Кончить точкой — никто, мой сыне,

и не в мудрости, и не в силе:

род приходит и род уходит!

***

Казалось, будто я тебя люблю.

Да и тебе — не то же ли казалось!

Но я любил в тебе — Любовь мою,

а ты во мне — о той любви сказанье.

И ночь вставала, грезами маня.

И мы тянули в ней друг другу руки.

Но ты во мне искала — не меня.

А я в тебе — забвения от муки.

Изнеможен и телом, и душой,

я отдыхал: мне надо было выжить.

А ты — дала приют. И хорошо,

что мы с тобой так и не стали ближе.

Ничто, ничто не связывает нас!

И не разбудят никогда в разлуке:

меня — страда твоих нездешних глаз,

тебя — мои страдающие руки.

Ничто, ничто не связывает, но —

когда тебя не примет мир облыжный,

ты приходи, стучи в мое окно —

и гостя у меня не будет ближе.

***

Предел духовных сил — усилия

писать стихи легко и просто:

чтобы не строфы шли красивые —

душа высокая, как звезды.

Чтобы она светилась искренно —

не отраженьем, а собой.

И чтоб любовь её — не искрами.

Протуберанцами — любовь.

А строфы — пусть их, как получатся.

Они — свидетели души.

Когда она космато мучится,

не строфы — душу причеши.

ОТЕЧЕСТВО ПРОРОКА

Нет пророка в своем отечестве.

Есть отечество у пророка.

Но отечеством — правит жречество.

А пророку — дана дорога.

А пророку дана — пустыня.

Долг всевышний — ему отрада:

возвещать, коль сумел постигнуть,

неизвестную прежде правду!

Жечь глаголом сердца людские.

Жечь глаголы жрецов позором.

Быть не мучеником — мессией!

И — по терниям, как по зорям,

восходить над толпой и жречеством,

светоч Правды неся высоко…

Нет Пророка в СВОЕМ отечестве.

МИР — отечество для Пророка.

ПРАВДА ЖИЗНИ МОЕЙ

Правда жизни моей

в том, что создан природой

Я — как орган познания

жизни людской.

И отсюда мой долг.

И отсюда исхода

мне не будет вовеки.

Лишь в вечный покой.

Правда жизни моей —

в том, что я неприкаян.

В том, что мне нет угла —

ни в быту, ни в любви.

В том, что в сердце моем —

сразу Авель и Каин,

сразу Ева и Древо,

и Змиев облив.

Грех и подвиг — в одном

разверзаются круто.

И в сознание входит

тупая игла:

Мне не может быть в жизни

с этим сердцем приюта,

как и в сердце твоем

этой правде угла!

Но, когда до предела измотан,

обуглен, приползу я к тебе,

как затравленный зверь

(о куда себя деть в этом мире безуглом!),

хоть не в правду мою —

в безысходность поверь!

И НЕВОЗМОЖНО

— О чем вы так серьезно говорите?

— О жизни. Как, зачем, надо ль жить?

— О «жизни», говорите,

Не дурите.

Нашли о чем серьезно говорить!

Невечное не может быть серьезно:

Серьезное не может вечным быть.

Начавши жить, о жизни думать поздно,

Как невозможно, не начавши, жить!