Андрей Усков. Откровения от Андрея (эпизод 11)

(Сюжет меняется на московский, двумя словами: московский сюжет)

Ч т е ц. Симон Сербинов ехал в трамвае по Москве. Он был усталый, несчастный человек, с податливым быстрым сердцем и циническим умом. Сербинов не взял билета на проезд и почти не желал существовать, очевидно, он действительно и глубоко разлагался и не мог чувствовать себя счастливым сыном эпохи, возбуждающим сплошную симпатию; он чувствовал лишь энергию печали своей индивидуальности. Он любил женщин и будущее и не любил стоять на ответственных постах, уткнувшись лицом в кормушку власти. Недавно Сербинов возвратился с обследования социалистического строительства в далеких открытых равнинах Советской страны. Четыре месяца он медленно ездил в глубокой, природной тишине провинции. Сербинов сидел в уиках, помогая тамошним большевикам стронуть жизнь мужика с ее дворового корня, и читал вслух Глеба Успенского в избах-читальнях. Мужики жили и молчали, а Сербинов ехал дальше в глубь Советов, чтобы добиться для партии точной правды из трудящейся жизни. Подобно некоторым изможденным революционерам, Сербинов не любил рабочего или деревенского человека, – он предпочитал иметь их в массе, а не в отдельности. Поэтому Сербинов со счастьем культурного человека вновь ходил по родным очагам Москвы, рассматривал изящные предметы в магазинах, слушал бесшумный ход драгоценных автомобилей и дышал их отработанным газом, как возбуждающими духами.

Сербинов путешествовал по городу, словно по бальной зале, где присутствует ожидающая его дама, только она затеряна вдалеке, среди теплых молодых толп и не видит своего заинтересованного кавалера, а кавалер не может дойти до нее, потому что он имеет объективное сердце и встречает других достойных женщин, настолько исполненных нежности и недоступности, что делается непонятным, как рождаются дети на свете; но чем больше Сербинов встречал женщин и видел предметов, для изделия которых мастеру надо отвлечься от всего низкого и нечистоплотного в своем теле, тем более Сербинов тосковал. Его не радовала женская молодость, хотя он и сам был молод, – он заранее верил в недостижимость необходимого ему счастья. Вчера Сербинов был на симфоническом концерте; музыка пела о прекрасном человеке, она говорила о потерянной возможности, и отвыкший Сербинов ходил в антрактах в уборную, чтобы там переволноваться и вытереть глаза невидимо ото всех.

Пока Сербинов думал, он ничего не видел и механически ехал в трамвае. Перестав думать, он заметил совершенно молодую женщину, которая стояла близ него и глядела ему в лицо. Сербинов не застеснялся ее взора и сам посмотрел на нее, потому что женщина наблюдала его такими простыми и трогательными глазами, какие каждый может вынести на себе без смущения.

На женщине было одето хорошее летнее пальто и шерстяное чистое платье; одежда покрывала неизвестную уютную жизнь ее тела – вероятно, рабочего тела, ибо женщина не имела ожиревших пышных форм, – она была даже изящна и совсем лишена обычной сладострастной привлекательности. Больше всего Сербинова трогало то, что женщина была чем-то счастлива и смотрела на него и вокруг себя глазами расположения и сочувствия. От этого Сербинов сейчас же нахмурился: счастливые были для него чужими, он их не любил и боялся.

С е р б и н о в. Или я разлагаюсь.

Ч т е ц. С искренностью разгадывал сам себя Сербинов.

С е р б и н о в. Или счастливые бесполезны для несчастных.

Ч т е ц. Странно-счастливая женщина сошла на Театральной. Она была похожа на одинокое стойкое растение на чужой земле, не сознающее от своей доверчивости, что оно одиноко.

Сербинову сразу стало скучно в трамвае без нее; засаленная, обтертая чужими одеждами кондукторша записывала номера билетов в контрольный листок, провинциальные люди с мешками ехали на Казанский вокзал, жуя пищу на дальнюю дорогу, и электромотор равнодушно стонал под полом, запертый без подруги в теснинах металла и сцеплений. Сербинов соскочил с трамвая и испугался, что та женщина навсегда исчезла от него в этом многолюдном городе, где можно жить годами без встреч и одиноким. Но счастливые медлят жить: та женщина стояла у Малого театра и держала руку горстью, куда газетчик постепенно складывал гривенники сдачи.

Сербинов подошел к ней, решившись от страха тоски на смелость.

С е р б и н о в. А я думал, что вас уже утратил.

Ч т е ц. Взволновано сказал Сербинов.

С е р б и н о в.  Я шел и искал вас.

Ж е н щ и н а. Мало искали.

Ч т е ц. Ответила женщина и пересчитала правильность денег.

Это Сербинову понравилось; он сам никогда не проверял сдачу, не уважая ни своего, ни чужого труда, которым добываются деньги, – здесь же в этой женщине он встретил неизвестную ему опрятность.

Ж е н щ и н а. Вы хотите немного походить со мной?

Ч т е ц. Спросила Симона трогательная женщина.

С е р б и н о в. Я вас прошу об этом.

Ч т е ц. Безо всяких оснований произнес Сербинов.

Доверчиво-счастливая женщина не обиделась и улыбнулась.

Ж е н щ и н а. Иногда встретишь человека, и он вдруг – хороший.

Ч т е ц. Сказала задумчиво женщина.

Ж е н щ и н а. Потом его потеряешь на ходу, тогда поскучаешь и забудешь. Я вам показалась хорошей, верно?

С е р б и н о в. Верно.

Ч т е ц. Полностью согласился Сербинов с трогательной и задумчивой женщиной.

С е р б и н о в. Я бы долго скучал, сразу утратив вас.

Ж е н щ и н а. А теперь поскучаете недолго – раз я не сразу пропала!

Ч т е ц. В манере идти и во всем нраве этой женщины была редкая гордость открытого спокойствия, без всякой рабской нервности и сохранения себя пред другим человеком. Она шла, смеялась от своего настроения, говорила и молчала и не следила за своей жизнью, она не умела приспособить себя к симпатиям своего спутника. Сербинов пробовал ей понравиться – не выходило, женщина не менялась к нему; тогда Сербинов оставил надежду и с покорной тоской думал о времени, которое сейчас спешит и приближает его вечную разлуку с этой счастливой, одаренной какой-то освежающей жизнью женщиной, ее любить нельзя, но и расстаться с ней слишком грустно. Сербинов вспомнил, сколько раз он переживал вечную разлуку, сам ее не считая. Скольким товарищам и любимым людям он сказал однажды и легкомысленно «до свидания» и больше никогда их не видел на свете и уже не сможет увидеть. Сербинов не знал, что нужно сделать для удовлетворения своего чувства уважения к этой женщине, тогда бы ему легче было попрощаться с ней.

С е р б и н о в. Между друзьями нет средств утолиться до равнодушия, хотя бы временного. Дружба ведь не брак.

Ж е н щ и н а. Для товарищей можно работать.

Ч т е ц. Просто ответила спутница Сербинова.

Ж е н щ и н а. Когда уморишься, бывает легче, – даже одной можно жить; а для товарищей остается польза труда. Не себя же им отдавать, я хочу остаться целой…

Ч т е ц.  Сербинов почувствовал в своей кратковременной подруге некую твердую структуру – такую самостоятельную, словно эта женщина была неуязвима для людей или явилась конечным результатом неизвестного, умершего социального класса, силы которого уже не действовали в мире. Сербинов представил ее себе остатком аристократического племени; если бы все аристократы были такими, как она, то после них история ничего бы не произвела, – напротив, они бы сами сделали из истории нужную им судьбу. Вся Россия населена гибнущими и спасающимися людьми – это давно заметил Сербинов. Многие русские люди с усердной охотой занимались тем, что уничтожали в себе способности и дарования жизни: одни пили водку, другие сидели с полумертвым умом среди дюжины своих детей, третьи уходили в поле и там что-то тщетно воображали своей фантазией. Но вот эта женщина не погубила себя, а сделала. И быть может, она потому и растрогала чувство Сербинова, что он себя сделать не мог и погибает, видя того прекрасного человека, о котором обещала музыка. Или это только тоска Сербинова, ощущение своей собственной уже недостижимой необходимости, а спутница станет его любовницей и он от нее устанет через неделю? Но тогда откуда же это трогательное лицо перед ним, защищенное своею гордостью, и эта замкнутость завершенной души, способной понять и безошибочно помочь другому человеку, но не требующая помощи себе?

Дальнейшая прогулка не имела смысла, она только докажет слабость Сербинова перед женщиной, и он сказал ей.

С е р б и н о в. До свидания.

Ч т е ц. Желая сохранить в своей спутнице достойную память о себе. Она тоже сказала.

Ж е н щ и н а. До свидания.

Ч т е ц. И прибавила.

Ж е н щ и н а. Если вам будет очень скучно, то приходите – мы увидимся.

С е р б и н о в. А вам бывает скучно?

Ч т е ц. Спросил Сербинов, жалея, что попрощался с ней.

Она сказала Сербинову, где проживает, и Сербинов отошел от нее. Он начал возвращаться назад. Он шел среди густого уличного народа и успокаивался, будто чужие люди защищали его своей теснотой. Затем Сербинов был в кино и снова слушал музыку на концерте. Он сознавал, отчего ему грустно, и мучился. Ум ему нисколько не помогал, очевидно, он разлагался. Ночью Сербинов лежал в тишине прохладного гостиничного номера и молча следил за действием своего ума. Сербинов удивлялся, что ум при своем разложении выделяет истину, – и Сербинов не беспокоил его тоской памяти о встреченной женщине. Пред ним сплошным потоком путешествия проходила Советская Россия – его неимущая, безжалостная к себе родина, слегка похожая на сегодняшнюю женщину-аристократку. Грустный, иронический ум Сербинова медленно вспоминал ему бедных, неприспособленных людей, дуром приспособляющих социализм к порожним местам равнин и оврагов.

И что-то уже занимается на скучных полях забываемой России: люди, не любившие пахать землю под ржаной хлеб для своего хозяйства, с терпеливым страданием сажают сад истории для вечности и для своей неразлучности в будущем. Но садовники, как живописцы и певцы, не имеют прочного полезного ума, у них внезапно волнуется слабое сердце: еле зацветшие растения они от сомнения вырвали прочь и засеяли почву мелкими злаками бюрократизма; сад требует заботы и долгого ожидания плодов, а злак поспевает враз, и на его ращение не нужно ни труда, ни затраты души на терпение. И после снесенного сада революции его поляны были отдалены под сплошной саморастущий злак, чтобы кормиться всем без мучения труда. Действительно, Сербинов видел, как мало люди работали, поскольку злак кормил всех даром. И так будет идти долго, пока злак не съест всю почву и люди не останутся на глине и на камне или пока отдохнувшие садовники не разведут снова прохладного сада на оскудевшей, иссушенной безлюдным ветром земле.

Сербинов уснул в обычной печали, со стесненным, заглушенным сердцем. Утром он сходил в комитет партии и получил командировку в далекую губернию, чтобы исследовать там факт сокращения посевной площади на 20 процентов; выезжать нужно было завтра. Остальной день Сербинов просидел на бульваре в ожидании вечера, и ожидание его оказалось утомляющим трудом, хотя сердце Сербинова билось покойно, без всякой надежды на счастье собственной женщины.

Вечером он пойдет ко вчерашней молодой знакомой. И он пошел к ней пешком, чтобы истратить ненужное время на дорогу и отдохнуть от ожидания.

Адрес ее был, вероятно, неточен. Сербинов попал на усадьбу, застроенную старыми домами пополам с новыми, и начал искать свою знакомую. Он ходил по многим лестницам, попадал на четвертые этажи и оттуда видел окраинную Москву-реку, где вода пахла мылом, а берега, насиженные голыми бедняками, походили на подступы к отхожему месту.

Сербинов звонил в неизвестные квартиры, ему отворяли пожилые люди, чувствовавшие себя жильцами, которым больше всего необходим покой, и удивлялись желанию Сербинова видеться с не проживающим, не прописанным здесь человеком. Тогда Сербинов вышел на улицу и начал плановый детальный обход всех жилых помещений, не в силах остаться на нынешний вечер одиноким; завтра ему будет легче – он поедет вплоть до пропавшей площади, на которой теоретически должен расти бурьян. Свою знакомую Сербинов нашел нечаянно, она сама спускалась навстречу ему по лестнице, иначе бы Сербинову пришлось до нее обойти до двадцати ответственных съемщиков. Женщина провела Сербинова в свою комнату, а сама снова вышла из нее на время. Комната была порожняя, словно в ней человек не жил, а лишь размышлял. Назначение кровати обслуживали три ящика из-под кооперативных товаров, вместо стола находился подоконник, а одежда висела на стенных гвоздях под покрытием бедной занавески. В окно виднелась все та же оплошавшая Москва-река, и по берегам ее продолжали задумчиво сидеть те же самые голые туловища, которые запомнил Сербинов еще в бытность свою на скучных лестницах этого дома.

Закрытая дверь отделяла соседнюю комнату, там посредством равномерного чтения вслух какой-то рабфаковец вбирал в свою память политическую науку. Раньше бы там жил, наверно, семинарист и изучал бы догматы вселенских соборов, чтобы впоследствии, по законам диалектического развития души, прийти к богохульству.

Сербинов начал понемногу есть эти яства женского сладкого стола, касаясь ртом тех мест, где руки женщины держали пищу. Постепенно Сербинов поел все – и удовлетворился, а знакомая женщина говорила и смеялась, словно радуясь, что принесла в жертву пищу вместо себя. Она ошиблась – Сербинов лишь любовался ею и чувствовал свою грусть скучного человека на свете; он уже не мог бы теперь спокойно жить, оставаться одиноким и самостоятельно довольствоваться жизнью. Эта женщина вызывала в нем тоску и стыд; если бы он вышел от нее наружу, на возбужденный воздух Москвы, ему бы стало легче. В первый раз в жизни Сербинов не имел собственной оценки противоположного человека, и он не мог улыбнуться над ним, чтобы стать свободным и выйти прежним одиноким человеком.

Над домами, над Москвой-рекой и всею окраинной ветхостью города сейчас светила луна. Под луной, как под потухшим солнцем, шуршали женщины и девушки – бесприютная любовь людей. Все было заранее благоустроено: любовь идет в виде факта, в виде определенного, ограниченного вещества, чтобы ей возможно было свершиться и закончиться. Сербинов отказывал любви не только в идее, но даже в чувстве, он считал любовь одним округленным телом, об ней даже думать нельзя, потому что тело любимого человека создано для забвения дум и чувств, для безмолвного труда любви и смертельного утомления; утомление и есть единственное утешение в любви. Сербинов сидел с тем кратким счастьем жизни, которым нельзя пользоваться – оно все время уменьшается. И Симон ничем не пытался наслаждаться, он считал всемирную историю бесполезным бюрократическим учреждением, где от человека с точным усердием отнимается смысл и вес существования. Сербинов знал свое общее поражение в жизни и опустил взор на ноги хозяйки. Женщина ходила без чулок, и ее голые розовые ноги были наполнены теплотой крови, а легкая юбка покрывала остальную полноту тела, уже разгоревшегося напряжением зрелой сдержанной жизни.

С е р б и н о в. Кто тебя, горячую, потушит?

Ч т е ц. Обдумывал Сербинов.

С е р б и н о в. Не я, конечно, я тебя не достоин, у меня в душе, как в уезде, глушь и страх.

Ч т е ц.  Он еще раз посмотрел на ее восходящие ноги и не мог ничего ясно понять; есть какая-то дорога от этих свежих женских ног до необходимости быть преданным и доверчивым к своему обычному, революционному делу, но та дорога слишком дальняя, и Сербинов заранее зевнул от усталости ума. Ему стало неудобно перед своей спутницей и он спросил её.

С е р б и н о в. Как вы живете?

Ч т е ц. Спросил он, изучая её глаза.

С е р б и н о в. И как вас зовут?

Ж е н щ и н а. Зовут меня Соней, а целиком – Софьей Александровной. Живу я очень хорошо – или работаю, и кого-нибудь ожидаю…

С е р б и н о в. При встречах бывают краткие радости.

Ч т е ц. Сообщил для самого себя Сербинов.

С е р б и н о в. Когда на улице застегиваешь последнюю пуговицу пальто – вздыхаешь и сожалеешь, что все напрасно миновало и надо опять увлекаться одним собой.

С о н я. Но ожидание людей – тоже радость.

Ч т е ц. Сказала Софья Александровна.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. И вместе с встречами радость бывает долгой… Я больше всего люблю ожидать людей, я ожидаю почти всегда…

Ч т е ц. Она положила руки на стол и затем перенесла их на свои возмужавшие колени, не сознавая лишних движений. Ее жизнь раздавалась кругом как шум. Сербинов даже прикрыл глаза, чтобы не потеряться в этой чужой комнате, наполненной посторонним ему шумом и запахом. Руки Софьи Александровны были худые и старые против ее телосложения, а пальцы сморщены, как у прачки. И эти изувеченные руки несколько утешили Сербинова, он стал меньше ревновать ее, что она достанется другому человеку.

Угощенье на столе уже кончилось; Сербинов пожалел, что поспешил его поесть, теперь надо было уходить. Но уйти он не мог, он боялся, что есть люди лучше его, из-за этого он и пришел к Софье Александровне. Еще в трамвае Сербинов заметил в ней то излишнее дарование жизни, которое взволновало и раздражило его.

С е р б и н о в. Софья Александровна.

Ч т е ц. Обратился Сербинов.

С е р б и н о в. Я хотел вам сказать, что завтра уезжаю…

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Ну и что ж такое!

Ч т е ц. Удивилась Соня. Ей явно не жалко было людей, она могла питаться своей собственной жизнью, чего никогда не умел делать Симон.

Другие люди ей скорее требовались для расхода своих лишних сил, чем для получения от них того, чего ей не хватало. Сербинов еще не знал, кто она, наверное, несчастная дочка богатых родителей. Это оказалось ошибкой: Софья Александровна была чистильщицей машин на Трехгорной мануфактуре и родилась, брошенная матерью на месте рождения.

С е р б и н о в. Но все же она, быть может, любила кого-нибудь и сама рожала детей.

Ч т е ц. Сербинов наполовину спрашивал, наполовину догадывался.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Любила, но не рожала.

Ч т е ц. Отвечала Софья Александровна Сербинову.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Людей хватает без моих детей… Если бы из меня мог вырасти цветок, я бы его родила.

С е р б и н о в. Неужели вы любите цветы?! Это же не любовь, это обида, что вы сами перестали рожаться и расти.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Пусть. Когда у меня есть цветы, я никуда не ухожу и никого не ожидаю. Я с ними так себя чувствую, что хотела бы их рожать. Без этого как-то вся любовь не выходит…

С е р б и н о в. Без этого она не выйдет.

Ч т е ц. Мудро вывел Симон.

Он начал иметь надежду на утоление своей ревности, он ожидал, что в конце концов Софья Александровна окажется таким же несчастным, замершим среди жизни человеком, каким был сам Сербинов. Он не любил успешных или счастливых людей, потому что они всегда уходят на свежие, далекие места жизни и оставляют своих близких одинокими. Уже многими друзьями Сербинов осиротел и некогда прицепил себя к большевикам – из страха остаться позади всех, но и это не помогло: друзья Сербинова продолжали полностью расходоваться помимо него, и Сербинов ничего не успевал скопить от их чувств для себя, как они уже оставляли его и проходили в свое будущее. Сербинов смеялся над ними, порочил скудость их намерений, говорил, что история давно кончилась, идет лишь межчеловеческая утрамбовка, а дома, уничтожаемый горем разлуки, не знающий, где его любят и ожидают, он закрывал дверь на ключ и садился поперек кровати, спиной к стене. Сербинов сидел молча и слушал прекрасный звон трамваев, которые везут людей друг к другу в гости, мимо теплых летних бульваров; и к Сербинову постепенно приходили слезы жалости к себе, он следил, как слезы разъедали грязь на его щеках, и не зажигал электричества.

Позднее, когда стихали улицы и спали друзья и любовники, Сербинов успокаивался: в этот час уже многие были одинокими – кто спал, кто утомился от беседы или любви и лежал один, – и Сербинов тоже соглашался быть одним. Иногда он доставал дневник и заносил туда под порядковыми номерами мысли и проклятья:

1.«Человек – это не смысл, а тело, полное страстных сухожилий, ущелий с кровью, холмов, отверстий, наслаждений и забвения»;

2. «Странен бых, но смирихся зело: означает – странен бык, но смирился козой»;

3. «История начата неудачником, который был подл и выдумал будущее, чтобы воспользоваться настоящим, – стронула всех с места, а сам он остался сзади, на обжитой, нагретой оседлости»;

4. «Я побочный продукт своей матери, наравне с ее менструацией, – не имею поэтому возможности что-либо уважать. Боюсь хороших, – бросят они меня, плохого, боюсь озябнуть позади всех. Проклинаю текучее население, хочу общества и членства в нем!»;

5.«И в обществе я буду не член, а стынущая конечность».

Сербинов с подозрительной ревностью следил за любым человеком: не лучше ли он его? Если лучше, то такого надо приостановить, иначе он опередит тебя и не станет равным другом. Софья Александровна тоже показалась ему лучшей, чем он сам, следовательно, потерянной для него, а Сербинов хотел бы копить людей, как деньги и средства жизни, он даже завел усердный учет знакомых людей и постоянно вел по главной домашней книге особую роспись прибылям и убыткам.

Софью Александровну придется записать в убыток. Но Симон захотел уменьшить свой ущерб – одним способом, который он раньше не принимал в расчет в своем человеческом хозяйстве, и поэтому у него всегда получался в остатке дефицит. Что, если обнять эту Софью Александровну, сделаться похожим на нежно-безумного человека, желающего именно на ней жениться? Тогда Симон мог бы развить в себе страсть, превозмочь это упрямое тело высшего человека, оставить в нем свой след, осуществить хотя бы кратко свою прочность с людьми, – и выйти наружу спокойным и обнадеженным, чтобы продолжать дальнейшую удачную добычу людей. Где-то с нервным треском неслись трамваи, в них находились люди, уезжающие вдаль от Сербинова. Симон подошел к Софье Александровне, приподнял ее под плечи и поставил перед собой в рост, при этом она оказалась тяжелой женщиной.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Что вы?

Ч т е ц. Без испуга, с внимательным напряжением произнесла Софья Александровна.

У Сербинова закатилось сердце от близости ее чуждого тела, нагретого недоступной встречной жизнью. Сербинова уже можно было рубить сейчас топором – он бы не узнал боли. Он задыхался, у него клокотало в горле, он чувствовал слабый запах пота из подмышек Софьи Александровны и хотел обсасывать ртом те жесткие волосы, испорченные потом.

С е р б и н о в. Я хочу вас слегка подержать.

Ч т е ц. Устало сказал Симон.

С е р б и н о в. Уважьте меня, я сейчас уйду.

Ч т е ц. Софья Александровна от стыда перед мучающимся человеком приподняла свои руки, чтобы Сербинову было удобнее поддерживать ее в своих слабых объятиях.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Разве вам от этого легче?

Ч т е ц. Спросила она, и ее поднятые руки отекли.

С е р б и н о в. А вам?

Ч т е ц. Спросил Сербинов, слушая отвлекающий голос паровоза, поющий о труде и спокойствии среди летнего мира.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Мне все равно.

Ч т е ц. Симон оставил ее.

С е р б и н о в. Уже пора идти.

Ч т е ц. Сказал он равнодушно.

С е р б и н о в. Где у вас уборная, я сегодня не умывался.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Где входили – направо. Там есть мыло, а полотенца нет, я отдала его в стирку и утираюсь простыней.

С е р б и н о в. Давайте простыню.

Ч т е ц. Согласился Сербинов.

Простыня пахла ею, Софьей Александровной. Видно, что она тщательно протиралась простыней по утрам, освежая запекшееся ото сна тело. Сербинов смочил уставшие горячие глаза, они у него всегда уставали первыми в теле. Лица он мыть не стал и поспешно свернул простыню в удобный комок, а затем засунул этот комок в боковой карман пальто, что висело в коридоре против уборной: теряя человека, Сербинов желал сохранить о нем бесспорный документ.

С е р б и н о в. Простыню я повесил на калорифер сушиться.

Ч т е ц. Соврал Сербинов.

С е р б и н о в. Она от меня взмокла. Прощайте, я ухожу…

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. До свидания.

Ч т е ц. С приветом ответила Софья Александровна потому что не смогла отпустить человека без внимания.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Куда вы уезжаете?

Ч т е ц. Спросила она.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Вы говорили, что уезжаете.

Ч т е ц. Сербинов сказал ей губернию, где исчезло 20 процентов посевной площади, туда он едет ее искать.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Я там прожила всю жизнь.

Ч т е ц. Сообщала Софья Александровна про ту губернию.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Там у меня был один славный товарищ. Увидите его – кланяйтесь ему.

С е р б и н о в. Что он за человек?

Ч т е ц. Сербинов думал о том, как он придет к себе в комнату и сядет записывать Софью Александровну в убыток своей души, в графу невозвратного имущества. Взойдет поздняя ночь над Москвой, а его многие любимые лягут спать и во сне увидят тишину социализма, – Сербинов же будет их записывать со счастьем полного прощения и ставить отметки расхода над фамилиями утраченных друзей.

Софья Александровна достала маленькую фотографию из книжки.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Он не был моим мужем.

Ч т е ц. Сказала она про человека на фотографии.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. И я его не любила. Но без него мне стало скучно. Когда я жила в одном городе с ним, я жила спокойней… Я всегда живу в одном городе, а люблю другой…

С е р б и н о в. А я ни один город не люблю.

Ч т е ц. Зло произнес Сербинов.

С е р б и н о в. Я люблю только, где всегда много людей на улицах.

Ч т е ц. Софья Александровна глядела на фотографию. Там был изображен человек лет двадцати пяти, с запавшими, словно мертвыми глазами, похожими на усталых сторожей; остальное же лицо его, отвернувшись, уже нельзя было запомнить. Сербинову показалось, что этот человек думает две мысли сразу и в обоих не находит утешения, поэтому такое лицо не имеет остановки в покое и не запоминается.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Он не интересный.

Ч т е ц. Заметила равнодушие Сербинова Софья Александровна.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Зато с ним так легко водиться! Он чувствует свою веру, и другие от него успокаиваются. Если бы таких было много на свете, женщины редко выходили бы замуж…

С е р б и н о в. Где ж я его встречу?

Ч т е ц. Недоуменно спросил Сербинов.

С е р б и н о в. Может, он умер уже?.. Почему – не выходили бы замуж?

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. А зачем? Замужем будут объятия, ревность, кровь – я была один месяц замужем, и вы сами знаете. С ним, наверно, ничего не надо, к нему нужно лишь прислониться, и так же будет хорошо.

С е р б и н о в. Встречу такого, напишу вам открытку.

Ч т е ц. Пообещал Сербинов и пошел поскорее одевать пальто, чтобы унести в нем простыню.

С площадок лестницы Сербинов видел московскую ночь. На берегу реки уже никого не было, и вода лилась, как мертвое вещество. Симон шептал на ходу, что, если бы изувечить Софью Александровну, тогда бы она привлекла к себе его и он мог бы полюбить эту лестницу; каждый день он был бы рад ждать вечера, у него имелось бы место погашения своей опаздывающей жизни, – другой человек сидел бы против него, и Симон от него забывался.

Софья Александровна осталась одна – спать скучным сном до утренней работы. В шесть часов утра к ней заходил мальчик-газетчик, просовывал под дверь «Рабочую газету» и на всякий случай стучал.

М а л ь ч и к – г а з е т ч и к. Соня, тебе пора! Сегодня десять раз – тридцать копеек за тобой. Вставай, читай про факты!

Ч т е ц. Вечером, после смены, Софья Александровна снова вымылась, но вытерлась уже наволочкой и открыла окно в потухающую теплую Москву. В эти часы она всегда ожидала кого-нибудь, но никто к ней не приходил: иные были заняты на собраниях, другим было скучно сидеть и не целоваться с женщиной. Когда темнело, Софья Александровна ложилась животом на подоконник и дремала в своем ожидании. Внизу ехали телеги и автомобили и, притаившись, тихо благовестила осиротевшая церквушка. Уже много прошло пешеходов на глазах Софьи Александровны, и она провожала каждого с ожиданием, но все они миновали наружную дверь ее дома. Лишь один, постояв у подъезда, бросил на мостовую разожженную папиросу и вошел в дом.

С о н я. Не ко мне.

Ч т е ц. Решила Соня и притихла. Где-то, в глубине этажей, неуверенно шагал человек и часто останавливался для передышки или для раздумья. Шаги остановились около двери Софьи Александровны.

С о н я. Шагай выше.

Ч т е ц. Прошептала Соня. Но человек постучал к ней. Не помня пути от окна до двери, через маленький коридор, Софья Александровна открыла вход. Пришел Сербинов.

С е р б и н о в. Я не мог уехать. Я о вас соскучился в самом себе.

Ч т е ц. Симон по-прежнему улыбался, но сейчас более грустно, чем раньше. Он уже видел, что здесь ему не предстоит счастья, а позади остался гулкий номер гостиницы и в нем книга учета потерянных товарищей.

С е р б и н о в. Берите свою простыню у меня в пальто.

Ч т е ц. Простодушно сказал Сербинов.

С е р б и н о в. Она уже просохла, и вашего запаха в ней нет. Извините, что я на ней сегодня спал.

Ч т е ц. Софья Александровна понимала, что Сербинов утомлен, и молча, не рассчитывая, что она по себе может интересовать гостя, собирала ему угощение из своего ужина. Сербинов съел ее ужин как должное и, наевшись, еще больше почувствовал горе своего одиночества. Сил у него было много, но они не имели никакого направления и напрасно сдавливали ему сердце.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Что же вы не уехали?

Ч т е ц. Просто спросила Соня.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Вам со вчерашнего дня стало скучнее?

С е р б и н о в. Я поеду бурьян в одной губернии искать. Раньше социализму угрожала вошь, теперь – бурьян. Поедемте со мной!

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Нет.

Ч т е ц. Отказалась Софья Александровна.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Я ехать никуда не могу.

Ч т е ц. Сербинов хотел было улечься здесь спать, больше нигде он не проспал бы в таком спокойствии. Он попробовал свою спину и левый бок – уже несколько месяцев, как что-то, ранее бывшее мягким и терпеливым, теперь превращалось в твердое и болящее: вероятно, это отживали хрящи молодости, мертвея в постоянную кость. Сегодня утром скончалась его забытая мать. Симон даже не знал, где она проживает, где-то в предпоследнем доме Москвы, откуда уже начинается уезд и волость. В тот час, когда Сербинов с тщательностью чистил зубы, освобождая рот от нагноений для поцелуев, или когда он ел ветчину, его мать умерла. Теперь Симон не знал, для чего ему жить. Тот последний человек, для которого смерть самого Сербинова осталась бы навсегда безутешной, этот человек скончался. Среди оставшихся живых у Симона не было никого, подобного матери: он мог ее не любить, он забыл ее адрес, но жил потому, что мать некогда и надолго загородила его своей нуждой в нем от других многих людей, которым Симон был вовсе не нужен. Теперь эта изгородь упала, где-то на краю Москвы, почти в провинции, лежала в гробу старушка, сберегшая сына вместо себя, и в свежих досках ее гроба было больше живого, чем в ее засохшем теле. И Сербинов почувствовал свободу и легкость своей оставшейся жизни – его гибель ни у кого теперь не вызовет жалобы, после его смерти никто не умрет от горя, как обещала однажды и исполнила бы, если бы пережила Симона, его мать. Оказывается, Симон жил оттого, что чувствовал жалость матери к себе и хранил ее покой своей целостью на свете. Она же, его мать, служила Симону защитой, обманом ото всех чужих людей, он признавал мир благодаря матери сочувствующим себе. И вот теперь мать исчезла, и без нее все обнажилось. Жить стало необязательно, раз ни в ком из живущих не было по отношению к Симону смертельной необходимости. И Сербинов пришел к Софье Александровне, чтобы побыть с женщиной – мать его тоже была женщиной.

Посидев, Сербинов увидел, что Софья Александровна хочет спать, и попрощался с нею. О смерти матери Сербинов ничего не сказал. Он хотел это использовать как основательную причину для нового посещения Софьи Александровны. Домой Сербинов шел верст шесть, два раза над ним начинал капать редкий дождь и кончался. На одном бульваре Сербинов почувствовал, что сейчас заплачет; в ожидании слез он сел на скамейку, наклонился и приспособил лицо, но заплакать не мог. Заплакал он позже, в ночной пивной, где играла музыка и танцевали, но не от матери, а от множества недосягаемых для Сербинова артисток и людей.

И в третий раз Сербинов пришел к Софье Александровне в воскресенье. Она еще спала, и Симон ожидал в коридоре, пока она оденется.

Сербинов сказал через дверь, что вчера его мать закопали и он зашел за Софьей Александровной пойти вместе на кладбище, чтобы посмотреть, где его мать будет находиться до самого конца света. Тогда Софья Александровна, неодетая, открыла ему свою комнату и, не умываясь, пошла с Сербиновым на кладбище. Там уже начиналась осень, на могилы похороненных людей падали умершие листья. Среди высоких трав и древесных кущ стояли притаившиеся кресты вечной памяти, похожие на людей, тщетно раскинувших руки для объятий погибших. На ближнем к дорожке кресте была надпись чьей-то беззвучной жалобы.

Б е з з в у ч н а я  ж а л о б а. Я живу и плачу, а она умерла и молчит.

Ч т е ц. Могила матери Симона, занесенная свежим земным прахом, лежала в тесноте других могил и в уединении среди их ветхих бугров. Сербинов и Софья Александровна находились под старым деревом; его листья равномерно шумели в потоке постоянного высокого ветра, словно время стало слышным на своем ходу и уносилось над ними. Вдалеке изредка проходили люди, проведывая мертвых родственников, а вблизи никого не было. Рядом с Симоном ровно дышала Софья Александровна, она глядела на могилу и не понимала смерти, у нее не было кому умирать. Она хотела почувствовать горе и пожалеть Сербинова, но ей было только немного скучно от долгого шума влекущегося ветра и вида покинутых крестов. Сербинов стоял перед нею как беспомощный крест, и Софья Александровна не знала, чем ему помочь в его бессмысленной тоске, чтобы ему было лучше.

Сербинов же стоял в страхе перед тысячами могил. В них лежали покойные люди, которые жили потому, что верили в вечную память и сожаление о себе после смерти, но о них забыли – кладбище было безлюдно, кресты замещали тех живых, которые должны приходить сюда, помнить и жалеть. Так будет и с ним, Симоном: последняя, кто ходила бы к нему, мертвому, под крест – теперь сама лежит в гробу под его ногами.

Сербинов прикоснулся рукой к плечу Софьи Александровны, чтобы она вспомнила его когда-нибудь после разлуки. Софья Александровна ничем не ответила ему. Тогда Симон обнял ее сзади и приложил свою голову к ее шее.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Здесь нас увидят.

Ч т е ц. Тревожно сказала Софья Александровна опечаленному Симону.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Пойдемте в другое место.

Ч т е ц. Они сошли на тропинку и пошли в глушь кладбища. Людей здесь было хотя и мало, но они не переводились: встречались какие-то зоркие старушки, из тишины зарослей неожиданно выступали могильщики с лопатами, и звонарь с колокольни наклонился и видел их. Иногда они попадали в более уютные, заглохшие места, и там Сербинов прислонял Софью Александровну к дереву или просто держал почти на весу близ себя, а она нехотя глядела на него, но раздавался кашель или скрежет подножного гравия, и Сербинов вновь уводил Софью Александровну.

Постепенно они обошли кладбище по большому кругу – всюду без пристанища – и возвратились к могиле матери Симона. Они оба уже утомились; Симон чувствовал, как ослабело от ожидания его сердце и как нужно ему отдать свое горе и свое одиночество в другое, дружелюбное тело и, может быть, взять у Софьи Александровны то, что ей драгоценно, чтобы она всегда жалела о своей утрате, скрытой в Сербинове, и поэтому помнила его.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Зачем вам это надо сейчас?

Ч т е ц. Отстранённо спросила Софья Александровна.

С о ф ь я  А л е к с а н д р а в н а. Давайте лучше говорить.

Ч т е ц. Они сели на выступавшее из почвы корневище дерева и приложили ноги к могильной насыпи матери. Симон молчал, он не знал, как поделить свое горе с Софьей Александровной, не поделив прежде с нею самого себя: даже имущество в семействе делается общим лишь после взаимной любви супругов; всегда, пока жил Сербинов, он замечал, что обмен кровью и телом вызывает затем обмен прочими житейскими вещами, – наоборот не бывает, потому что лишь дорогое заставляет не жалеть дешевое. Сербинов был согласен и с тем, что так думает лишь его разложившийся ум.

С е р б и н о в. Что же мне говорить!

Ч т е ц. Разочарованно сказал он.

С е р б и н о в. Мне сейчас трудно, горе во мне живет как вещество, и наши слова останутся отдельно от него.

Ч т е ц. Софья Александровна повернула к Симону свое вдруг опечаленное лицо, будто боясь страдания, она или поняла, или ничего не сообразила. Симон угрюмо обнял ее и перенес с твердого корня на мягкий холм материнской могилы, ногами в нижние травы. Он забыл, есть ли на кладбище посторонние люди, или они уже все ушли, а Софья Александровна молча отвернулась от него в комья земли, в которых содержался мелкий прах чужих гробов, вынесенный лопатой из глубины.

Спустя время Сербинов нашел в своих карманных трущобах маленький длинный портрет худой старушки и спрятал его в размягченной могиле, чтоб не вспоминать и не мучиться о матери.

(и вновь в сюжете появляется Чевенгур и его люди)

Ч т е ц. Гопнер в Чевенгуре сделал для Якова Титыча оранжерею: старик уважал невольные цветы, он чувствовал от них тишину своей жизни. Но уже надо всем миром, и над Чевенгуром, светило вечернее, жмурящееся солнце средней осени, и степные цветы Якова Титыча едва пахли от своего слабеющего дыхания. Яков Титыч призывал к себе самого молодого из прочих, тринадцатилетнего Егория, и сидел с ним под стеклянной крышей в кругу аромата. Ему жалко было умирать в Чевенгуре, но уже надо, потому что желудок перестал любить пищу и даже питье обращал в мучительный газ, но не от болезни желал умереть Яков Титыч, а от потери терпения к самому себе: он начал чувствовать свое тело как постороннего, второго человека, с которым он скучает целых шестьдесят лет и на которого Яков Титыч стал иметь теперь неутомимую злобу. Сейчас он глядел в поле, где Пролетарская Сила пахала, а Копенкин ходил за ней вслед, и еще больше хотел забыть себя, скрыться от тоски неотлучного присутствия с одним собой. Он желал стать лошадью, Копенкиным, любым одаренным предметом, лишь бы потерять из ума свою исчувствованную, присохшую коркой раны жизнь. Он пробовал руками Егория, и ему бывало легче, все же мальчик – это лучшая жизнь, и если нельзя ею жить, то можно хотя бы иметь при себе и думать о ней.

Босой Копенкин поднимал степь, успевшую стать целиной, силою боевого коня. Он пахал не для своей пищи, а для будущего счастья другого человека, для Александра Дванова. Копенкин видел, что Дванов отощал в Чевенгуре, и тогда он собрал рожь по горстям, уцелевшую в чуланах от старого мира, и запряг Пролетарскую Силу в соху, чтобы запахать землю и посеять озимый хлеб для питания друга. Но Дванов похудел не от голода, наоборот – в Чевенгуре ему редко хотелось есть, он похудел от счастья и заботы. Ему постоянно казалось, что чевенгурцы чем-то мучаются и живут между собой непрочно. И Дванов уделял им свое тело посредством труда; для того чтобы Копенкин прижился с ним в Чевенгуре, Александр писал ему ежедневно, по своему воображению, историю жизни Розы Люксембург, а для Кирея, который ходил теперь за Двановым с тоской своего дружелюбия и стерег его по ночам, чтобы он не скрылся вдруг из Чевенгура, для Кирея он вытащил со дна реки небольшой ствол черного дерева, потому что Кирей захотел вырезать из него деревянное оружие.

Чепурный же, совместно с Пашинцевым, беспрерывно рубил кустарник, он вспомнил, что зимы бывают малоснежными, а если так, то снег не утеплит домов, и тогда можно простудить все население коммунизма и оно умрет к весне. По ночам Чепурный тоже не имел покоя – он лежал на земле среди Чевенгура и подкладывал ветви в неугасимый костер, чтобы в городе не перевелся огонь. Гопнер и Дванов обещали вскоре сделать в Чевенгуре электричество, но все время утомлялись другими заботливыми делами. В ожидании электричества Чепурный лежал под сырым небом осенней тьмы и дремлющим умом стерег тепло и свет для спящих прочих.

Прочие же просыпались еще во мраке, и это их пробуждение было временем радости для Чепурного: по всему тихому Чевенгуру раздавалось скрипение дверей и гул ворот, босые отдохнувшие ноги шагали меж домов в поисках пищи и свидания с товарищами, гремели водяные ведра, и всюду рассветало. Здесь Чепурный с удовлетворением засыпал, а прочие сами берегли общий огонь.

Каждый из прочих отправлялся в степь или на реку и там рвал колосья, копал корнеплоды, а в реке ловил шапкой на палке расплодившуюся рыбью мелочь. Сами прочие ели лишь изредка: они добывали корм для угощения друг друга, но пища уже редела в полях, и прочие ходили до вечера среди бурьяна в тоске своего и чужого голода.

В начале сумерек прочие сходились на открытом заросшем месте и готовились кушать. Вдруг вставал Карчук – он целый день трудился и умаривался, а по вечерам любил быть среди простонародья.

К а р ч у к. Граждане-друзья, обитатели Чевенгура!

Ч т е ц. Говорил Карчук своим довольным голосом.

К а р ч у к. У Юшки в груди кашель и невзгода – пускай он питается полегче, я ему травяных жамок целые тыщи нарвал и напустил в них молочного соку из цветочных ножек, пусть Юшка смело кушает…

Ч т е ц. Юшка сидел на лопухе, имея четыре картошки.

Ю ш к а. Я на тебя, Карчук, тоже свой принцип подниму.

Ч т е ц. Отвечал Юшка значительно.

Ю ш к а. Мне чего-то с утра было желательно тебя печеной картошкой удивить! Мне желательно, чтобы ты посытней на ночь угостился!

Ч т е ц. Вокруг поднималась ночная жуть. Безлюдное небо угрюмо холодало, не пуская наружу звезд, и ничто нигде не радовало. Прочий человек ел и чувствовал себя хорошо. Среди этой чужеродности природы, перед долготою осенних ночей, он запасся не менее как одним товарищем и считал его своим предметом, и не только предметом, но и тем таинственным благом, на которое человек полагается лишь в своем воображении, но исцеляется в теле; уже тем, что другой необходимый человек живет целым на свете, уже того достаточно, чтобы он стал источником сердечного покоя и терпения для прочего человека, его высшим веществом и богатством его скудости. Посредством присутствия на свете второго, собственного человека Чевенгур и ночная сырость делались вполне обитаемыми и уютными условиями для каждого одинокого прочего.

К а р ч у к. Пусть кушает.

Ч т е ц. Думал Карчук, глядя на питающегося Юшку.

К а р ч у к. Потом в него от пищеварения кровь прибавится и ему интересней спать будет. А завтра проснется – сыт и в теле тепло: удобное дело!

Ч т е ц. А Юшка, проглотив последнюю жидкость пищи, встал на ноги посреди круга людей.

Ю ш к а. Товарищи, мы живем теперь тут, как население, и имеем свой принцип существования… И хотя ж мы низовая масса, хотя мы расово – самая красная гуща, но нам кого-то не хватает и мы кого-то ждем!

Ч т е ц. Прочие молчали и прикладывали головы к своему же нижнему телу от усталости дневных забот о пище и друг о друге. Не унимался один Чепурный.

Ч е п у р н ы й. У нас Прошка в убытке.

Ч т е ц. Говорил с грустью Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Нет его, милого, среди Чевенгура!

К и р е й. Пора б костер посильней организовать.

Ч т е ц. Сказал Кирей, чтобы смягчить сердце Чепурного.

К и р е й. Может, Прошка ночью явится, а у нас тут – темное место!

К а р ч у к. А чем его организовать?

Ч т е ц. Не понял Карчук.

К а р ч у к. Костер надо жечь пышным способом! Как же ты его организуешь, когда хворостины без калибра выросли! – сожги их, вот тогда дым уж тебе организованно пойдет…

Ч т е ц. Но здесь прочие начали тихо дышать от наступления бессознательного сна, и они уже не слышали Карчука. Лишь Копенкин не хотел отдыха.

К о п е н к и н. Чушь.

Ч т е ц. Подумал он обо всем и пошел устраивать коня. Дванов и Пашинцев легли поближе спинами и, нагревши друг друга, не почувствовали, как потеряли ум до утра.

Через два дня в третий пришли две цыганки и без толку переночевали в чулане Карчука. Днем они тоже хотели пристроиться к чевенгурцам, но те трудились в разных местах города и бурьяна, и им было стыдно перед товарищами вместо труда любезно обходиться с женщинами. Кирей уже успел выловить всех клопов в Чевенгуре и сделать саблю из черного дерева, а во время появления цыганок он выкапывал пень, чтобы достать матерьял на трубку Гопнеру. Цыганки прошли мимо него и скрылись в тени пространства; Кирей почувствовал в себе слабость тела от грусти, словно он увидел конец своей жизни, но постепенно превозмог эту тягость посредством траты тела на рытье земли. Через час цыганки еще раз показались, уже на высоте степи, а затем сразу исчезли, как хвост отступающего обоза. Долго и молча вслед им глядел Пиюся.

П и ю с я. Красавицы жизни пошли.

Ч т е ц. Сказал Пиюся, развешивавший сушиться по плетням вымытые гуни прочих. Рядом стоял Жеев.

Ж е е в. Солидное вещество.

Ч т е ц. Определил цыганок Жеев и посмотрел на Копенкина.

К о п е н к и н. Только революции в ихнем теле не видать ничуть!

Ч т е ц. Сообщил на этот счёт Копенкин. Он третий день искал в гуще трав и на всех конских местах подкову, но находил одну мелочь, вроде нательных крестов, лаптей, каких-то сухожилий и сора буржуазной жизни.

К о п е н к и н. Красивости без сознательности на лице не бывает

Ч т е ц. Подумал Копенкин, найдя кружку, в которую до коммунизма собирались капиталы на устройство храмов.

К о п е н к и н. Женщина без революции – одна полубаба, по таким я не тоскую… Уснуть от нее еще сумеешь, а далее-более – она уже не боевая вещь, она легче моего сердца.

Ч т е ц. Дванов выдергивал гвозди из сундуков в ближних сенцах для нужд всякого деревянного строительства; через дверь он видел, как ушли несчастные цыганки, и пожалел их.

Д в а н о в. Они бы могли стать в Чевенгуре женами и матерями; люди, сжатые дружбой, теснящиеся меж собой в спешном труде, чтобы не рассеяться по жуткой, безродной земле, эти люди закрепились бы еще обменом тел, жертвенной прочностью глубокой крови.

Ч т е ц. Дванов с удивлением посмотрел на дома и плетни – сколько в них скрыто теплоты рабочих рук, сколько напрасно охлаждено жизней, не добравшихся до встречного человека, в этих стенах, накатах и крышах! И Дванов на время перестал изыскивать гвозди, он захотел сохранить себя и прочих от расточения на труд, чтобы оставить внутри лучшие силы для Копенкина, Гопнера и для таких, как те цыганки, ушедшие из усердно занятого Чевенгура в степь и нищету.

Д в а н о в. Лучше я буду тосковать, чем работать с тщательностью, но упускать людей.

Ч т е ц. Убедился Дванов.

Д в а н о в. В работе все здесь забылись, и жить стало нетрудно, а зато счастье всегда в отсрочке…

Ч т е ц. Осенняя прозрачная жара освещала умолкшие окрестности Чевенгура полумертвым блестящим светом, словно над землею не было воздуха, и к лицу иногда прилипала скучная паучья паутина, но травы уже наклонились к смертному праху, не принимая больше света и тепла, значит, они жили не только солнцем, но и своим временем. На горизонте степи поднимались птицы и вновь опускались на более сытные места; Дванов следил за птицами с тою тоскою, с какой он смотрел на мух под потолком, живших в его детстве у Захара Павловича. Но вот птицы взлетели и их застлала медленная пыль – тройка лошадей вывезла наружу экипаж и уездной рысью заторопилась в Чевенгур. Дванов влез на плетень от удивления перед ездой постороннего человека, и вдруг раздался невдалеке мощный топот коня: это Копенкин на Пролетарской Силе оторвался от околицы Чевенгура и бросился на далекий экипаж встречать друга или поражать врага. Дванов тоже вышел на край города, чтобы помочь Копенкину, если надо. Но Копенкин уже управился единолично, кучер вел под уздцы лошадей, ступавших тихим шагом, и фаэтон был пуст сзади них, седок шествовал в отдалении, а Копенкин сопровождал его вслед верхом на коне. В одной руке у Копенкина была сабля, в другой же портфель на весу и дамский револьвер, прижатый к портфелю большим немытым пальцем.

Ехавший по степи человек теперь шел пешим и безоружным, но лицо его не имело страха предсмертного терпения, а выражало улыбку любознательности. Это заинтересовало Дванова.

Д в а н о в. Вы кто? Вы зачем явились в Чевенгур?

Ч т е ц. Спросил у него Дванов.

Ч е л о в е к  с  у л ы б к о й. Я приехал из центра искать бурьян. Думал, его нет, а он практически растет.

Ч т е ц. Ответил Симон Сербинов Дванову.

С е р б и н о в. А вы кто такие?

Ч т е ц. Двое людей стояли почти в упор друг перед другом. Копенкин бдительно наблюдал за Сербиновым, радуясь опасности; кучер вздыхал у лошадей и шептал про себя обиду – он уже рассчитывал на отъем лошадей здешними бродягами.

К о п е н к и н (Сербинову).Тут коммунизм.

Д в а н о в. Объяснил Копенкин с коня.

К о п е н к и н. А мы здесь товарищи, потому что раньше жили без средств жизни. А ты что за дубъект?

С е р б и н о в. Я тоже коммунист.

Ч т е ц. Дал справку Сербинов, разглядывая Дванова и вспоминая встречу с ним по знакомству лица.

К о п е н к и н. Подкоммунивать пришел.

Д в а н о в. С разочарованием сказал Копенкин.

Ч т е ц. Ему не досталось опасности – и он, зашвырнув портфель вместе с брючным револьвером в окружающий бурьян, сказал.

К о п е н к и н. Женский струмент нам негож – нам пушка была бы дорога, ты бы нам пушку приволок, тогда ты, ясно, большевик. А у тебя портфель велик, а револьвер мал – ты писарь, а не член партии… Едем, Саш, на свои дворы!

Ч т е ц. Дванов вскочил на удобный зад Пролетарской Силы, и они поскакали вдвоем с Копенкиным.

Кучер Сербинова повернул лошадей обратно в степь и влез на облучок, готовый спасаться. Сербинов в размышлении прошел немного на Чевенгур, потом остановился: старые лопухи мирно доживали перед ним свой теплый летний век; вдалеке – в середине города – постукивал кто-то по дереву с равномерным усердием, и пахло картофельной пищей из окраинного жилища. Оказалось, что и тут люди пребывают и кормятся своими ежедневными радостями и печалями. Чего нужно ему, Сербинову? Неизвестно. И Сербинов пошел в Чевенгур, в незнакомое место. Кучер заметил равнодушие Сербинова к нему и, дав лошадям предварительный тихий шаг, понесся потом от Чевенгура в чистоту степи.

В Чевенгуре Сербинова сейчас же обступили прочие, их кровно заинтересовал неизвестный, полностью одетый человек. Они смотрели и любовались Сербиновым, будто им подарили автомобиль и их ждет удовольствие. Кирей извлек из кармана Сербинова самопишущую ручку и тут же оторвал у нее головку, чтобы вышел мундштук для Гопнера. Карчук же подарил Кирею сербиновские очки.

К а р ч у к. Будешь видеть дальше – больше.

Ч т е ц. Сказал он Кирею солидно.

Копенкин даже пожалел о своей горячности среди общей праздности прочих.

К о п е н к и н. Зря я его сак и вояж откинул прочь.

Ч т е ц. Огорчился он.

К о п е н к и н. Лучше б из него мне было сделать Саше большевицкий картуз… Или нет – пускай валяется, я Саше свой подарю.

Ч т е ц. Ботинки Сербинова пошли на ноги Якова Титыча, тот нуждался в легкой обуви, чтобы ходить по горнице, а пальто чевенгурцы пустили на пошивку Пашинцеву штанов, который с самого ревзаповедника жил без них. Вскоре Сербинов сел на стул, стоявший на улице, в одной жилетке и босой. Пиюся догадался принести ему две печеные картошки, а прочие начали молча доставлять кто что хотел: кто полушубок, кто валенки, Кирей же дал Сербинову мешок с настольной утварью.

К и р е й. Бери.

Ч т е ц. Сказал Кирей.

К и р е й. Ты, должно, умный – тебе потребуется, а нам не нужно.

Ч т е ц. Сербинов взял и утварь. Позднее он отыскал в засыхающем травостое портфель и револьвер; из портфеля он вынул бумажную начинку, а самую кожу бросил. Среди бумаг хранилась его книга учета людей, которых он хотел иметь собственностью; эту книгу Симон жалел потерять, и вечером он сидел в полушубке и валенках – среди тишины утомившегося города – перед раскрытой книгой. На столе горел огарок свечи, добытый из запасов буржуазии Киреем, и в доме пахло сальным телом некогда жившего здесь чужого человека. От уединения и нового места у Сербинова всегда начиналась тоска и заболевал живот, он ничего не мог записать в свою книгу и лишь читал ее и видел, что все его прошлое пошло ему в ущерб: ни одного человека не осталось с ним на всю жизнь, ничья дружба не обратилась в надежную родственность. Сербинов сейчас один, о нем лишь помнит секретарь учреждения, что Сербинов находится в командировке, но должен прибыть обратно, и секретарь ожидает его для порядка службы.

С е р б и н о в. Ему я необходим.

Ч т е ц. С чувством привязанности к секретарю вообразил Сербинов.

С е р б и н о в. И он меня дождется, я не обману его памяти обо мне.

Ч т е ц. Александр Дванов пришел проверить Сербинова, который был уже наполовину счастлив, что о нем где-то заботится секретарь и, значит, Симон имеет товарища. Только это и думал Сербинов и одним этим утешался в ночном Чевенгуре: никакую другую идею он не мог ощущать, а неощутимым не мог успокаиваться.

Д в а н о в (Сербинову). Что вам нужно в Чевенгуре?

Ч т е ц. Спросил Дванов одинокого человека.

Д в а н о в. Я вам скажу сразу: здесь вы не выполните своей командировки.

Ч т е ц. Сербинов и не думал о ее выполнении, он опять вспоминал знакомое лицо Дванова, но не мог – и беспокоился.

С е р б и н о в. Правда, что у вас сократилась посевная площадь?

Ч т е ц. Захотел узнать Сербинов для удовольствия секретаря, мало интересуясь посевом.

Д в а н о в. Нет.

Ч т е ц. Объяснил Дванов равнодушно и без удовольствия.

Д в а н о в. Она выросла, даже город зарос травой.

С е р б и н о в. Это хорошо.

Ч т е ц. Сказал Сербинов и почел командировку исполненной, в рапорте он потом напишет, что площадь даже приросла на один процент, но нисколько не уменьшилась; он нигде не видел голой почвы – растениям даже тесно на ней.

Где-то в сыром воздухе ночи кашлял Копенкин, стареющий человек, которому не спится и он бродит один.

Дванов шел к Сербинову с подозрением, с расчетом упразднить из Чевенгура командированного, но, увидев его, он не знал, что дальше сказать. Дванов всегда вначале боялся человека, потому что он не имел таких истинных убеждений, от которых сознавал бы себя в превосходстве; наоборот, вид человека возбуждал в Дванове вместо убеждений чувства, и он начинал его излишне уважать.

Сербинов еще не знал, где он находится, от тишины уезда, от сытого воздуха окружающего травостоя у него начиналась тоска по Москве, и он захотел возвращения, решив завтра же уйти пешком из Чевенгура.

С е р б и н о в. У вас революция или что?

Ч т е ц. Спросил Сербинов у Дванова.

Д в а н о в. У нас коммунизм. Вы слышите – там кашляет товарищ Копенкин, он коммунист.

Ч т е ц. Сербинов мало удивился, он всегда считал революцию лучше себя. Он только увидел свою жалость в этом городе и подумал, что он похож на камень в реке, революция уходит поверх его, а он остается на дне, тяжелым от своей привязанности к себе. Сербинову захотелось чем-то облегчить внезапную тяжесть на сердце и он спросил у Дванова.

С е р б и н о в. Но горе или грусть у вас есть в Чевенгуре?

Ч т е ц. И Дванов ему сказал, что есть: горе или грусть – это тоже тело человека.

Здесь Дванов прислонился лбом к столу, к вечеру он мучительно уставал

Д в а н о в. Не столько от действия, сколько оттого, что целый день с бережливостью и страхом следил за чевенгурскими людьми.

Ч т е ц. Сербинов открыл окно в воздух, все было тихо и темно, только из степи доносился долгий полночный звук, настолько мирный, что он не тревожил спокойствия ночи. Дванов перешел на кровать и уснул навзничь. Спеша за догорающей свечой, Сербинов написал письмо Софье Александровне – он сообщил, что в Чевенгуре устроен собравшимися в одно место бродячими пролетариями коммунизм и среди них живет полуинтеллигент Дванов, наверно, забывший, зачем он прибыл в этот город. Сербинов глядел на спящего Дванова, на его изменившееся лицо от закрывшихся глаз и на вытянутые ноги в мертвом покое. Он похож, написал Сербинов, на фотографию вашего раннего возлюбленного, но трудно представить, что он вас любил. Затем Сербинов еще добавил, что у него в командировках болит желудок и он согласен бы, подобно полуинтеллигенту, забыть, зачем он приехал в Чевенгур, и остаться в нем существовать.

Свеча померкла, и Сербинов улегся на сундуке, боясь, что не сразу уснет. Но уснул он сразу, и новый день настал пред ним моментально, как для счастливого человека.

К тому времени в Чевенгуре уже много скопилось изделий – Сербинов ходил и видел их, не понимая пользы тех изделий.

Еще утром Сербинов заметил на столе деревянную еловую сковороду, а в крышу был вделан с прободением кровли железный флаг, не способный подчиняться ветру. Сам город сплотился в такую тесноту, что Сербинов подумал о действительном увеличении посевной площади за счет жилого места. Всюду, где можно было видеть, чевенгурцы с усердием трудились; они сидели в траве, стояли в сараях и сенях, и каждый работал что ему нужно – двое тесали древесный стол, один резал и гнул железо, снятое с кровли за недостатком материала, четверо же прислонились к плетню и плели лапти в запас, – тому, кто захочет быть странником.

Дванов проснулся раньше Сербинова и поспешил отыскать Гопнера. Два товарища сошлись в кузнице, и здесь их нашел Сербинов. Дванов выдумал изобретение: обращать солнечный свет в электричество. Для этого Гопнер вынул из рам все зеркала в Чевенгуре, а также собрал всякое мало-мальски толстое стекло. Из этого матерьяла Дванов и Гопнер поделали сложные призмы и рефлекторы, чтобы свет солнца, проходя через них, изменился и на заднем конце прибора стал электрическим током. Прибор уже был готов два дня назад, но электричества из него не произошло. Прочие приходили осматривать световую машину Дванова и, хотя она не могла работать, все-таки решили, как нашли нужным: считать машину правильной и необходимой, раз ее выдумали и заготовили своим телесным трудом два товарища.

Невдалеке от кузницы стояла башня, выполненная из глины и соломы. Ночью на башню залезал прочий и жег костер, чтобы блуждающим в степи было видно, где им приготовлен причал, но – или степи опустели, или ночи стали безлюдны – еще никто не явился на свет глиняного маяка.

Пока Дванов и Гопнер добивались улучшения своего солнечного механизма, Сербинов пошел в середину города. Между домов идти было узко, а теперь здесь стало совсем непроходимо – сюда прочие вынесли для доделки свои последние изделия: деревянные колеса по две сажени поперек, железные пуговицы, глиняные памятники, похоже изображавшие любимых товарищей, в том числе Дванова, самовращающуюся машину, сделанную из сломанных будильников, печь-самогрейку, куда пошла начинка всех одеял и подушек Чевенгура, но в которой мог временно греться лишь один человек, наиболее озябший. И еще были предметы, пользы коих Сербинов вовсе не мог представить.

С е р б и н о в (Карчуку). Где у вас исполнительный комитет?

Ч т е ц. Спросил Сербинов у озабоченного Карчука.

К а р ч у к. Он был, а теперь нет – все уж исполнил.

Ч т е ц. Объяснил Карчук.

К а р ч у к. Спроси у Чепурного – ты видишь, я товарищу Пашинцеву из бычачьей кости делаю меч.

С е р б и н о в. А отчего у вас город стоит на просторе, а построен тесно?

Ч т е ц. Спрашивал Сербинов дальше.

Но Карчук отказался отвечать.

К а р ч у к. Спроси у кого хочешь, ты видишь, я тружусь, значит, я думаю не о тебе, а об Пашинцеве, кому выйдет меч.

Ч т е ц. И Сербинов спросил другого человека, который принес глину из оврага в мешке для памятников и сам был монголец на лицо.

М о н г о л е ц. Мы живем между собой без паузы.

Ч т е ц. Коротко объяснил Чепурный, потому что это он глину носил.

Сербинов засмеялся над ним и над деревянными двухсаженными колесами, а также над железными пуговицами. Сербинов стыдился своего смеха, а Чепурный стоял против него, глядел и не обижался.

С е р б и н о в. Вы трудно работаете.

Ч т е ц. Сказал Сербинов, чтобы поскорее перестать улыбаться, – а я видел ваши труды, и они бесполезны.

Чепурный бдительно и серьезно осмотрел Сербинова, он увидел в нем отставшего от масс человека.

Ч е п у р н ы й. Так мы ж работаем не для пользы, а друг для друга.

Ч т е ц. Сербинов теперь уже не смеялся – он не понимал.

С е р б и н о в. Как?

Ч т е ц. Спросил он.

Ч е п у р н ы й. А именно так.

Ч т е ц. Подтвердил Чепурный.

Ч е п у р н ы й. А иначе как же, скажи пожалуйста? Ты, должно, беспартийный – это буржуазия хотела пользы труда, но не вышло: мучиться телом ради предмета терпенья нет.

Ч т е ц. Чепурный заметил угрюмость Сербинова и теперь улыбнулся.

Ч е п у р н ы й. Но это тебе безопасно, ты у нас обтерпишься.

Ч т е ц. Сербинов отошел дальше, не представляя ничего: выдумать он мог многое, а понять то, что стоит перед его зрением, не мог.

В обед Сербинова позвали кушать на поляну и дали на первое травяные щи, а на второе толченую кашу из овощей – этим Симон вполне напитался. Он уже хотел отбывать из Чевенгура в Москву, но Чепурный и Дванов попросили его остаться до завтра: к завтрему они ему чего-нибудь сделают на память и на дорогу.

Сербинов остался, решив не заезжать в губернский город для доклада, а послать его письменно почтой, и написал после обеда в губком, что в Чевенгуре нет исполкома, а есть много счастливых, но бесполезных вещей; посевная площадь едва ли уменьшилась, она, наоборот, приросла за счет перепланированного, утеснившегося города, но опять-таки об этом некому сесть и заполнить сведения, потому что среди населения города не найдется ни одного осмысленного делопроизводителя. Своим выводом Сербинов поместил соображение, что Чевенгур, вероятно, захвачен неизвестной малой народностью или прохожими бродягами, которым незнакомо искусство информации, и единственным их сигналом в мир служит глиняный маяк, где по ночам горит солома наверху либо другое сухое вещество; среди бродяг есть один интеллигент и один квалифицированный мастеровой, но они совершенно позабывшиеся. Практическое заключение Сербинов предлагал сделать самому губернскому центру.

Симон перечитал написанное, получилось умно, двусмысленно, враждебно и насмешливо над обоими – и над губернией, и над Чевенгуром, – так всегда писал Сербинов про тех, которых не надеялся приобрести в товарищи. В Чевенгуре он сразу понял, что здесь все люди взаимно разобрали друг друга до его приезда и ему никого нет в остатке, поэтому Сербинов не мог забыть своей командировочной службы.

Чепурный после обеда опять таскал глину, и к нему обратился Сербинов, как нужно отправить два письма, где у них почта. Чепурный взял оба письма и сказал.

Ч е п у р н ы й. По своим скучаешь? Отправим до почтового места с пешим человеком. Я тоже скучаю по Прокофию, да не знаю нахождения.

Ч т е ц. Карчук закончил костяной меч для Пашинцева, он был бы рад и дальше не скучать, но ему не о ком было думать, не для кого больше трудиться, и он царапал ногтем землю, не чувствуя никакой идеи жизни.

Ч е п у р н ы й. Карчук.

Ч т е ц. Сказал Чепурный.

Ч е п у р н ы й. Пашинцева ты уважил, теперь скорбишь без товарища – отнеси, пожалуйста, в почтовый вагон письма товарища Сербинова, будешь идти и дорогой думать о нем…

Ч т е ц. Карчук тоскующе оглядел Сербинова.

К а р ч у к. Может, завтра пойду.

Ч т е ц. Сказал он.

К а р ч у к. Я его пока не чувствую… А может, и к вечеру стронусь, если во мне тягость к приезжему будет.

Ч т е ц. Вечером почва отсырела и взошел туман. Чепурный разжег соломенный огонь на глиняной башне, чтобы его издали заметил пропавший Прошка. Сербинов лежал, укрывшись какой-то постилкой, в пустом доме – он хотел уснуть и успокоиться в тишине провинции; ему представлялось, что не только пространство, но и время отделяет его от Москвы, и он сжимал свое тело под постилкой, чувствуя свои ноги, свою грудь как второго и тоже жалкого человека, согревая и лаская его.

Карчук вошел без спроса, словно житель пустыни или братства.

К а р ч у к. Я трогаюсь.

Ч т е ц. Сказал он солидно.

К а р ч у к. Давай твои письма.

Ч т е ц. Сербинов отдал ему письма и попросил его.

С е р б и н о в. Посиди со мной. Ты же все равно из-за меня идешь на целую ночь.

К а р ч у к. Нет.

Ч т е ц. Отказался сидеть Карчук.

К а р ч у к. Я буду думать о тебе один.

Ч т е ц. Боясь потерять письма, Карчук в каждую руку взял по письму, сжал их в две горсти и так пошел.

Над туманом земли было чистое небо, и там взошла луна; ее покорный свет ослабевал во влажной мгле тумана и озарял землю, как подводное дно. Последние люди тихо ходили в Чевенгуре, и кто-то начинал песню на глиняной башне, чтобы его услышали в степи, так как не надеялся на один свет костра. Сербинов закрыл лицо рукой, желая не видеть и спать, но под рукой открыл глаза и еще больше не спал: вдалеке заиграла гармоника веселую и боевую песню, судя по мелодии – вроде «Яблочка», но гораздо искуснее и ощутительнее, какой-то неизвестный Сербинову большевистский фокстрот. Среди музыки скрипела повозка, значит, кто-то ехал, и вдалеке раздались два лошадиных голоса: из Чевенгура ржала Пролетарская Сила, а из степей отвечала прибывающая подруга.

Симон вышел наружу. На глиняном маяке торжественным пламенем вспыхнула куча соломы и старых плетней; гармоника, находясь в надежных руках, тоже не уменьшала звуков, а нагнетала их все чаще и призывала население к жизни в одно место.

В фаэтоне ехал Прокофий и голый игрок на музыке, некогда выбывший из Чевенгура пешком за женой, а их везла ржущая худая лошадь. Позади того фаэтона шли босые бабы, человек десять или больше, по две в ряд, и в первом ряду Клавдюша.

Чевенгурцы встретили своих будущих жен молча, они стояли под светом маяка, но не сделали ни шага навстречу и не сказали слова приветствия, потому что хотя пришедшие были людьми и товарищами, но одновременно – женщинами. Копенкин чувствовал к доставленным женщинам стыд и почтение, кроме того, он боялся наблюдать женщин из совести перед Розой Люксембург и ушел, чтобы угомонить ревущую Пролетарскую Силу.

Фаэтон остановился. Прочие мгновенно выпрягли лошадь и увезли на руках экипаж в глубь Чевенгура.

Прокофий окоротил музыку и дал знак женскому шествию больше никуда не спешить.

П р о к о ф и й. Товарищи коммунизма!

Ч т е ц. Обратился Прокофий в тишину небольшого народа.

П р о к о ф и й. Ваше мероприятие я выполнил – перед вами стоят будущие супруги, доставленные в Чевенгур маршевым порядком, а для Жеева я завлек специальную нищенку…

Ж е е в. Как же ты ее завлек?

П р о к о ф и й. Машинально.

Ч т е ц. Объяснил Прокофий.

П р о к о ф и й. Музыкант, обернись к супругам со своим инструментом и сыграй им туш, чтоб они в Чевенгуре не тужили и любили большевиков.

Ч т е ц. Музыкант сыграл туш.

П р о к о ф и й. Отлично.

Ч т е ц. Одобрил Прокофий.

П р о к о ф и й. Клавдюша, разводи женщин на покой. Завтра мы им назначаем смотр и торжественный марш мимо городской организации: костер не дает представления лиц.

Ч т е ц.  Клавдюша повела дремлющих женщин в темноту пустого города.

Чепурный обнял Прокофия кругом груди и произнес ему одному.

Ч е п у р н ы й (Прокофию). Проша, нам женщины теперь не срочно нужны, лишь бы ты явился. Хочешь, я тебе завтра любое сделаю и подарю?

П р о к о ф и й. Подари Клавдюшу!

Ч е п у р н ы й. Я б тебе, Проша, ее дал, да ты ее себе сам подарил. Бери, пожалуйста, еще чего-нибудь!

П р о к о ф и й. Дай обдумать.

Ч т е ц. Отсрочил Прокофий.

П р о к о ф и й. Сейчас что-то у меня спросу нет и аппетита не чувствую…

Ч т е ц. Тут он увидел Дванова и сказал ему.

П р о к о ф и й (Дванову). Здравствуй, Саша!

Д в а н о в (Прокофию). Здравствуй, Прош!

Ч т е ц. Ответил тем же Дванов.

Д в а н о в. Ты видел где-нибудь других людей? Отчего они там живут?

П р о к о ф и й. Они там живут от одного терпения.

Ч т е ц. Сформулировал всем для утешения Прокофий.

П р о к о ф и й. Они революцией не кормятся, у них сорганизовалась контрреволюция, и над степью дуют уже вихри враждебные, одни мы остались с честью…

Ч т е ц. Сербинова это возмутило до глубины души.

С е р б и н о в. Лишнее говоришь, товарищ.

Ч т е ц. С уверенностью  сказал Сербинов.

С е р б и н о в. Я оттуда, и я тоже революционер.

П р о к о ф и й. Ну, стало быть, тем тебе там хуже было.

Ч т е ц. Заключил Прокофий.

Сербинов не мог ответить.

Костер на башне потух и в эту ночь уже не был зажжен. Чепурный теперь был спокоен за прошкину экспедицию.

Ч е п у р н ы й. Прош!

Ч т е ц. Спросил Чепурный во мраке.

Ч е п у р н ы й. Кто тебе, скажи пожалуйста, музыку подарил?

П р о к о ф и й. Один прохожий буржуй. Он мне музыку, а я ему существование продешевил: в Чевенгуре же нет удовольствия, кроме колокола, но то – религия.

Ч е п у р н ы й. Тут, Прош, теперь есть удовольствие без колокола и без всякого посредства.

Ч т е ц. Прокофий залез в нижнее помещение башни и лег спать от утомления. Чепурный тоже склонился близ него.

П р о к о ф и й. Дыши больше, нагревай воздух.

Ч т е ц. Попросил его Прокофий.

П р о к о ф и й. Я чего-то остыл в порожних местах.

Ч т е ц. Чепурный приподнялся и долгое время часто дышал, потом снял с себя шинель, укутал ею Прокофия и, привалившись к нему, позабылся в отчуждении жизни.

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.