Часть 1
Его не стало слишком рано. Мне было одиннадцать, мама была не в себе, постоянно плакала. Я ничего не чувствовала, только смотрела на неё, говорила с ней, держала её руки в своих. Искала её взгляд, чтобы зацепиться за её горе и хоть немного забрать его. Я была ещё маленькая, но уже большая. Это мама стала вдруг маленькой, и я не знала, что с ней делать. Они с папой долго были счастливы вместе: слишком долго, чтобы она почти позабыла свою жизнь до него. Были только он и потом я, мы втроём.
Последние лет пять он много болел – сердце. Я плохо помню то время: скорая за скорой, врачи, больницы. Он тяжело всё переносил. Мы почти не общались с ним. Наверное, совсем не общались. Я не помню. Мама полностью растворилась в нём, отделилась от меня, вернее, оторвала себя от меня. Я была вроде с ними, но отдельно – сама по себе. И мне было страшно, очень страшно, что так будет всегда. Я тогда не понимала, что «всегда» – не бывает. Бывает только «тогда», «сейчас» и «потом». А «всегда» – это что-то очень большое и небывалое.
«Тогда»
В «тогда» мы с папой были не разлей вода. Он всё время куда-то водил меня, и я помню только свою радость от этих мест, людей, своих впечатлений. В общем, мне каждый раз было всё равно, куда мы идём: лишь бы с папой. Моя крошечная ладошка в его большой тёплой руке. Он что-то рассказывает мне, смеётся, смотрит на меня со своей папиной высоты… Помню его улыбку под чёрными усами… Я смотрела на него и думала, какой же он красивый!
Тогда я была счастлива: я была с папой. Мы возвращались домой, и я, счастливая, взахлёб рассказывала маме обо всём: где мы были, что видели… Мама смеялась и подгоняла нас к столу. – Вы же голодные! – всё приговаривала она, помогая мне переодеться и поглядывая на папу – он прятал улыбку под своими красивыми усами и заговорщически подмигивал мне. Я смотрела на него, на маму, и моё детское сердечко часто билось от какого-то правильного ощущения – наверное, – счастья.
«Сейчас»
«Сейчас» было пугающим, потому что всё резко изменилось. Папе часто становилось плохо, мама хлопотала вокруг него, вызывала врачей. Я слышала звуки болезни, разговоры, которые путали мои мысли. Я слышала свой страх. Мама смотрела на меня, но как будто мимо, я её почти не чувствовала. Думаю, она была напугана ещё больше меня, но не могла позволить себе запереться внутри себя, как я. Я оставалась ребёнком и нуждалась в игре, в общении.
Я помню дедушку, маминого папу. Он был рядом, оставаясь спокойным и очень надёжным. Но в том «сейчас» мне это не было нужным. Я не ценила это. Мне хотелось как «тогда», с папой. Меня, как разрубило надвое: одна часть во что-то играла, читала книжки, разговаривала. А вторая, запертая внутри меня, слушала, что происходило в доме, с папой, — который болел. Болезнь забрала его у меня. Я боялась болезни. Мне казалось, она заберёт всех нас по очереди.
Часть 2
Две «мои»
Я больше не увижу их: её, ещё такую маленькую и вторую «её» — которая стала для меня всем. Я смотрю на серую стену перед собой, пол, дверь в палату и окно. В окне – ветка какого-то дерева, корявая, уже, наверное, старая как и все дерево, старая и безжизненная – как я. Перевожу взгляд налево – капельница, вливает в меня по капле «жизненный сок»… Интересно, это старое дерево всё ещё питается соками земли, или ему уже всё равно, доживает свой век, равнодушно возвышаясь над землёй, вяло впитывая влагу…
Оставлять за собой – трудно, дереву легче, – оно само по себе, не на кого оглянуться. Я тоже был как дерево, сам по себе – раньше, до «них». Только по сторонам смотрел, иногда – наверх, если отвечал на свои вопросы – правильно ли живу. Когда они появились, сначала одна, потом вторая, это было так, будто они были всегда – ветками на мне.
Маленькую я запретил привозить – не хочу, чтобы она запомнила отца таким – погасшим, серым. Это сейчас.
А тогда… Мы много смеялись, я шутил, а она, будто впитывая юмор, пыталась остроумно отвечать. Получалось не всегда смешно, но весело. Я держал её крошечную ладошку в своей, пока она не становилась чуть потной, потом мы меняли руки – это был ритуал, она говорила, что когда идёт «с моей другой стороны», видит всё иначе. Я задавал вопросы, она подробно отвечала, охотно давала объяснения и делала выводы. Едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться над очередным «глубокомысленным изречением», я делал «лицо» и поддакивал, или задавал ещё вопросы, чтобы сделать ей приятное.
Говорливая хохотушка, девочка, которая разделила мою жизнь на «до и после». Мой ангел, моя дочка. Я не увижу её больше. И она — она тоже останется без меня.
Капает «жизненный сок»… Вливается, «продлевает» мне жизнь. Мне бы домой, чтобы не здесь, – дома. А придётся – здесь, потому что дома они испугаются. Меня всё равно потом увезут оттуда, так что – какая разница. Дом у меня внутри. А раньше я был внутри дома.
Я помню, как мы с ней наполняли его, украшали, прибирали, делали его тёплым и живым. Сколько спорили, ругались, как развесить картины, как расставить книги, где будет стоять стол. Потом мирились, за бокалами белого говорили, говорили: про маленькую, про дом, про нас… Я смотрел на неё – мою любимую женщину, мою жену, ту, которая стала для меня всем. Я больше не увижу её. Как она будет… Как они будут без меня…
Нет ничего на этой серой стене. Я уже вижу эту пустоту, она заранее зовёт меня, обещает, что я буду видеть её постоянно: бесцветную и беспросветную. Смотрю на капельки – тоже бесцветные, капают без смысла, равнодушно так… Кажется, последняя…, да, всё. Закончилось. Не звать никого.
Потом пустота. Пустота потом… А сейчас я слишком хочу увидеть их: одну маленькую и ту, которая стала для меня всем. Я ещё вижу дерево в окне и ветки, они тянутся ко мне, чтобы попрощаться.
«Потом»
«Потом» он умер. В больнице. Я не была у него, он не хотел, чтобы меня приводили, чтобы я видела его таким – слабым, совсем не похожим на моего любимого папу. Мама была там. Я так боялась за неё. Она была сильной и слабой одновременно. Я не знала, что от неё ждать, и ждала её. Она не взяла меня на похороны, не хотела, чтобы во мне осталось это воспоминание – видимо, неосознанно хотела сберечь наше с ним «тогда». Её не понимали и осуждали за это. А я благодарна ей за это решение до сих пор.
Я плохо помню папу. Он был со мной слишком мало, в том, далёком детстве. Он никогда мне не снится. И только когда я нарочно начинаю о нём думать, я попадаю в наше с ним «тогда» и чувствую любовь к нему. От этого становится больно, и я заставляю себя верить, что он со мной – «всегда», а это что-то очень большое и небывалое.
В обыденной жизни рождению нового человека мы радуемся, а смерть воспринимаем тихо, с печалью и скорбью. И если вдруг умирает близкий, родной человек, становится страшно от безысходности, от невосполнимой потери. Смерть напоминает о том, что жизнь скоротечна, страшно становится от самих слов «умирать», «смерть», поэтому говорят обтекаемо: «он ушёл в мир иной», «его уже нет с нами». В литературе тема смерти — одна из самых сложных и тонких. Она затрагивает жизнь не только физическую, но и духовную, начиная с библейских сюжетов, от мифов, легенд и до классиков. Особенно деликатно к этой теме относятся авторы, которые пишут для детей и про детей. Виктория Далит предложила свой рассказ в форме как бы монологов, точнее воспоминаний, размышлений дочки и её умирающего папы. Неожиданно, смело, приветствую такой ход!
Казалось бы, здесь нет других сюжетных линий, кроме смерти папы; важно, что главный сюжет раскрыт через переживания героев. Здесь вроде бы нет действий и, значит, действующих лиц нет; но есть действия в переживаниях героев рассказа — девочки и её папы.
Здесь нет диалогов, но в данном случае они и не нужны, смысл рассказа содержится в воспоминаниях, раздумьях и размышлениях.
Здесь нет монологов, но в размышлениях героев слышится их голос.
Здесь нет других героев, кроме девочки и её папы, но через их размышления вырисовывается личность ещё одного человека — мамы девочки.
Лично мне понравились также рассуждения автора о времени: «Всегда — это что-то очень большое и небывалое». Они положены в основу рассказа — что было «тогда», что есть «сейчас», что будет «потом»? Здесь пересекаются философия, история, физика, психология, здесь рождение — «тогда», жизнь — «сейчас», смерть — «потом». Через них определена структура, сформировано содержание рассказа, выписаны характеры героев. Особенно тяжело в размышлениях умирающего отца после «тогда» и «сейчас» читать строки: «Потом пустота… Я ещё вижу дерево в окне и ветки, они тянутся ко мне, чтобы попрощаться».
При положительном в целом впечатлении от рассказа всё же есть ряд замечаний.
По структуре. Автор разделила свой рассказ на две части с подзаголовками: 1-я — воспоминания девочки, 2-я — воспоминания папы. Но дело в том, что во 2-й части с подзаголовка «Потом» опять продолжаются воспоминания не папы, а его дочери. Значит, надо исправить: или ввести в рассказ «Часть 3», или (для короткого произведения лучше) убрать нумерацию и разделить части рассказа пробелами или специальными символами.
В рассказе выписаны два героя: девочка и её папа. Через воспоминания появляется ещё один важный для них человек — дочкина мама. Поэтому напрашивается дополнить рассказ воспоминаниями и размышлениями папиной «любимой женщины» в тех же временных интервалах: «тогда», «сейчас», «потом».
Думаю, что отказать в публикации этого произведения даже в таком виде было бы неправильно. Но лучше автору критически переосмыслить и ещё поработать над ним, было бы классно!
Сразу оговорюсь, что по своему опыту очень хорошо знаю, что такое терять близких людей (и не единожды, хоть и в более сознательном возрасте, чем героиня рассказа). Это тоже накладывает отпечаток на восприятие текста. С другой стороны, точно не могу утверждать, стоит ли за текстом личная боль автора или же это просто фантазия. Поэтому очень сложно анализировать подобные произведения – боишься затронуть чужие чувства и лишний раз разбередить свои. И всё-таки попробуем.
Сама по себе задумка представить одни и те же события с точки зрения разных повествователей довольно любопытна, хоть и не очень нова. В своё время я писал диплом по роману Уильяма Фолкнера «Шум и ярость», который весь построен на этом приёме, хотя события там не совсем одни и те же, части стоят в разном хронологическом порядке, а у каждого из повествователей свои характерные особенности (включая психологические, один из них и вовсе умственно отсталый). Такой же приём есть и в кино. Поэтому использовать его нужно умело и где-то даже мастерски, очень хорошо представляя себе и прорисовывая для читателя того персонажа, от чьего лица рассказывается история.
Возможно, представленный текст Виктории Далит слишком краток для того, чтобы структурировать его подобным образом, разбивая на части, плюс, как уже было отмечено, после повествования от лица папы мы вновь возвращаемся к восприятию дочери. Мне тоже кажется, что стоило бы разбить его по-другому, возможно, несколько иными заголовками.
С повествователем-дочерью всё относительно понятно и довольно хорошо выписано. Перед нами взрослая женщина, вспоминающая себя в детстве и своё тогдашнее восприятие папы. Единственное: я бы поспорил с логикой фразы «я плохо помню папу», так как почти в самом начале заявлено, что в момент его ухода ей было одиннадцать лет. Моей дочке было пять, когда не стало её прадедушки, и она его помнит, учитывая, что это не самый близкий родственник, а тут речь идёт об отце, который был с ней рядом, и из текста следует, что у них складывались тёплые и доверительные отношения.
С повествователем-папой чуть сложнее. Не знаю, так ли рефлексирует человек перед уходом, хотя гипотетически мы можем это предположить. И всё-таки хотелось бы большего погружения в персонажа, его психологию и ощущения. Иными словами, возможно, историю действительно стоит расширить и сделать героев более «объёмными», если такой эпитет уместен. А в целом – у текста вполне есть потенциал, он может резонировать с чувствами многих читателей, определённая доработка повысила бы шансы на публикацию
Я бы отнесла рассказ Виктории Далит «Папа» к редкой прозе, которую невозможно читать отстранённо. Самое главное достоинство текста — это то, что он до слёз цепляет за живое. Прочитав его, невольно погружаешься в собственные детские воспоминания: вспоминаешь тепло отцовской руки, сказки на ночь, букеты полевых цветов, которые он приносил всё лето. К сожалению, сейчас мы можем вернуть чувство абсолютной защищённости только через память. Автору удалось главное: вместо того чтобы заставлять сопереживать реальным или абстрактным героям, она заставила меня, как читателя, ностальгировать.
Считаю одним из самых удачных решений рассказа его структуру. Автор решила показать проживание трёх разных жизненных измерений через деление на «Тогда», «Сейчас» и «Потом», где в «Тогда» — эпохе безоблачного счастья — с «крошечной ладошкой в его большой тёплой руке» заложен лейтмотив любви ко всему повествованию.
Отмечу смелый ход автора. Она создаёт вторую часть рассказа от лица отца и описывает смерть через восприятие умирающего. Эта сцена, где больной отец в больнице смотрит на ветку дерева за окном и капельницу с «жизненным соком», вызывает сильное сопереживание. А метафора с деревом («ветками на мне»), где ветки — это жена и дочь, показывает глубину его привязанности к семье.
Есть и некоторые недоработки. Я нахожу в рассказе некоторую недосказанность. Возможно, это задумка автора, которой сложно вспоминать детали. Но мне, как читателю, очень хотелось бы увидеть побольше деталей отношений с отцом в первой части. Хочется чувствовать, что именно они теряют — совместные поездки, творческие вечера, песни, фильмы, приготовление чего-то на кухне или просто традиционные вечерние посиделки за чашкой чая, — какие воспоминания останутся в их памяти навсегда. Я вижу в рассказе, что он водил дочь «куда-то» и они смеялись, но читатель обычно запоминает сюжет именно через мелочи. Мне не хватает конкретного случая из «Тогда»: какой именно рассказ он сочинял, о чём была их самая смешная ссора с мамой из-за расстановки книг. Если бы таких «якорей»-воспоминаний было чуть больше, горечь утраты ощущалась бы острее.
Подводя итоги, отмечу: несмотря на отсутствие детальной проработки воспоминаний, рассказ остаётся честным и грустным. Он наполнен светлой печалью, связанной с потерей, и показывает, что любовь не умирает. Она остаётся с нами навсегда. Эта история несёт в себе мудрость о том, как важно успеть надышаться близким человеком, пока он рядом с нами.
Заслуживает прочтения.
Уважаемый автор!
Ваше произведение, бесспорно, имеет импульс и потенциал, но хочу всё-таки высказать своё мнение.
Жанровое несоответствие: как рассказ я не могу это воспринимать, скорее всего, как дневниковую запись либо как дневник, «подогнанный» под стандарт рассказа. Если вы пишете рассказ, то его композиция должна состоять из завязки, кульминации и развязки, а также включать в ткань произведения художественную образность. Вы пишете о смерти — это всегда должно быть прочувствовано; добавляйте больше сенсорных деталей, заставьте читателя ощущать, а не только понимать прочитанное.
Удачи вам!
У истории есть потенциал, особенно интересен был заход на изображение картины умирания со стороны Папы. Однако, то ли из-за того, что в рассказ вложено слишком много личного переживания, то ли ещё по каким-то причинам, структура не выстроилась (хотя попытки были «тогда» — «сейчас» — «потом») и рассказ получился хаотичным, отрывистым, как будто покоцанным. Обычно всем произведениям не помешает сокращение, а этому рассказу — наоборот. Автору необходимо увеличить дистанцию между собой-человеком и собой-героем, и расписать эту историю масштабнее, использовав до конца все вложенные, но не реализованные идеи.
Главное замечание как редактора по структуре и слогу. То есть: структурно — больше, сильнее, резче обозначить существующими литературными средствами, где какой герой. Между ними сейчас нет никакой эмоциональной разницы. Ощущение белого пространства, хотя да, воспоминания, они отличаются размытостью, но литературное произведение не обязано.
Это не то что бы высокий уровень мастерства. Если выбрано повествование от разных лиц, это линию нужно дожимать и чётче очерчивать. А как читатель, какой-то грустный эмбиент, если не сказать больше.