Посвящается матерям…

 

1. Талантливый мальчик из Забайкалья

По мнению многих историков и искусствоведов, название музыкальному художественному фильму снятого Иваном Пырьевым в начале пятидесятых годов двадцатого века дал сам Иосиф Сталин. Вождю приписывают фразу, сказанную им после первого просмотра: «А всё-таки неплохо у нас обстоит с сельским хозяйством». Он же и дал фильму название — «Кубанские казаки».

Однако для абсолютного большинства жителей Сдвиженска словосочетание «Кубанские казаки», не какого отношения не к Пырьеву и тем более к Сталину не имело. Дело все в том что «Кубанские казаки» это было прозвище, да довольно странное, но тем не менее.

Его носил удивительный человек — Гений Иванович Краснов невероятно талантливый художник, который тридцать, лет проработал простым сторожем в Средней школе № 7 города Сдвиженска. Но его скромная должность не как не мешала быть ему местной знаменитостью, известной каждому жителю этого маленького городка.

Жизнь штука серьезная и она порой монтирует людям такие биографии, что называется нарочно не придумаешь… Итак…

Родился Кубанские казаки в Читинской области. Его родители Иван и Ефросинья Красновы, были выходцами из простых крестьянских семей, поженившись, решили изменить своё будущие и в начале тридцатых отправились в Читу искать лучшую жизнь.  Но до Читы не доехали по  некому уже неизвестным причинам. Остановились на станции — посёлке Борзя.

Ивана Краснова — крепкого, сильного, смекалистого парня который недавно отслужил срочную службу в РККА, без лишних разговоров взяли рабочем на железную дорогу. А тихую и добрую Фросю устроили санитаркой в местный медицинский пункт. Молодой семье дали отдельную крошечную комнату в построенном из железнодорожных шпал бараке, но по тому времени и по тем местам это считалось очень хорошим жильем. Там холодным, вечером конца октября 1934 города у Ивана и Фроси родился первенец. Взгляд его младенческих глаз был настолько осознан и глубок, что по совету принимавшего роды врача, родители решили назвать ребенка Гением.

Маленький Гений рос спокойным не по годам смышленым ребенком. Когда ему исполнилось три года, отец принес непонятно где им добытую коробку с цветными карандашами.  С этого момента жизнь мальчика стала, другой он начал рисовать…

В поселковом детском саду, куда его определили в три года. Воспитатели и нянечки, показывая рисунки Гения, его матери, говорили всегда ей одно:

— Мамаша! Ваш Гений настоящий гений! У него большое будущее. А Ефросинья плакала, плакала от счастья.

И все было хорошо. Но! В июне 1941 года по радио запели: «Вставай страна огромная!». Родители сказали мальчику, что началась война. Гению казалось, что так неожиданно начавшаяся война, о которой говорили все взрослые, это далеко, она быстро закончится, так же как началась, что она не каким образом не коснётся его самого или его родителей и что у них будет все как раньше. К сожалению, он ошибался…

Ранним утром первого сентября Гения разбудил отец:

— Сынок ты сегодня идешь в школу, в первый класс, учись хорошо, слушайся учительницу. Его слова были серьезными как не когда.

— Батя, а ты меня проводишь в школу? По-детски непосредственно спросил Гений.

— Нет, сынок, сегодня не получится, я ухожу на фронт… Но я вернусь, когда немцев победим, и я буду часто провожать тебя в школу. Иван поцеловал сына и накинул на плечи вещмешок.

Ефросинья зарыдала, уткнувшись лицом в подушку, Иван хотел было, ее упокоить, но не стал, молча вышел из барака, закурил папиросу на крыльце и бодрым шагом отправился на сборный пункт. А Гений долго смотрел из окна в след шагающему по пыльной дороге отцу.

Гений не знал и не мог знать, даже подумать не мог, что в то сентябрьское утро он видел своего отца в последний раз…

«Красноармеец  Иван Краснов пал смертью храбрых — 30 декабря 1941 года в составе 43 армии при освобождении города Малоярославец, во время контрнаступления по Москвой» так было написано в похоронке.

Когда мать получила на начале марта сорок второго года эту похоронку, она даже не заплакала… Она, за несколько минут постарела, на много лет, молча легла на кровать и крепко заснула, а утром проснулась абсолютно седой.

Трудно себе представить, что чувствовал еще совсем маленький мальчик, видя такие страшные переживания самого близкого человека. Тем более он прочитал жуткие строки, написанные от руки на пожелтевшем листке бумаги который лежал на столе. Всю ночь Гений не смог уснуть он плакал, вспоминая отца, плакал от страха, что что-то не хорошее может случиться с матерью, жутко злился на проклятых немцев. Утром он подошел к лежащей на кровати маме, взял ее за руку и сказал:

— Мама я знаю, что батю, убило на фронте, теперь я буду у нас батей, я буду, очень хорошо учится, и пойду работать, чтобы тебе помогать. Эти слова он говорил, так как будто ему было не семь лет, а значительно на много больше.

— Спасибо тебе, сыночек мой, миленький! Ефросинья крепко обняла сына, она поняла ради чего и ради кого стоит теперь продолжать жить!

Гений сдержал свое обещание матери. Он учился лучше всех в школе и по всем предметам всегда имел только отличные оценки. А дома он был главным помощником выбивавшейся из сил на работе матери. Колол дрова, приносил воду, стряпал нехитрую еду. Но главное…

В Борзе, среди сухих ветров Забайкалья и запаха полыни от сопок Цугольского хребта, потерявший на фронте отца мальчишка усердно строил свой мир. Его мир пах не бензином и не угольной пылью с железной дороги, как у большинства его сверстников. Он пах гуашью и грифелями цветных карандашей.

Пока другие пацаны, гоняли мяч на пустыре возле ДК Железнодорожников, Гений стоял перед своим самодельным мольбертом и пытался поймать цвет забайкальского неба. Небо в Борзе особенное — огромное, выцветшее от солнца до почти белого зенита и густо-синее к горизонту.

Однажды в конце одной суровой забайкальской зимы с Гением случилась беда. Он не предупредив мать, зачем-то пошел на гору Буха. На ногах у него были только легкие носки и старые валенки. Стояла относительно теплая февральская погода, на пути к горе появились первые проталины, в одну из таких проталин угодил Гений, сильно промочив ноги. Но, не смотря на это, решил домой не возвращается, а пойти дальше к горе.

Погода в это время и в тех краях очень переменчива. Поднялся сильный ветер и пошел снег. На обратном пути мальчик заблудился, жутко замерзли ноги и лишь чудом проезжавший на санях житель Борзи заметил Гения и привез его в поселок.

Гений остался жив, но получил воспаление легких и что самое страшное сильное обморожение обеих ног. Врачам пришлось ампутировать несколько пальцев на ногах. Ефросинья чуть с ума не сошла от страха за своего ребенка день, и ночь сидела у кровати сына. Заботясь о сыне, она поняла что ее призвание это забота и помощь людям.

Шестой класс Гений закончил дома, но как всегда на одни пятерки. Наблюдающий врач сказал Ефросинье:

— Гений поправится организм у него очень сильный, да и пальцы ампутировали очень аккуратно, возможно даже не будет хромать. Но в армию не пойдет! Это точно.

Слова доктора даже порадовали Ефросинью, очень уж ей не хотелось, чтобы ее единственный сын, пусть не скоро но, шёл в армию. А ноги, что ноги — заживут!

Вначале восьмого класса,  в их школу пришел новый учитель рисования, выпускник Иркутского художественного училища Борис Борисович. Хоть он и не преподавал в классе Краснова он, увидев наброски Гения — суровые лица бурят-скотоводов, зарисовки станции Борзя во время буранов и бесконечные степные дали — учитель не скрывая удивления и восторга, покачал головой:

— Тебе здесь тесно станет, Гений. С твоим талантом тебе надо либо забыть про творчество, либо ехать учиться. В Москву тебе надо, в художественное училище поступать сразу после десятого класса. А я тебе помогу!

Для парня из рабочего поселка, живущего вместе с матерью — младшей медсестрой в поликлинике слова учителя звучали как приглашение к полету на Марс. Москва была другим миром, что там миром, другой  планетой. Но зерно упало в благодатную почву. Следующие два с половиной года Гений жил только подготовкой. С Борисом Борисовичем он изучал основы академической живописи на его кружке, который он посещал постоянно. После уроков он рисовал стенгазеты, плакаты, оформлял стенды, таким образом, он оттачивал свое мастерство, да и в школе все были безумно довольны. Ночами, обложившись библиотечными книгами по истории искусств, он засыпал над репродукциями Серова и Левитана.  А мать тихо плакала, от переполнявших ее двух различных чувств — гордости за сына и его талант и горечи от скорой разлуки.

В июне 1951 года Гений Краснов единственный из выпускников Борзинской средней школы получил аттестат с отличием и золотую медаль. Учится, ему всегда было легко, у него была очень хорошая память и хваткий логичный ум. Он часто не понимал, что сложного в решении той или иной задачи или написании сочинения все было дня Краснова как-бы само собой разумеющимся.

В день отъезда допотопный вокзал Борзи показался Краснову концом света. Пыльный перрон, гудки маневровых тепловозов, красные вагоны. Мать сунула ему в рюкзак банку соленого сала, мешочек кедровых орехов и толстую тетрадь для эскизов в которую была вложена непонятно откуда вырезанная бумажная икона. Мать не плакала, а лишь крепко обняла сына и сказала:

— Учись сыночек, не думай не о чем плохом, со мной все будет хорошо, только пиши чаще. Я буду, тобой всегда гордится! И если что приезжай, здесь ты всегда дома! Сколько же доброй мудрости было в этой простой женщине! Как ей было не просто так далеко отпустить единственного сына и остаться совсем одной. Но она понимала, и знала что ее Гений не простой парень а наделенный недюжинным талантом художник и что самое главное сейчас дня нее это его будущее!

Пришедший провожать Гения Борис Борисович вручил ему плотно запечатанный конверт и сказал:

— Отдай это когда будешь подавать документы в училище. Будут спрашивать — ответь, не чего не знаю, пусть откроют и почитают… И удачи тебе, помни чтобы не случилось, у тебя есть то чего нет у очень многих — талант!

Старый плацкарт дернулся, Гений смотрел, как уплывает назад водонапорная башня — главный ориентир родного города, и думал только о хорошем…

2. Художниками становятся…

Москва оглушила. Она давила не только шумом метро и толпами на площади трех вокзалов, но и своим масштабом.

На первом творческом просмотре в Московский государственный художественный институт, который совсем недавно получил — имя великого русского художника Василия Ивановича Сурикова  Гений увидел работы столичных ребят: академический рисунок такой чистоты, какой он в своей Борзе и представить не мог. Преподаватель лениво пролистал его папку с забайкальскими пейзажами.

— Провинциально, — бросил он. Света нет. Рефлексы грязные.

Однако до дальнейших вступительных испытаний — рисунок, живопись и композиция Краснов был допущен. И впоследствии он успешно их сдал. Когда настало время нести документы в приемную комиссию, Гений только в последний момент вспомнил про конверт Бориса Борисовича.

— Что это? Строго спросили сидящие за длинным покрытым красным плющом столом серьезные люди.

— Не знаю, мне мой учитель дал, когда провожал меня на вокзале. Честно ответил Краснов.

Конверт был вскрыт. Там было большое развернутое письмо с просьбой принять Гения Краснова в училище. В письме была характеристика юноши и описание его социального положения. Письмо было подписано более чем пяти десятью преподавателями и выпускниками Иркутского художественного училища. Борис Борисович специально ездил в Иркутск, чтобы показать работы Краснова в своем училище и подготовить письмо.

Читали письмо долго. Потом попросили Краснова выйти из аудитории, а через двадцать минут пригласили снова:

— Молодой человек что-ж, Вы сразу конверт нам не отдали на первом просмотре. Мы бы Вас на наших конкурсах не мучили. Вы несомненно талантливый человек, но надо учится и Вы будите учится, учится у нас. Поздравляем Вас — Вы приняты на первый курс Московского государственного художественного института имени Сурикова.

— Спасибо! А я и забыл про этот конверт только сегодня вспомнил… Улыбаясь и волнуясь произнес Краснов.

— Не в конверте дело! Я все сразу понял про Вас, когда увидел ваши домашние рисунки. Вдруг сказал тот самый первый преподаватель.

Первые полгода в общежитии стали самым черным временем. Гений жил только благодаря продовольственной карточке литерной категории. Хлеб казался пресным, и невкусным, а знаменитые московские бульвары — чужими и равнодушными. По ночам вместо гула водосточных труб на Трифоновской улице Гению чудился свист ветра в родном Забайкалье. Ему хотелось найти где-то денег и купить билет обратно, выйти на том самом пыльном перроне Борзи и навсегда забыть про кисть. Но восточно- сибирский характер оказался крепче московской тоски.

После нового года начали платить стипендию небольшие, но деньги. Можно было ходить в Третьяковскую галерею, по долгу, рассматривать, картины, покупать краски, кисти и наконец, выработать свой неповторимый художественный стиль. Два долгих года Краснов мучительно нащупывал свою нишу в живописи и нащупал! Его «визитной карточкой» как художника стали величественные пейзажи родной природы, которую как бы невзначай чуть  изменил человек.

В конце третьего курса на выставку студенческих работ заглянул известный московский художественный критик. Его взгляд зацепился за огромный холст, написанный Красновым после зимней сессии, — голая зимняя тайга, пробитая одной лишь линией старой железнодорожной насыпи. Критик долго молчал, а потом спросил фамилию.

— Краснов… Из Борзи, — хрипло ответил Гений.

Через год прошла его первая персональная выставка в небольшом камерном зале на Покровке. Называлась она просто — «Степной ветер». Москвичи, привыкавшие к пестрому авангарду, стояли перед этими холодными, строгими полотнами в недоумении, а потом возвращались снова. Они вдруг увидели в работах молодого самородка из далекого рабочего поселка настоящую Россию — ту, что начинается далеко за Уральским хребтом, там, где заканчивается асфальт и начинается вечность…

В пятьдесят шестом году, когда в Москве только-только осела пыль после шумных выпускных торжеств Суриковского института, Гений получил на руки синий картонный билет с печатью Министерства культуры. Распределение. Слово это для выпускников звучало как приговор или, наоборот, как начало большого пути — зависело от того, куда выпадет жребий. Ему выпал Брянск.

В Министерстве культуры решили так: Краснов, безусловно, талантливый художник, и в свои годы почти мэтр, но пока не выдающийся. Пусть поработает года два, три на недалекой периферии в меру наберется матерости, Брянск все-же, не Урал или его Забайкалье. Понадобится в Москве, быстро его вытешем из партизанского края.

Гений представлял себе этот город по старым дореволюционным открыткам: чащи, партизанские тропы и густая, непроходимая тоска уездной жизни. Он ехал туда сквозь мокрый август, глядя, как за мутным стеклом плацкартного вагона проносятся желтеющие рощи Подмосковья, сменяясь плотной стеной брянского леса.

Брянск, встретил его не дремучей провинцией, а запахом свежего угля, гудками паровозоремонтного завода и странным, звенящим простором над Десной. Город еще носил шрамы войны, но уже отчаянно строился. Художники здесь были нужны: нужно было писать портреты передовиков производства для Дворца культуры имени Горького, расписывать столовую машиностроительного техникума сценами из «Слова о полку Игореве» и учить рисованию детей в Доме пионеров. Краснову выделили комнату в коммунальном доме на улице Фокина, мольберт, три тюбика охры казенной гуаши и полную свободу действий в нерабочее время.

3. Валя

Незаметно прошло два года. Свободное время, Гений  посвящал, тому, что действительно любил — пленэру. В один из серых ноябрьских дней, когда ледяной ветер гнал по замерзающей Десне свинцовые волны, Гений забрел далеко за Петровскую гору. Он искал место для этюда старой разрушенной церкви, кирпичная кладка которой на фоне низкого неба обещала сложнейшую колористическую задачу.

Там, у самого обрыва, где ветер был особенно злым, стояла девушка. Она не позировала, она просто смотрела на воду, придерживая руками воротник тяжелого драпового пальто. Но вся ее фигура — напряженная спина, выбившаяся из-под платка русая прядь, то, как она переступала с ноги на ногу, пытаясь удержать равновесие на скользкой глине, была настолько выразительной, что Гений замер, боясь спугнуть наваждение. Это был готовый эскиз, живая скульптура посреди унылого пейзажа.

— Простите, вы не упадете? Крикнул он против ветра, сам понимая нелепость вопроса. Лед совсем тонкий!

Девушка обернулась. У нее оказались огромные, чуть раскосые зеленые глаза, смотревшие строго и насмешливо одновременно.

— Если я упаду, течение тут же вынесет меня к вашей коробке с красками? Вы ведь художник? Я видела вас вчера возле краеведческого музея. Вы так сердито смотрели на гипсовый бюст Пушкина, будто хотели его пристрелить.

Ее звали Валя. И никакого отношения к высокому искусству да к искусству вообще она не имела, работала технологом на заводе силикатного кирпича. Она знала всё о пластичности глины, температуре обжига и марке цемента, но совершенно ничего не смыслила в лессировках и пуантилизме. Для Краснова, взрослевшего в мире академических споров о форме и цвете, эта смесь суровой производственной реальности и врожденной, природной грации стала настоящим потрясением.

Они начали встречаться. По выходным бродили по заснеженным склонам оврагов, заходили погреться в редкие городские кафе, где пахло пережженными зернами и дешевыми духами. Гений писал ее тайком, делая быстрые наброски на полях старых газет, пока она рассказывала ему о том, как завод перевыполнил план по производству шифера. Он пытался поймать ту самую линию шеи, тот самый изгиб ресниц, который увидел тогда у реки. Его официальный, парадный стиль начал очень быстро ломаться. Портреты сталеваров стали получаться слишком лиричными, а в пейзажах вместо плакатной ярости соцреализма появилась глубокая, почти левитановская грусть. Комиссия областного Союза художников, приехавшая с проверкой, долго хмурилась над его новыми холстами, называя их «излишне меланхоличными», но придраться к технике не могла.

Однажды зимой они шли через заснеженный парк Алексея Толстого. Снег валил огромными хлопьями, мгновенно заметая аллеи. Валя остановилась под фонарем, стряхнула снег с цигейкового воротника и улыбнулась той самой своей строгой улыбкой.

— Знаешь, сказала она, глядя, как снежинки тают на горячей лампочке.

— Мой отец погиб здесь, на станции, во время бомбежки. Мы вернулись сюда только в сорок восьмом. Я думала, навсегда разлюбила этот город. А теперь стою и думаю, что никуда отсюда не уеду. Как-то задумчиво сказала она.

Гений посмотрел на нее, потом на свой этюдник, стоявший в сугробе. До этого момента распределение казалось ему временной ссылкой, досадной ошибкой Министерства культуры. Пять лет московской богемы, гулкие коридоры училища, споры до хрипоты в общежитии на Трифоновской — все это казалось настоящей жизнью, а Брянск — лишь  кратким антрактом. Но сейчас, глядя на эту девушку в свете старого фонаря, он вдруг понял одну простую вещь: жизнь — это не там, где лучшие музеи и толстые журналы. Жизнь — это там, где тебе есть, кого ждать вечером домой, и кто ждет тебя!

Он закрыл этюдник, взял ее холодную руку в свою шерстяную варежку и тихо ответил:

— Я тоже. Никуда.

На новый год за хорошую работу Краснов получили ордер на маленькую квартиру в новом кирпичном доме на берегу Десны. Гений и Валентина стали жить вместе, и планировать свадьбу на лето. Гений мечтал что приедет мать.

Свое главное полотно тех лет — диптих «Индустрия и покой» — Гений так не выставил на областной выставке. На одной части картины был изображен дымящий трубами заводской цех, написанный жестко, графично, в лучших традициях индустриальной темы. На другой его части, скрытой от чужих глаз в его мастерской, в лучах бледного солнца сидела Валя и читала книгу, положив босые ноги на теплую батарею. Настоящее искусство, понял тогда Гений, создается не для худсоветов. Оно создается для одного-единственного, зрителя, чья любовь превращает  послевоенную провинцию в центр вселенной.

4. Трагедия.

В начале весны Краснову поручили заняться художественным оформлением монументального здания кинотеатра «Октябрь» на улице Фокина. Открыт он был лет десять назад, но уже требовал ремонта и украшения. Гений очень активно и старательно принялся за работу. Но случилось страшное…

В конце апреля Гений сказал Валентине:

— Сегодня пойдем, погуляем по городу. Уже погода хорошая установилась. А после заглянем  на последней  сеанс в кино.  Я забронировал нам лучшие места в центре зала! Не хорошо как-то получается, я там почти два месяца работаю, а мы с тобой не одного фильма не видели. Ну не порядок просто!

— Конечно, давай сходим! Я в кино и правда сто лет не была! А мороженное купишь? Валентина и не думала отказываться…

—  Ну конечно куплю! Там у нас такое мороженое… И Гений поднял большой пялец в верх.

Стоял теплый весенний вечер субботы 25 апреля 1959 г., и влюбленные после прогулки по городу отправились на последний сеанс в кино. Кинопроектор, жужжа, крутит черно-белую ленту.  Давали «Сороку-воровку» Наума Трахтенберга по одноименной повести Александра Герцена — это история о князе-сладострастнике и актрисе крепостного театра, роль которой исполнила блистательная Зинаида Кириенко. Хотя и средний фильм, но имел несомненный успех по всему Советскому Союзу, вот и в брянском кинотеатре «Октябрь» незанятыми остались лишь несколько кресел в «несчастливом» 13-м ряду.

Когда на экране непокорная красавица отвергает любовь богатого князя и начинает высмеивать его старческую внешность, тот в отчаянии разбивает зеркало. Слышится резкий звон битого стекла. И ровно в этот момент зал переполняется клубами цементной пыли, шум, грохот, падают обломки, слышны крики людей, на их головы рухнула массивная люстра, а следом обвалилась часть потолка и крыши здания. Самые большие обломки упали на тех, кто сидел в центре зала и ближе к экрану…

Там на беду сидели в самом центре двенадцатого ряда Гений и Валентина, на них и еще на нескольких зрителей, пришелся чудовищный удар потолочной балки с прибитыми к ней досками основания потолка. Гений получил открытую травму головы с сотрясением мозга и переломы обеих ног, Валентина погибла на месте и мгновенно, злополучная балка размозжила ей голову.

Краснов несколько дней пролежал без сознания, затем несколько месяцев в гипсе потом реабилитация. Придя в сознание первое, что он попросил не сообщать его матери о постигшей его беде, прекрасно зная, что она будет сильно переживать, не имея возможности быстро приехать к нему из Борзи. И конечно он часто спрашивал друзей и коллег с работы приходивших его навестить, почему не приходит к нему его Валя, они тут же меняли тему беседы или сразу же уходили, не кто, не отважился сказать ему правду…

Тяжесть не известности становилась все сильней. Наверное, она просто передумала выходить за меня замуж или уехала на время, а может навсегда, постоянно думал в своей возлюбленной Краснов.

Прошли месяцы лечения и реабилитации, молодой и сильный организм Краснова быстро шел на поправку, к середине лета Гений уже вполне самостоятельно мог передвигаться на костылях, а к выписке мог, ходить, опираясь на трость. Когда пришло время выписываться из больницы лечащий врач — человек огромного роста с широченными плечами и огромными волосатыми руками, которыми, наверное, мог, не напрягаясь сгибать подковы, смотря в документы заметил:

— Завра парень у тебя день рождения… Поздравляю!

— Спасибо! Как раз юбилей — двадцать пять лет. Сейчас первым делом найду Валю, отметим завтра, а потом в ЗАГС, если захочет, конечно. Приободрял сам себя Краснов.

— Парень, а как у твоей Вали фамилия? Ты случайно не с ней был тогда в кинотеатре? Слегка дрожащими губами, пристально посмотрев на Краснова — спросил врач.

— С ней, фамилия у нее Фомина. А что? Гений присел на кушетку.

— Парень давай спирта жахнем… Гигант достал из тумбы, что стояла под столом два стакана и темный флакон со спиртом.

— Да я собственно не особо… Замялся Краснов.

— Давай, давай, парень по чу-чуть, легчи, будет… Огромные руки дрожали, но ловко разлили спирт по стаканам.

Выпили молча. Врач закурил.

— Валентина Фомина поступила к нам в больницу 26 апреля 1959 года во втором часу ночи с травмой головы, которая была несовместима с жизнью. Вот так парень… Эти фразы врач сказал, так как будто его «приговорили» на суде в качестве наказания её сказать.

Гений зарыдал… Глядя на него заплакал врач.

— Держись парень!!! Надо!!! Крепко обнял Краснова своими огромными руками лечащий врач.

Боль физическая прошла за год. Боль от потери осталась навсегда, кристаллизовавшись в глухую тоску. Живопись стала для него единственным способом дышать. Но вместо привычных, ему,  акварельных пейзажей Полесья, и холстов на производственную тематику из-под его кисти начали выходить чудовища. Он рисовал падающие своды, превращающиеся в челюсти гигантских рыб, лица людей, искажённые предсмертным криком, который никто не слышал, и золотистую пыль, забивающую рты. Для Гения это был единственный способ вытащить ужас наружу, перенести его на холст, чтобы тот не сожрал, его изнутри.

 

Не возможно представить и ощутить (и слава Богу) все то что творилось в душе Краснова. Он чувствовал себя невольным, но всё-же, виновником гибели любимой Вали. Каждую ночь он будет вспоминать то злополучное утро, когда предложил Вали украсить вечер походом в кинотеатр.

Гений накажет себя — он больше не найдёт не сможет, а может не захочет найти в дальнейшем свою любовь. Конечно, у него будут женщины и много. Но уже не будет той — которую он будет изображать на своих полотнах… И ради которой стоит творить!

Больше в Брянске он оставаться не мог, каждая улица, каждый дом, каждый сквер напоминали о его Вали.

5. Жизнь продолжается.

Какой все-таки великий учитель и врач — время. Много лет минуло с того трагического вечера в Брянске  который разделил жизнь молодого художника на до и после. Зажили раны на теле, да и душевные переживания стали  тревожить значительно меньше.

Краснов много поездил по Советскому Союзу. Был на крайнем севере и в таежных экспедициях, бывал в поселках на освоенных целинных землях, ходил с рыбаками за крабом на Сахалине. Везде много работал, создавал картины о красоте и богатстве родной природы и о подчас незаметных подвигах людей труда.

Несколько раз навещал мать в далеком, Борзе который превратился из поселка в город. Ефросинья Денисовна Краснова была очень уважаемым человеком в Борзе, не имея специального образования, кроме курсов медицинских сестёр законченных во время войны, она была лучшим медицинским работником в городской больнице, бесчисленное количество, раз она спасала, выхаживала самых безнадежных больных и пострадавших. В ее сердце было столько доброты, а руках силы и профессионализма что хватило бы на десятерых и очень многие жители Борзи были обязаны ей в прямом смысле жизнью.

В начале шестидесятых годов за самоотверженный труд Ефросинье  дали не большую однокомнатную квартиру почти в центе города, с проведенным телефоном. По нему часто ее вызывали в больницу и она, забывая про усталость, бежала, помогать, выхаживать, спасать.

Она часто думала: — Если бы не было войны, и она бы не отняла у нее мужа, смогла бы она, вот так не думая о себе, о своем здоровье, о времени, помогать страдающим людям. И не находила ответа…

Лишь утирая сами собой катящиеся слезы, вспоминала своего Ивана сильного, доброго, любящего и клялась сама себе, что ради его памяти надо было продолжать делать все, что в ее силах, чтобы таких утрат как у нее было у других меньше.

Краснов не просто любил мать сыновьей любовью он был ей безмерно благодарен! За то, что она, не показывая своих слез из-за неизбежных трудностей и переживаний, воспитала его. Спокойно отпустила учиться в далекую Москву и не старалась потом привязать его к себе. За то, что где бы он, не был, за много километров от него есть сердце, которое беззаветно его любит и всегда ждет. За то, что писала ему письма редко, но именно в те моменты, когда они были действительно нужны. За ее настоящую человеческую и женскую мудрость.

А еще Гений Иванович восхищался матерью. Особенно ему было приятно в дни своих приездов прогуливаться с матерью по Борзе, когда каждый встречный почтительно здоровался с Ефросиньей,  спрашивал про здоровье и т.п. А она также почтительно отвечала, и непременно с гордостью добавляя: — А это мой сынок Гений — он художник!  В один из приездов он очень быстро за несколько дней написал портрет матери и подарил ей. Это то не многое, что он мог сделать для своей матери, так он думал… А на самом деле в виде с портрета он подарил Ефросинье счастье!

Ефросинья Денисовна Краснова проживет большую сложную, но очень нужную людям жизнь. Её большое доброе сердце остановится, 1 сентября 1991 года ровно через пятьдесят как ушел на фронт ее муж Иван. Хоронить ее будет весь город, не смотря на обрушившиеся, на страну мощным «водопадом»  трудности. Написанный сыном ее портрет будет долго висеть в приемном покое городской больницы. Сам Гений Иванович приехать на похороны матери не сможет. Не будет денег на билет, да и узнает он о смерти матери очень поздно письмо из Борзи будет идти почти месяц.

И все же надо было где-то обосноваться, завести свой собственный угол и дальше жить. Краснов не рассматривал в этом смысле родные места, уж очень ему надоели еще в детстве — бесконечный холод, короткие дни и длинные ночи. В середине шестидесятых судьба забросила Гения Ивановича в столицу русского юга в теплый и солнечный город Ростов-на-Дону.

6. Причал на тихом Доне.

Каждое утро в Ростове-на-Дону для Краснова начиналось не с будильника, а с гула и стука трамвая на Буденновском проспекте. Для него это был самый честный звук времени — металлический, ритмичный, пахнущий озоном после ночного ливня и горячей смазкой. Он жил в мансарде старого доходного дома на углу Московской улицы. Потолок здесь сходился под острым углом, а единственное окно выходило прямо на купола Рождественского собора и крыши Старого базара.

Его мастерская была крошечной. Холсты стояли штабелями вдоль стен, а мольберт занимал ровно половину жизненного пространства. Запах льняного масла, пенена и дешевого столовского кофе смешивался с ароматом донской степи, который Гений приносил на своих тяжелых ботинках.

Для областной выставки 1964 года Гений готовил полотно «На Ростсельмаше». Это была огромная, залитая светом картина: могучие спины рабочих у конвейера, блеск полированной стали комбайна, уверенные улыбки. Картина имела успех и продолжение в других работах. Второй секретарь обкома партии с чувством сжимал ему руку на открытии, говоря о славе рабочего класса. Краснов кивал, принимая конверт с гонораром, который позволял ему купить настоящие ленинградские кисти и отложить немного денег на поездку домой в Борзю.

Краснов все больше и больше влюблялся в Ростов и впитывал всё. Днем он писал постановочные картины, добиваясь идеального баланса формы и содержания. А вечерами, спустившись в полуподвал Дома работников просвещения в Газетном переулке, где собиралась неофициальная молодежь, он смотрел на мир иначе. Там читали стихи Ахмадулиной, спорили о спектаклях  и слушали магнитофонные записи Окуджавы.

И настоящая жизнь Гения Краснова жила в других работах, которые никогда не покидали пределов его мансарды. На маленьком картоне маслом он писал портовую зону ранним утром. Не парадную набережную с прогулочными теплоходами, а сырые деревянные причалы за Парамоновскими складами. Там ржавая вода Дона отражала серое небо, старый бакенщик курил самокрутку, сидя на перевернутой лодке, и этот густой, почти осязаемый воздух одиночества был важнее всех комсомольских строек страны.

Он любил писать левый берег — бескрайние песчаные косы, вербы и ту особую дымку, которая висит над рекой в июле. Донская природа давала ему цветовую свободу, которой не было в душных цехах заводов. Художники того времени много работали на пленэрах, выезжая в станицы, пытаясь уловить тот самый особый свет, которым славилась южная школа живописи.

Сам город Ростов 60-х сам был холстом, полным контрастов. Утром Гений шел по делам мимо монументального здания Драматического театра имени Горького. Театр восстанавливали после войны долго и мучительно, сохраняя его уникальный конструктивистский облик — знаменитый трактора-формы фасад, ставший символом города и мощь эпохи. А через десять минут ходьбы, свернув в переулки Нахичевани, Гений попадал в совершенно другой мир. Низенькие купеческие особняки с облупившейся штукатуркой, резные деревянные ворота, сушившееся на веревках белье и старухи на лавочках, говорящие на западноармянском. Здесь время текло медленнее. Именно эти дворы, заросшие абрикосами, становились фоном для его портретов друзей — поэтов и музыкантов местного андеграунда.

Важным событием культурной жизни стало спасение храма Сурб-Хач. Когда городские власти решили снести старейшее здание XVIII века ради строительства Северного жилого массива, именно интеллигенция и художники встали на его защиту. Огромную роль сыграл уроженец Нахичевани Мартирос Сарьян, обратившийся напрямую в правительство. Храм удалось отстоять, и вскоре там открылся музей русско-армянской дружбы. Для молодых художников это стало знаком: прошлое можно и нужно защищать. Краснов сдружился с Сарьяном и активно ему помогал в борьбе за Сурб-Хач.

Иногда если оставались деньги, Гений и компания молодых художников, писателей, музыкантов собиралась в чебуречной на углу Энгельса и Соколова. Горячий бульон стекал по пальцам, разговоры велись горячо: ругали консервативное жюри зональной выставки «Советский Юг», обсуждали новые фильмы Хуциева и мечтали. Мечтали о Москве, о собственной большой выставке, о том, чтобы однажды написать такую картину, которая скажет правду обо всем этом солнечном, пыльном, противоречивом времени без слов.

Поздно ночью Гений возвращался в свою мансарду. Садился у окна, закуривал. Где-то далеко горели огни строящегося Ворошиловского моста.  На левом берегу, в степи, выли шакалы. Он брал мастихин и быстрыми, широкими мазками наносил на свежий холст полосу лунного света на воде. Завтра снова будет трамвай, гул «Ростсельмаша» куда он пойдет на «натуру», споры в подвале и необходимость писать правильные, идеологически выдержанные лица. Но пока луна принадлежала только ему.

7. Удар

Болезнь  пришла не сразу, она просачивалась в сознание медленно, как вода под фундамент. Сначала это были лишь фантомные запахи пыли из того проклятого кинотеатра в Брянске перед сном. Затем начались слуховые галлюцинации: по ночам он отчётливо слышал, как Валя напевает мелодию из фильма, сидя у него в мастерской. Он ставил ей чайник, обжигал пальцы о фарфор и только потом понимал, что он один в своей мансарде.

Вскоре реальность начала давать трещины вместе с рассудком. Грань между плоским миром холста и объёмным миром комнаты стиралась. Возвращаясь в свою мастерскую, Краснов видел, как нарисованные им бетонные балки цеха Ростсельмаша медленно опускаются с потолка, грозя раздавить мольберт. Краска на картинах начинала пузыриться и стекать вниз настоящими каплями мутной воды. Однажды он попытался удержать Валю, отражение которой мелькнуло в оконном стекле магазина, и высадил рукой стекло, глубоко распоров осколками предплечье. Он больше не чувствовал боли — нервная система, перегруженная пережитом ужасом, просто отключила эту функцию.

Как-то в середине жаркого ростовского лета, Краснов встретил своего приятеля, тоже очень талантливого художника Федора Углова. Он работал в кинотеатре «Юбилейный» и был признанным мастером киноафиши, многие ростовчане и гости Дона специально приходили к «Юбилейному» полюбоваться работами Федора.

— Привет Старый, как дела? Не расплавился еще? Ну и жара… Доброжелательно начал разговор розовощекий Федор.

— Здравствуй Федя! Нет, не расплавился! Я люблю жару, особенно эту ростовскую. А вот чувствую себя действительно не важно, сплю плохо, кошмары видятся во сне и на яву. Краснов как всегда был интеллигентен.

— Бывает! Отвлечься надо! Слушай, идея! Пойдем сегодня, сейчас в кино! К нам картину привезли «Кубанские казаки» еще при Отце сняли потом лет на пятнадцать после того как он покинул нас — забыли. Недавно отреставрировали! Пойдем, сходим я сам еще не смотрел. Углов умел уговаривать.

— Давай сходим! Кубанские казаки, что-то знакомое, кажется, я смотрел, когда в училище учился. Яркий фильм! Краснов согласился пойти в кино, тем более спешить именно сегодня ему действительно было не куда.

Федя закурил, и приятели быстрым шагом направились в сторону кинотеатра, попутно разговаривая о прошедшей выставке.

Кинотеатр «Юбилейный» на Сельмаше  где работал Федор, был построен недавно два года назад к пятидесятилетнему юбилею Октябрьской революции. Его огромный похожий на Римский Колизей зал пах нафталином и чем-то вкусным из тоже огромного буфета. Гений и Федор сели на свободные места в центре тринадцатого ряда. Зал был полупустой всетаки это дневной сеанс.

— Господи все как тогда десять лет назад в Брянске. Ели слышно произнёс Краснов. Озвучив свою мысль, которая с сумасшедшей силой била его голову изнутри, как только он переступил порог кинотеатра.

— Ладно тебе Старый, не кисни! Все ништяк! Сейчас фильм посмотрим, потом пойдём ко мне в мастерскую, пивка с таранькой выпьем, тарань отменную мне принесли и много! Как всегда весело  ответил добродушный Федор.

В зале погас свет, и очень скоро на экране появились отреставрированные кадры ярко приукрашенной колхозной действительности послевоенного времени на Кубани. Счастливые жители села запели оптимистичную песню о колхозном урожае.

А когда с яркого экрана герой  неподражаемого Александра Хвыли  — Денис Корень начал громко и по южному сочно, хвалить и благодарить колхозников за их труд, Гений вжался в кресло для него стены кинотеатра вдруг пошли мелкой, почти незаметной дрожью. Где-то снаружи проехал тяжелый грузовик, но мозг Гения провел иную параллель. Низкий гул мотора наслоился на память, превратив его рев ломающегося бетона. Ярко золотистый свет кинопроектора превратился в ту самую брянскую пыль.

Вместо лиц актеров на полотне экрана он увидел тени погибших. Вот там, во втором ряду слева, сидит Валя, ее профиль подсвечен зеленым светом титров. Она поворачивается к нему, открывает рот, чтобы что-то сказать, но оттуда сыплется серый песок. Зал начал сужаться. Бархатные кресла стали тяжелыми могильными плитами, нависающими прямо над его головой. Воздух густел, превращаясь в вязкую смесь цемента и воды. Оркестр на экране играл все быстрее, превращаясь в невыносимый скрежет. Гений давно вжавшейся в кресло, закрыв уши руками, но грохот обвала звучал теперь прямо внутри его черепа. Он закричал высоким, животным звуком, и бросился к выходу, спотыкаясь о чужие ноги.

На улице, под палящим донским солнцем, его вырвало. Он стоял на асфальте, хватая ртом раскаленный воздух, пока прохожие обходили его стороной, принимая за очередного городского сумасшедшего. Федор, который выбежал вслед за Гением, из таксофона уже вызывал скорую помощь. Тот день стал точкой невозврата.

Врачи, медсестры и санитары районной психиатрической клиники под Ростовом, куда Краснова привезли сразу от кинотеатра,  несколько недель находили его всегда в одной и той же позе: он сидел на койке спиной к двери и пристально смотрел на белую стену палаты. Он ждал, когда начнется сеанс. Иногда он начинал тихо мычать, попадая в такт песни, про урожай, а затем внезапно кричал, зажимая голову руками, потому что потолок снова падал. Белая стена лечебницы для него превратилась в экран, на котором бесконечно крутили один и тот же фильм об утраченном счастье и рухнувшем небе. Дальше было долгое и интенсивное лечение, невероятно, но через несколько месяцев Гений почти пришел в себя, отступили ночные и дневные кошмары и ведения. Он почти перестал отличаться, от того умного, интеллигентного и очень  талантливого человека который приносил так много радости людям своими картинами еще совсем недавно.

В больнице он много рисовал и гулял по сбросившему листву саду, и готовился к выписке. Единственное что выдавало в нем человека с психическим заболеванием это присказка — «Кубанские казаки». Он поначалу прибавлял словосочетание «Кубанские казаки» почти к каждому своему слову, например: — Здравствуйте Кубанские казаки, или — Когда обед Кубанские казаки? Гений ужасно стыдился  этой своей новой особенности и переживал по этому поводу. Но он был очень сильным человеком, который, постоянно работая над собой,  сумел за короткое время значительно уменьшить количество произношений этого словосочетания.

Еще несколько лет после выписки из психиатрической больницы Краснов проживет и проработает в Ростове-на-Дону. Он напишет в этом городе свой автопортрет. Очень надо сказать своеобразный автопортрет. Огромный холст, занимавший всю стену. На нем  изображен зрительный зал. Сам Гений сидит в центре, зажатый между двумя массивными креслами. Вместо головы у него был старый кинопроектор, из линзы которого бесконечным потоком льется золотая пыль, погребая под собой ряды зрителей. А на экране беззвучно, танцуют Кубанские казаки.

После завершения работы над этим полотном Краснов решает покинуть Ростов-на-Дону. Его не родной, но обожаемый город стал для него слишком велик. Он явственно ощутил, что в данный момент жизни ему нужны три вещи: уединенный покой, свобода творчества, и польза людям. Он устал от выставок, худсоветов, тусовок, и богемной жизни, в которой, не смотря на болезнь, он активно принимал участие.

Однажды в конце лета он сдал свою комнату — мастерскую в мансарде дома на углу Московской улице собрал чемодан — смену белья, несколько десятков тюбиков краски, кисти и купил билет в сторону Москвы. Загадав себе, что сойдет там, где пожелает душа.

8. Художник — сторож, сторож — художник…

Так в конце августа 1974 года Гений Краснов оказался в Сдвиженске. Ему было почти сорок лет, и он хотел начать жизнь заново.

Сдвиженск встретил его запахом перезрелых яблок, мокрой листвы и звенящей тишиной. Работы для художника здесь не нашлось. Единственным местом, куда Краснова согласились взять без лишних вопросов и местной прописки, стала относительно новая школа №7 построенная на окраине. Директор школы — Фаина Евгеньевна Пайкова, властная женщина в плотном коричневом платье, поверх которого красовались тяжелые бусы из самоцветов, только окинула взглядом  мозолистые руки Краснова  и просто кивнула:

— Ставка ночного сторожа свободна. График сутки через трое. Приступай сегодня.

— Отлично. Кубанские казаки. Я очень рад. Кубанские казаки. Краснову вдруг стало очень стыдно за свою присказку.

— Слушай, а что ты повторяешь постоянно? Удивленно спросила Пайкова.

Краснов немедленно рассказал своей будущей начальнице всю свою жизнь. Очень сильно переживая за то, что его она немедленно выгонит. А идти ему было некуда, во всяком случае, в этот вечер. Но Пайкова была очень умной женщиной и поняла сразу, что появление Гения Краснова в ее школе это счастливый случай. Пайкова сказала:

— Я тебя же не учителем русского языка и литературы нанимаю. Живи на четвертом этаже, сторожи школу как следует. А если что милицию вызову, мало не покажется!

Гений был очень рад. Ему выпал шанс начать все заново. И он просто обязан был не упустить этот шанс.

Дни Краснов проводил в своей мастерской, которую он оборудовал в закрытом мужском туалете на четвертом этаже, спал на самодельном топчане или гулял по городу. Но настоящая жизнь начиналась после восьми часов вечера, когда он заступал на дежурство и когда зажигались окна соседних новеньких девятиэтажек.

Школа была типовой, серой коробкой из бетона, построенной в самом начале семидесятых. Стены коридоров покрывала унылая масляная краска цвета болотной тины, а в углах прятался запах сырости. Дети называли ее «тюрьмой», а учителя старались быстрее уйти домой. И по ночам эта тоска становилась почти осязаемой.

В первую же ночь Гений взял ведро самой дешевой белой водоэмульсионки и закрасил кусок облупившейся стены возле столовой. Глухая тишина школы, нарушаемая лишь гулом коммуникаций, успокаивала. Белый квадрат показался ему первым чистым листом за долгие месяцы. На следующую ночь он нарисовал на нем простым карандашом старого кота, дремлющего на стопке книг. Кот получился таким настоящим, что казалось, будто он вот-вот замурлычет. Гений покрыл рисунок лаком, чтобы уборщица тетя Зина не смыла его утром.

Это стало его тайным ритуалом. Как только школьный двор погружался во тьму, Краснов заваривал крепкий чай в граненом стакане, надевал старую спецовку и превращался в призрака-художника. У него были только банки с гуашью, которую он покупал на свою скудную зарплату в единственном канцелярском магазине, клей ПВА, чтобы краска лучше держалась на бетоне, и старые кисти.

Он начал с первого этажа. Длинный коридор превратился в карту звездного неба. Вместо тусклых ламп дневного света над головой Гения зажглись созвездия Большой Медведицы и Кассиопеи, между которыми летела комета с длинным огненным хвостом. Тетя Зина, придя мыть полы, в пять утра, всплеснула руками, перекрестилась, но смывать не стала. Она лишь молча оставила на дверной руки мастерской Краснова  свежее печенье.

Затем пришел черед лестницы. Серые бетонные марши Гений превратил в ствол гигантского дуба. Корни дерева уходили глубоко под плитку вестибюля, крона пробивалась сквозь пролет второго этажа, а по ветвям прыгали белки и изумрудные зимородки. Чтобы подняться на второй этаж, нужно было пройти сквозь сказочный лес.

Директор узнала о происходящем только спустя месяц, когда зачем-то пришла в школу в шесть утра!.. Она замерла на ступенях, боясь вздохнуть, чтобы не спугнуть синицу, нарисованную на перилах. Весь день она ходила мрачнее тучи, ожидая выговора из ГОРОНО за порчу государственного имущества, но к вечеру снова обойдя всю школу, поняла, что будущее школы да и ее самой будет неразрывно связано с тихим и скромным человеком, отдыхающим сейчас на четвертом этаже.

Второй этаж стал подводным царством. Библиотеку охранял мудрый сом в очках, сделанных из проволоки, а на стене кабинета математики резвились дельфины, перепрыгивающие через знак бесконечности. Спортзал превратился в олимпийскую арену Древней Греции, где атлеты, нарисованные стремительными, летящими линиями, метали копья прямо в баскетбольные кольца.

Слухи поползли по району. Сначала редкие прохожие стали делать крюк, чтобы заглянуть в окна первого этажа и полюбоваться на звездное небо в рекреации. Затем дети начали проситься остаться на продленку до самого вечера, лишь бы лишний раз пройти по дубовой лестнице. Школа перестала быть транзитной зоной между домом и двором. Она стала местом силы. Учителя литературы теперь проводили уроки прямо в коридоре, обсуждая мифы под настоящими созвездиями. Родители впервые за много лет приходили на собрания заранее, чтобы просто пройтись по школе или постоять в тишине расписных стен.

Однажды ночью, закончив фреску в рекреации начальной школы — огромного мамонта, бредущего сквозь цветущую степь мимо настоящих школьных фикуса и кактуса, Гений услышал тихий скрип. Из-за угла выглядывала стайка учеников. Они сбежали из летнего лагеря при школе, который располагался на том же этаже.

— А можно мы посидим рядом?  Шепотом спросил мальчик с ободранной коленкой.  Тут очень красиво. И кажется, мамонт сейчас шагнет.

Краснов посмотрел на свои грязные от краски руки, но воодушевленные лица детей, на мамонта, который действительно казался живым в свете, падающем из окна. Он молча кивнул. Дети расселись полукругом прямо на холодном полу вокруг нарисованного гиганта. Кто-то достал бутерброды, кто-то тер сонные глаза. Самый младший прижался ухо к нарисованной шерсти, прислушиваясь. Так они и просидели до вечера — настоящий художник, рисующий мамонтов, и настоящие дети, которые больше никогда не назовут свою школу тюрьмой.

Скоро о стенах седьмой школы узнал весь район. О школе начали часто писать журналисты многих газет. О директрисе написали как о выдающемся руководителе, создавшем уникальную образовательную среду (за долго, до появления этого понятия). Ее имя мелькало в новостях, ей жали руку чиновники разного уровня. В школу стали прижать бесчисленные гости, артисты, космонавты, спортсмены.

А ночной сторож Гений Краснов обычно спал у себя в мастерской во время этих визитов. И был счастлив, наконец он делает то что он умеет лучше всех и любит больше всего, ему не кто не мешает и не говорит что и как надо делать, а главное он действительно приносит пользу людям, и не просто людям а детям… И не было такой работы которой он не делал, он всегда был рад помочь в любых школьных делах, от уборки снега во дворе, до игры в школьном спектакле.

В городе его стали узнавать и уважать как хранителя и создателя самой красивой школы. Дети и взрослые,  едва завидя его на улице с удовольствием здоровались:

— Здравствуйте Кубанские казаки!

— Приветствую Вас дорогие мои кубанские казаки! Широко улыбался Краснов и непременно снимал головной убор.

9. Последняя картина.

 

Промчались годы… Спокойные семидесятые, не простые восьмидесятые, очень не простые девяностые, наступили нулевые. Седьмая школа стала гимназией, однако директор и учителя остались прежними, и не кто из них не называл школу гимназией, а напротив всем и всегда подчеркивали, что работают или как было заведено говорить — служат в седьмой школе.

Гений Краснов все также сторожил, рисовал, помогал по обширному школьному хозяйству, конечно, постарел, готовился отметить свой семидесятилетний юбилей, персональной выставкой своих лучших работ, в вестибюле ставшей ему за многие годы родной школы.

Однажды жарким июльским днем в дверь помещения на четвертом этаже школы, где жил и работал, Гений Иванович постучала секретарь директора:

— Кубанские казаки тебя завет Фаина Евгеньевна очень срочно, у нее кто-то из администрации города очень хотят тебя видеть. Секретарю неловко, было беспокоить Гения Ивановича она, как и все знала, что днем он отдыхает.

— Передай сейчас приду. Сонным голосом без возражений ответил Краснов, поняв, что его беспокоят действительно по важному поводу, и что подобное бывает крайне редко.

Через пятнадцать минут Кубанские казаки вошел в приёмную директора, секретарь быстро замахала рукой в сторону двери кабинета — очень ждут! Краснов быстро открыл дверь и вошел.

В кабинете за маленьким журнальным столиком сидела Пайкова и заместить главы города Валентин Чубатюк. На столике стояла открытая бутылка недорогого коньяка, две рюмки, из которых недавно выпивали, нарезанный лимон и несколько бутербродов с красной икрой.

— Гений Иванович дорогой! Как дела, как здоровье! Как же рад Вас видеть! Чубатюк увидев зашедшего в кабинет Краснова, вскочил со своего места и начал двумя руками жать ему руку.

— Спасибо все хорошо! Слава Богу! Немного опешил Кубанские казаки.

— Начальство не обижает? А то если что… Чубатюк театрально нахмурив брови и погрозил, кулаком в сторону Пайковой.

— Да о чем вы!? Зачем позвали, давайте к делу. Краснов не любил подобную наигранность.

— Ну, к делу так к делу! Выпить тебе не предлагаем, знаем не пьешь… Понадобился ты нам исключительно по своему профилю. В сентябре планируем отметить юбилей города. И к этому дню нужно нарисовать картину, большую картину, с видом главной улицы города, которая будет висеть в нашем Доме культуры. Чубатюк говорил быстро и по делу, чувствовалась его комсомольское прошлое. Хотя Пайкову и Краснова раздражала его манера «тыкать» человеку, с которым он был едва знаком и который лет на двадцать пять был старше его. Однако вида они не подавали.

— Большую картину говорите, кубанские казаки да это можно успеть бы, времени мало кубанские казаки. Но я буду стараться. Краснов в голове стал прикидывать размеры картины и даже что будет на ней изображено.

— Гений Иванович, но это еще не все, нужно чтобы на картине были изображены наш Глава и еще несколько видных бизнесменов инвестирующих в наш город. Эта задача только тебе под силу. Все необходимое имею в виду краски кисти, раму холст, а также фото тех, кого нужно будет изобразить, пришлем, завтра утром. Ну что договорились? Чубатюк сказал все это так как будто и не спрашивал и не просил, а приказывал.

— Разве Вам откажешь кубанские казаки, надо значит надо, схожу, сегодня в ДК и измерю стену под картину. Собрался к выходу Краснов.

— Гений Иванович не утруждайся. Размеры все выверены и согласованы натянутый холст, привезут утром. А сейчас иди, отдыхай. Да и еще Фаина Евгеньевна не вздумай загружать не чем Гения Ивановича сейчас главное картина. Последний фразы Чубатюка Краснов не услышал он вышел из кабинета и побрел к себе на четвертый этаж.

Всю ночь Краснов думал: как бы он был счастлив, предложи ему подобное лет двадцать назад, а сейчас вдруг не получится, и над ним уже стариком будут смеяться…

Утром следующего дня, как и обещал, Чубатюк в дверь к Краснову постучали:

— Гений Иванович, мы к Вам откройте, пожалуйста. Приятный молодой женский голос второй раз за сутки разбудил Краснова.

— Ох, кубанские казаки, пять минут! Краснов спешно начал приводить себя в порядок.

Через обещанных, пять минут, открыв, дверь на пороге, он увидел симпатичную молодую женщину лет тридцать, рядом с ней троих рабочих один из которых тащил огромную картонную коробку, а двое других несли раму с натянутым на ней холстом размером примерно два на полтора метра.

— К Вам можно?! Спросил женский голос и, не дождавшись ответа, все пришедшие вошли в мастерскую Краснова.

— Куда ставить? Спросил грубым голосом один из рабочих.

— Да хоть куда. Я сам потом разберусь кубанские казаки. Волнуясь, ответил рабочему Гений Иванович, он не часто принимал у себя гостей.

Рабочие поставили раму и коробку и быстро вышли, закрыв за собой дверь.

— Гений Иванович прошу прощение за столь раннее вторжение. Позвольте представиться, я Марина помощница Валентина Сергеевича Чубатюка, вы с ним вчера разговаривали. Все необходимое для работы мы Вам доставили, а сейчас самое главное.

С этими словами Марина достала из своей дамской сумочки два конверта. Открыв один из них, она продолжила:

— Это фотографии людей, которые обязательно должны быть на полотне, как они будут изображены это Ваше творчество, но они должны быть там, в достойном и презентабельном виде. Ее тон стал серьезным.

— Марина я понимаю, и постараюсь все сделать хорошо. Краснов принял из рук Марины конверт с фотографиями.

— Ну и замечательно, мы в Вас не сомневались, а это тоже Вам. До свидания! Марина быстро передала второй конверт и стремительно покинула мастерскую.

Получив второй конверт, Гений Иванович долго не решался его открыть, но затем все-таки открыл, в конверте были деньги — тысяча долларов сотенными купюрами. — Не стоило, зачем они мне? Подумал Краснов, убирая конверт в ящик допотопного, испачканного красками письменного стола.

«Назвался груздем — полезай в кузов» смысл этой народной мудрости Гений Иванович понимал очень хорошо, поэтому работа по созданию монументального полотна закипела. Каждый вечер Краснов ходил на центральную улицу Сдвиженска  сидя на скамейке, подолгу делал, зарисовки и эскизы. Затем быстро шел в свою мастерскую, где все ночи напролет, смешивал и подбирал краски, старательно перенося их на холст. Прерывался он только на обход школы, но стоял теплый август, было спокойно и безмятежно самое то, для большой и интересной работы.

Когда основной замысел картины был мастерски перенесен из мыслей художника на туго натянутый холст, Гений Иванович приступил к главному: к изображению людей. Эта работа заняла у него почти полторы недели, он тщательно под лупой выписывал лица, жесты, костюмы заказанных ему важных городских персон. К началу сентября картина была готова!

— Фаина Евгеньевна я закончил картину кубанские казаки… Погожим сентябрьским днем, проходя мимо кабинета директора и наспех заглянув в него, сказал Краснов.

Едва он успел подняться к себе и заварить кипятильником чай в дверь громко постучали:

— Гений Иванович дорогой, открывай скорее! Это был бодрый голос Валентина Чубатюка.

Спешно открыв дверь, Краснов увидел Чубатюка, его помощницу Марину, Пайкову и рабочих, тех самых которые приходили почти месяц назад, сейчас у них в руках была красивая картинная рама белого цвета, украшенная позолоченной узорной резьбой.

— Ну, Гений Иванович показывай творение рук своих золотых! Чубатюк бесцеремонно перешагнул порог мастерской, остальные проследовали за ним.

В центре рабочего пространства жилища Краснова  на двух табуретках стояла законченная картина. Сказать, что она была великолепна, это значит не сказать не чего. На ней как на гигантской фотографии была изображена центральная городская улица погожим летним днем утопающая в зелени деревьев, газонов и солнечном цвете, небольшой контраст ей предавало лазурное безоблачное небо, также освещенное ярким летним солнцем. В левом углу картины, в самом начале улицы  стояли «отцы города» и как бы обсуждая его развитие и путь к процветанию, их филигранно выписанные позы и жесты красноречиво указывали на это.

Почти минуту все стояли, молча любуясь полотном. Общее молчание прервал Чубатюк:

— Гений Иванович дорогой! Нет слов!

Чубатюк, Пайкова и Марина быстро вышли из мастерской. Громко и весело общаясь друг с другом, их голоса звонко разносились по, пустынным школьным коридорам.

Краснов и рабочие аккуратно поместили холст в принесенную узорчатую раму и обернули также аккуратно в упаковочную бумагу.

До дня города оставалось несколько дней. В школу неожиданно приехал Чубатюк, и увидев Краснова который во дворе белил стволы деревьев направился прямо к нему:

— Гений Иванович о, ты мне и нужен, времени мало поэтому сразу к делу! Сейчас идешь к себе наверх, берешь кисти краски, что там еще тебе нужно и едешь со мной. Надо будет срочно закрасить некоторые фигуры на твоей картине. Ну давай давай торопись!

— В смысле закрасить кубанские казаки, за за зачем? Гений начал даже заикаться от удивления.

—  Иваныч какая тебе разница. Ну, посадили некоторых. Давай собирайся! Чубатюк как всегда добивался своего.

— Нет, Валентин Сергеевич не поеду, у меня принципы кубанские казаки, я свои работы не переделываю, извините меня кубанские казаки. Краснов как всегда интеллигентно ответил на напор Чубатюка.

— Посмотрите на него! Принципы у него! Ладно, понял тебя! Чубатюк наскоро пожал руку Краснову и уехал.

День города Сдвиженска начался вечером в третью пятницу сентября. С торжественного заседания во дворце культуры. Директора предприятий, заслуженные жители, ветераны были приглашены на это мероприятие. Отдельным именным приглашением был приглашен и Краснов. Вручая приглашение Пайкова сказала:

— Гений Иванович есть, что приличное одеть? Не позорь меня! И кстати барахло все свое убери с четвертого этажа, комнату тебе в общежитии дают…

— Есть! Кубанские казаки. Почти обиделся Краснов.

К назначенному времени Гений Иванович пришел во дворец культуры. На нем был хоть и не новый, но очень качественно сшитый черный костюм белая сорочка и яркий зеленый шелковый галстук, на ногах сияли лакированные туфли.

— Гений Иванович с праздником дорогой! Пойдем что покажу! Чубатюк буквально подбежал к Краснову и обнял его.

Они подошли к центру огромного фойе дворца культуры, где в яркой подсветке весела картина Гения Краснова.

— Гений Иванович у тебя принципы, а у нас их нет! Но все рано спасибо тебе! Такую красоту изобразил! И указал пальцем на наскоро замазанные участки картины.

Картина была испорчена участки, на которые указал, Чубатюк действительно были наскоро и очень не профессионально не заретушированы, а именно замазаны.

У Краснова вдруг что-то загорелось в левой части груди. Он молча развернулся и направился к выходу.

— Гений Иванович ты куда? Награждать тебя грамотой будем! Ты что обиделся? Не надо! Это политика! Ну и черт с тобой! Чубатюк кричал ему в след. Только Гений его почти не слышал.

Краснов с трудом добрел к себе, на четвертый этаж. В его голове бешено крутилась фраза Чубатюка «Гений Иванович у тебя принципы, а у нас их нет!» не обидно, но очень неприятно. Не раздеваясь, он прилег на свой топчан. Закрыл глаза и сразу же заснул.

Сначала ему снился отец и как он пишет его портрет на фоне Забойкальских сопок. Потом снился Ростов-на-Дону. И наконец, его квартира в Брянске, где на крошечной кухне сидят его мать и Валентина пьют чай с баранками и приглашают его к себе! Он садится, за стол наливает себе чай, и они долго разговаривают. Этот сон стал последним в жизни Гения Ивановича! А значит, он не закончился!