Алексей Колесников. Больше жизни (рассказ)

Оживленный городской рынок был переполнен снующим, веселым народом. Там и тут бродили солидные дамы, и, не менее, солидные господа. С нарочитым подхалимством, им уступали дорогу разночинцы, рабочие и нищие.     Торгаши громко зазывали к своим скудным лавкам, предлагали кушанье, предметы быта и яркую одежду. Свободное от покрывала облаков, палило солнце. Площадь была освещена извечным светом, чистым и бескомпромиссным.

Среди многочисленной пестрой толпы пробирались две: молодой человек лет двадцати и девушка лет двадцати восьми. Низенькая, легкая девушка была хорошо одета. Изумрудное платье сидело на ней непринужденно, привычно,  из-под белого платочка, были видны  ярко-рыжие волосы. Девушка привыкла к хорошо сшитым платьям. Слилась с ними. В руке он несла плетеную корзинку с крохотными апельсинами.

Её спутник, молодой мужчина, был высок, худ и немного сутул. Имел  длинную шею, такие же длинные руки и пальцы. Из-под черной шляпы его были видны длинные, белые, отливающие блеском, волосы. Молодой человек гордо нес свой  костюм потрёпанный, но чистый, однако, вся его фигура выражая какую-то неприятную трусость. Как-то странно сгибался его худой долговязый стан, и, совсем невпопад, подскакивали пятки. Лицо он имел хитрое и заискивающее, однако, не лишенное плутовской красоты, свойственной провинциальным разночинцам. Две эти фигуры брели сквозь шумную толпу, изредка оборачиваясь на зов торгашей.  Брели и тихо перешептывались.

— Это так рискованно, мой милый! Прошу тебя, я прошу тебя, слышишь? Давай откажемся от этой затеи! – девушка была явно взволнована. Ее бледное личико с мелкими чертами выражало тщательно скрываемую от окружающих тревогу.

— Не трясись, дорогая моя и оставь эти опасения, а не то, право, и мне сделается страшно – отвечал ее спутник, придерживая аккуратный женский локоток.

— Веники, веники! Господа, берите веники! – орала тетка, несмотря на жару, укутанная в шерстяной платок. Орала прямо в лицо проходящим. Наши герои презрительно отвернулись.

— Ну, к чему? К чему эта комедия? Право, мне его даже жалко, он беспомощный и совсем одинок душой, как мне кажется, мой милый – он не лучший объект для насмешек. Грешно смеяться над инвалидами.

Мужчина остановился и посмотрел прямо в голубые глаза своей спутницы.

— Сонечка, милая моя, я, пойми ради Бога,  писатель и мне любопытно, понимаешь ли ты это? Ах, что ты можешь знать о душе художника? Этот замысле кипит в моей голове, как похлебка. Мне необходимо, слышишь ли ты? Мне необходимо знать о жизни слепого, и я просто не могу, не имею права отказаться от такой соблазнительной возможности.

Соня отвернулась и пошла к выходу из рынка, все же, увлекая за собой молодого человека. Когда они преодолели толпу, Соня задумчиво произнесла:

— Это не просто слепой – это мой муж! Мой бедный муж, которого я обманываю вот уже пол года и ты знаешь… ты знаешь любимый, мне кажется, он что-то подозревает. Мне очень страшно и еще стыдно. Душа моя пылает. Пылает от стыда и от любви…

— Брось это, душа моя! – перебил ее мужчина. — Он слеп,  слеп не только зрением, но и душой. Целый год, он не знает, и не хочет знать, куда ты уходишь каждый день. Он утратил вкус к жизни. Так дай же мне  посмотреть на эту беспомощную фигуру, на эту трагедию личности. Умоляю тебя, не смей переживать. Я тихонько постою в уголке, а ты, ну право не знаю, покорми его апельсинами.

— Ах, Николай…

— Душа моя! Послушай: я буду так тих,  что даже мышки позавидуют.

Слова Николая не успокаивали метущуюся душу Сони. Она отворачивалась от атаки его серых глаз, понимая, однако, что жребий брошен и исход определен.

Они шли через мост. Глубокая река блаженно и гордо плыла под ногами, не взирая на город, его многолетнюю историю, людей, их судьбы и беды.

— Ах, право мне страшно! Иногда мне кажется, что он чувствует все. Вот недавно только, ухожу я из его комнаты и примечаю: портрет его покойной жены, Веры Павловны,  криво висит. Я приметила, а поправлять не стала, пускай, думаю, висит, как висит. А позже захожу я к нему вечером, и что я вижу?! О Боже! Портрет висит ровно! Идеально Ровно, ты представляешь!? Ах, он так любил свою жену!

Николай резко развернул Соню за плечи лицом к себе. Ему нравились такие жесты. Соню это раздражало, но каждый раз она старалась не выдать своего раздражения.

Николай спросил фальцетом:

— Что же твой муженек сказал на это? Или ты не спрашивала?!

— Он сказал, что случайно зацепил плечом нечто, когда бродил по комнате.

— Вот видишь, вполне правдивое объяснение. Сущее ты склонна наделять мистическими смыслами. Это свойственно всем молодым особам.

Соня промолчала. Она переложила корзину с апельсинами в другую руку, а свободной взялась за острый локоть спутника. Они шли теперь по грязной пустынной улице, на которой никто не мог застигнуть молодых любовников.

— Эх,  не терпеться мне взглянуть на него! Расскажи еще раз, я прошу тебя, как он потерял зрение?

— Тысячу раз я тебе рассказывала эту историю, Коля! Помимо того, что он был владельцем завода, так он еще служил в нашем театре. Успеха у публики особого не имел, однако, был в почитаем и отмечен.  Однажды, год назад, он возвращался домой из театра вечером, и какой-то пьяница, взял грех на душу — ударил его молотом по голове. Ограбил. Я право не знаю, как это объяснить точно, но врач сказал, что из-за удара о голову у него пропало зрение и, совсем почти наверняка, что оно никогда к нему не вернется.  Знаешь, он так кричал сначала, он говорил, что тьма похожа на ту, которая бывает в театре, после спектакля. Бедный мой муж, как он любил театр! Даже сейчас он просит водить его на премьеры и мне становится страшно от того, как он вслушивается в происходящее на сцене. Он будто по шорохам угадывает движения актеров и морщится, когда те фальшивят.

— Потерявши одно – мы приобретаем другое, у него обострился слух, так что мы должны быть очень осторожны, дорогая. Что же было дальше?

— А что было? Были мучения, его истерики, а потом смирение… да именно смирение обрел мой муж – Соня запнулась и поправила корзинку на руке. — Спустя пол года я встретила тебя и ожила заново, ты же знаешь, что я его совсем не любила… он всегда был бескомпромиссный, требовательный, гордый… с другой стороны именно благодаря этому он заработал свои тысячи, поднял завод. Ох доля моя, доля… А все же, я заслуживаю прощенья. Я  простая девушка и мне нужно было как-то устраиваться в жизни, право, это был один из лучших вариантов. Ведь каждый имеет право преследовать счастье.

— Еще немного, и я стану тебя ревновать, душа моя! – весело сказал Николай, легонько толкая Соню в бок.

— Ах нет, нет, нет! Только не это! Я никогда не любила его и люблю тебя только! Просто… я живу за его счет… мы оба теперь живем за его счет. Мне сложно. Быть иждивенкой тягостно.

Соня и Николай свернули с  длинной улицы, вошли в под темную арку и остановились, встав друг напротив друга. Им никто не мешал.

— Я знаю, как ты устала от тайн. Потерпи, мы постепенно переведем все его состояние на меня, и ты бросишь его. Станешь свободной. Никто тебя не осудит. О нем забудут все. Его уже забыли.

Соня поднялась на носочки, прикрыла глаза и поцеловала Николая в губы. Он ответил на поцелуй.

У дверей в жилище Сони они остановились и зачем-то оправили свои одежды. Соня была встревожена и бледна.

— Милый, мы войдем в его комнату, ты станешь у дверей, посмотришь на него две минутки, а потом мы уйдем ко мне в комнату и главное тишина, он слышит все. Кухарку я подкупила.

Николай только кивнул. Было заметно, что ему дико страшно и, в то же время, любопытно. Вся его фигура выражала покорность и нетерпение одновременно.

В освещенной солнцем комнате, громоздился крепкий стол, у широкой, удобной кровати, на которой лежит мужчина, находился стул изящной работы.  Мужчина, сохранивший красоту, был  хорошо одет. Лицо его, с аккуратно подстриженной бородой выражало покой. Только морщинка над переносицей выдавала бесконечную работу ума.  Его глаза спокойно смотрели в одну точку и ничего не выражали. Красивые, покрытые волосами руки спокойно располагались вдоль тела.

Николай, прежде чем рассмотреть мужчину, обратил внимание на портрет женщины с гордым взором. Женщина на портрете обладала какой-то чарующей красотой. Художник честно сделал свою работу.

Соня поцеловала мужчину в лоб и принялась, как птичка, напевать ему в ухо какую-то глупость. Мужчина морщился и отворачивался.

— Душа моя! Ну как ты тут? Я сбегала на рынок и купила все, что нужно, сейчас кухарка приготовит нам обед. Ты не вставал? Тебя никто не беспокоил?

— Все хорошо, радость моя, у меня, кажется, мигрень, но это ничего… почему тебя не было так долго?

Он отвечал спокойно, так, будто диктовал письмо.

— Я искала твои любимые апельсины, вот целую корзину принесла. Турецкие.

Соня принялась чистить апельсины и вкладывать оранжевые, полные соком дольки в рот мужу. Из-за этого, муж с курчавой бородой казался беспомощным. Николай прикрыл губы ладонью.

— Не стоило тратить время на апельсины, ты бы лучше сходила и выбрала себе платье, а потом села подле меня и принялась рассказала какое оно, да как сидит, да какие в него вшиты ленты. Господи, любимая моя, как хотел бы я увидеть тебя, полюбоваться тобой. В моей памяти ты осталась солнечным ребенком в  белом платье с голубой лентой

— Я и сейчас в нем – непонятно зачем соврала Соня, оглядываясь на Николая.

Николай стал корчиться от смеха, кусать свои длинные пальцы, глубоко засовывая их в рот. Соня, глядя на него тоже заулыбалась, но тут же, приняла строгий вид, пригрозив пальчиком. Николай, сдерживая смех, сползал по стене, упираясь в острые колени. Выглядело это странно, потому как не сопровождалось звуками.

— Здесь кто-то есть? – спросил Сонин муж, так будто спрашивал о чем-то бытовом, неважном.

Соня вздрогнула и тут же:

— Что ты! Нет здесь никого, это сквозняк шатает дверь, вот и все! Бедный мой! Ты так нервничаешь в последнее время, вот держи апельсин. Кушай, душа моя!

Наконец-то, отмахнувшись от апельсина, мужчина спокойно, четко выговаривая слова спросил:

— Дорогая, скажи мне, пожалуйста, любишь ли ты меня?

— Ах, душа моя, больше жизни! Больше жизни я люблю тебя.

— Больше жизни – повторил мужчина и повернулся в ту сторону, где задыхаясь от смеха, сидел Николай. Затертые белые перчатки он прижимал к подбородку и трясся.

Соня что-то говорила, кончиками пальцев гладила бороду мужа, шептала нечто сладкое, оглядываясь на Николая. Потом, решив, что муж спит, аккуратно ступая, увлекая за собой Николая. Они ушли, не обернувшись.

Купленные мужу апельсины она унесла с собой, забыв один только на стуле, рядом с кроватью. Одинокий и брошенный, он должен был разделить участь обманутого мужа, но вместо этого, поддавшись силе земного притяжения, он неумело покатился к краю стула и вот-вот упал бы, если б, крепкая мужская рука не ухватила его на лету.

— Больше жизни – сказал мужчина злым шопотком и усмехнулся, после чего, встал с кровати, размял ноги и руки. Посмотрел в окно. Развернулся на месте. Подошел к шкафу, достал чистый, широкий сюртук. Убрал с него гусиное перышко и надел, застегнувшись на все пуговицы.  Посмотрелся в зеркало. Сюртук подходил мужчине. Он возвращал его угасшему облику мужество и благородство.

Мужчина достал из-под кровати,  черные револьвер, открыл барабан и проверил заряды. Заряды были на месте.

Сжав плотно мясистые губы, он взвел курок, крепче сжал револьвер и, ровно шагая, переступая  как зрячий, зашагал к двери.

— Больше жизни – весело и зло еще раз сказал мужчина, открывая дверь и озираясь.

Комната, наполненная солнечным светом, опустела. Оранжевый апельсин лежал в брюхе скомканной простыни. Гордая женщина с портрета спокойно смотрела в пространство пустой комнаты и, кажется, все оправдывала.

 

КОНЕЦ

 

А. Ю. Колесников

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.