— А скажи-ка мне, муженек, что это еще за Адела, чье имя ты постоянно повторяешь во сне?
Этот неожиданный вопрос Валентина задала мне вечером того же дня, на кухне, когда мы с ней заканчивали ужинать.
В первую секунду я чуть не поперхнулся, но тут же быстро взял себя в руки.
— Что ты сказала? — изо всех сил стараясь выглядеть спокойным, я медленно поднял глаза от тарелки.
— Что слышал! — жена сидела передо мной, как-то неестественно выпрямившись, губы плотно сжаты, глаза словно две узкие щели, и по этой ее позе, по выражению лица я понял, что она давно готовилась к сегодняшнему разговору. — Ну, долго я буду ждать?
Я почувствовал себя загнанным в угол. «Что ж, это судьба! — мелькнуло в голове. — Только не вздумай теперь выкручиваться!»
— Валентина… я давно… собирался… тебе сказать… — каждое произносимое слово давалось с большим трудом, словно это были тяжелые камни, которые мне, подобно Сизифу, по одному приходилось вкатывать на гору, — у меня… есть… другая женщина.
Закончив эту наитруднейшую фразу, я внутренне собрался, ожидая взрыва негодования. Однако Валентина отнеслась к моему признанию как-то на удивление спокойно.
— Ничего другого я и не ожидала услышать, — в ее голосе было больше сарказма, чем возмущения. — Выходит, ты мне изменил? Что ж, очень мило!
— А тебя это удивляет?! — внезапно проснувшаяся злость придала мне смелости. — Неужели ты не видишь, что у нас уже давно все не ладится?! Мы ведь с тобой не живем, а только притворяемся! Лично я больше так не могу!
— Ах, вот как ты заговорил! — супруга вдруг встала во весь рост, резко отпихнув от себя тарелку. — Выходит, я тебя не устраиваю! Я, которая все эти годы пылинки с тебя сдувала! Ты жил со мной как у Христа за пазухой, а теперь смеешь бросать мне такие обвинения! Да как только у тебя язык повернулся! Свинья ты неблагодарная! Сволочь! Гад! Подонок! — последние слова она уже выкрикивала хриплым от возмущения голосом, нависая надо мной, словно Пизанская башня.
— Слушай, а может, давай без истерик? — я старался сохранять самообладание. — Я тебя ни в чем не виню. Просто… просто мы с тобой, наверно, разные люди.
— Разные люди! — Валентина иронически хмыкнула. — Раньше ты почему-то этого не замечал! До того, как сошелся с этой тварью! Кстати, кто она? — под пристальным взглядом жены я невольно отвел глаза. — А, молчишь!.. Впрочем, можешь не говорить! И без того понятно! Наверняка какая-нибудь стерва, охотница за чужими мужьями!
— Никакая она не охотница! Я сам — понимаешь ты? — сам так решил! — на последней фразе голос мой неожиданно сорвался. — Постарайся меня понять, Валентина! Я… я люблю ее! Я ничего не могу с собой поделать!
— За-мол-чи! — лицо жены побагровело от возмущения. — О какой любви ты толкуешь! Разве ты способен на это чувство! А меня ты когда-нибудь любил?! — в сильном волнении она прошлась взад-вперед по кухне. — Правильно я сделала, что тогда не завела от тебя ребенка!
— Как ты можешь, Валентина?! — от возмущения я не находил слов. — При чем тут ребенок?! Ты ведь всегда утверждала, что причина только в моей маленькой зарплате! И потом, ты не могла знать, что все так обернется!
— А вот представь себе — могла! Я всегда подозревала, что ты не тот, за кого себя выдаешь, что рано или поздно твоя подлая сущность все равно раскроется!
— А это уже поклеп! — я старался не принимать слова жены близко к сердцу, прекрасно зная о ее склонности к заведомо несправедливым обвинениям: в гневе она могла наворотить целую гору несусветной чепухи, в которую и сама, кажется, не слишком верила. — Я никогда не давал тебе повода для ревности. И вообще, в моей жизни это впервые.
— Ах, какая великая заслуга! Может, прикажешь в ножки тебе за это кланяться?! — она остановилась у окна, скрестив на груди руки, с минуту молчала, раскачиваясь с пяток на носки. — Ну, ты так и не признаешься, кто эта сучка?!
— А какое это теперь имеет значение!
— Что для тебя вообще имеет значение?! — Валентина метнула на меня испепеляющий взгляд. — А я-то, дура, посчитала — это обычный роман! Ну, подумаешь, загулял мужик — с кем не бывает! А тут, оказывается, все гораздо серьезней! Тут, оказывается, любо-овь! — она снова попыталась изобразить голосом иронию, но на этот раз получилось как-то уж очень вымученно.
— Ты прекрасно знаешь, что так просто я бы тебе не изменил!
— Ладно, хватит оправдываться! Эту лапшу ты своей сучке будешь на уши вешать! А с меня довольно! Я больше не желаю иметь дело с таким подлецом, как ты! Надеюсь, я понятно выразилась?
— Ты хочешь сказать, что…
— Да, ты правильно все понял! Завтра я подаю на развод! Так что можешь радоваться! Ведь этого ты добивался? — резко развернувшись, Валентина двинулась к выходу, но в дверях снова остановилась. — И вот еще что! Не надейся, что я перееду жить к маме! Позволь тебе напомнить, что на это все, — она описала рукой круг, — я имею такое же право, как и ты!
После ухода жены я еще долго сидел за столом в состоянии полной прострации. Все случилось настолько неожиданно, что я не знал даже, как к этому относиться. То, что в моих с Валентиной отношениях наступила, наконец, полная ясность — это, безусловно, плюс: ни ей, ни мне не придется теперь притворяться и делать хорошую мину при плохой игре. Странно только, что моя супруга сама завела разговор о разводе — на нее это никак не похоже. Впрочем, может быть, все это было сказано в горячке и завтра она уже будет жалеть о своем решении?
Однако я ошибся. Начиная со следующего дня Валентина развила кипучую деятельность: еще до того, как мы побывали в суде и подписали все соответствующие бумаги, она связалась с некой частной фирмой, занимающейся разделом имущества, и оставила там свои координаты, затем (видимо, по их совету) посетила юриста, где ей помогли составить некий документ с описью тех вещей, которые жена собиралась забрать при разводе. Список получился довольно внушительный — в него вошли почти все предметы первой необходимости, включая холодильник, стиральную машину, телевизор, а также столовый гарнитур, который нам дарили на свадьбу ее и мои родители. Мне Валентина оставляла лишь старый продавленный диван, который перед этим собиралась выбросить, мой письменный стол, пару табуреток и небольшой книжный шкаф, на который у нее, видимо, просто не поднялась рука, поскольку он, единственный из мебели, перешел мне по наследству после смерти отца. Я не спорил с женой, прекрасно понимая, что ничего этим не добьюсь (только себе хуже сделаю), лишь усмехался в душе — это единственное, что мне оставалось в данной ситуации — и молил Бога об одном: чтобы все это поскорей закончилось.
Впрочем, я был не одинок в своем желании. Моя супруга, судя по всему, стремилась к этому ничуть не меньше. Со все более возрастающим удивлением наблюдая за ней со стороны, я в который уже раз задавался вопросом: чем вызвана такая спешка? Уж не кроется ли здесь какого-нибудь подвоха?
Объяснилось все очень скоро, причем весьма тривиально. Выглянув однажды в окно, сразу после того как Валентина, вырядившись словно на парад, выпорхнула из дома по каким-то своим делам, я случайно обратил внимание на изящный серебристый «вольво», припаркованный на той стороне дороги, как раз напротив нашего подъезда. Кажется, он уже не первый раз попадался мне на глаза. Водитель, маленький мужичок с большим животом и довольно объемистой лысиной, в сером с искрой костюме и красивых дымчатых очках, так не вязавшихся с его круглой румяной физиономией, выскочив из машины, приветственно взмахнул рукой спешащей ему навстречу слегка полноватой расфуфыренной дамочке. Дамочка на бегу оглянулась, и я не без удивления узнал в ней свою жену. Толстяк услужливо распахнул перед Валентиной двери авто, и она, бросив еще один победный взгляд в сторону окна, деловито уселась на переднее сиденье.
Не скрою, в эту минуту я почувствовал что-то вроде легкого укола, неприятно засвербевшего где-то в области груди. Нет, это была не ревность. Мои чувства к супруге к тому времени уже окончательно остыли. То, что она, по примеру своей подруги Светочки, нашла, наконец, себе достойную пару — с машиной и деньгами — тоже не явилось для меня большой неожиданностью. Это скорей можно было назвать досадой — досадой на себя самого за то, что в свое время смалодушничал, не воспользовался моментом, отчего теперь и чувствовал себя как последний дурак. Неужели мой удел вечно быть козлом отпущения, принося свои чувства в жертву чьим-то чужим интересам! Нет уж, довольно, больше я в эти игры не играю!
В тот же вечер — впервые после неприятного объяснения на кухне — я решил встретиться с Аделой. Все последние дни я воздерживался от этого по одной лишь причине: не хотел обижать Валентину, считая себя в какой-то мере виноватым перед ней. Несмотря на то, что мы с женой жили теперь в разных комнатах и общались в основном только по вопросу раздела имущества, мне почему-то казалось, что она переживает в душе, и все эти бюрократические хлопоты с ее стороны — просто не слишком умелая попытка скрыть свои истинные чувства. Сегодняшний случай окончательно излечил меня от еще одной романтической иллюзии, в очередной раз продемонстрировав, как плохо, оказывается, я знаю свою супругу.
Итак, спустя примерно неделю после моей последней случайной встречи с Аделой, я вновь спешил в знакомый двор. Надежды на то, что сегодня, наконец, получится поговорить с девушкой, у меня почти не было, да я, собственно, и не мечтал о такой удаче. Увидеть ее издали, в лучшем случае обменяться взглядами — вот все, к чему я стремился в тот вечер. Мне это нужно было как допинг, как глоток свежего воздуха в той удушливой атмосфере, что с каждым днем все больше, все плотнее сгущалась вокруг меня…
Я, конечно же, снова опоздал. Окно в четвертом этаже не горело. Судя по времени, это могло означать только одно: Адела еще не вернулась из своего ночного рандеву. Возможно, поиск клиента несколько затянулся. Или она уже нашла его и сейчас сидит за столиком в каком-нибудь ресторане, не спеша потягивая коньяк, договаривается о цене на предстоящую ночь…
А вдруг что-то изменилось, и девушка не вышла сегодня на работу? Вдруг она сейчас там, наверху, возле окна, притаившись в темноте, сидит и смотрит вниз, на пустынный двор, на тополь, на беседку, на знакомую фигуру, одиноко маячащую у дверей подъезда.
И тут, как бы в подтверждение моих мыслей, занавеска на окне Аделиной квартиры слабо шевельнулась, и — я готов был поклясться, что мне это не привиделось — чья-то тень, выступив из мрака, на мгновенье припала к стеклу. И, хотя она тут же скрылась в глубине комнаты, мне показалось, что я узнал овал лица, искорки в глазах и шлейф роскошных волос, в беспорядке рассыпанных по плечам. Нет, это не галлюцинация, не причудливая игра бликов на стекле! Адела — в квартире! Она действительно никуда не ушла!
В следующую минуту, охваченный радостным волнением, я уже летел вверх по лестнице, с бешено бьющимся сердцем звонил в заветную дверь, стучал, снова звонил. И опять ответом мне было молчание. Ни малейшего звука с той стороны, словно передо мной не квартира, а склеп.
Мой порыв угас так же внезапно, как вспыхнул. Я постоял еще немного, прислушиваясь, а затем медленно спустился вниз. Неужели все это мне только почудилось? Может, мое расстроенное воображение решило сыграть со мной злую шутку, и я, сам того не ведая, принял желаемое за действительное? Да нет же, не может быть! Я ведь ясно видел!
Но, сколько я ни напрягал зрение, вглядываясь в матовую черноту окна, занавеска уже больше не шевелилась и тень не мелькала. И все же уверенность в том, что Адела сейчас дома и, возможно, наблюдает за мной, по-прежнему не оставляла меня. Что ж, если она все еще не желает со мной встречаться, не буду настаивать. Терпения мне, слава Богу, не занимать. Подожду до завтра — может, за это время ее настроение изменится…
В ту ночь мне снова приснился тот же самый сон. Опять я бежал по дороге, окруженный густым серым туманом, опять робким шагом входил в знакомую комнату с огромным окном во всю стену, и стоящая ко мне спиной обнаженная девушка старательно прятала от меня вторую половину лица, обезображенную жуткой болезнью…
