(исповедь)

 

Нам не дано предугадать

Как наше слово отзовется.

Ф. Тютчев

 

Приземистый, срубленный из сосновых брёвен домишко стоял около леса, у дороги, раскисшей от осенних дождей. На подмёрзшие лужи ложились последние листья. Начало ноября выдалось сырым, как ему и полагается быть на северо-западе России. Временами шел мокрый снег. Но в домишке было уютно: две небольших комнатки и кухня отапливались печью, тепло от нее разливалось по всему дому. Сразу бросалось в глаза, что это было жилище одинокого человека, обстановка в котором отличалась аскетичностью. В углу кухни находился старый сервант с посудой, между ним и высокой металлической кроватью, прислонённая к стене, стояла двустволка. В углу висел умывальник, рядом с ним стояло ведро с чистой водой. Со стола, накрытого клеёнкой, сейчас было убрано все лишнее, но лежало несколько чистых тетрадей в линейку и пара шариковых ручек.

Вечерело. Открылась дверь, и в помещение вошел человек. Сутулая фигура старика. Высокий рост, худой, с непропорционально длинными руками. Некрасивое, можно сказать, уродливое лицо выглядело уставшим и казалось застывшим. Он включил верхний свет, и помещение осветилось тусклой лампочкой, висевшей под потолком на шнуре без всякой люстры или абажура. Аскетичность обстановки не была нарочитой, а отвечала скромным потребностям старика. Мохнатый черный пес, вошедший следом
за ним, растянулся сразу около порога, положив голову на лапы.
Он привык подолгу ждать команд хозяина. Старик, не торопясь, снял ватник и меховую шапку, вымыл с мылом руки под рукомойником, поменял обувь на домашнюю и присел к столу. Его ждали страницы воспоминаний.

Многие-многие годы он обдумывал, надо ли это делать, имеет ли моральное право сейчас, по прошествии стольких лет изложить то,
что произошло когда-то очень давно, обросло массой дополнительных изысканий, небылиц, измышлений, домыслов, прений, а главное – искренних людских поступков и чувств. Надо ли говорить сейчас о тех истинных мотивах, которые двигали им в то время. Может быть, его труд и эти сведения уже не столь важны и не имеют значения, как бы ни повернулась
в дальнейшем вся мировая история? Да и повлияет ли его исповедь на ход истории? Что сделано, то сделано, вспять не воротишь. Можно ли что-либо изменить, рассказав о том, что цели его миссии ставились изначально несколько иные, а подчас – совсем не те, что хотелось получить и что получилось в действительности? Да и нужно ли? Две тысячи лет не так уж много, но все же не шутка для мировой истории людей. Может быть, весь нынешний труд — лишь блажь, ерунда, бессмыслица, или еще хуже – просто проявление его, старика, гордыни?

Такие мысли посещали его голову уже не в первый раз. И только осознание того факта, что, несмотря ни на что, так ничего и не изменилось во внутреннем, самом важном и действительном мире людей, а ограничилось лишь внешними и удаленными изменениями форм, заставило его сесть
за этот некрашеный стол и взяться за перо.  Память о той давней истории так долго жгла его, так кровоточила, не заживая, рана тысячелетней давности, так чудовищны были происходившие на его глазах метаморфозы, что все же вынудили рассказать о них прилюдно, хотя бы и в таком виде, который он избрал нынче.

Неудачник. Неудачник всегда и во всем, он опять, он снова начинал свой поход за правдой, за старой целью, завещанной ему его первым учителем, за вечной Истиной, которую он пытается нести людям всю свою долгую жизнь. Сгорбленная фигура старика склонилась над тетрадью.
Рука медленно выводила слова.

 

1.

Если бы я знал, чем обернется моя миссия, во что выльются дела, которые я совершил, каковы будут последствия, то я десять раз подумал бы, прежде чем начинать действовать. Благие намерения! Как же правы были мои наставники, которые считали мой поход преждевременным
и безрассудным! Я не последовал их советам, не внял голосу их коллективного разума. Что же, приходится обижаться только на самого себя. Да и не в обиде дело. Что обижаться на людей? Они поступали искренне
и так, как подсказывала им их совесть и понимание Истины. А в результате они, ничего не поняв из того, что было им сказано, вернее, поняв по-своему, извратили мои слова и построили на них здание, о котором я даже не помышлял. Наоборот, от строительства которого хотел их предостеречь.
Я ответственен за все; и вот уже более двух тысяч лет, едва просыпаюсь после долгого сна, едва узнаю, что произошло за минувшие столетия, чувство вины в очередной раз накатывает на меня волна за волной и не дает забыться ни на час.

Но обо всем по порядку. Я родился так давно, что эпоху ту, может быть, помнят лишь немногие люди, которые еще живы и находятся в долгом сне в глубоких пещерах Тибета, в недрах горы Кайлас – единственного места на Земле, которое ни разу не затапливалось водой ни при одном всемирном потопе. Нынешние люди тогда были еще глупыми дикарями, не умевшими разжечь огонь и приготовить себе горячую пищу. Их язык походил
на мычание паралитиков, где едва угадывались слова, а желания были просты и выражались эмоциональными возгласами, напоминавшими звуки животных. Они жили в различных местах в пределах нынешнего африканского, американского или евразийского континентов, в глухих уголках Земли, где селились обособленными группами. Коренья и плоды деревьев составляли их ежедневный рацион, а те из людей, которые могли добыть себе на пропитание рыбу или животных, ели их сырыми.

Помимо дикарей, на Земле тогда жили еще два вида людей.  Они были весьма развиты технически. Один вид, к которому относился я, обитал
на суше, другой имел жабры и жил преимущественно в воде. Там, под водой, были у них плантации съедобных водных растений, стада рыб и морских животных, которые паслись, как животные на суше. Дельфины, точно собаки, охраняли эти стада и служили людям в их обыденно жизни. Любимым развлечением водных людей были гонки на дельфинах под водой и на поверхности. Ко времени, когда я родился, водные люди совсем разложились морально. Они не хотели работать, все больше развлекались
и все меньше плодились. Легкость добывания пищи позволяла им пребывать в праздности и лени. Плантации их хирели. Механизмы портились. Водное население катастрофически быстро уменьшалось, а специальные знания забывались.

Наша поверхностная цивилизация к тому времени уже в значительной степени утратила связь с энергетикой космоса. Все меньше людей, живших на поверхности Земли, могли получать информацию из энергетического космического поля. Материя огрубела, плотность земного ядра становилось
с каждым тысячелетием выше, все живое уменьшалось в размерах.
Мы понимали, что следующая цивилизация на Земле будет маханической
на долгие-долгие тысячелетия, а на смену нам придут нынешние дикари, которых большая часть из нас пока что презирала, считая едва ли чем-то лучше животных.

Отдельные ученые и гуманисты в те времена начинали говорить о том, что мы должны позаботиться о следующей цивилизации, сохранить наши знания, культуру, пополнить генофонд человечества, поступить
по отношению к дикарям так же, как по отношению к нам поступили атланты, а до того миллионы лет назад лемурийцы. Предлагалось передавать дикарям знания постепенно, а для начала хотя бы дать им огонь, что привело бы, как минимум, к увеличению их численности. В разгар этих споров, которые длились не одно десятилетие и встречали яростное сопротивление противников, родился и вырос я, даже не подозревая, какая судьба мне уготована, и какую роль мне предстоит сыграть в спектакле с огнем.

Однажды, когда мне исполнилось уже двадцать лет, я встретил одного водного человека. Он был значительно старше меня, хотя его возраст трудно было определить по внешности. Долговязый, выше меня самого, хотя я тоже не маленького роста, он производил впечатление обладателя какой-то внутренней силы, которая мощным потоком исходила от него. Мы, земной народ, не то чтобы не любили или опасались водных людей, но старались
не пересекаться с ними, да, собственно, нам не о чем было с ними говорить: очень уж разными мы казались друг другу. К тому же существовал
и языковой барьер, который все больше в последние столетия разводил нас. Много раньше мы проще общались с водными людьми, когда еще могли включать ментальные импульсы, а теперь все изменилось. Зная об этом,
я очень удивился, когда водный человек обратился ко мне на нашем наречии, да еще так, как будто мы были с ним давними знакомыми.

Сначала разговор касался всевозможных пустяков, был простым
и легким. Но вскоре мы перескочили на научные темы, которыми
я интересовался, выбирая, чем заняться в жизни. Затем — на темы цивилизационные. И тут выяснилось, что мой новый знакомый — большой дока в этих вопросах, многое знает не понаслышке, а, главное, собрал лично обо мне массу любопытных сведений. Да он и не пытался скрыть, что давно за мной наблюдает и наша встреча не случайна.

Это был Балтазар, мой первый учитель и наставник. Таким именем
я называл его много позже, а на самом деле звали его по-разному: в каждую эпоху у него оказывалось новое имя, но мне более всего нравилось Балтазар – его последнее. Говорить о нем я мог бы бесконечно, но не жизнь
и служение Балтазара является темой моего повествования, а то, какую роль сыграл он в моей жизни, и как развернул меня в понимании моего предназначения.

Мы стали встречаться часто, и где-то через месяц-полтора Балтазар рассказал мне о себе. О том, что является агентом Времени, подвижником Истины, что родился очень давно и появляется на люди с промежутками
в сотни и даже тысячи лет, выполняя отдельные миссии, которые ему поручает Совет Истины. Этот Совет состоит из гуманоидов и собирается
в далекой стране, где стоит вечная гора Кайлас. Там живут, общаются или находятся в состоянии сна представители разных рас и цивилизаций, существовавших на планете многие миллионы лет назад. Их сообщество постоянно пополняется и сейчас, как пополнялось во все времена. Балтазар является одним из таких людей и ищет себе достойного ученика. Этим учеником могу стать я.

Чудные вещи рассказывал Балтазар о себе и загадочных людях некой страны под названием Тибет. Необыкновенными возможностями обладали они: могли перемещаться в пространстве без машин; могли двигать тяжелые предметы силой своего духа, без помощи механизмов; могли изменять вид вещей и одни предметы превращать в другие. Они лечили болезни силой внутренней энергии без помощи медикаментов, целебных растворов и трав. Они черпали необыкновенные знания, находясь во сне, и сон их порой длился десятки тысяч лет.

Все, что Балтазар рассказал, было настолько интересным,
а предложение настолько неожиданным, что я растерялся и не сразу понял, что может последовать за моим согласием. А за ним следовало то, что моя жизнь круто менялась, и то, что мне предстояло далекое путешествие, было только началом перемен. Условием моего ученичества (даже если оно не завершится успешно) был разрыв не только с родными и знакомым мне миром, в котором я жил, но с целой эпохой, куда я не смогу больше вернуться никогда. Я уходил навсегда. Получая и воспитывая в себе удивительные возможности, которые не знакомы моим сверстникам
и большинству людей в мире, я как бы должен был отречься от себя самого. Просыпаясь время от времени, через тысячи или десятки тысяч лет, я буду видеть вокруг все иное, не знакомое и чуждое мне. А оно должно стать мне близким и родным. И непривычное небо над головой, и незнакомые, изменившиеся созвездия, и сам свет, который станет уже не таким, родным
и привычным. Все менялось — вот что меня ждало. А взамен – служение целям развития цивилизаций, сохранения людского племени, сохранения жизни. Тогда впервые я услышал от Балтазара формулу агентов Времени: пуст время течет. Пока существует время – существует жизнь. Я не мог понять тогда тайного смысла этих фраз. Я был заворожен самими перспективами неизведанного. А жизнь, которую вел до сих пор, вдруг показалась мне пресной и бестолковой. Я дал согласие второпях,
не раздумывая, под влиянием личности Балтазара, его глубины и внутренней уверенности в правоте. Это была судьба.

Я прошел обучение на Тибете. Оно длилось очень-очень долго, по сути не прекращалось никогда. Главным наставником моим считался Балтазар.
Он занимался со мной в периоды, когда не осуществлял свою очередную миссию.  В другое время со мной работали опытные агенты, пришедшие
из разных эпох. Направления их служения тоже были разные, сориентированные на их внутренние способности. Интересные люди, они все доброжелательно наставляли меня в нашем общем деле, смотрели на нас, молодых агентов, как на товарищей, без устали помогая нам. Очень много времени посвящалось аутотренингу. Только активизация различных свойств внутреннего мира могла привести будущего агента Времени к желаемым возможностям. Безапелляционно считалось, что уникальные свойства внутреннего мира были заложены в каждом человеке. Так учили нас наши наставники. Агенту Времени необходимо научиться их раскрывать в нужное время. Без этого агент Времени не мог состояться.

С годами я стал выполнять краткие миссии в разных частях Земли. География планеты постоянно менялась, возникали новые земли, старые уходили под воду, изменяя очертания континентов.  Так опустилась на дно
и моя родина со всеми ее храмами, дворцами, инженерными сооружениями
и самим народом. Исчезли и водные люди. От всего остались лишь воспоминания в моей голове. Мы, агенты Времени, шли вперед, наши наставники ставили перед нами новые задачи, поручали вести работу по тем направлениям, которые нам были определены Советом Истины.
Мне досталась стезя технического совершенствования цивилизации.
Я помню все свои поручения и походы, но первый остается необыкновенно волнующим до сих пор. Он касался передачи дикарям огня. На эту работу были направлены несколько молодых агентов и я — в том числе.
Мне определили территорию влияния — северное средиземноморье. Простая на первый взгляд задача встретила жесткое сопротивления вечных противников подвижников Истины – свидетелей Абаддона, жестких адептов темных сил.

С самого возникновения Вселенной, миллиарды лет соперничали между собой подвижники Истины, к которым относились Балтазар и я,
и наши контрагенты – противники Истины и Света, именовавшие себя свидетелями Абаддона. Кем бы ни были гуманоиды, как бы ни выглядели, чем бы ни питались и каким бы воздухом ни дышали, на каких бы планетах ни жили, на земле, под землей или под водой, — среди них всегда находились и те, и другие.

Подвижников Истины миллионы лет вели сквозь время и цивилизации гуру, объединившиеся в Совет. Они не были богами, о которых народы слагали эпосы, но умели управлять своей жизнью так, что она текла бесконечно долго сквозь тысячелетия. Иногда гуру уходили из этого мира
в царство потоков энергии, черпали ее оттуда и возвращались, полные сил
и света в очах. Их мысли были чаяниями о сохранении божественной энергии света и времени, их поступки и совместные решения способствовали умножению и распространению энергии, зажигающей звезды. Помогали гуру люди, родившиеся в разные эпохи и цивилизации, посвятившие свою жизнь служению человечеству. Постигшие некоторые тайны Вселенной и имеющие возможность уходить в чертоги, где время летит с огромной скоростью, они возвращались потом в текущее время и передавали новым людям древние знания ушедших или погибших цивилизаций. Их называли старейшинами
и агентами Истины. Дела их были направлены на нравственное совершенствование людей новых цивилизаций и постепенную передачу им технологий – от простейших до самых необыкновенных и казавшихся чудесными. Их соратники и ученики делились по степени опыта, мудрости
и особых умений. Старшие и самые опытные получали право присутствовать на Советах Истины и даже представлять свои проекты. Как правило, Агенты Истины относились к более древним цивилизациям, чем агенты Времени, поэтому в сообществе подвижников Истины пользовались особым уважением, тем более, что от тысячелетия к тысячелетию их становилось все меньше и меньше. Бессмертных среди них тоже не было. Все были смертны, только жили значительно дольше обычных людей, и жизнь их была разорвана на отдельные эпизоды. Приходя к людям, чтобы исполнить свою очередную миссию, они могли прожить с ними два-три года, а иногда двадцать-тридцать лет, пока не сочтут миссию исполненной, но всегда возвращались назад, к гуру, которые могли дать им очередное задание, даже если его предстояло исполнить только через многие сотни лет. В этом случае агенты уходили в анабиоз, чтобы выйти из него в условленный час, когда это будет всего нужнее людям и существовавшей цивилизации. Вся информация, которую миллионы лет накапливали гуманоиды Вселенной, записывалась
на специфические носители — Диски Разума. Это был вселенский фонд знаний и опыта, созданный всеми цивилизациями, существовавшими
когда-либо на космических объектах. Десятки Дисков Разума хранили сведения о строении космоса, звезд и планет, истории, химии, физике, механике, связи, времени, видам материи, энергии и многому другому. Технические сведения передавались людям постепенно и как бы исподтишка, через избранных ученых, изобретателей, художников, философов.
Так появились «архимедов винт», теоремы Пифагора, прозрения Леонардо, паровые двигателя и беспроводная связь и многое-многое другое. Различные философские школы, с подачи агентов Времени показывая и осмысливая жизнь с разных сторон, подводили людей к пониманию, как устроена Вселенная.

Однако основной задачей просвещения людей все-таки была
не передача им технических знаний, но их нравственное совершенствование, воспитание ответственности перед космосом. Только гуру на той или иной планете могли решать, когда, в какой форме и какую часть информации раскрыть людям. Перед всеми агентами Истины и Времени ставилась задача в период исполнения миссии окружать себя учениками, из которых выбирались и набирались помощники. «Пусть время течет» — был девиз агентов Времени, и каждый из них впитал в себя как аксиому: пока течет время, существует жизнь, а пока есть жизнь, ее можно измерить временем.

Противостояли подвижникам Истины свидетели Абаддона – верховного правителя тьмы и безвременья. Там, где время переставало течь, где не смог прорваться в глубины Вселенной божественный свет,
там Абаддону удалось установить свою власть и создать пространство,
где все ранее живое притягивалось в черную воронку забвения и исчезало
в ней. Определяло действия свидетелей Абаддона совещание домов, во главе которых стояли абады. Над всеми домами, как утес над рекой, нависал незримый Совет Абаддона, состоящий из бессмертных, которых никто
из живущих никогда не видел, так как облик их скрывался в вечной тьме. Домы абадов, эти своеобразные ячейки, обычно состояли из руководителя
и его нескольких адептов и помощников. Дом был как титулом руководителя такой группы, так и названием самой ячейки. Домы и их адепты так же, как подвижники Истины, обладали могущественной силой перевоплощения, но использовали её в целях разрушения цивилизаций. Люди становились их орудием разрушения. Страдания и страсти людей использовали свидетели Абаддона, чтобы наполнить Вселенную энергией разрушения, и, если таковой энергии источалось людьми больше, чем божественной, Вселенная или ее часть погружались во тьму, а время там переставало течь. Потоки времени застывали, пространство космоса теряло свои поля и плоскости,
и только всепроникающий темный дух, не знающий преград и края, витал
в черной пустоте. Чем больше страданий выпадало на долю людей, тем больше черной энергии выплескивалось в Космос. Это и было целью деятельности свидетелей Абаддона. Так продолжалось веками.

Однако лишь Истина основана на справедливости, и двух Истин быть не могло, а потому свидетели Абаддона, противостоя Истине, изначально были ущербны. Никто из них – ни раньше, ни теперь – не владел древним языком Вселенной, потому что только во времени и пространстве мог передаваться, усваиваться и жить этот язык, и не было его там, где не текло время. Знали язык Вселенной везде и всюду, но только посвященные.
Не каждый подвижник Истины умел разобраться в терминах и понять смысл этого языка, не каждый посвященный владел им настолько, чтобы использовать необыкновенные возможности беззвучной передачи текста
и мыслей. Эсперанто Вселенной, возникший с первыми гуманоидами, усовершенствованный настолько, что слышащие звук и глухие, приспособленные к речи и лишенные речевого аппарата, находящиеся рядом и на значительном расстоянии могли понимать друг друга и предавать информацию — этот язык, неся информацию посвященным и владеющим им, с потоками энергии распространялся между планетами, населенными гуманоидами.

Между враждующими силами были установлены два главных принципа: минимальных прямых контактов между собой и неприменение прямого насилия над контрагентами. Этот принцип иногда нарушался,
и тогда производилась компенсация, которая в мире Истины не равнялась проступку, но была всегда значительнее его, многократно превышая оказанное ранее воздействие.

Я так подробно описал два противоборствующих лагеря, потому что
на первом же задании мы с товарищем столкнулись с нашими противникам,
а потом я сталкивался с ними не раз. Свидетели Абаддона не хотели развития новой цивилизации. Чем меньше жило на Земле людей, чем длительнее протекал прогресс, тем меньше чудодейственной энергии вырабатывалось людьми, тем мрачнее становилась и Вселенная. Цели свидетелей Абаддона были прямо противоположны целям подвижников Истины.

Моему товарищу тогда не повезло. Свидетели Абаддона заманили его
в ловушку и пленили, однако, опасаясь возможной компенсации, не убили, но придумали вечную казнь, приковав к скале и обрекая на вечные муки.
Эту историю знает сейчас каждый. А имя моего друга и напарника – Прометей – осталось в веках.

Потом у меня было много заданий, выполненных успешно или
неудачно. Разрушение Микен – трагичная и далеко не славная страница моих противостояний с силами Абаддона. Так сложились обстоятельства,
что в течение всего моего служения я постоянно сталкивался с одним и тем же свидетелем Абаддона, жестоким, умным и хитрым, прекрасно просчитывающим все будущие ходы. Честолюбивый и беспринципный,
он хотел стать домом Абадом и обрести полное бессмертие во Вселенной.
В Микенах он перехитрил нас, агентов Времени, и Микены погибли.

Теперь я перехожу к событиям, которые явились побудительным мотивом к тому, о чем будет рассказано на этих страницах. Это случилось
в Ассирии, за шестьсот лет до описываемых здесь событий. Мой учитель Балтазар предложил старейшинам внедрить в ассирийскую верхушку агента Времени.  Ему поручалось, став наследным принцем, изменить политику империи, постепенно сориентировать ее не на войны и завоевания, а на культурное развитие, что привело бы к нравственному совершенствованию людей, увеличению населения, прекращению междоусобиц. Я был выбран таким агентом по предложению Балтазара еще и потому, что занимался техническими вопросами и к тому же имел с Балтазаром особые
доверительные отношения. Нужно было осуществить расшифровку и запись трех дисков Разума и, по возможности, донести их содержание до простых людей. На дисках рассказывалось о том, как возникает мир, и как люди способствуют его существованию. На период операции мне придавались еще два агента и черный пес, который мог перемещаться в пространстве
и осуществлять связь. Руководил всей операцией Балтазар.

Поначалу все шло прекрасно. Подмена настоящего принца на меня прошла без сучка и без задоринки. Даже жена принца признала меня своим мужем, хотя, я замечал, поначалу сомнения не покидали ее. В остальном проблем не было, и вскоре я стал верным помощником всесильного отца – Ашшурбанапала, занимаясь всевозможными государственными делами.
Так продолжалось пять лет.

Не знали мы с Батазаром только одного: то ли по стечению обстоятельств, то ли по заранее обдуманному плану территорию Ассирии
до нас выбрал свидетель Абаддона. Его звали Абендагов, и он сумел приблизиться к царю настолько, что стал командующим войском и одним
из самых влиятельных вельмож империи.  После Микен мы столкнулись
с ним опять.

Хитростью и расчетливыми действиями Абендагов сумел разоблачить меня и изгнать из страны. Впоследствии его стараниями Ассирия была ввергнута в долгие войны и погибла. Но главное его злодеяние состояло не
в этом. Ненависть его к Балтазару была настолько велика, что, несмотря
на запреты и правилами, сложившиеся между агентами Времени
и свидетелями Абендагова, он, используя мистику, убил моего учителя. Этого я не мог ему простить, несмотря на двойную компенсацию, которую он впоследствии принес. Я дал себе слово, что, невзирая на мнение Совета Истины, даже если старейшины будут против, продолжу дело Балтазара
в другой исторической эпохе. Я должен показать людям их внутренние возможности, показать Свет, который они даруют Вселенной, рассказать людям об их великом предназначении.

2.

Совет Истины действительно не поддержал моей миссии. «Рано, — подвели она свой итог, — люди еще не готовы воспринять Истину». Старейшины Совета очень хорошо помнили о моей неудаче в Ассирии. Шестьсот лет, прошедшие с тех пор – незначительный срок для них, все помнилось, как будто произошло вчера. Мнение поначалу было единогласным: говорить людям великие истины еще рано, диски разума, содержащие информацию о Вселенной погребены в песках Ассирии — ныне пустынного места. Пусть пока там и остаются.

Я несколько раз описывал старейшинам происшедшие тогда события, признавал свою ответственности за гибель Балтазара, за неудавшуюся миссию, хоть ясно было без моих слов, что в дело вмешался случай
и проклятая воля свидетеля Абаддона. Многие старейшины это понимали,
и на втором рассмотрении моего предложения мнения разделились.
Однако большинство Совета настаивало на своем, и разрешения на новую миссию не давалось.

Тогда я решил действовать на свой страх и риск, как и думал поступить уже очень давно, уезжая из Ассирии. Понимал, что, делая это тайно, навлекаю на себя гнев Совета Истины, однако решение мое было непреклонным. Ладно я; но мои планы разделяли и двое моих товарищей, работавших со мной и Балтазаром в Ассирии. Верные памяти учителя, они решили действовать со мной сообща, и готовы были разделить ответственность за наш несанкционированный поход. С собой мы взяли нашу тайную палочку-выручалочку – черного пса.

Теперь предстояло выработать план миссии. Я решил предстать перед людьми в виде пророка, мессии. Нетрудно было выбрать место действия – древнюю иудейскую землю. Евреи, фанатично верящие в свою богоизбранность, обросшие пророками, предрекавшими приход мессии был
в те времена угнетаемым римлянами народом. Что может быть лучше для осуществления нашей идеи? Кто и где, лучше этого народа, воспримет то, что новый пророк должен будет проповедовать ему? С другой стороны, кто
и где с большим сопротивлением станет противоборствовать пророку, несущему новое видение и будоражащего людей и религиозных служителей, фанатично преданных старым представлениям об Истине? Кто и где более, чем на святой земле, воспримет нового пророка как самозванца, разрушающего вековые ритуалы и постулаты? Ответ представлялся нам однозначным. Но и доказательства, которые я должен буду предъявить, должны будут стать такими яркими и необычными, которые бы навсегда остались в памяти людей как исключительные, выходящие из ряда вон.

Что будоражит людей и привлекает к месту действия больше, чем смерть? Я понимал, что только смерть пророка и впоследствии его воскресение из мертвых может стать бесспорным доказательством необыкновенных способностей обыкновенных людей. Конечно, придется такую метаморфозу дополнительно растолковать, но детали будет время продумать позже, по ходу дествия. Во всяком случае, все, что будет делать мессия, должно послужить этой конечной идее, которая станет кульминацией всей миссии. Без нее, без прилюдной мучительной смерти все остальное пройдет, не оставив следа. Без смерти и воскресения все пройдет впустую.

Вставал главный вопрос: смогу ли я совершить то, что задумал? Хватит ли моих умений и опыта, достаточно ли я подготовлен для этого? Одно дело – знать, что надо сделать и как, и совсем другое – совершить задуманное, причем в конкретных обстоятельствах, которые нам до конца не известны. Кто подстрахует меня и как? Со мной идут двое. Какую роль они будут играть? Чем смогут помочь? С этим надо определиться загодя.

Понимал я и то, что приход мессии должен быть хорошо и тщательно подготовлен. Невозможно вот так просто прийти ниоткуда и начать говорить с людьми, проповедуя им свои идеи. Кто тебя будет слушать? Значит, поначалу надо привлечь внимание людей. Одним каким-то действием – еще очень мало, здесь нужен комплекс мероприятий. Подготовка должна занять несколько лет и осуществляться в разных частях еврейского сосредоточения, не только в Иудее. И кто-то прежде должен сказать о тебе таким образом, чтобы его слово было услышано и понято многими. Так родилась мысль создать некую легенду о человеке, пришедшем раньше меня и в очередной раз предрекшим мой приход. Рождение этого человека тоже должно отличаться чудодейственностью; например, по велению ангелов и при их участии. По крайней мере, так нужно выстроить легенду.

Один из моих спутников вызвался исполнить такую роль; мы сочинили соответствующую легенду о необычных обстоятельствах его рождения, о его матери Елисавете и отце Захарии. Мы нарекли моего спутника Иоанном. Ему поручалось крестить народ и до моего прихода распространить среди людей фразу, которая стала бы многое предвещающей и широко известной. Фразу сочинили следующую: есть среди вас некто, которого вы не знаете; он — идущий за мною, но который стал впереди меня. Загадочность этой фразы, посчитали мы, ее скрытый подтекст неминуемо привлечет народ к Иоанну,
а  впоследствии и ко мне.

Притчи – одно из обязательных условий нашей миссии. Люди завораживаются загадками, недомолвками и притчами. Их должно быть много, чтобы разъяснять и давать толкования. Говорить с людьми напрямую бессмысленно: они подчас просто не поймут того, что ты собираешься им сказать, а то и сочтут обыкновенными нападками озлобленного человека.
Из угнетаемого и бескорыстного ты сразу превратишься в ищущего какой-то известности, преследующего личную корысть. А надо предстать обороняющим правду, иносказательно толкующим об Истине. Загадочность притчи, ее повествовательность придаст твоим словам тайный смысл, привлечет внимание, создаст атмосферу таинственности, сопричастности. Говорить зачастую придется притчами.

Теперь следующее: нужны ученики. У пророка обязательно должны быть ученики. Среди прочих — ближний круг. Те, кто следует за ним
и разносит его слова по людям. Большое количество здесь не нужно, достаточно будет десяти-двенадцати человек, но таких, которые бы бросили все и ходили с тобой из края в край. Остальной люд пусть будет просто статистами. Учеников придется подбирать во время странствий, но среди них должен быть свой человек. Такой, который одним из первых примкнет
к учителю и останется с ним до конца. На него ляжет обязанность узнавать все о новых учениках, выведать их подноготную, разговаривать с ними,
что называется, «по душам» и понимать общее настроение в группе. По ходу миссии может понадобиться еще что-либо, может быть – исполнить особое поручение, о котором не попросишь абы кого, а доверишь только своему; предугадать сложно. По этой причине решили отвести роль одного
из учеников другому моему помощнику. Назвали Варфоломеем. По легенде он — бродячий торговец скобяным товаром, что было очень удобно, поскольку не пригвождало его к одному месту, а позволяло свободно перемещаться по определенной территории. Мы встретимся с ним года через два где-нибудь возле реки Иордан.

Следующее условие — чудеса. Они должны состояться обязательно. Чудеса – непременное условие удачной миссии. Без чудес не будет признания мессией. Ну да с этим, вроде бы, всё как раз проще: убогих везде полно, а моя подготовка на Кайласе включала не только перемещение
в пространстве, но и тренинг по концентрации такой энергии, которая способна дать другому человеку необыкновенные возможности. Правда – ненадолго. При моем воздействии на какое-то время слепые смогут прозреть, паралитики – заходят, а мертвые – воскреснут. Да-да, воскреснут. Правда, если только после смерти не пройдет больше трех дней и процессы тления не станут необратимыми. Остальное, что касается ран и их мгновенного заживления прямо на глазах у людей – не представляет вообще никакой сложности. В целом, чудеса — не вопрос. Главное – место их показа и те слова, которые последуют за ними. Здесь нужно будет заранее продумывать свои речи, но наверняка придется и много импровизировать, столкнуться
с неожиданными просьбами.

Противопоставляя свои взгляды и действия традиционному, общепринятому, постулатному, даже нарочно раздражая священнослужителей и толпы народа вместе с ними, чудеса, в основном, необходимо будет делать в субботу. Работать иудеям в субботу грешно. Значит, придется придумать своей работе хорошее оправдание. Даже
не оправдание, а идеологически обоснованную позицию, ведь мое появление неминуемо должно привести к взрыву людского негодования и гонениям
на меня и моих последователей. В народе неминуемо произойдет раскол. Многие уверуют в меня как в мессию, но многие будут и злостными моими противниками. Как там в Библии? «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и семенем ее». Что ж, я готов к наветам
и гонениям. Не мир, но меч я принесу людям.

Надо будет еще раз перечитать иудейскую Библию. Важно, чтобы мои действия производились в точном соответствии с предсказаниями библейских пророков. Кто там: Иаков, Михей, Исайя? Кто еще? Мой приход как будто бы предсказан ими. Пусть это выдумки, но народ верит им. Люди ждут исполнения предсказаний. И если мои действия будут соответствовать ожиданиями, вести обо мне разлетятся не только по иудейской земле. О них узнают в Тире, Сидоне, Египте, Персии. Известность далеко от мест действия не то чтобы вторая задача, но весьма показательная и перспективно полезная. Пророчества о приходе мессии – важное основание для моей миссии.
В самом наименовании «мессия» скрыт весь смысл моей миссии. Мессия,
на иврите – Мошиах; на греческом Христос — помазанник. А имя мое – Иса. Что же получается? Иса Христос? По-еврейски – Иисус. Что ж, пусть меня так и называют потом этим именем. Таким образом, с именем мы тоже определились.

Теперь – самое главное, ради чего затевается все дело: казнь и воскресение. Об этом пока не стоит говорить моим спутникам: они будут против. Между тем, надо определить время и место. Второе проще. Где же еще могут состояться суд и казнь, как ни в Иерусалиме? Только там. Это понятно. А вот время? Надо выбрать какое-то значительное событие или праздник. Какой праздник выбрать? Ежемесячный Рош Ходеш? Не то. Суккот? Он приходится на осень, отмечается в память о тех, у кого нет крыши над головой. Нет, это мелко. Взять Рошха-Шан, это — еврейский новый год. Может, Йом-Кипур, день искупления, когда просят прощения? Это лучше. А Ханука, Пурим? Нет, пожалуй, лучше Песаха ничего не придумаешь. Освобождение от рабства, физического и духовного – это
в тему. Действительно, что может быть лучше? Решено: будем ориентироваться на Песах. К тому же весна. Значит, надо пройти свой путь странствий, подгадывая под вену. И не попасться раньше времени.

Наверняка мне придется встретиться со свидетелями Абаддона. Если я года три-четыре буду ходить по странам вокруг Иудей, они наверняка, узнают о новом проповеднике и заинтересуются его личностью. А значит, вычислят меня. В определенной степени, это хорошо, ибо отвечает конечной цели моей миссии. С другой, не получилось бы так, что своими действиями они помешают мне ее осуществить.

Так размышлял я со своими товарищами, планируя этот поход. Непросто было выстроить весь план миссии, и он потребовал ни много,
ни мало, а несколько месяцев. Мы обдумывали каждый шаг втайне от других и очень тщательно, тем более что торопиться было совершенно незачем, потому что в горах и вокруг них зимой лежали непроходимые снега. Наконец, пришла весна, и намеченный день икс наступил.

Не буду досаждать вам подробными описаниями нашего перехода через страны, основную территорию которых занимали пустынные степи.
Не столь интересный, переход тем не менее был долгим и небезопасным,
но всем хорошо знакомый: проходили мы эти места не в первый раз.
Так к следующей зиме наша группа оказалась в Месопотамии, где мы намеревались расстаться на несколько лет. До поры до времени нас
не должны были связывать друг с другом. Иоанн направлялся в Галилею,
где собирался крестить людей и пророчествовать о грядущей миссии того, кто уже идет вслед за ним. Варфоломей следовал на юг Иудее, и в течение трех лет торгашества, наоборот, не должен был привлекать к себе
ни малейшего внимания. Я же держал путь в Тир, где издавна существовала большая еврейская община. Поддержание связи между нами становилось обязанностью черного пса, который поднаторел в перемещениях
в пространстве. Так всё начиналось.

Расставшись со своими товарищами, я в несколько недель добрался
до Тира, который помнил еще по моей жизни в Ассирии. Город почти
не изменился, казался, как и раньше, солнечным и радостным. Море
по-прежнему ослепляло своей синевой, волны так же накатывали на берег, ливанские кедры поражали своим могуществом. Здесь я когда-то задумал нынешнюю миссию, здесь принял решение ее осуществить, сюда пришел, чтобы ее начать. Все символично, круг замкнулся.

Три года, как было условлено, я ходил по странам вокруг Иудей, лишь однажды на короткое время зайдя на ее территорию, чтобы быстро пересечь, направляясь в Египет. Под разными именами я побывал во множестве мест, изучая реакцию евреев на мои проповеди. Ни разу я не использовал имени Иисуса, приберегая его для последующей миссии. Как я и предполагал, реакция людей на мои проповеди оказалась разной. Простой народ слушал охотно, но не особенно доверяя моим словам: услышать о том, как им тяжело живется, это еще немногого стоило, а как только я переходил на темы религиозные, отношению людей становилось настороженным, если
не сказать враждебным. Более всего моему пребыванию в городах противились священнослужителя. Она настраивали народ против меня,
а поскольку, кроме слов, я пока ничего не предъявлял, то чаще всего подвергался осмеянию или хуле. В некоторых местах меня били, хорошо еще что не камнями, и с позором изгоняли из городов. За эти годы я лишний раз убедился, что, не совершая чудес, не привлеку к себе достаточного внимания, а встречу непонимание, раздражение и открытое противление.
Все происходило, как мы и думали. Только в Египте мои слова о милосердии и любви встретили понимание в среде священников, и они благословили меня на дальнейшее служение.

Настало время идти в Галилею.

 

3.

 

Вот и Назарет. Так называемый, родительский дом. Планируя свой поход, я заранее продумал легенду о некоем юноше, сыне плотника и его жены Марии. Почему плотника? Объясню. В иудейской, а еще ранее –вавилонской и более древней традиции единый Бог обозначался строителем Вселенной. А кто более соответствовал в те времена профессии «строитель», нежели плотник? Вот и закрепилось за Господом это наименование – плотник. Игра понятий – с одной стороны, необходимый мне подтекст –
с другой.

В течение года мы с Иоанном подыскивали соответствующую семью. Пришлось исходить немало мест, но результат превзошел наши ожидания. Мы нашли в Галилеи семью, которая идеально подходила нам
для задуманного.  От людей мы узнали, что в семье неких Марии и Иосифа когда-то пропал старший сын. По описаниям он был схожий со мной летами и комплекцией и исчез еще в юности, сгинув безвозвратно. Уже много лет
о нем не было ни слуху, ни духу, да и в своем юношеском возрасте он не был ничем примечателен. Начинал плотничать так же, как и его отец – и это все, что запомнилось соседям. Немаловажным оказалось и то, что род Марии корнями уходил к самому Давиду, что соответствовало пророчеству
о происхождении мессии. Как Давид победил Голиафа, так и новый спаситель должен освободить еврейский народ от поработителей. Идеальный вариант для подтасовки. Оставалось только появиться и занять его место.   Для этого потребовались гипнотизерские способности Иоанна. Придя однажды к родителям Иисуса под видом путника, Иоанн смог внушить им
и всем домочадцам, что Мария в свое время родила в Вифлееме,
где они тогда жили, младенца. И оказался этот младенец не кем иным, как мессией, спасителем, который на самом деле никуда не исчез, а жив и здоров и скоро придет к народу с необыкновенными проповедями. Для пущей важности в рассказ были добавлены волхвы, якобы пришедшие из дальних стран специально поклониться младенцу, следуя необыкновенной звезде.
В общем, Иоанн представил все выдуманные события, как реально происходившие, в которые, очнувшись от гипноза, все однозначно поверили. Для того, чтобы я оказался непременно узнанным родителями, Иоанн под конец сеанса дал мой полный словесный портрет. Теперь все родственники обязательно должны были признать меня как сына и брата. Таким образом, мое появление оказалось полностью подготовленным.

Я пришел, был узнан и принят родственниками. Хоть такая потасовка была не первой в моей практике агента, поначалу я чувствовал себя среди этих простодушных людей несколько скованно. Их радость после долгой разлуки оказалась такой искренней, что я поневоле стал разделять ее с ними, как будто действительно был их сыном и братом. Постепенно, день ото дня
я входил в роль все более и более, узнавая соседей, дальних родственников
и своих товарищей детства, которых, как вы понимаете, я видел впервые.

Однако служение звало меня вперед. Прежде чем идти на встречу
с Иоанном, а мы условились встретиться с ним на берегу Иордана, я решил зайти в Кану Галилейскую. Там праздновали свадьбу, и я благодаря родственникам оказался среди приглашенных. Я не планировал здесь проповедовать, но вмешался случай. Так получилось, что гостям в разгар свадьбы не хватило вина. Удобное стечение обстоятельств, подумалось мне, чтобы начать творить чудеса и показать свою силу: мои метаморфозы
с вином быстро разойдутся и обрастут слухами, а затем надолго останутся
в людской памяти. Впоследствии так и случилось. Я распорядился тогда, чтобы наполнили водой шесть каменных кувшинов, и, поколдовав над ними, быстро изменил молекулярный состав воды. Это потребовало от меня совсем незначительных медитаций и минимума времени. Люди потащили от меня кувшины с водой, ставшей вином, крича и восхищаясь тем, что произошло. Хозяин, сын которого являлся женихом, удивлялся больше всех, особенно когда попробовал вино на вкус. Оно, даже к моему удивлению, оказалось
не молодым, а выдержанным.

— Посмотрите, — причитали тут и там гости. – Обычно хозяин выставляет сначала хорошее вино, а потом, когда гости выпьют, подает плохое, а тут все наоборот. Не иначе, какой-то смысл в этом заложен? Как ты это сделал, Иисус? – приставали они ко мне.

— Нет в мире ничего неизменяемого, — отвечал я им в ответ – за исключением вечно меняющегося мира вокруг нас. Сделать из воды вино, из камней хлебы, из дождя манну – все может сделать человек. И вы можете делать так, как я, если уверуете в меня и в то, что в каждом человеке заложен свет божественный и каждый может больше, чем думает, что может. Единственный ваш предел – ваш разум. Почему ищете вы чуда вдали от вас, почему кажется вам, что небеса от вас далеки. То, что ищет возвышенный человек, находится в нем самом.

— Чудные слова говорит он, — слышалось вокруг. – Как это возможно, чтобы обычный человек делал вино из воды и говорил с нами такими словами?  Не иначе, сам он не от мира сего.

«Вот они, первые зерна веры», — думал я между тем.

Через два дня я оставил Кану и ее жителей в полном недоумении. Произнесенные мной речи легли на благодатную почву: отовсюду слышались пересуды и споры, люди повторяли мои слова о том, что они являются носителями божественного света и говорили об этом с книжниками
до хрипоты.

Я между тем пошел к морю Галилейскому, чтобы выйти потом к реке Иордан. Тут, на побережье, я увидел двух человек, которые удили рыбу. Мы разговорились. Это были Симон и брат его Андрей. Мы порассуждали
о разном, о погоде в это время года, о рыбацких лодках и снаряжении,
об уловах и ценах на рыбу, и вскоре они спросили меня, не тот ли я человек, что превратил воду в вино на свадьбе в Кане Галилейской?

— Да, — отвечал я и повторил все, что говорил там гостям за праздничным столом.

— Чудны дела и слова твои, возьми нас с собой, куда бы ты ни шел, — попросил Симон. – Чувствую, что познаем мы с тобой неведомый нам свет. Будь отныне нашим учителем. Скажи, куда держишь ты свой путь, и мы пойдем за тобой.

— Иду на Иордан, — ответил я им кратко. – К Иоанну.

— Не к тому ли Иоанну на Иордан, что крестит народ водой?

— Именно к нему, — сообщил я. – Пойдемте со мной, и совершим обряд крещения.

В это время Иоанн, поджидая меня, жил в пустыне и крестил народ,
и к нему со всех сторон стекались люди. Симон и Андрей бросили свои сети и направились со мной, взяв в дорогу лишь немного рыбы и воды.

«Вот и первые ученики», — подумал я. Cам же в глубине души подивился, как легко приобрел своих первых попутчиков.

Я шел на встречу с Иоанном, не торопясь, останавливаясь в некоторых городах на продолжительное время. Так я надолго задержался в Копернауме, исцеляя немощных. Первым из них я заметил одного сухорукого старика,
как я узнал позже, не владевшего рукой уже сорок лет. Он не один год сидел на ступеньках храма и просил милостыню. Многие знали его. Скудное подаяние и мелкие монеты лежали у его ног.

— Что с тобой? – спросил я, чтобы завязать разговор.

— Я был еще юношей, работящим и сильным, когда у меня стала сохнуть рука, и никто не мог мне помочь, — пожаловался старик.

Вокруг нас начала собираться толпа людей разных сословий.

— Что сделаешь ты, если твоя рука станет рабочей? – спросил я. –Веришь ли ты, что это возможно?

— Я ничему уже не верю, — ответил он. – Но если моя рука снова нальется силой, я восславлю Господа нашего и буду приносить в храм часть доходов от своих дел.

Я прикоснулся к его руке.

— Подними ношу, что лежит на повозке, — указал я ему, и он выполнил мою просьбу. – Иди и работай, веря в свои силы.

Увидев такое чудо, свершившееся на их глазах, толпа гулко загудела, послышались возгласы удивления и ликования. Меня обступил народ.
Я подумал, что самое время начать говорить с людьми об их скрытых возможностях, о том, что именно человек является центром вселенной
и несет в себе частицу божественной энергии. Однако, если сказать это людям напрямую, они вряд ли поймут меня, и я решил пока говорить с ними околичностями.

— Знает отец ваш, в чем вы имеете нужду прежде, чем попросите его, –проговорил я. — Слово не имеет значения, а только то, о чем думаешь, мечтаешь искренне и втайне. Сказанное слово есть ложь. Потому и молиться прилюдно ни к чему. Жизнь вечную дает именно сын человеческий, и вы так же можете творить добро, как я, потому что каждый несет в себе печать Бога и восполняет Дух Святой. Я есть хлеб жизни, и приходящий ко мне не будет жаждать никогда. Так же и любой из вас станет питать мир добром
и любовью, если пребудет в слове моем, станет частью моей, поскольку люди – единственные вдохновляющие разумы в центрах бытия.

Едва я проговорил это, как подошли ко мне несколько человек.

—  Если ты способен творить такие чудеса, да еще говоришь нам, что мы тоже на это способны, то докажи нам еще раз силу свою, — обратился ко мне один из них. — Вот лежит человек, который много лет не встает на ноги. Подними его, и уверуем в то, что говоришь.

Я подошел к лежачем, прикоснулся к нему, сосредоточив всю энергию в своих руках, передавая ее больному, потом распрямился и сказал так громко, чтобы услышали все:

— Встань и иди!

Больной недоверчиво взглянул на меня, но, видимо, что-то внутри него стало происходить, что было неожиданным для него самого. Он изменился
в лице, оперся на правую руку, сел, потом неуверенно поднялся на ноги, сделал два-три шага и вдруг, к изумлению всех, бодро зашагал по площади.

Весть разнеслась по городу мгновенно. Ко мне стали стекаться прокаженные, лунатики и немощные со всякой хворью. Некоторых вели под руки, буквально волоча за собой. Я даже подумать не мог ранее, что желающих будет такое количество, и мне станет не хватать энергии.

— Осанна! — кричали некоторые из толпы. – Пришел мессия! Он исцеляет больных и расслабленных! Да сбудется реченное через пророка Исаию, который сказал: он взял на себя наши немощи и понес наши болезни.

Люди шли и шли, и через пару часов такой работы я почувствовал себя донельзя истощенным. Симон и Андрей под руки отвели меня на постоялый двор. Двое братьев Заведеевых, Иоанн и Иаков, и Филипп присоединились
к нам со словами: учитель, увидели мы свет великий, уверовали в тебя, позволь нам идти с тобой.

— Следуйте за мной, — сказал я им в ответ, — и свидетельствуйте перед людьми о делах моих.

Я пробыл в Капернауме несколько дней. Каждый день начинался
и заканчивался исцелением страждущих и моими проповедями перед собравшейся толпой, которая росла от раза к разу. Я не отказывал никому, пока не исцелил всех, кто ко мне обратился, а люди приходили даже
из соседних селений. Однако, пора было двигаться дальше, и, совершив десятидневный переход, я в сопровождении пяти учеников, достиг реки Иордан, где терпеливо ждал меня Иоанн, уже прозванный народом Крестителем.

Мы разыграли сцену, как условились когда-то. Завидев меня, Иоанн громко воскликнул, обращаясь к людям, собравшимся на берегу:

—  Крещу вас в воде в покаяние, но тот, кто идет за мной, сильнее меня. Не достоин я снять сандалии с ног его, и будет он крестить вас Духом святым. Соберет он зерно в житницы свои, а солому сожжет огнем неугасимым. Ибо он тот, о котором сказал пророк Исаия: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези ему. Мне самому надобно креститься
у него! – Иоанн указал на меня, картинно простерши руку в мою сторону.

— Оставь речи свои! Не время теперь былых пророчеств, а время правды настает, — отвечал я ему во всеулышание.

В сопровождении Иоанна, на глазах у множества людей я ступил
в воду и перешел на другой берег реки. И тут же гром сотряс воздух,
и набежавшие тучи пролились мощным и коротким ливнем. Народ, толпившийся вокруг, пал на колени, протягивая ко мне десятки рук.

— Скажи хоть слово! – кричали они. – Дай нам услышать правду!
Не покидай нас, не пролив на нас свет очей своих!

— Да пребудет с вами дух Истины ныне и вовек, — начал я. — Истины, которой мир не может принять, потому что не видит ее, а увидевший не понимает. Но только истинный Свет озаряет мир, и только Истина правит миром. Я на то пришел к вам, чтобы свидетельствовать об Истине. Всякий, кто от Истины, да услышит меня. Истинно говорю вам: нет ничего неизменяемого за исключением неизменно меняющегося состояния.

Сын человеческий правит миром, и без него нет бытия, нет миров и нет звезд. Воля же пославшего меня отца есть та, что из того, что он дал мне, ничего не погубить, но воскресить и воскрешать ежедневно. Такожде и вам надлежит воскрешать постоянно в течение жизни вашей. Ищите же прежде царства божия и правды Его, ибо все дано человеку, и в людях все есть.

Не выдумывайте о себе лишнего. Но знайте: вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям. Вы – Свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но ставят на подсвечнике, и светит она всем в доме.

Истинно говорю вам: если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно. А если душа твоя светла, то чего тебе бояться? Смотри на мир
с радостью и добром. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Добрые мысли приносят добрые дела. Да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела
и прославляли отца вашего небесного. Прибывает добра в миру от добра вашего.

Сила, которая есть во мне, есть и в вас. Поистине, душа ваша принадлежит небесам. Свет пришел в мир. Но есть люди, которые более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы, ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его. Поступающий же по правде и Истине идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны. Настанет время и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и Истине, ибо таких поклонников Отец ищет себе. Бог есть дух, невидимый и вездесущий,
и знающий о нем должен познать его в Истине. Не думайте, что я пришел нарушить закон и низвергнуть пророков: не нарушить пришел я,
но исполнить.

Я, как мог, старался дать людям ту информацию, ради представления которой задумал свою миссию. Я хотел донести до людей, что именно они
и никто другой во всем мире способны воспроизводить энергию, создающую жизнь на планетах и вообще во Вселенной. Эту энергию,
о которой люди молодых цивилизаций почти ничего не знали, гуманоиды Вселенной испокон веков называли божественным Светом и ее саму считали Богом. Как бы не изменялись люди внешне и внутренне, неизменным оставалось главное – способность генерировать и транслировать специфическую энергию, необходимую космосу. Именно этой способности, присущей только гуманоидам, всегда и всюду приносились в жертву все другие биологические характеристики как несущественные
и обеспечивающие лишь физическое существование гуманоидов. И так было во все времена и на всех планета, где проявлялось бытие, появлялась материя, текло время, произрастала жизнь, и где эта жизнь создавала носителей разума. Такая информация хранилась на похороненных в песках дисках Разума.

Без разумной жизни в космосе не может существовать никакая иная. Никакая иная жизнь не сможет не только «быть», но даже «стать», возникнуть. Термоядерная энергия звезд, этих солнц Вселенной,
не возникает ниоткуда и не исчезает в никуда. Это есть Абсолют. Закон сохранения энергии повсеместен и незыблем, и само время в «проявленной», материализовавшейся Вселенной только фиксирует события, возникая вслед за ними. Энергия потребляется гуманоидами, воспроизводится ими, видоизменяется, транслируется и потом снова проявляется в горении звезд. Звезды дают свет и тепло для существования разумной жизни на планетах,
а гуманоиды дают энергию, которая зажигает звезды. Таким образом обеспечивается круговорот энергии через ее расходование
и воспроизводство.

Люди всегда создавали себе кумиров, называли их богами, дающими жизнь, люди верили в некоего Творца, в то время как именно сами люди являются производителями тех частиц энергии, которая дает жизнь всему космосу. Эта энергия распространяется по Вселенной. Ее частицы в своем накоплении и последующем взаимодействии намного мощнее термоядерной энергии, потому что обладают необыкновенной потенциальной и реальной силой сверх параметров. Эта энергия распространяется быстрее скорости света, действует одновременно в разных направлениях, она всепроникающая и вездесущая. Она сама создает события, и вместе с ней начинается отсчет времени – совеобразного измерителя хода событий. Используя векторы движения, энергия, выработанная внутри людей, формирует новые пространства с бесчисленным множеством Вселенных. Эта энергия гуманоидов обладает всеми признаками, приписываемыми Богу в священных книгах, и в этом смысле она и есть Бог, потому что создает мир благодати
и Истины, в котором становится плотью. Так этим логосом, «словом», частицей, совокупной энергией творится мир

Не могу сказать, сумел ли я иносказательно донести до собравшихся людей свои знания. Они видели во мне мессию, пророка, кого угодно. Что ж? Приходилось играть по тем правилам, которые соответствовали времени,
в которое я сам себя отправил.

Но кое-кто меня отлично понял, и, когда я отошел от людей метров на сто, я увидел его – человека, сидевшего на огромном валуне и поджидавшим меня.

 

4.

Я увидел его еще издали. Закутавшись в плащ, накинув капюшон
на голову, он сидел на камне и терпеливо ждал, когда я окончу общаться
с людьми после крещения.

«Как быстро они меня вычислили, — подумал я. – Ведь не прошло
и месяца с моего появления в Галилее». Я сразу узнал этого человека. Сомнений не возникало: меня нашел Абендагов, так называемый свидетель Абаддона. При моем приближении он откинул капюшон с головы.
Я поразился: Абендагов совсем не изменился. Было даже такое впечатление, что как будто вчера мы расстались с ним в ниневийском дворце Ашшурбанапала, когда он отправлял меня, побежденного и посрамленного, восвояси из Ассирии.

Абендагов улыбался.

— Здравствуй, Иса! – приветствовал он меня. – Мы давно не виделись, но как только я услышал весть о новом пророке, появившемся в Тире,
а потом и в других местах, я запросил описание твоей внешности, и сразу понял, что это ты.

Я помрачнел.  Встреча не предвещала ничего хорошего.

— Так ты давно уже следишь за мной?

— Я же говорю: с тех времен, как ты появился в Тире. Ты ведь уже там неосторожно высказывался на известные темы. Мне сразу донесли. Так что слежу уже больше двух лет.

— И в Египте тоже были твои лазутчики?

— Нет, Иса. Я не стал никого посылать в Египет. Мне было понятно,
что ты обязательно вернешься сюда, в Иудею. В Египте агенту Времени сейчас делать нечего. Оставалось только дождаться твоего появления.

«Свидетелю Абаддона не откажешь в прозорливости,» — оценил я его действия.

— Почему ты подумал обо мне, Абендагов? Ведь за последние сотни лет по этой земле прошло немало пророков? Да и выгляжу я, как обычный иудей.

— Не скажи. Во-первых, не как обычный: не семитская у тебя все же внешность.

— А у тебя – семитская?

— Речь не обо мне. Почерк уж очень знакомый, Иса. Ни с кем не спутаешь. Мы же старые волки, не раз друг с другом грызлись. Опять самовольничаешь?

Я не ответил. Он кивнул сам себе.

— Конечно, самовольничаешь. Я слишком хорошо знаю ваш Совет, чтобы думать, будто они санкционировали твою миссию. Только Балтазар
да ты со своей верой в людей способны просвещать их о том, до чего они еще не доросли.

— Ты опять за свое? – раздраженно проговорил я.

— Да нет. Это ты за свое. Я лишь хочу в очередной раз предупредить тебя, что все зря: тебя не поймут, никто не оценит тебя
по-настоящему. Пожалуй, кроме меня. Я оценил. Поэтому я здесь.

— Пустой разговор, — проговорил я убежденно. – Посмотри на этих людей. Как ждут они слов Истины, слов о добре, правде, справедливости!
И ты говоришь, что все зря? Я дам им надежду. Второй раз тебе не удастся помешать мне, Абендагов, что бы ты ни делал!

— Думаешь?.. — Он скривил лицо. – И во второй, и в третий раз будет то же самое, что в первый. Твои слова слишком сложны для людей, а вещи,
о которых ты говоришь, наверняка будут поняты ими превратно.
Вот увидишь: они как всегда все извратят. Так что ты тешишь себя пустыми надеждами, Иса, а я делаю дело. Я говорю людям на понятном им языке –
в этом разница между нами.

— Знаю я твой язык: бей, грабь, убивай!

— Ты преувеличиваешь. Я людям говорю, что нет ничего такого, что нельзя было бы простить. Только заплати! Принеси кесарю кесарево, отдай богу богово, и делай то, что считаешь нужным. Попросту говоря, что хочешь. А последствия – это уже дело иное. О них не думай! Вот что я говорю, объясняю доходчиво. Причем, без всяких околичностей. И люди меня понимают, как понимали во все эпохи и во всех государствах.

— Ты поджидал меня, чтобы сказать об этом? Зачем? Я тебя тоже прекрасно изучил. Для меня твои слова не внове.

— Это я понимаю. — Абендагов поднялся на ноги. — Пока что я пришел просто показаться тебе. Хочу, чтобы ты знал, что я тоже работаю на святой земле. Наши пути опять пересеклись, и мы еще увидимся. Думаю, скоро.
А пока прощай, Иса. И мой совет: крепко подумай о том, что делаешь, и еще крепче о том, что собираешься сделать.

С этими словами он накинул капюшон на голову, взял длинную суковатую палку, похожую на жезл, и, повернувшись ко мне спиной, зашагал по дороге к югу.

Я смотрел ему вслед и такая мысль пришла мне в голову: «В одном-то Абендагов прав: мне стоит удалиться куда-нибудь прочь от людей
и обдумать ситуацию еще раз. Соперничество с Абендаговом может состояться, а это дело серьезное, и к нему надо подготовиться. Торопиться мне особенно некуда. Во-первых, начало моей миссии успешно положено: люди узнали обо мне, много чудесных исцелений засвидетельствовали мои возможности. Во-вторых, появились первые ученики, ловят каждое мое слово и разносят его по людям. Теперь действительно стоит дать время слухам разлететься по всем краям и достичь ушей власть предержащих.
На это неминуемо уйдет месяц, может быть, даже больше. В-третьих, прежде чем направиться в Иерусалим, нужно убедиться, что вести обо мне опережают мой приход, а уже потом следует продолжать путь. Надо найти уединенное место и подождать там.».

Так я решил про себя и вечером посвятил в свои планы Иоанна. Черный пес при его посредничестве передал все Варфоломею, который готов был уже присоединиться к нам. Новые сроки дальнейших действий были обозначены, и я удалился от всех в горную пустынную местность.

Не стоит подробно описывать мою жизнь там в течение месяца. Скудная пища, отсутствие удобных условий жизни – все это для меня
не стало чем-то ужасным: я был готов к этому. Черный пес регулярно навещал меня, появляясь неожиданно в один день и исчезая на другой.
Как правило, в его ошейнике я находил записки от Иоанна или Варфоломея
с последними новостями.

Пока я в одиночестве предавался размышлениям, время делало свое  меня и не находил, что еще больше возбуждало людей; служители синагог мечтали о встрече со мной, чтобы схлестнуться в непримиримом споре
и прилюдно унизить меня. Я мысленно потирал руки, хваля себя за умение правильно сориентироваться в событиях.

Неожиданно пришли плохие вести: был схвачен Иоанн. Над ним нависла смертельная угроза, и Варфоломей с черным псом вынуждены были бросить меня и заняться спасением Иоанна. Позже я узнал о проведенной ими блестящей операции. Иоанна спасли благодаря подмене, и ему,
хоть и с большим трудом, все же удалось покинуть застенки. Под видом Иоанна Крестителя был казнен совсем другой человек, преступник, голову которого поднесли на блюде царю и выдали за иоаннову. Самому же Иоанну пришлось раньше того времени, которое мы намечали, уйти на нелегальное положения, сменив имя и биографию. В конечном итоге такой поворот
не слишком повлиял на мою миссию.

Второе событие состоялось под самый конец моей жизни в пустыне.
Ко мне опять явился Абендагов. Как будто неожиданно. Однако, меня ему было не обмануть: внимание к моей персоне и миссии лучше, чем что-либо, доказывало, как он опасается моего влияния.

Он явился под вечер, когда черный пес меня покинул, и я, оставшись один, сидел у входа в пещеру. Солнечный диск плавал над пустыней, озаряя ее своими лучами. Жара спадала, но костер разжигать было еще очень рано. Тень какого-то человека легла сначала на порог моей пещеры, а затем он заслонил мне солнце. Я поднял глаза.

— Опять решил навестить тебя, — без приветствия заявил свидетель Абаддона. – Не говори, что не ждал меня.

Он был прав: все это время с нашей первой встречи я думал
об Абендагове и понимал, что вскоре мы увидимся, он опять меня найдет. Свидетель Абаддона обязательно предпримет еще одну попытку убедить меня закончить свою миссию, потому что не очень-то ему хотелось ввязываться в прямое противостояние с агентом Времени; гораздо лучше избавиться от меня втихаря, отговорить.

— Ты не переменил свои намерения, Иса? – спросил он довольно миролюбиво, усаживаясь рядом со мной за мой импровизированный каменный стол. Мы оба понимали, что это был риторический вопрос, заданный им только для затравки разговора. Можно было не отвечать,
и я промолчал.

— Зачем ты здесь? — задал он вопрос. – Ждешь, что придет к тебе народ
и провозгласит царем иудейским? Приходи, дескать, потомок Давида, царствуй! Хочешь добиться здесь того же, что однажды удалось в Ассирии? Стать царем?  Признайся. То-то доходит до меня слушок, будто явился в мир новый царь иудейский, да причем, как предсказано, из рода Давидова. Болтает народ. Ловко придумано!

Я молчал.

— Да, в Ассирии тебе удалось войти в царскую семью и даже стать наследником престола, – продолжал он. — Были большие планы, не так ли?
Ну и чем все кончилось? – съехидничал свидетель Абендагова. – Как оно повернулось-то, а? Если бы не я… Так, значит, это твоя начальная цель?

Он явно старался вывести меня из равновесия, ерничал, и поэтому
я продолжал угрюмо молчать.

— Чего молчишь и не отвечаешь? Знаю, ты очень голоден, зачем-то питаешься всякой всячиной, я бы даже сказал мерзостью, — проговорил Абендагов. — Но я не стану предлагать тебе сделать хлебом каменья,
что лежат здесь в большом количестве: ты и сам способен это совершить, была бы нужда, не так ли? Так почему не делаешь? Или пока не можешь?

— Не хлебом единым жив человек, — отвечал я ему.

— Ну да, — хохотнул он. — Мы-то с тобой знаем, что такое есть человек
и какой энергией он обладает.  Правда, к счастью, не каждый. Хорошо, что люди пока что сами этого не знают. Впрочем, ты, наверное, так не считаешь. Ты ведь идеалист, Иса, не так ли? Интересно, а можешь ли ты сравниться со мной своими возможностями? – неожиданно проговорил он.

— Что ты имеешь в виду?

Абендагов хитро прищурился и предложил:

— Вот находимся мы с тобой сейчас на высокой горе. Сам ведь ты забрался сюда для чего-то! Земля далеко внизу, рядом обрыв, внизу камни один другого острее. А вот сможешь, как я, броситься вниз и не разбиться
о них? Давай на спор! Докажи силу энергии своей! Слово тебе даю, если
не разобьешься, уйду со святой земли, всю ее тебе оставлю. Представляешь? А если я разобьюсь. Не станет меня, никто не будет донимать тебя своим присутствием, мешать… А? Заманчиво, Иса?

— Не искушай меня, Абендагов! Не буду я мериться с тобой нашими возможностями. Не хитри! Незачем мне чего-то доказывать тебе, пригодится еще энергия на добрые дела.

— Боишься, что не хватит? Интересно, спросил бы я,  для чего?

Я вдруг понял, что истинной причиной его прихода ко мне было намерение узнать о моих планах. Действительно, ему нужно было понять, насколько я нынче опасен для него.

«Кстати, а я ведь тоже не знаю, что задумано им. Не случайно появился Абендагов в этом времени! Что же ему-то здесь надобно? – задавал я про себя вопрос за вопросом. – Неужто нависла над этой землей страшная угроза?»

— Ты, Иса, молодой еще по нашим меркам человек, — начал между тем Абендагов свою длинную речь. – И ужасно симпатичен мне. Не знаю доподлинно, как там у вас, в Совете Истины, но что-то подсказывает мне, что, когда ты вернешься, если вообще вернешься, тебя ждет со стороны старейшин не слишком теплый прием. Ты, судя по всему, ослушник, так ведь? Один раз они уже отнеслись к тебе снисходительно – по молодости лет да в память о Балтазаре. Второй раз их реакция может оказаться куда как более жесткой. Не боишься оказаться под санкциями, не у дел, а то и вообще принудительно заснувшим? Взвесь все, Иса!

Абендагов помолчал, чтобы я успел проникнуться его словами.
И затем продолжил:

— Вот что я хочу без обиняков тебе предложить. Только не бурли, выслушай меня спокойно. Я предлагаю тебе стать моим помощником. Брось  свои идеалистские представления! Пустое все, поверь. Переходи ко мне.
Что тебе дал твой Совет Истины? Что сможет дать? Сотни лет ты служишь ему, а что выслужил? Как был бесправным мальчишкой на побегушках,
так им и остался. Только теперь не у Балтазара, а неизвестно у кого.

Я протестующе взмахнул руками.

— Ну ладно, — продолжал он, не реагируя на мой жест. — Балтазар-то хоть был личностью, каких мало! К тому же твоим учителем. А кто руководит тобой теперь? Кучка старых, безмозглых ослов, засевших на своем Тибете
и выдающих людям знания в час по чайной ложке? Кучка стариканов,
из которых песок сыпется. Да еще кичатся тем, что потворствуют прогрессу, продвигают цивилизации. Неужели тебе самому не смешно смотреть на них? Не возражай и говори ничего, помолчи. Если бы тебе самому не казалась их политика как минимум странной, ты не появился бы здесь.

Признаюсь, я подумал тогда, что во многом Абендагов был прав, давая старейшинам такую оценку. Теперь, по прошествии многих лет, я мог бы возразить ему на эти слова, знал, что ответить, а тогда молчал.  Тишина вокруг стояла просто мертвая. Догорал закат, диск солнца только что скрылся за горизонтом. Он продолжал.

— Подумай, Иса, какие дела мы могли бы вершить вместе. Ты человек талантливый, мыслишь куда как неординарно; мне такое и в голову прийти не может, что ты порой задумываешь. Я же вижу! Ты полагаешь, я тогда,
в Ассирии, принес сумасшедшую компенсацию только потому, что велел закон? Да за такую компенсацию я не только Балтазара, но и тебя мог бы убить. Признаюсь, сначала я подумывал об этом. И всё сошло бы мне с рук. Кстати, я все же стал домом Абадом. Так что я теперь не просто свидетель Абендагова. Я почти достиг степени полного бессмертия, а не только продолжительной жизни. Ты удивился при встрече, что я так хорошо сохранился? Вот как раз поэтому. Ну да это так, к слову. Продолжу.

Я внимательно слушал его.

— Ты можешь стать помощником дома, — продолжил он. — Первым помощником. Моего влияния хватит, чтобы сделать тебя таким, практически всесильным. Через какое-то время станешь домом. Все царства мира и его славу, все людские богатства и то, что им не принадлежит и принадлежать
не будет, даже то, что они не знают и не узнают никогда, все возможности
и невозможности пралайи станут со временем твоими, Иса! Ты станешь бессмертным. Кто еще даст тебе все это? Подумай сам!

Я горько усмехнулся в ответ.

— Да, заманчиво. Но как же плохо ты знаешь людей, Абендагов!
Как плохо ты о них думаешь. А ведь столько прожил! Ты полагаешь,
что знаешь о людях все. Знаешь их темные стороны, знаешь их тайные желания, читаешь их потаенные мысли, манипулируешь их сознанием.
А ведь ты и твои «друзья» так и не смогли остановить движение жизни,
и никогда не остановят. Это не в вашей власти. Энергии света всегда будет больше в этом мире. Тебе не удастся соблазнить меня своими посулами:
ни власти, ни богатств, ни вечной жизни я не ищу. Зря только тратишь свое красноречие, прибереги его для новых своих адептов, дом. Их ты сможешь одурачить эфемерными перспективами. А моих учителей, Совет Истины оставь в покое: наши отношения — это не твоя забота, за свои действия
я отвечу перед ними.

Абендагов встал, задумчиво прошелся туда-сюда.

— Жаль, — только и произнес он. – Я надеялся договориться. Теперь мне остается только противодействовать твоей миссии, какой бы она ни была.
Не вовремя ты появился здесь. Я надеюсь разрушить Иерусалим, как разрушил когда-то Микены. Думаю, с помощью римлян мне это удастся.
А ты мне как будто мешаешь, – он постучал пальцами по каменному столу. -Кстати, ты ведь еще не знаешь, как меня здесь зовут и какой властью я здесь обладаю.

— Кто же ты?

— Я первосвященник у этих фанатиков евреев, — похвастал он и от души рассмеялся. — Я ведь никогда не тороплюсь, на святой земле уже более тридцати лет, вот сделал карьеру, стал первосвященником. Как тебе это нравится? Умора просто, правда? – Он продолжал смеяться. — Люблю такие метаморфозы! Так что ты еще услышишь о Каиафе, обо мне то есть.
Как-нибудь мы с тобой встретимся, без этого не обойтись. А подумать,
так с другой стороны, может, ты мне даже поможешь, сам того не желая? Тоже вариант. Пока прощай, Иса! Будь осторожен, не упади с обрыва!

Он опять засмеялся и шагнул в темноту. Его шаги еще какое-то время были слышны, все более отдаляясь. Меня окружила тишина, теперь уже полная. Я мысленно прокручивая весь разговор с ним.

По сути, состоялся вызов. «Мы предполагали несколько иной ход событий, — размышлял я. — Если мои проповеди не встретят активного сопротивления со стороны священнослужителей и настроенной ими толпы, то всё ограничится тем, что уже есть: проповедями и чудесами.
Это программа минимум. Такой вариант изначально меня не устраивал, поскольку исключал из сценария само воскресение. Значит, появление дома Абада играет мне на руку, потому что можно предположить жесткое противодействие с его стороны. Если раньше я полагал, что сопротивление окажет духовенство и спровоцированная фанатиками толпа, то сейчас возник новый соперник, гораздо более искушенный и хитрый, который не будет действовать только под влиянием импульса. Неспроста Абендагов-Каиафа настолько заинтересовался моими планами, что не доверился своим помощникам, а счел возможным лично посетить меня два раза.
Его предложение перейти на их сторону, наверняка, не было серьезным.
Он играл со мной, предлагая, как он выразился, всю славу мира. Но наиболее интересны были его последние слова. Что он имел в виду, когда говорил, будто моя миссия может сослужить ему нужную службу? Какую помощь я невольно могу ему оказать? Поначалу моя комбинация казалась мне беспроигрышной: в любом случае, я выходил на казнь с последующим воскресением. Теперь же приходилось ждать неожиданностей. Надо будет держать ухо востро.»

 

Я посчитал, что мое отшельничество, длившееся сорок дней, было достаточно долгим для распространения слухов обо мне по всей Иудее, Галилеи, Десятиградию, Самарии и прочим местам земли обетованной.
Надо было идти дальше, но времени до Песаха было еще много, поэтому
я решил вернуться в Галилею и пройтись по разным городам.

На половине пути с горы меня ждали ученики. К ним присоединились Варфоломей и еще несколько человек. Был среди них и Иуда Искариот, все время глядевший исподлобья глазами побитой собаки. Черный пес, появившийся неизвестно откуда, рычал на него, и шерсть на его холке воинственно дыбилась. Я погладил собаку, чтобы она успокоилась.

Мы спустились вниз. Тут у подножия горы нас ждало много людей.
Я сел на возвышении и задумался: какими словами сказать то, что хотел.
А хотелось сказать им как можно доходчивее, что радость и страдание – два начала и венца Вселенной, которые способствуют и препятствуют, существуют и замирают, создают и уничтожают. Они рождаются в людях
и транслируются ими. Люди страдают физически и ментально как биологические объекты, но радость делает их богами. Радость абсолютна
и справедлива. Человек рожден для радости, вдохновения и восторга.
Эти чувства — явления высшего порядка, которые может испытывать лишь человек в краткие, но повторяющиеся мгновения своей физической жизни. Радость, любовь, восторг и вдохновение создают в каждом человеке такую высокую энергию, которую может создать только гуманоид, обладающий высокоразвитым мозгом, высоким уровнем нервной деятельности
и специфической энергетикой души. Человеком создается уникальная
по своим свойствам энергия, которую можно назвать божественной, так как она транслируется в космос и зарождает Вселенные.

Я оторвался от своих дум.

— Существуют две истины о страдании и его возникновении, — тихо, как бы про себя начал я. — В чем причина страданий? В неуемности ваших желаний. Однако эти желания не ведут к счастью. Если они неисполнимы, они приносят печаль, если исполняются – скоротечны и ведут к страху их потерять. Но вы продолжаете желать вновь и вновь, и эта ненасытная жажда ведет вас от одного страдания к другому. Привязанность ко всему земному несет страдание. Но есть другое страдание – телесное, и боль от этого страдания также меняет мир в худшую сторону. Страдание порождает страдание, как зло порождает зло. Только радость приносит добро и только она угодна Богу. Не искушайте Господа Бога своего, не думайте о черном, думайте о хорошем, ибо дурная мысль ваша обретает плоть уродливую,
а мысль добрая – плоть прекрасную. Смотрите на мир весело и с радостью, ибо страдание преходяще, а радость вечна. Если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно.  Если око твое станет светлым, то все вокруг тотчас посветлеет.

Я иносказательно хотел донести до людей мысль, что только радость, добро, хорошие мысли людей создают ту энергию, которая сотворила
и продолжает постоянно творить все, что окружает их. А страдания вообще
(и физические, и духовные) и те, что возникают от их неуемных желаний, приносят в мир только черную энергию разрушений и бед. Настоящий враг находится не вовне. Он внутри людей, и его зовут: гнев, зависть, страх.
А душа человека требует радости, как топлива для собственной работы.                                                                                                                     — Если рука не ранена, можно нести яд в руке. Яд не повредит не имеющему ран, — продолжал я. — Кто сам не делает зла, не подвержен злу.  Не отвечайте злом на зло, иначе злу не будет конца. В ответ на обиду поцелуйте врага своего, и ему станет намного больнее. Отвечайте всегда только добром, только так можно сделать этот мир лучше. Отвечайте добром или не отвечайте никак. Если вы отвечаете злом на зло, то зла становится больше.  Истинно говорю вам: всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; ежели кто скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной. Мирись
с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник
не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя
в темницу. Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас, потому что они подвигают вас становиться лучше. Молитесь за обижающих вас и гонящих вас, ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? Всякий, творящий злое, не идет к свету. Поступающий по правде и Истине идет к свету. Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего. Настанет время: истинные поклонники будут поклоняться Господу в духе и Истине.

Я пытался сказать ученикам своим и людям, собравшимся вокруг,
что без восторга и вдохновения душа человека не может ничего создать, потому что душа – это еще не частица Бога. Это один из составных элементов, способствующих созданию, проявлению и транслированию энергии высшего порядка – «божественной энергии». Способность человека вырабатывать «божественную энергию» свидетельствует о том, что гуманоид с планеты Земля является богочеловеком. Не потому человек есть богочеловек, что он является вместилищем «божественной энергии»,
а потому, что он сам производит божественную энергию. Потому он
и Творец.

— Освободи душу от страха и зависти и станешь свободным, — продолжал я. — Щедрое сердце, добрая речь — путь к Истине. Если ты заглянешь в своё сердце и не найдёшь там ничего плохого, то о чём тебе беспокоиться? Чего тебе бояться? То, что ищет возвышенный человек, находится в нём самом. То, что ищет маленький человек, находится в других.        Я сделал перерыв. Смотрел в глаза людям и старался понять, дошли ли до них мои слова, поняли они мою мысль или она осталась ими
не воспринятой. Я был убежден, что человек должен познать, каким образом он явился в мир. Мы можем называть богами кого угодно  — Ману, Риши, Питри, Праджапати, Дхиани-Будд, Коганов, Мелха, Бодхисаттв или идолов, но правда в том, что человек сам является вместилищем Вселенной.
Пока не соединятся энергия земли и энергия души в человеке, не будет Святого Духа и не состоится закон вращения энергии, не будет создаваться мир.

— Все дано Богом, — говорил я. – Все есть в людях. Не выдумывайте
о себе лишнего. Сила, которая есть во мне, есть и в вас, есть в любом человеке, но не каждый может пользоваться этой силой, а подчас использует ее, не отдавая себе в том отчет. Жизнь вечную дает сын Человеческий, поскольку на нем печать Бога. Слово, частица Света становится видимой плотью, и обитает с нами, полное благодати и истины, следуя высшим законам. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; Отец наш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?  Ищите же прежде Царства Божия и правды его. Вы от мира сего, а я уже не от сего мира. Но не написано ли в законе вашем: я сказал: вы боги? Потому
и говорю: я Сын Божий? И вы тоже сыны Божии. Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих, — говорил я им, имея в виду слово как частицу той энергии, что исходит из Вселенной. – Слушайте же меня! Да сбудется реченное через пророка Исаию, который предрекал: народ, сидящий во тьме, увидит свет великий, и сидящим в стране
и тени смертной воссияет свет. Только род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка. Истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха. Красивые слова
и льстивый вид редко сочетаются с истинной добродетелью.
Лучше иметь бриллиант с изъяном, чем камешек без него. Красота скрыта
в душе вашей и всё обладает красотой, но не все её видят. А посему какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?           Поднялся тут Иуда Искариот и обращаясь к другим ученикам, Фоме
и Варфоломею, сидящим рядом с ним, спросил их с удивлением, но так громко, что его услышали все:

— Откуда такие премудрость и силы у него? Не плотников ли он сын? Не его ли мать называется Мария? А братья его Иаков и Иосий, и Симон,
и Иуда, и сестры его — не все ли между нами?

И все слышали Иуду, но никто не ответил ему. Его вопрос повис
в воздухе. Однако я тогда не придал этому значения.

 

6.

 

Долго ли, коротко ли длилась моя беседа с учениками и другим народом, но вдруг вышел из толпы прокаженный. Люди расступились, боясь прикоснуться к нему. А он поклонился и впервые назвал меня Господом.

— Господи, — попросил он, – если смилуешься, очисти меня!

Я, не боясь, прикоснулся к нему, и он тут же очистился от скверны. Сначала в присутствие всех обесцветились красноватые пятна на его коже, потом стали исчезать и исчезли без следа уплотнения на теле и наросты и, наконец, появились на лице брови, а на глазах ресницы.

— Смотри, никому, кто не видел, не сказывай про то, — тихо велел я ему. — Но пойди, покажи себя священнику и принеси дар, какой повелел Моисей.

Все люди вокруг нас замерли в немом изумлении.

— Что это? Что видят глаза наши? – спрашивая друг друга, стали восклицать они, когда прошел первый шок от увиденного. – Прав прокаженный: не иначе, Господь спустился к нам с небес. Вот отчего столь мудры речи его!

Я оставил людей, причитающих на все лады и с группой моих учеников уединился в доме одного военного, в селе, стоящем недалеко от горы.
Этот военный — сотник так настойчиво приглашал нас, что мне стало любопытно, чем вызвана его настойчивость. Приглашая меня, он назвал меня Господом, уже во второй раз в этот день.

— Слуга мой давно лежит в расслабленном состоянии и жестоко страдает, – проговорил он. – Люблю его, поскольку что говорю слуге моему: сделай то или другое, и он делает. Господи! Недостоин я, чтобы ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой.

Подивился я словам его, вспомнил разговор свой с Абендаговом.
«Вот, — возразил я ему мысленно. – А ты людей за грязь держишь. А смотри: попросил сотник не за себя, или воинов – товарищей своих, или скот свой.
За слугу попросил, человека чужого ему, в услужение данного. Нет, плохо ты знаешь людей, дом Абад». Сотнику я пообещал, что приду и исцелю его слугу, а ученикам своим, следовавшим за мной, сказал:

— Удивительно мне: нигде я не встречал веры такой. Истинно говорю вам: вот уж вижу, как многие придут отовсюду и уготовано уже для них место в Царствии Небесном, а иные, живущие там, будут низвергнуты оттуда во тьму внешнюю, и участью их станет плач и зубовный скрежет.
Иди, сотник, в дом свой и по вере твоей будет тебе.

Так я сказал в присутствии учеников своих, и выздоровел слуга сотника в тот же час. А Иуда Искариот опять громко проговорил:

— Полны тайного смысла слова твои, учитель. Но почему ты позволяешь называть себя Господом? Один у нас Господь авраамов,
а другого не знаем и отродясь не ведали!

Тишина воцарилась вокруг нас. Никто из учеников моих ничего
не произнес более. Только черный пес, не отходивший от меня ни на шаг, глухо зарычал в ответ на второй вопрос Иуды.

— За кого люди почитают меня, сына человеческого? – спокойно спросил я стоявших вокруг учеников. Они молча переминались с ноги
на ногу.

— Одни за Илию, другие за Иеремию, а иные за одного из пророков, — ответил, наконец, за всех Андрей.

— А вы за кого меня почитаете?

Симон же сказал:

— Ты – Христос, сын Бога живого.

Я выдержал паузу.

— Знайте: если вы сами не определите, кто вы, это сделает за вас кто-то другой, – проговорил я.- Учитель приходит, когда ученик готов. Называйте меня про себя как угодно, только знайте, что я сын человеческий, такой же, как любой из вас. И тот, кто последует за мной, станет первым среди вас.

На этом вопрос моего статуса был закрыт. По крайней мере, мне так хотелось считать, но в глубине души я знал, что его еще поднимут не раз
и не два.

Мы ходили по земле обетованной из города в город, и вскоре пришли
в Вифанию. Здесь впервые мне довелось воскресить человека, уже четвертый день находившегося при смерти. Это был Лазарь. Произошло все так. Марфа и Мария, сестры Лазаря, прислали ко мне сказать о горе своем.

— Знаем мы, — передали мне их слова, — что все, чего ты не попросишь
у Бога, он тебе даст. Приди, соверши чудо!

— Пойдем к ним в Иудею, — сказал я своим ученикам. – Увидите, на что способен сын человеческий. Воскреснет Лазарь на ваших глазах.

Но возразили мне Варфоломей и Фома:

— Неразумно это, учитель. Неразумно идти туда. Дошли до нас сведения, что многие в Иудее хотят твоей гибели.

— Ничего, — сказал я им. – Кто ходит днем, тот нет спотыкается. Идите со мной и ничего не бойтесь! Увидите Свет мира сего.

Вифания же была близ Иерусалима, всего стадиях в пятнадцати,
и многие из иудеев (а много их было) пришли к Марфе и Марии утешать их
в печали. Те же, едва увидев меня, громко запричитали на два голоса.
И в третий раз был я здесь назван Господом, и опять не стал возражать им.

— Воскреснет брат ваш, — только и сказал я им в ответ. А людям, собравшимся вокруг, громко проговорил: я есть и воскресение, и жизнь.
Если верите в то, что говорю вам, то коли и умрете, оживете.

Я подошел к пещере, где лежал Лазарь и распорядился, чтобы отвалили валун, загораживающий вход в нее. Двое родственников умершего подскочили к нам и открыли вход в пещеру. Я картинно возвел очи к небу
и произнес для народа, собравшегося вокруг меня:

— Отче! Знаю, слышишь и видишь ты меня. Позволь помочь сестрам
в их горе. Лазарь, иди вон!

В полной тишине прошла томительная минута ожидания, и вдруг
в проеме пещеры показался покойник, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, а лицо его было обвязано и скрыто платком.                     — Развяжите его, пусть идет, — распорядился я.

Тогда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших,
что произошло, пали ниц, протягивая ко мне свои руки и пытаясь дотронуться до моих одежд. Успех был полным.

Вечером, увидев, что я удалился ото всех, ко мне, крадучись, подошел Варфоломей. Он огляделся по сторонам, убедился, что мы одни и тихо проговорил.

— Нам нужно кое-что обсудить с тобой, Иса. Причем откладывать разговор нельзя, всё очень серьезно.

— Говори, — согласился я. – Вокруг ни души. Что случилось?

— Вчера я встречался с Иоанном.

— Так вот где ты пропадал весь день. Как он?

— Нормально. Передает тебе привет. Нам удалось вытащить его
из тюрьмы, об этом я тебе уже рассказывал. Сейчас живет у одного знакомого, старается пока не выходить из дома без острой нужды.

— Ну хорошо. А еще что?

— Дальше – хуже, — нахмурился Варфоломей. – Вести тревожные, и им можно верить. У Иоанна в тюрьме образовались интересные знакомые
из разных кругов. В том числе, из круга первосвященника. Ты же знаешь,
как хорошо Иоанн обучен заводить нужные знакомства. Так вот.
В Иерусалиме очень обеспокоены твоим появлением. Очень! – Со значением повторил Варфоломей. — И в первую очередь – в кругу первосвященника, Каиафы. Ему докладывают каждый день о том, что ты творишь. Пересказывают речи. Перевирают их на все лады. Такое впечатление,
что кто-то из твоего ближнего круга доносит до ушей Каиафы все, что тут происходит. И очень подробно. Во дворце прокуратора, Понтия Пилата, тоже в курсе. Так что ты — в центре внимания.

— Это хорошо.

— Хорошо?

— Ну да, хорошо. Мы на это и рассчитывали, если помнишь, не так ли? А то, что обеспокоен Каиафа, для меня не новость: он был у меня, совсем недавно. Мы разговаривали.

Варфоломей удивленно поднял брови.

— Каиафа? Ты говорил с ним?

Я кивнул.

— Ты знаешь, кто это, оказывается?.. – Я выдержал небольшую паузу. — Абендагов! Теперь – Каиафа.

Варфоломей был в шоке.

— Абендагов-Каиафа?.. Здесь?.. Откуда?

— Ты хочешь спросить, откуда он узнал о нашей миссии? Не знаю.
Но полагаю, это простое совпадение.

— Почему ты так решил?

— Из его вопросов. Мне кажется, у него был свой расчет на это время
и место. А тут я! Это так же неожиданно для него, как и для меня.

— Совпадение… Невероятно! — Задумчиво проговорил Варфоломей.

— Так что говорят про меня в доме первосвященника?

— Во-первых, из уст в уста передают рассказы о твоих чудесах. Идут пересуды. Якобы, ты знаешь о людях то, что они скрывают даже от родных. Слепые у тебя прозревают, безногие начинают ходить, немые говорить. Остается только летать или ходить по воде.

— Кстати, хорошая мысль, — заметил я.

— Во-вторых, люди обращаются к тебе: Господи, а ты их не оговариваешь; воспринимаешь как должное. Куда это годится? А теперь еще лучше: прошел слух, что ты есть не кто иной, как царь Иудейский.

— Я этого не говорил! – возмутился я.

— Мне ли не знать? – риторически согласился Варфоломей. – Но слухи ходят. И кстати, это утверждение, что ты новый царь Иудейский вызывает наибольшее беспокойство у прокуратора.

— Это понятно. Прямое посягательство на римскую власть.

— Да, провокация к бунту. Здесь у римлян со священниками оценки совпали: ты весьма опасен. У Каиафы собирался совет, обсуждали, что им предпринять. Дескать, если все так и оставить, как есть, люди уверуют в тебя, а потом римляне пришлют войска и камня на камне не оставят. Людей перебьют.

— Интересно получается! – воскликнул я — Ведь Каиафа, как я его понял, этого и добивается. Выходит, мы ему невольно помогаем. Не дело.

— Хорошо, что он один такой.

— В том-то и вопрос: один ли?

— В общем, большинство на совете решило: чтобы избежать массовых репрессий, тебя следует убить. Так и сказано было: пусть лучше один умрет за народ. Кто тебя увидит, приказано донести о тебе властям, чтобы арестовать. Вот так-то.

— Кстати, а что им мешает арестовать меня в любой момент? Я не прячусь, хожу и проповедую открыто. Приходи и бери.

— Думаю, они не хотят арестовывать тебя принародно. Может, ждут удобного момента, когда ты останешься один. Иоанну рассказывали,
что на совете именно Каиафа был против того, чтобы брать тебя немедленно. Он вообще выступал за то, чтобы тебя судить, а не убивать втихомолку.
Тебе не кажется, что в этом есть какая-то непоследовательность?

— Нет, не кажется, — возразил я. – Не забывай, кто он есть на самом деле. Каиафе нужно создать вокруг меня как можно больше возмущения.
Чем больше народа станет восхищаться мной, тем ему лучше: больше будет смуты. Так что, на его взгляд, расправляться со мной еще рано. Он уже понял, что я не остановлюсь на полдороге, и решил использовать мою миссию в своих целях. К тому же, он не знает наверняка, что я задумал, поэтому будет ждать развития событий.  Каиафа хитрец. Опытный хитрец. Живой я ему пока что полезней, чем мертвый. Так что, какое-то время у меня еще есть.

— Тем не менее будь настороже.

— Не для того все начато, чтобы быть настороже, — отвечал я Варфоломею. – Но в одном ты прав: раньше времени на рожон лезть
не стоит. Скажи мне лучше, как ведут себя мои ученики, что можно отметить?

— В основном, поражены твоими речами и делами. Симон пытается быть лидером среди них, Андрей открыто восхищен, Фома сомневается, ему нужно все увидеть самому, потрогать, такая уж натура. Иуда больше молчит и слушает, чем говорит. Иногда время от времени куда-то пропадает
на день-другой. Видели, как позавчера в храме он о чем-то беседовал
со странными личностями. О чем, не известно: говорили очень тихо, все оглядывались. Черный пес почему-то его невзлюбил, рычит на него, когда тот близко подходит к тебе.

— Я заметил.

«Все идет, как задумано, — подытожил я про себя. – События развиваются стремительно, но время у меня еще есть. Надо продолжать в том же духе.»

Я понимал обеспокоенность Варфоломея. Даже ему и Иоанну
не раскрывал я своей задумки о воскресении: слишком уж самонадеянным было мое желание. А возможности мои, скажи я своим единомышленникам все, как есть, вообще были бы расценены ими как недостаточные. Да я и сам, как уже писал здесь, сомневался, все ли у меня получится. В противном случае меня ожидала действительно мучительная смерть.

Сомнения и страх накатили на меня волной, бросило в холодный пот. Казавшееся далеким вдруг оказалось ближе, чем я думал. Хорошо было отвлеченно думать о пытках и казни. Совсем по-другому это ощущалось здесь, на месте событий. Хватит ли у меня смелости пройти через все, хватит ли духу испить свою чашу до дна? В какой-то момент малодушно захотелось все бросить. Зачем мне это? Почему опять надо больше всех?
Во имя достойной части человечества? Где она, так называемая достойная часть?

Я встряхнулся. Варфоломей спокойно наблюдал за мной, не мешая моим думам. Понимал ли он, что творится у меня на душе? Во всяком случае, мне казалось, что так и есть. Черный пес, во все время разговора лежавший
у моих ног, ласково лизнул мою ладонь.

— Завтра пойдем в Ефраим. Оттуда к морю, а затем в Иерусалим.
До иудейской пасхи остается не так уж много времени. Надо еще многое успеть.

 

 

Мы совершили скорое путешествие и за несколько дней дошли
до Ефраима. Когда мы вступили в город и подошли к синагоге, то увидели большое скопление людей. Слух о моем приходе, кем-то уже принесенный, собрал вокруг храма массу народа. В самом же храме, пользуясь ажиотажем, бойко шла торговля всевозможным товаром.

К нам подошел один из начальников стражи. Назвался Никодимом
и тихо произнес:

— Нам приказано арестовать тебя, Иисус, но я не стану этого делать.
Я прикажу охранять тебя, потому что верю тебе. Мы будем стоять в стороне, и если возникнет нужда в нас, пошли за нами кого-либо из своих учеников.  А после зайди в дом, что стоит напротив храма, хочу просить тебя снять горячку с тещи моей.

Я пообещал Никодиму отблагодарить его за доброту.

— Но прежде чем очистить одну из дочерей Господа, дай сначала очистить храм Господень от мерзости, в нем поселившейся.

И, сказав это, я вошел в храм, где шла бойкая торговля и меняли деньги. Я разогнал продающих волов и голубей со словами: возьмите это
и выйдете отсюда вон. Не оскверняйте дом отца моего делами торговыми!
Я переворачивал столы и лавки, метал в торговцев фрукты и рыбу, на пол летели штуки материи. Ко мне присоединились мои ученики и прочий народ. Начался невообразимый погром. Напрасно торговцы взывали к Никодиму
о помощи: он со своей стражей не стал мешать мне.

— Лисицы имеют норы и птицы небесные – гнезда, — гремел мой голос под сводами синагоги. — Во что превратили вы храм Господень?  Не имеет сын человеческий, где ему приклонить голову. Дом Господа домом молитвы наречен. Вон из храма моего!

Вскоре в храме не осталось ни одного торговца и менялы. Я стоял
на верхней ступеньке храма, выйдя из его дверей, когда ко мне подвели слепого, просящего о помощи. Я сделал слепцу брение: поднял прямо
со ступеней и собрал в горсть грязь и пыль, сдобрил все своей слюной
и приложил к его глазам. Он умылся, прозрел, и во всеуслышание возопил: пророк. Такому чуду дивился весь народ, собравшийся на площади. Люди спрашивали друг у друга: не это ли Христос, сын Давидов? Стена людей придвинулась ко мне —  каждый со своей бедой. Только через час я смог прийти в дом Никодима, где в горячке лежала его теща. Я коснулся ее руки,
и горячка тут же оставила ее. Женщина встала с постели и приготовила нам обильное угощение со словами:

— Господи, ты взял на себя наши немощи и понес наши болезни!

Я еще подумал тогда: «Всякая немощь от прошлых грехов, своих ли нынешних или прошлых. А ведь скажут потом, будто я грехи чьи-то беру
на себя. Вот уж чего я никогда не имел в виду!»

А была суббота.

Едва мы завершили трапезу, как в ворота дома постучали. Никодим вышел узнать, что случилось и, вернувшись через некоторое время, сообщил, что на площади собралась целая толпа возмущенных людей, которые хотят поговорить со мной. Я не преминул выйти к ним. Несколько человек были особенно активны. Держа под мышками святое писание и какие-то свитки, они размахивали свободными руками, призывая остальных разделить с ними их возмущение.

— Что привело вас ко мне? – спокойно спросил я. – Или какая беда стряслась у вас?

— Он еще издевается над нами! — Возопил стоявший ко мне ближе всех. — Не суббота ли сегодня? И почему в субботу ты делаешь свои дела? И вот, учеников своих, и прочих людей учишь делать, что не должно делать
в субботу!

— Ничего не могу я творить сам от себя, а только по велению Господа
и Духа святого! – отвечал я им. – Но напомню вам писание. Разве вы
не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? Как он вошел в дом Божий и ел хлеб, который не должно было есть ни ему,
ни бывшим с ним, а только одним священникам? Или не читали вы в законе, что в субботы священники в храме нарушают субботу? Но истинно говорю вам, что сын человеческий — больше храма, он есть господин и субботы. Наступает время, в которое все, даже находящиеся в гробах, услышат голос сына человеческого и станут творить добро, в субботу и в воскресение,
и в любой день. Кто из вас не вытащит в субботу овцу, попавшую в яму?
Так неужели человек хуже овцы? Человек больше храма! И в субботу ему должно делать добрые дела!

Возмущавшиеся люди на время замолчали и стали прислушиваться
ко мне. Я воспользовался этим и в очередной раз решил поговорить
с ними о великой роли человека в этом мире. «Как сказать так, чтобы они меня поняли? — лихорадочно соображал я. — Человек сам является частью бога, поскольку только он на Земле может создавать и транслировать специфическую энергию, которую называют божественной, или Святым Духом. В силу такой способности человек действительно является центром Вселенной, а планеты и звезды существуют в зависимости от того, сколько производится людьми божественной энергии. Душа и тело участвуют в этом процессе. Человек рождается и живет для радости и восторгов, и через них — для производства божественной сверхэнергии. Истина состоит в круговороте, изменении и перерождении божественной энергии, проходящей путь от звезд к человеку и обратно, сохранении энергии, являющейся материей, словом, частицей. Но как об этом сказать?»

— Душа принадлежит небесам, а тело земле, — проговорил я. – Слушайте меня! Только тот, кто рожден от воды и духа, войдет в Царствие небесное;
и кто соблюдает слово мое, тот не умрет вовек. Душа – это искра, оторвавшаяся от пламени живого духа, и что есть сокровище света,
как не вместилище душ до их переселения в тела людей? Слово, эта частица, перерождаясь, становится нашей видимой плотью и обитает среди нас, полная благодати и Истины. И что есть очищение душ как не отделение
от наносных остатков и передача очищенного во вместилище Света. Должно вам, сынам человеческим, родиться свыше. Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь повсюду, а еще не знаешь, откуда от исходит и приходит
к тебе. Посему говорю вам: всякий грех и хула простится человеку, а хула
на Духа не простится; если кто скажет слово на сына человеческого, простится ему, а если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему
ни в сем веке, ни в будущем. Или признайте дерево хорошим и плод его хорошим, или признайте дерево худым и плод его худым, поскольку дерево познается по плоду. И не бойтесь убивающих тело, а бойтесь более того, кто может вместе и тело, и душу погубить.

Я ощутил по реакции людей, что они не понимают меня.  То, что я говорил, было слишком сложно для них. А как сказать еще проще? Среди людей между тем произошло волнение, послышались говор и грозные реплики. Кое-кто из людей, не понявших меня, с укоризной проговорил, обращаясь ко мне:

— Мы – ученики Моисеевы, а чему ты учишь нас? Для чего смущаешь народ необыкновенными речами? Один у нас Бог, и не дано другого!
Для чего ставишь ты человека вровень с ним, единственным? Кто ты есть,
и кто свидетельствует о тебе?

— Я пришел сказать вам об Истине, чтобы невидящие прозрели.
Как отец небесный имеет жизнь в самом себе, так и сыну человеческому дал иметь жизнь в самом себе. Вы посылали к Иоанну Крестителю, чтобы засвидетельствовать об Истине. Он был светильник, горящий и светящий;
и вы хотели малое время порадоваться при свете его. Я же имею свидетельство больше Иоаннова: самые дела мои свидетельствуют обо мне. Вы говорите, что сыны человеческие слабы, а я говорю вслед за пророками: вы Боги. Вы говорите, что не видели всемогущих сынов человеческих,
а я говорю: смотрите. Если бы вы были слепы, то не имели бы на себе греха; но как вы говорите, что видите, то грех остается на вас. Пославший меня отец сам засвидетельствовал обо мне. Вы же ни гласа его никогда
не слышали, ни лица его не видели, но верите в него. Почему же не имеете слова его, пребывающего в вас, не веруете тому, которого он послал?
Почему не слышите вы слов моих и не следуете словам моим? Не принимаю славы от людей, но знаю вас: вы не имеете в себе любви к Богу. Исследуя Писания, вы думаете через них иметь жизнь вечную? А они тоже свидетельствуют обо мне. И поскольку несу в себе частицу отца небесного, посему и говорю вам истинно: как отец наш небесный может судить каждого из нас, так и я судить вас могу. Но не судить, а спасти вас пришел.

Я повернулся к толпе спиной и вернулся в дом. Группа моих учеников ушла с улицы вслед за мной. Здесь были Симон с Андреем, постоянно следовавшие за мной, Фома, Филипп с Матфеем, Валфоломей с Иудой.
Все были потрясены резкостью моих речей и молчали. Один Иуда, потупив глаза и не глядя на других учеников, все же задал свой вопрос:

— Скажи нам, учитель! Каким же знамением докажешь ты людям,
что имеешь власть судить других? Ведь не обличен ты ни духовной,
ни светской властью?

Вопрос его показал, что даже ученики, столько дней проведшие
со мной, не верят до конца в мои слова и не понимают их.

— Пусть разрушат храм иудейский, который строился сорок шесть лет,  и я в три дня воздвигну новый, — ответил я Иуде, оставив учеников своих
в полном недоумении, поскольку хорошо помнил, что для создания своего необычного образа пока не следует всё объяснять до конца.

В это время в коридорах послышались шаги, и в комнату вошел Никодим и сопровождавший его стражник.

— Беда! – с порога сообщил он. – Толпа людей, еще недавно приветствовавшая вас, теперь пришла в волнение. Я не смогу долго удерживать ее, и здесь вам находиться теперь небезопасно. Люди требуют, чтобы вы покинули город. Я выведу вас через черный ход, стража проводит до городских ворот. К сожалению, большего я сделать не смогу: и так я ослушался приказа арестовать вас.

— Не беспокойся, Никодим, — успокоил я начальника стражи. – Тебе
не будет наказания. Мы тотчас покинем город, а ты поступком своим уготовил себе место в Царствии небесном.

Мы спешно покинули Ефраим, убедившись еще раз в непостоянстве людской симпатии. Мне не впервой было тайком покидать города и здесь,
и в Сирии, и в Египте. Практически везде слова мои воспринимались как вызов традиционным взглядам, поэтому я отнесся к очередному изгнанию
из города философски.

Мы двинулись на север к Галилейскому морю. Я очень хорошо запомнил сомнения своих учеников в моем праве распоряжаться людскими судьбами, которое за всех выразил Иуда. Понимал, что для пущей убедительности должен чем-то так поразить учеников, чтобы они стали безоговорочно доверять мне. Фома простодушно наивен и открыт. Иуда иногда выражается исподволь, но суть их вопросов проста: сомнение. О чем тут говорить, если даже воскресение Лазаря не стало для них решающим доказательством моих возможностей. А знали бы они, сколько своей
и призванной мной энергии я потратил на воскресение человека! И все было сделано с виду легко, без натужных усилий. Я по праву мог бы гордиться тем, как это совершил. Недаром только Варфоломей по достоинству оценил мои действия: уж он-то знал, какие усилия в действительности были мной приложены. А ведь это только первый шаг. Далее я должен убедить их в том, что каждый человек сможет совершить такое. Помочь ученикам раскрыть свой потенциал. Ради этого я пришел к ним. Проблема вставала в полный рост: если уж я не смогу до учеников донести свои мысли и Истину, то что говорить тогда о людях, которые и увидят-то меня один раз в жизни,
и услышат речи мои только однажды? Как ни больно осознавать такое,
но получается, что исключительно чудо может быть убедительным фактором. Недолго думая, я выбрал для демонстрации своих возможностей стихию.

Мы подошли к Галилейскому морю, которое в эти дни было спокойным. Ученики залезли в лодки и отплыли от берега. Я как будто бы задержался на берегу, помогая редким рыбакам в их бедах. Ученики попытались остаться со мной, но я сказал, чтобы они отчаливали и встречали меня к вечеру на том берегу. Дождавшись же, когда обе лодки отплыли
на значительное расстояние и почти скрылись вдали, я пошел за ними
по воде, как по суше, и вскоре нагнал лодки учеников посреди моря.
Еще издали я заметил, что они бросили весла и наблюдают за мной, раскрыв рты. «Что ж, — подумал я, – эффект достигнут, но то ли еще будет дальше».     Ничего не говоря, я шагнул в одну из лодок, лег и как бы заснул.
Море между тем перестало быть спокойным. Неожиданно поднялся порывистый ветер, белопенные волны сменились большими валами
и превратились в настоящий шторм. Вода стала перехлестывать через борта, накапливаться внутри лодок и грозить катастрофой. Ученики с воплями подняли меня, как будто бы крепко спящего, и я понял, что они уже доведены до отчаяния.

— Учитель! – обращались они ко мне. – Спаси нас!

Этого я и добивался, разбудив стихию.

— Что вы так боязливы, маловерные?! —  спросил я их, перекрикивая вой ветра. – Сейчас успокоится море, выглянет солнце и всё заблестит лазоревым светом.

Не прошло и пяти минут, как свершилось то, о чем я говорил.
Я применил все свои знания и умения, полученные от моих учителей-гуру,
и от бури не осталось и следа.

Ученики, удивляясь, заговорили наперебой:

— Что это? Неужели и ветры, и море повинуются тебе?

— Сколько времени я с вами, а вы не знаете меня, — укорил я своих спутников. – Всесилен человек! Сколько раз я говорил при вас, что видевший меня видел и Отца моего, поскольку я в Отце, и Отец во мне? Когда
не верите мне, верьте делам моим. Так же и в вас, сынах человеческих,
как и во мне, обитает Отец наш вездесущий. Истинно говорю вам: единственный ваш предел – это ваш разум, и никто не спасет вас, кроме вас самих. Радость пребудет в вас, она совершенна; радостью сами спасетесь
и спасете мир.

Фома же, обращаясь ко мне, проговорил:

— Господи! Веруем, что ты от Бога исшел. Веруем и следуем за тобой, но не знаем, куда ты идешь. И как мы можем знать путь твой?

— Вы называете меня учителем и господом, и правильно говорите. Учитель я для вас, и господь — для всего сущего на земле. Звери в лесах
и птицы в поднебесье, цветущие растения и голые камни – всему человек господь, и все в мире подчинено человеку как господу. Это есть Истина, полная и вездесущая. Три вещи нельзя скрыть: солнце, луну и Истину. Солнце светит днем, а луна ночью, но Истина скрыта от глаз. Мир не может принять Истину, потому что не видит ее и не знает ее, а вы теперь знаете. Путь мой – показать вам путь истинный. Приходите к Отцу вашему через меня со словом вашим, и пусть пребудет с вами дух Истины во веки веков, поскольку вы – боги.

Когда же мы пересекли море и прибыли на берег в страну Гергесинскую, то увидели множество людей, больных и немощных. Я понял, что они давно поджидают меня и не мог им отказать в исцелении,
хотя Варфоломей указывал на стражников, маячивших на горизонте.
Они не приближались к нам, видимо, ждали чьего-то приказа и следили
за мной, находясь на значительном расстоянии.

До вечера я исцелял больных и вконец измучился. Людей было сотни,
а сопровождали их тысячи родственников и знакомых. Только с виду процесс исцеления казался легким, но в действительности он основывался
на больших затратах энергии, которую я транслировал в больных. Напряжение всех моих сил было огромным.

Когда наступил вечер, приступили ко мне ученики и сказали:

—  Место здесь пустынное, и время уже позднее; отпусти народ,
чтобы они пошли в селения и купили себе пищи.

— Разве сторож я им? Люди волны поступать, как им хочется.
Но не нужно никуда идти, вы раздайте людям еду, — ответил я.

Ученики же, опечалившись, сообщили мне, что сами имеют всего лишь пять буханок хлеба и две рыбы. Как ими накормить всех?

— Принесите мне сюда хлеб и рыбу, и вы увидите, как мы накормим всех страждущих, — распорядился я, подумав про себя: «Совершу еще одно чудо. Только бы хватило сил. Уж очень устал».

Я велел людям лечь на траву и, взяв пять буханок и две рыбы, воззрел на небо, благословил и, преломив хлеб, дал ученикам, а те пошли раздавать еду народу. Едва они доставали из корзины буханку или рыбину, как на их месте возникали следующие. Еды хватило всем, да еще осталось полных двенадцать коробов. Ученики изрядно намучились, раздавая куски,
и насчитали сообща около пяти тысяч накормленных.

 

8.

 

Не стану описывать все события, связанные с моим переходом
в Иерусалим в предпасхальную неделю: они достаточно полно изложены
в других источниках и в целом верны. Я вообще не ставлю своей задачей описать все, что происходило со мной на святой земле, а обращаю ваше внимание, в основном, на последующую интерпретацию моих слов.

Не стоит говорить о том, что все мои шаги в эти дни сопровождались соглядатаями, которых мы видели то тут, то там на близлежащих холмах,
в толпе народа, на крепостных стенах. Везде рядом с нами находились стражники, и только скопления людей, восторженно приветствовавших меня и следовавших за мной, мешало им исполнить свой долг и задержать меня. Впрочем, не исключаю того, что многие стражники и их начальники симпатизировали моим словам и не хотели скорой расправы со мной. Так или иначе, мой въезд в Иерусалим на молодом осле, предреченный святым писанием, состоялся принародно, сопровождался криками «осанна»
и возгласами «смотрите, едет царь иудейский».

Между тем, настало время составить с учениками серьезный и большой разговор. События с моим появлением в Иерусалиме стали развиваться стремительно, и я чувствовал, что, оттяни я нашу беседу, времени на нее может не остаться. Кольцо вокруг меня сужалось и становилось явно ощутимым. Между тем, мы с Варфоломеем вычислили осведомителя Каиафы-Абендагова. Им оказался Иуда Искариот, прикидывавшийся моим учеником и передававший первосвященнику все мои слова. Черный пес,
по просьбе Варфоломея, проследил за Иудой и видел, как тот встречается
с тайными агентами Каиафы. Единственное, что мы не могли пока понять, является ли помощник Каиафы также свидетелем Абаддона или просто ими завербован на время, и услугами его пользуются втемную. Подслушанный разговор Иуды с агентами не оставлял сомнений в том, что меня могут арестовать с часу на час.

Беседа с учениками, как я ясно понимал скорее все – последняя, была очень важна для меня. Вряд ли кто-то из них представлял себе, насколько важна. Я собирался передать ученикам не только знания, но дать им в руки некоторые возможности, которые помогли бы моим друзьям (а именно так
я теперь называл учеников) в дальнейшем нести мое слово в люди.
Я все равно пока не мог сказать им открыто всего, что знал сам: о том,
что человек является богочеловеком, потому что только он производит сверхэнергию – Святой Дух; о том, что именно эта способность производить Святой Дух является смыслом жизни человечества в целом и каждого человека в отдельности; что люди производят сверхэнергию только во время радостных событий и минуты восторга; что ни одно животное не способно
на такое, потому что для этого нужен разум, нашедший пристанище в мозге, и душа, обитающая в сердце, и поэтому все живое дано в пользование людям. Рано было говорить ученикам и о прогрессе – этом условии для увеличения численности людей на Земле, что расширяет поступление сверхэнергии
в Космос. Рано еще было рассказывать им о том, что даже звезды зажигаются благодаря водородной реакции, начало которой кладет сверхэнергия, вырабатываемая людьми. Этого мои ученики пока не могли понять в силу их настоящего исторического развития. Но что обязательно надо было донести до учеников для того, чтобы они передавали людям, так это то,
что страдание, какое бы оно ни было, никогда и ни при каких условиях
на может служить хорошим делам. Страдание несет в себе только злое начало и гасит энергию Святого Духа.  Да, я не мог говорить об этом
с учениками открыто, однако и время притч, намеков
и полной недосказанности в известной степени миновало.
За два дня до Пасхи я направился за город, взяв с собой только своих учеников. Я искал уединенное места и нашел его за потоком Кедрон,
где находился маленький сад, тенистый и удобный для беседы. Небольшой колодец с чистой водой был вырыт в нем под раскидистыми деревьями.

Когда все расселись, я взял таз, наполнил его водой из колодца
и демонстративно стал омывать ноги сначала Петру, Фоме, а потом и другим ученикам. Все, конечно, бросились протестовать, наперебой уверяя,
что на самом деле это они должны бы мыть мне ноги, но я наперед знал их реакцию и сделал все намеренно, чтобы подчеркнуть наше равенство.
Это был символический жест, с которого я начал вечер.

— Всякий книжник, наученный Царствию Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей и новое, и старое, — начал я. –
Не уподобляйтесь таким. А помните, что Царствие небесное подобно неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода. Наполнится сей невод, вытащат его на берег и соберут в корзины только хорошее, а худое выбросят вон. Вышел в один год сеятель сеять. И когда он сеял, иное зерно упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то; иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло.  Когда же поднялось солнце, зерно увяло, и, как не имело корня, засохло. А иное упало на добрую землю
и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же
в тридцать. Знайте же: добрые семена — сиречь добрые люди, плохие – сыны лукавого. Не ждите, когда отделят ангелы небесные добрые семена
от плевел. Бросайте плевела в огненную печь, ничего не ожидая, а пшеницу собирайте в житницу. Знайте, что всякий, кто слушает слова мои и исполняет их, уподобляется мужу благоразумному, который построил дом свой
на камне. Дождь ли пойдет, разольются ли реки или подуют сильные ветры, не упадет тот дом. А кто построит свой дом на песке, уподобится человеку безрассудному. Наляжет на него ненастье и упадет тот дом под ударами стихии. Ищите же Царства божия и правды его, ибо просящий получает, ищущий находит, а стучащему отворят.

— Почему ты всегда говоришь с нами притчами? – задал вопрос Фома.

— Потому я ранее говорил с вами притчами, — отвечал я ему, —
что многие из вас видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют.
Но сегодня это была последняя притча. Пришел день, когда я многое открою вам, потому что вам дано знать тайны Царствия Небесного, а другим пока не дано. Только помните, что тому, кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что уже дано.

Однако, я не хотел, чтобы меня и далее слушал Иуда и получал знания и силу, предназначенные другим ученикам. Поэтому я отослал его под предлогом пересчета нашей казны, которую он вел, и, когда тот ушел, продолжил:

— Повторяю вам еще раз. Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух. Но только плоть и дух, живущие в людях совместно, делают их подобными Богу. Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь,
а не знаешь, откуда приходит и куда уходит. Должно вам родиться свыше
от духа во плоти. Свет приходит в мир; но есть люди, которые более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Преумножение страданий — вот путь их в жизни. Всякий, делающий злое, ненавидит свет. Поступающий же по правде идет к свету, дабы явны стали дела его, потому что они в Боге соделаны, Духу Святому угодны. Настанет время и настает уже, когда истинные поклонники станут поклоняться Отцу в духе и Истине, ибо поймут, что бог есть дух, слово и частица одновременно,
и поклоняющиеся ему, должны поклоняться в духе и Истине. Я вижу людей и слышу, и понимаю Истину, и как понимаю ее, так людей и сужу, и суд мой от Истины, а значит – праведен. Так и вы поступайте! Истинно говорю вам: кто понимает и соблюдет слово мое, тот не увидит смерти вовек,
но тысячекратно обратится в Духе Святом. Светильник для тела есть око. Если око ваше будет чисто, то всё тело будет светло; если же око ваше будет худо, то всё тело станет темно. Да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела. Блаженны алчущие и жаждущие правды
и Истины, ибо они насытятся, и им обещана в преображении жизнь вечная. Понятно ли это?

— Так, учитель, — отвечали все дружно.

— Приходит время, когда настанет мне срок покинуть вас. Предчувствую это и потому говорю с вами открыто. Люди, возлюбившие тьму и творящие зло, желающие смерти моей, придут за мной. Боятся они слов правды и Истины о том, как устроен мир. Суевериями, а не знаниями опутали они людей, религией держат их в повиновении. Но не разрушать,
а строить пришел я к вам, и не испепелять огнем, а возжечь огонь
в светильнике. В другой раз говорю вам: на то пришел я в этот мир, чтобы свидетельствовать об Истине. Всякий, кто от Истины, во все времена слушает гласа моего. Возлагаю на вас сегодня, предчувствуя мучительную гибель свою, бремя пожизненное и тяжкое: нести людям слово мое.
Тебе, Симон, поручаю я стать первым камнем в здании, но не религии, а веры и уверенности в способности людей совершать добрые дела и тем способствовать жизни вечной Царствия небесного. Поэтому будешь зваться отныне не Симоном, а Петром. Знаю, свершится вскоре несправедливость
в отношении меня, но не предполагают поборники тьмы, что сослужат
на этот раз, сами того не ведая, добрую службу, ибо произойдет должное: увидят люди во мне силу и возможности свои. Каждый из нас уходит
и приходит вновь в мир под звездами. И я говорю вам: иду от вас и приду
к вам, как все возвращается на круги своя. Если пшеничное зерно, попав
в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. Поэтому радуйтесь и веселитесь, и даже если кто восплачет и возрыдает, мир возрадуется, ибо только радостью мир живет. Я сказал вам о том, прежде, нежели сбылось, дабы вы поверили, когда сбудется. Не страдания, а радость моя пребудут в вас, и радость ваша будет совершенна.

Я сделал паузу, переходя к той части нашей беседы, когда должен буду, по своей задумке, сосредоточиться и передать сразу всем ученикам часть энергии, живущей во мне и несущей эоны Света.

— Даю вам сейчас власть над нечистыми, — проговорил я, — и будет у вас силы больше, нежели у обычных людей. Идите наипаче к ближайшим к вам –
к погибшим овцам дома израилева; ходя же, проповедуйте, что приблизилось Царствие небесное. Больных исцеляйте, прокаженных очищайте. Даром получили, даром и давайте. Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за меня; блаженны вы, когда будут отдавать вас в судилища
и в храмах своих будут бить вас и поведут вас к правителям и царям за меня. Наступит время, когда всякий убивающий вас, будет думать, что тем служит господу. Знайте: не вы будете говорить, но дух Истины будет говорить в вас. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали
и пророков, бывших прежде вас. Сказывайте всем, что блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих,
тот малейшим наречется в Царстве небесном; а кто сотворит, тот великим будет в нем. Все ли поняли? – спросил я их еще раз.

— Все, учитель. Веруем, что Ты от Бога исшел. Все исполним,
и клянемся в том пред тобой.

Кивнул я им, но строго наказал:

—  Слышали вы, что еще древними сказано: не преступай клятвы,
но исполняй пред Господом клятвы твои.  Я же говорю вам: не клянитесь вовсе. Ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног его; ни головою своей не клянитесь, потому что не можете
ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше верное: да — да; нет — нет; а что сверх того, то от лукавого.

Я замолчал. Ученики не решались прервать мое молчание, полагая, наверное, что я буду продолжать наставлять их. Но я сказал все, что хотел,
и мне надо было сосредоточиться, чтобы передать ученикам энергию Света.
Я распорядился, чтобы они свободно расположились под деревьями
и отдохнули, а сам погрузился в размышления, отойдя в глубь сада
на значительное расстояние. Там я сел у шершавой каменной стены, ограждавшей сад, и крепко задумался. Наступал решительный момент моей миссии.

 

 

9.

 

Я сидел довольно долго. Видел, что некоторые ученики от усталости погрузились в сон, другие принимали вечернюю трапезу, хотя было еще
не поздно. Сам я не хотел есть. Последние дни выдались беспокойными,
к тому же я чувствовал себя крайне утомленным. Чем дольше я сидел,
тем мучительнее для меня была мысль, что, может быть, это последние спокойные минуты, за которыми последуют дознание, обвинение, истязания, казнь и, возможно, смерть. Возможно, смерть! Страшная и долгая! Я знал, как римляне казнили простолюдинов. Меня передернуло, мурашки пробежали по телу, и по спине ручьями полился холодный пот. Вдруг мне
не удастся избежать смерти? Помощи ждать неоткуда. Здесь мне не помогут своими умениями ни Иоанн (кстати, где он?), ни Варфоломей. Они будут издали страховать меня (в этом я не сомневался, и так мы решили
с Варфоломеем недавно, когда я открыл ему до конца свой замысел),
но сделать все мне придется самому. Главное, до последней возможности оставаться в сознании. Это основное условие, иначе я погибну.

Я вдруг понял, что не хочу испытания казней. В глазах потемнело.
Ком страха подкатил к горлу, и я пытался проглотить его, задыхаясь.
«Как мне подобное пришло в голову? Ну кто меня обязал совершить такое? – почти что криком кричал я про себя. — Никто, кроме меня самого. Не хочу!
Не хочу! Если бы только можно было избежать мучений! Если бы доказательством сверхвозможностей богочеловека могло стать что-либо иное, кроме воскресения! Разве недостаточно я уже сделал? Да больше, чем кто-либо. Уйти! Тихо раствориться в городе, запутать следы, выйти
за крепостные стены и исчезнуть. На все – полчаса, от силы час — не больше.  Нельзя. Вот уж будет позор после всего, что наговорил. Истязания, смерть! Господи, да за что мне все это!»  — хотелось бессмысленно крикнуть прямо
в небо. Сердце заходилось. Я сглотнул пересохшим ртом. Дыхание стало прерывистым, внутри что-то тоскливо сжималось и пустота опустилась в низ живота; подкатывали глухие рыдания. Я сдерживался, пытаясь силой воли
и всеми своими умениями заставить себя вернуться во взвешенное состояние. Никогда не забуду этих нескольких минут отчаяния. Наконец, дыхание восстановилось, и на меня опустилась какая-то отрешенность. Темнело.

Именно в этот момент я услышал приглушенный говор за стеной
со стороны улицы, на ком-то лязгнули доспехи, и через некоторое время, обойдя дальние деревья, в саду показались люди. Возглавляли процессию три римских воина, рядом с ними шел Иуда Искариот, а за ними еще несколько человек с факелами и светильниками. Они подошли близко ко мне,
я поднялся им навстречу; мои ученики и небольшая толпа людей обступили нас.

— Этот? – спросил у Иуды старший римлянин, указывая на меня.

— Этот, — подтвердил Иуда.

Никто более ничего не произнес, никакие слова не были нужны. Два римских легионера обступили меня с двух сторон, их начальник повернулся к выходу.

— Не ты ли, бродяга, говорил, что надо возлюбить врага твоего? – ехидно бросил кто-то из толпы короткую реплику и громко засмеялся.

В ответ я, проходя мимо Иуды, задержался на мгновение, потом обнял его и поцеловал. Он испуганно отшатнулся от меня, а я получил свой первый тычок от легионера в спину.

— Иди, не задерживайся, — буркнул тот.

Мы двинулись в путь к Иерусалиму, прошли через долину Кедрон, вошли в нижний город, пересекли его, приблизились к верхнему. Здесь
кто-то из сопровождавших нас обратился к римлянину, возглавлявшему процессию, и напомнил ему, что сначала мы должны зайти в дом первосвященника Каиафы. Тот молча кивнул и, едва мы вошли в верхний город, повернул налево в узкую улочку, которая вывела нас ко входу в дом.

Нас встретил Ана, родственник Каиафы. Пришедших с нами людей, кроме легионеров и слуг первосвященника, в дом не впустили, они и мои ученики остались на улице. Ана долго смотрел на меня изучающим взглядом, потом произнес, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Какой он худой и долговязый. И лицо страшное. А мне сказывали – красавец.

Он усмехнулся.

— С тобой хочет поговорить первосвященник, — сказал Ана и громко распорядился. — Оставьте нас двоих!

Все, включая легионеров, послушно вышли в прихожую, и за ними закрылась массивная дверь. Но одни мы пробыли недолго, причем оба так и остались стоять, разглядывая друг друга. За это короткое время я успел заметить, что Ана был еще сравнительно молодым человеком, с нервным лицом, выдававшим его некоторую неуверенность. Он то ли не знал, о чем
со мной говорить, то ли не имел права. Если второе верно, значит,
так повелел Каиафа. Я чувствовал, что тот не случайно решил встретиться
со мной с глазу на глаз, но с каким-то тайным намерением.

Каиафа вошел порывисто. Я по Ассирии помнил его манеру входить: быстро, решительно, уверенно, то есть так, чтобы создать у собеседника впечатление, будто все уже давно решено за него, и надо просто подчиниться. На самом деле, все примерно так всегда и обстояло. Он за всех решал заранее, этот дом Абад. Сильная личность, тут ничего не скажешь.

— Здравствуй, Иса! – начал беседу Каиафа. — Значит, решил
не останавливаться после нашего предыдущего разговора?

Я покосился на Ану.

— Можешь говорить при нем без обиняков. Ана – мой помощник, свидетель Абаддона, в курсе всех дел. Кстати, давай сядем, чего стоять? Разговор может быть долгим.

Мы сели в удобные кресла с красивыми витыми подлокотниками, обитые плотной цветастой тканью: свидетель Абаддона всегда тянулся к роскоши.

— О чем нам говорить с тобой, дом Абад? Или Каиафа? — спросил я, — Как лучше?

— Лучше Каиафа: я здесь под этим именем. Есть о чем поговорить.
Я при прошлой нашей встрече предостерегал тебя от необдуманных шагов. Даже предлагал прейти на нашу сторону. Не так ли?

На самом деле, он не спрашивал, а просто констатировал факт.

— Так вот: все течет, все изменяется, как утверждал один из ваших подопечных философов. Ситуация переменилась кардинально. Ты многое наговорил за последние недели, много понаделал разных чудес!.. Среди прочего сказал такое, что вызвало здесь большое раздражение буквально
у всех. Ты знаешь, что тебя за это хотят побить камнями, точно как
ту блудницу, о твоей встрече с которой уже легенды ходят? Прямо из уст
в уста передают твои слова: кто сам не ведает за собой греха, пусть первым бросит в нее камнем. Неплохо сказано, я оценил.

— Спасибо! – с сарказмом произнес я.

— Только в отличие от блудницы, тебя хотят побить камнями
не за пресловутый грех, а за богохульство.

— За хулу на Бога?

— Зря играешь словами, все очень серьезно. Ты просто пошатнул устои, так сказать. А потом, доносят, что ты, будучи человеком, называешь себя Богом. Это так? Мне почему-то кажется, что так. А ведь такое утверждение недопустимо, Иса.

— Мне впору засмеяться, свидетель Абаддона. Это ты, что ли, поборник веры и Писания?

— Нет, конечно. Хотя по должности обязан им быть. Я, Иса, ты знаешь, кто есть. А вот фарисеи …

— Да, тебя они не знают. Фарисеям я не раз объяснял, что во мне такая же частица Бога, как и в них самих. Если я их сравнивал с богами, то как себя мог не сравнить?

— Я в курсе твоих речей. А вот они твои слова не воспринимают.

— Я знаю, так что?

— Ты не чувствуешь опасности?

— Не только чувствую, но отчетливо ее вижу.

— Тогда почему упорствуешь? Кому и что ты хочешь доказать? Почему действуешь, как будто с тобой ничего плохого не может случиться? Или тебя
кто-то страхует?

— Ты хочешь знать, дом Абад, не явился ли кто-нибудь со мной?

— Я наверняка знаю, что явился. Ты не один. Некто Иоанн, прозванный Крестителем. Не говори, будто он не связан с тобой.

Я ничего не ответил.

— Конечно, конечно. Он твой помощник, агент Времени, это нам понятно. Правда, Иоанн удачно скрылся, сбежал из тюрьмы, где-то живет нынче под чужим именем, но мы его найдем, хотя не очень-то надо.

Я продолжал молчать.

— Есть, думается кто-то еще…

— Ну, если Иуда его не обнаружил, значит –  больше никого нет. Иуда ведь твои глаза и уши, а он постоянно находился с нами.

— Этот дурак? Ты догадался, кто он!

— Дурак не дурак, а твой агент, — возразил я.

— А, – махнул рукой Каиафа. — Он просто завербован на конкретное задание, и его выполнил. Получит малую денежку, а большего от него
и не требуется. С этим ладно. – Дом пристально посмотрел на меня. —
Есть еще и второе обвинение: ты называешь себя царем иудейским и сулишь тем, кто верует в твои слова, Царство божие. Так ведь?

Я на минуту задумался, с чего начать. Почувствовал какой-то подвох
со стороны свидетеля Абаддона.

— Тебе ли объяснять, что такое Царство Божие, дом Абад? – проговорил я. – Сам-то ты прекрасно понимаешь, о чем идет речь.

— Я-то знаю, а вот кое-кто во дворце прокуратора очень обеспокоен. Раздражение вызвано еще и тем, что ты, как царь, в Иерусалим въехал
на молодом осле.  Зачем ты это сделал?

— Так было предсказано, — сослался я на Писание.

— Угу, угу, — кивнул Каиафа. – И все?

— Все.

Свидетель Абаддона решил, что настало время переходить к главному.

— Так вот, скажу без обиняков: у меня создается такое впечатление,
что ты нарываешься. Сознательно будоражишь народ, провоцируешь людей. Зачем? Создаешь дополнительную напряженность. Почему? Какую цель ты преследуешь?

— А ты как думаешь?

— Не знаю, — отвечал Каиафа. – Но что-то за этим стоит. Я скажу честно: не могу понять, чего ты добиваешься. Ситуация такова, что завтра поутру твою судьбу решит сам прокуратор, а он мужик решительный, грубый. Миндальничать не будет. Обвинения в попрании государственных устоев еще никому не сходили с рук. Ты в опасности, Иса, и на этот раз я здесь совершенно ни причем.

— Я тебя не обвиняю, Каиафа, и компенсации не прошу, — сказал я твердо.

— Даже так? Ну, компенсация – дело второе, — проговорил Каиафа
и покосился на Ану, стоявшего у дверей.

Тот не повел и ухом, видимо, не понимая, что дом Абад явно намекал на возможность физической ликвидации своего помощника.

—  Совет положил тебя убить, ты знаешь об этом? – спросил Каиафа.

— Знаю.

— Знаешь. А в наших и ваших кругах подумают, что это я подговорил фанатиков ликвидировать тебя. Это мне зачем? Оправдываться, компенсировать… Я хочу, чтобы ты понял: моего интереса здесь нет. Ты мне ни в чем не помеха, даже более того — льешь воду на мою мельницу. Но поди, объясни все потом в разных инстанция. Замучаешься оправдываться…
В общем, слушай. Я предлагаю тебе помощь. Как в Ассирии. Черт подери: нас как будто связывает что-то! – Каиафа с досады сплюнул в сторону. Видно было невооруженным глазом, как ему не хочется предлагать мне содействие. Тем не менее он проговорил: – Можем сделать так. Сейчас, когда тебя поведут по улице, на вас нападут несколько как будто бы твоих сторонников. Охрану перебьют. Зарежут, — пояснил он. – Тебя освободят,
и вы скроетесь. Лошади готовы, моя грамота послужит пропуском.
Ну, подойдет? Что скажешь?

Я тяжело вздохнул. Такого я от Каиафы не ждал. Вот уж поистине непростое искушение: что там богатство и власть? Здесь свобода, жизнь.
Он все правильно описал: моя судьба представлялась незавидной. Второй раз за сегодняшний день мысль о бегстве колоколом загудела у меня в голове.

— Нет, — только и смог я тихо выдавить из себя ответ. Это взбесило свидетеля Абаддона.

— Нет?! – вскочил с кресла Каиафа. – Ты не согласен? Ты
не принимаешь свободу?.. Безумец! Ты – безумец, Иса! Ана, ты посмотри
на него! Ему предлагают свободу и жизнь. Он отказывается! Я не ослышался, Иса! Повтори!

— Нет, — как мог твердо повторил я.

Каиафа, казалось, потерял дар речи и быстро заходил из конца в конец зала, не в силах успокоиться. Ана, от удивления широко раскрыв глаза, переводил взгляд с меня на Каиафу. Наконец, первосвященник остановился, в бессилии развел руки в стороны.

— Как знаешь. Большего я не смогу сделать. Ты сам выбрал свой путь, Иса. Сейчас тебя отведут в тюрьму, а утром ты предстанешь перед прокуратором. Что он решит, нетрудно догадаться. И если у тебя нет чудесного варианта спасения, я не завидую твоей участи. Прощай, Иса! Думаю, мы больше не увидимся.

Он кивнул Ане, и тот, подойдя к двери, позвал стражу, стоявшую
за ними во все время разговора. Меня вывели на улицу, и мы прошествовали через верхний город, мимо дворца Ирода Великого в форт, служивший тюрьмой. Здесь я провел ночь перед встречей с прокуратором.

 

10.

 

Утром пятницы, впоследствии названной святой, едва рассвело, меня доставили во внутренний двор покоев прокуратора и поставили посередине. Небольшая охрана скучала по периметру двора, изнывая от безделья. Начальник охраны прохаживался из конца в конец, ни с кем не заговаривая
и только грозно посматривая на своих подчиненных. Гулко отдавались
в воздухе его шаги. Двор наполовину вышел из тени и западную сторону заливало солнце, отражаясь белыми пятнами от окон, утопленных
за балюстрадой второго этажа. Широкие ступени прямо со двора вели
на второй этаж, где установили большое кресло под широким балдахином. Все ждали выхода Понтия Пилата. Его все не было.

Наконец, он вышел. Пожилой человек с лицом, на котором отражались скука и презрение ко всем, кто находился во дворе. Раздражение временами волнами пробегало по его лицу. Ему явно не хотелось разбирать очередное дело, не требующее того, чтобы в него глубоко вникать. Перед тем,
как выйти, он диктовал донесение в Рим о некоторых беспорядках, имевших место в Иудее, и просил дать разрешение на применение войск. Писарь, следующий за прокуратором, одновременно с ним появился на балконе
и, расположив письменные принадлежности, уселся за маленький столик, спрятанный в тени.

Понтий Пилат поднял глаза и посмотрел на меня.

— Имя, род занятий, — спросил он для протокола.

Я ответил. Ему подали лист, на котором было что-то написано. Он прочитал и коротко бросил:

— Ты признаешь то, что называл себя царем иудейским?

— Нет, — ответил я. – Никогда я не говорил, что являюсь царем иудейским.

— Ты врешь, — спокойным тоном, убежденно проговорил он.

За его словами последовал первый удар бича. Его нанесли сзади и так неожиданно, что у меня зашлось сердце, и я не мог вздохнуть. Не обращая на мои страдания внимания, прокуратор продолжил:

— Здесь пишут, что ты появился как иудейский царь. Точно так,
как написано в вашем Писании. Тому есть свидетельства многих людей
и этого достаточно, чтобы казнить тебя как государственного преступника. Но я хочу задать тебе один вопрос, который меня интересует.

Лицо прокуратора изменилось и действительно на нем проступил некоторый интерес.

— Люди утверждают, будто ты обещал праведникам Царствие небесное. Расскажи мне, что это такое.

— Это царствие, где не царь земной, а Бог правит всем, что есть вокруг, — сказал я, превозмогая боль. – Бог един для каждого человека и живет как
в иудее, так и в римлянине. Он живет в каждом человеке и вокруг людей,
и Дух Святой пронизывает все сущее в мире. Это и есть Царствие Небесное. Оно не от мира сего, прокуратор. Что за радость будет человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Только тот человек,
кто следует законам правды и Истины, может войти в Царство божие
и обрести вечную жизнь. Если люди любят Бога и ближних, то куда бы они ни переселялись, в какой бы стране ни жили, везде они члены единого Царства Божия, везде они исполнители воли Божией, и везде его работники. Пред Богом все равны: и бедные, и богатые, и нищие, и знатные.

— То есть, ты утверждаешь, что мы равны?  И я, прокуратор римский, и ты, бродяга, бросивший свое плотницкое дело и пришедший будоражить чернь? Ты в речах своих покушаешься на государственные устои и опасней, чем я думал. Ответь мне тогда на следующий вопрос: ты признаешь, что представлялся неким мессией?

— Я хотел бы им быть, прокуратор. Но не тем мессией, который придет, чтобы свергнуть римское владычество, а тем, который просветит народ
и поведет его к Царствию божию.

— Вот ты и признался в государственном преступлении, —  оборвал меня Понтий Пилат. – Довольно болтовни! Мне всем ясно. Я утверждаю обвинения синедриона по всем трем пунктам. Ты провоцируешь людей
на неповиновение римской власти и подлежишь казни как государственный преступник. Уведите его.

Все разбирательство длилось не более десяти минут. Я понял,
что решение состоялось заранее. Наверное, в своем донесении в Рим прокуратор уже написал, что смутьян-преступник осужден. Меня буквально потащили со двора. На улице толпа шумела и кричала «распни». Я подумал, насколько изменчиво настроение людей, насколько оно подвержено манипулированию. Только вчера масса людей встречала меня пальмовыми ветвями, кричала «осанна» и готова была валяться передо мной в пыли,
а теперь… Где же та «достойная часть человечества», ради которой я иду
на истязания и испытания?

Далее все происходило по заведенному римлянами обычаю. Мой путь на Голгофу описан и исследован многократно. Скажу лишь, что главной моей мыслью, плотно засевшей у меня в голове, была одна: не потерять сознания от избиений и тяжести креста, который положили мне на плечи. Более всего донимали слепни, облепившие мое тело, мокрое от крови и пота. Они впивались похуже шипов тернового венца. Дурными голосами вопили женщины, сопровождавшие процессию. Однажды, когда я упал под тяжестью своей ноши уже в третий раз, я едва не потерял сознание,
но какой-то человек помог мне и нехитрыми словами приободрил.
Дай Бог ему здоровья! Говорят, что его звали Симон, и он возвращался
с полевых работ. Он помог мне донести крест до самого подножия горы.

В толпе я видел нескольких своих учеников и из последних сил пытался им улыбнуться. Они перебегали с места на место, стараясь протиснуться к дороге, по которой я тащился. Кое-кто незлобиво смеялся, указывая на меня пальцем. Для этих мои мучения были веселым зрелищем, на котором унижали человека, повесив для смеха на его шею табличку
и нацарапав на ней углем надпись «царь иудейский».

Кто-то из толпы однажды истошно закричал: этот что ли врал, будто он сын Божий? Другие тут же подхватили: хвастал, что создаст храм за три дня. Других спасал. Им вторили, вроде как обращаясь ко мне: спаси теперь самого себя, если ты сын Божий! Сойди с креста, самозванец! В ответ ерничали: вот сейчас сойдет с креста, и уверуем в него! Все выкрики сопровождались громким смехом, плевками и проклятиями.

Большинство стоящих в толпе просто равнодушно смотрело на нашу процессию. Но были и такие, в глазах которых светилось сочувствие
и горечь. Не знаю уж, как я замечал все эти подробности в той ситуации,
в которой находился, но отдельные картины того дня до сих пор фотографиями стоят перед глазами.

Голгофа, крест и два часа под палящим солнцем. Мучения были нестерпимы, но я оставался в сознании. Призвав все свои силы и способности, все умение аккумулировать энергию, которая потоками лилась вокруг, я впитывал и перегонял ее с одной части тела на другую, из головы
в ноги и обратно, сопротивляясь боли, потерям крови и влаги в организме. Один из стражников посмотрел на небо, на котором собирались тучи, встал
с земли и взял копье. Я понял, что наступает самый решительный момент. Стражник с копьем в руке подошел к кресту. Я приготовился к удару, сделав тело одним большим сгустком материи. Стражник ударил меня копьем под ребра. Наконечник копья лишь на полпальца вошел в тело, и оно отвергло его. Воин не заметил внутреннего сопротивления. Я уронил голову на грудь и усилием воли приостановил движение крови, уменьшил температуру тела и впал в транс. Противодействовать беспамятству теперь уже не было необходимости. Я на сутки потерял сознание, почувствовав в это мгновение невероятное облегчение. Для стоявших вокруг людей я был мертв.

Не помню, кто и как снимал меня с креста, куда отнесли и где положили. Только позже я узнал подробности и все обстоятельствах суток, в течение которых был как будто мертв.

 

11.

 

Очнулся я, как всегда после летаргического сна, весь озябший. Холод продирал до костей, меня била дрожь, ощущение голода было зверским. Кровь очень медленно начинала течь по жилам, постепенно согревая меня своей энергией. Наконец, заработал мозг. Удар, похожий на электрический, ощутил я всем телом, а мозг прошило, как иглой. Тело мое непроизвольно дернулось. Не раз, и не два я сталкивался с пробуждением, и каждый раз при нем испытывал безумную боль. Это была боль возрождения, а теперь – воскресения.

«Получилось!» — пронзила мозг сумасшедшая мысль. «Получилось!» — захотелось мне крикнуть, но пересохшее горло не давало даже спокойно сглотнуть. Тело пока что не слушалось приказов мозга. Я стал хрипеть
и пытался непроизвольно произнести хоть что-нибудь. Меня волной накрывала эйфория. Она согревала лучше, чем кровяное обращение, могло посоперничать и с едой, и с костром, и с самим солнцем. Сердце стало колотиться со скоростью более двухсот ударов в минуту. Долее оставаться без движения я не хотел   не мог, даже если бы был должен.

Я откинул плащаницу, накрывавшую меня с головы до ног,
и осмотрелся. Понял, что лежу в гробу – пещере, высеченной в скале. Большой валун был привален ко входу, но закатный свет солнца давал возможность хорошо все разглядеть снаружи. Я тихо, стараясь не шуметь, подошел к выходу, увидел в щель трех солдат и удивился их присутствию. Слышны были их голоса. Кто-то из них говорил:

— Не достаточно ли мы пробыли здесь, командир? Уже сутки. Никому он не нужен, зря только проводим время!

— Сейчас уйдем. Собирайся. Ты же знаешь этих местных фанатиков. Придурки, иначе не скажешь! Сначала распяли, а теперь боятся, как бы не воскрес. Здорово он всех напугал!

— Еще бы, представляю себе! — встрял третий собеседник. – Сказал: через три дня воскресну. А почему не через два или четыре? Что нам, целую неделю здесь печься?

— Собирайся, собирайся, — проговорил командир. — Чего-нибудь придумаем, если спросят, почему ушли. Эй, бродяги! – крикнул он к кому-то, находящему вне моего поля зрения. – Охраняйте дальше сами своего пророка! Мы уходим. Если ваш мертвец воскреснет, я съем свои сандалии!

Он громко захохотал и его поддержали другие солдаты. Сотнику на реплику никто не ответил, да он и не ждал ответа. Стражники продолжили неспешно собирать вещи, надевали легкие доспехи, чтобы не нести в руках до казармы. Наконец, они собрались и ушли.

Я выждал полчаса. Стало заметно темнеть. Длинные тени от камней протянулись поперек входя в пещеру. Пора было выходить, и я навалился на валун, заслонявший выход, но он оказался очень тяжелым. Понадобилось воспользоваться своими умениями концентрировать энергию. Валун отвалился в сторону, как будто его подхватила неведомая сила, и откуда-то послышались удивленные возгласы. Оказалось, меня, помимо солдат, караулило еще несколько человек. Среди них оказались Мария, моя мать. Она, не веря своим глазам, приняла меня сначала за садовника.

— Мир вам! – были мои первые слова, приведшие всех в ужас, сменившийся восторгом.

— Жена, почему ты плачешь? — обратился я к матери, — Радуйся!
Тот, кого ты оплакиваешь, жив и снова с вами.

— Рабби! – почему-то только и нашла что прошептать моя мать. Она как будто уже и не воспринимала меня как своего сына.

Варфоломей (я так и думал, что он должен быть неподалеку), обняв меня после матери, шепнул мне на ухо:

— Класс! Ты все сделал потрясающе!

— Да. Балтазар был бы доволен, – так же тихо ответил я. – Поговорим

об этом позже. А сейчас мне надо показаться людям, чтобы потом не сказали, будто я не воскрес, а просто кто-то украл мое тело.

— Покажись тем, кто здесь есть. А потом мы подвинем камень опять
ко входу, и ты восстановишь сбитую печать, — предложил Варфоломей.

Мы так и сделали. Я показал людям руки, ноги и ребра свои и кратко поговорил с людьми, во все время разговора стоявшими на коленях предо мной. Сначала я попытался их поднять с колен, но потом понял, что мои усилия напрасны. «Удивительно! Что им не говори, они остаются прежними», — подумалось мне тогда, и первые сомнения в успехе моей миссии закрались в душу. Я тогда отбросил их: как-то не хотелось думать
об этом после всего, что удалось совершить.

— Идите к братьям и ученикам моим, — сказал я матери. — Сообщите им, чтобы шли в Галилею. Через восемь дней, на берегу Тирренского моря,
где мы когда-то переправлялись на лодке, я буду ждать их, чтобы дать поручения и наставления.

С этими словами я повернулся ко всем спиной и в сопровождении Варфоломея, как было заранее условлено между нами, направился
в сторону Галилеи. Люди, включая мою мать, так и оставались стоящими
на коленях, пока я не скрылся в вечерней темени.

 

12.

 

Путь до места встречи с учениками действительно занял восемь дней. Можно было дойти до Тирренского моря и раньше, особенно если воспользоваться копытным транспортом, но, во-первых, я не хотел торопиться, во-вторых, мне необходимо было восстановить силы после тяжелого дня казни, а в-третьих, моим главным желанием было предстать перед людьми., предстать воскресшим. Я полагал, что, увидев меня снова, люди поверят в мое воскресение, а значит увидят воочию и убедятся сами, что сказанное мной —  Истина. Однако, тут меня ждало разочарование.

Я специально заходил в города, где уже проповедовал ранее, думая, что люди запомнили мою внешность и сопоставят теперь свои давние наблюдения со слухами о моем распятии и действительностью. Отчасти так
и получилось. Я вошел в Вифавар, и меня узнали. Я говорил с людьми
о добре, справедливости, их необыкновенной силе, когда меня прервал кто-то из толпы. Я присмотрелся к этому человеку, и узнал в нем своего ученика – Фому, того, который всегда и во всем сомневался и верил только своим глазам и рукам.  Он подошел ко мне, поклонился и, смущаясь, проговорил:

— Хочу всем сердцем верить в твое воскресение, учитель, однако покажи нам ребра и руки твои. Если увижу на руках твоих раны от гвоздей, вложу перст мой в раны, ощупаю ребра твои, поверю окончательно в твою силу.

— Подойди и ощупай раны мои, —  сказал я Фоме, а когда он сделал это добавил, обращаясь к нему и больше к людям, окружавшим нас:

—  Блажен, кто не видел, а верует! Не видели вы до меня, какой мощью обладает человек и не увидели бы никогда. А теперь знаете!
Я воскресением своим показал вам это. Теперь каждый может убедиться
в словах моих. А придут другие, которые моложе вас, и не увидят сами. Тогда вы расскажете им про то, что видели. Истинно говорю вам:
не сравнится с вашей мощью никакая другая. Только человек силой духа своего может без помощи механизмов двигать предметы, заживлять раны, воскрешать мертвую плоть. В каждом из вас живет часть Бога – всемогущего, всепроникающего, живого и благодаря человеку – бессмертного.

Я еще долго разговаривал с людьми. Кто-то слушал меня внимательно, кто-то махал на мои речи рукой, не веря ни единому слову и даже не беря в расчет раны. Некоторые же откровенно называли меня помешанным или юродивым-самозванцем. Наконец, к нам с Фомой подошли трое хорошо одетых горожанина и, не прикасаясь ко мне и не сквернословя, вежливо попросили оставить их город, пока не вызвали стражу и не упрятали меня за решетку. Я не сопротивлялся, и они проводили меня до ворот города.
Так я был изгнан из Вифавара, и точно так со мной обошлись в Иерихоне, Вефиле, Сихаре, Самарии. Никто не хотел повергать себя лишним неприятностям, оправдываясь потом перед римскими властями, и подчас

не доходило даже до излечения страждущих.

Мы подходили к Магдале, когда произошли две встречи, о которых
я обязательно должен рассказать. Первая встреча не была безусловно ожидаемой, однако я допускал ее вероятность. Дело было так. Дорога шла
в гору, и мои спутники отстали, зацепившись языком с каким-то крестьянином. А между тем на вершине небольшого подъема появился всадник. Он спешился, явно поджидая кого-то, оказалось – меня. Это был
не кто иной, как Ана, родственник Каиафы, свидетель Абаддона.

Он почтительно поприветствовал меня.

— Дом Абад сразу поверил в твое воскресение, Иса! – Сообщил мне Ана. – Точнее – в трюк, который ты вытворил. Прими его поздравления!
Он сам хотел увидеться с тобой, однако решил, что его отъезд из Иерусалима вызовет ненужный интерес. Поэтому послал меня.

— Чего он хочет?

— Прежде всего, хочет знать, собираешься ли ты дольше задерживаться на святой земле или уйдешь.

— Зачем ему это знать?

— Сейчас объясню. Дом Абад не имеет намерений препятствовать тебе. Твой план и миссия, которую ты исполнил, стали ему понятны. Он не видит

в тебе угрозы своему делу, и, если нужно, готов даже помочь.

— Что же он хочет взамен?

— Ничего. Совершенно ничего. Просто если ты останешься,
он позаботится о твоей охране.

Я задумался. Это было очень странное предложение. Иными словами, свидетель Абаддона предлагал свою помощь агенту Времени. Помощь в том, чтобы миссия агента Времени, то есть моя, не прекращалась. А как же наше извечное соперничество? Борьба за людей? Зачем Каиафе это нужно?

Ана как будто прочитал мои мысли, а может быть Каиафа подсказал ему, что такой вопрос обязательно встанет, и надо его предварить.

— Нет. Конечно, это не просто бескорыстная забота о тебе, Иса, — проговорил Ана. — Но и подвоха никакого не жди. Дом Абад просил напомнить тебе разговор в пустыне, на горе. Помнишь, он предлагал тебе померяться силой? Ты тогда отказался. Так вот, он опять, можно сказать, вызывает тебя на поединок. Кто из вас сможет лучше выполнить свою миссию? Его цель тебе понятна, она не меняется веками. Миссия, которую ты исполняешь, тоже теперь для него не секрет. Так кто из вас сильнее
и удачливей? Ты ли, ныне странствующий Бог, или он? Выражаясь твоим языком, кто соберет больше душ?

Я покачал головой из стороны в сторону.

— Это не мой язык, а ваш. Но, может быть, ты, Ана, скажешь мне, зачем Каиафе нужно, чтобы я оставался в Иудее? Не потому ли, что мои речи возбуждают народ и очень не нравятся римлянам? Не потому ли,
что римляне увидели во мне угрозу их власти? Не потому ли, что твоему патрону очень нужно, чтобы возникла такая ситуация, когда тысячи римских солдат придут на святую землю и устроят резню? Он хочет использовать меня в своих целях. Так, Ана?

Он помолчал, что-то обдумывая.

— Я скажу тебе откровенно, Иса. – Свидетель Абаддона криво усмехнулся. — Я не должен бы тебе этого говорить, но скажу, хотя, узнай об дом Абад, и мне не избежать наказания. – Он наклонился ко мне и как бы доверительно тихо произнес: — Ты очень умен, Иса. Только был бы еще умнее, если бы не появлялся здесь вовсе. – Он выпрямился. – Так что передать шефу?

— Передай дому Абаду, что я все сказал ему во время той нашей встрече. Я ни в чем не изменился, а души людей — не место битвы. Я иду
к людям своей дорогой, пусть даже она долгая и полна тщетных усилий
и разочарований. Не имеет значения, насколько медленно я иду, главное —
не останавливаться. Так и передай!

— Я полагаю, что наш короткий разговор окончен, Иса? – сделал заключение Ана. Он сел на лошадь. – До встречи, только вряд ли скорой.

— Не знаю, Ана. Главное – чтобы время текло, — ответил я ему девизом агентов Времени.

Он пришпорил коня, и вскоре только поднятая пыль на дороге напоминала о нашем разговоре. Пыль улеглась, а вопросы остались. Получалось так, что моя миссия играла на руку планам дома Абада.
Я собирался еще на некоторое время остаться в святой земле, походить
по  Галилеи, Самарии, Десятиградию и другим местам. Хотел, чтобы слухи
о моем воскресении достигли как можно большего количества ушей. Хотел, чтобы люди увидели меня воскресшим. Но выходило так, что чем дольше
я оставался здесь, тем вероятнее казалась интервенция Рима,
а значит, моя дальнейшая миссия привела бы только к увеличению человеческих страданий и жертв. Этого и добивался свидетель Абаддона. Вот в чем состояла истинная причина его мнимой заботы.

Вторая встреча состоялась вечером того же дня и уж точно была совершенно неожиданной. Я уже упоминал, что Варфоломей с Фомой
не оставляли меня, сопровождая в моем путешествии. Но каково же было мое удивление, когда я увидел еще одного своего ученика — Леввея, прозванного Фаддеем. Он сидел у дороги на поваленном сучковатом дереве и ел сушеную рыбу. Мне сразу показалось, что Фаддей не очень-то удивился, увидев нас. Он собрал остатки своей еды в котомку, и остаток пути до города мы прошли вчетвером.

Фаддей весь день был задумчив, как будто что-то решал про себя,
не делясь ни с кем своими думами. Когда стемнело, мы стали готовиться
ко сну, расположившись в хлеву у одного сердобольного горожанина, предоставившего нам место ночлега. Фаддей не спешил укладываться и через некоторое время сделал мне знак выйти с ним во двор. Тихая, темная ночь навевала на меня благодушные мысли, впервые за многие дни не хотелось ни о чем думать, а только вдыхать полной грудью пьянящий воздух, смотреть на звездное небо, радоваться тому, что живешь. Фаддей разрушил мое умиротворенное настроение одной фразой.

— Пусть Время течет, Иса! – тихо, но твердо проговорил он.

Я остолбенел, услышав девиз агентов Времени из уст своего ученика.
В течение каких-то секунд все как будто перевернулось с ног на голову.
Я пришел в себя только через некоторое время. Фаддей терпеливо ждал, когда пройдет шок от услышанного.

— Кто ты? – был мой первый вопрос, ответ на который я уже представлял.

— Агент Времени, такой же, как ты, — спокойно ответил Фаддей. –
Был послан вслед за тобой Советом Истины.

— И как давно ты на святой земле?

— Достаточно давно. Ваш уход из тибетской общины, как ты понимаешь, был вскоре обнаружен. Куда вы делись, тоже не составило труда определить: свои планы ты широко обсуждал и ранее. Однако Совет Истины собрался только через полгода после вашего ухода. Старейшины рассмотрели твое дело. Было одно мнение: не вернуть ли тебя сразу.
Другие решили дать тебе шанс. Меня послали вдогонку через год после того, как вы ушли.

— И твоим заданием было меня страховать?

— Нет, Иса. Никто не давал задания тебя страховать: ты и так все сделал наперекор мнению Совета. Мое задание заключалось в том, чтобы войти
к тебе в доверие и информировать Совет обо всем происходящем.
Так я и поступал.

— Каким же образом Совет узнавал обо всем.

— Я посылал донесения через черного пса.

— Через черного пса, — обалдел я. – Ведь он был моим помощником,
а оказывается…

— Прежде всего, черный пес – агент Совета, так что уж извини его.
Он — преданное животное. Для тебя черный пес был связным с Иоанном,
а для меня – связным с Советом. Сначала я посылал через него донесения раз
в два-три месяца, потом чаще, а последнее время – ежедневно. Бедное животное совсем измучилось.

— То-то смотрю, он едва плетется за нами.

— Еще бы! Ты вон один раз воскрес, а ему едва не каждый день приходилось делать почти то же самое.

— Несчастный пес!

— Да уж! Задал ты всем беспокойства. В Совете, наверное, каждый день моих новостей ждали, как никаких других во все времена.

Мы оба засмеялись. Незлобиво, как единомышленники.

— Ну, а теперь у делу, Иса. — Фаддей посерьезнел. — Я вчера получил шифровку, в которой мне наказано с тобой открыто поговорить и передать мнение старейшин, что тебе надлежит прекратить свою миссию и вернуться на Тибет. Этот приказ я тебе и передаю. Считай свою миссию оконченной.

— А если я не соглашусь?

Фаддей спокойно отреагировал:

— Не упрямься, Иса. Ты и так сделал много чего путного и не очень.  Помозгуй    сам, а я скажу тебе как друг: если ты вернешься сейчас, это все воспримут как возвращение блудного сына; если не вернешься, то навсегда останешься изгоем. На Тибет дорога тебе будет заказана. К свидетелям Абаддона ты, конечно, не прибьешься – ты не такой человек, но останешься между двух огней. Сколько ты так просуществуешь? Думаю, не долго. А чего этим добьешься – никто наперед не знает. Думаю, что немногого.

В его словах был резон. Аргументы простые, но весомые. Выходило так, что, с одной стороны, моя миссия начинала играть на руку свидетелям Абаддона; с другой, получен прямой приказ Совета Истины о прекращении действий, а главным оказывался вывод, что люди еще далеко не все готовы были воспринять сотворенное мной, и необходимо время, чтобы мои идеи стали завоевывать умы и сердца. Я был готов выполнить требования Совета Истины. Настало время покинуть святую землю. Оставалось только
в последний раз увидеться со своими учениками.

 

13.

 

Они ждали меня в одиноко стоящем доме. Продуваемый ветрами,
он был пристанищем старого рыбака, проведшего весь свой век в трудах
и заботах о скудной пище, которую давало море. Из двух лодок, вытащенных на песок, одна была расколота о прибрежные камни и ждала починки.
У рыбака до нее не доходили руки. Все наскоро сбитые строения вокруг дома заметно обветшали и как будто ждали, когда их хозяин отойдет в мир иной,
и они останутся предоставленными своей жалкой судьбе. Грустная картина, которую я увидел, оказалась очень созвучной моему настроению.
Отослав Фаддея и Варфоломея с Фомой, я уселся на край одной из лодок
и под плеск волн задумался.

«Неужели все усилия тщетны?» Эта мысль уже не раз приходила мне
в голову на протяжении последних восьми дней. «Или я что-то сделал не так? Вроде бы, мне не в чем себя упрекнуть: я жертвовал собой ради людей; меня могли казнить, я на самом деле мог умереть. Теперь, казалось бы, у меня достаточно последователей, и они продолжат мое дело. Те самые пресловутые зёрна упали в хорошую почву и ждут всходов. Значит, моя миссия завершается успешно? И все же… Правильно ли всё поняли мои ученики? Перед тем, как оставить их и возвратиться на Тибет, надо еще раз сказать им о самом главном!»

Однако важно было отбросить сомнения: перед своими учениками
я должен был выглядеть победителем, лидером и учителем, знающим
и умеющим больше, чем кто-либо, кого им довелось видеть в своей жизни.
Я решительно вошел в хижину, где они ожидали меня, прикрыл за собой скрипучую дверь и встал посреди большой комнаты.

— Мир вам! – громко приветствовал я всех.

Ученики, обрадовавшись, заговорили наперебой:

— Наконец, ты снова с нами, учитель! Теперь навсегда!

Они бросились меня обнимать, но я вежливо отстранился от них,
и в оправдание показал им свои руки и ребра, еще хранившие следы
от гвоздей, копья и побоев.

— Я был с вами, и теперь снова с вами, но не навсегда, — возразил я. – Было сказано вам однажды: иду от вас и приду к вам. И теперь могу это повторить. Только не воспринимайте мои слова буквально. На то вы
и ближайшие ко мне, что знаете больше остальных и дано вам больше,
чем иным. Есть тайна, которая окружает всё, о чем я вам говорил со дня, когда встретил вас, и тайна эта – живой Бог, присутствующий в каждом
из вас и вне вас. Он переходит из одного состояния в другое, но всегда с вами в жизни и делах ваших. Он дает людям энергию мыслить и созидать.
Тотчас же случилось, как узнал я, что чин служения, из-за которого я пришел сюда, исполнился. Но ваш чин служения только начинается. Как я послан сказать вам слова Истины, так и вас посылаю говорить об этом людям.
И если кто услышит ваши слова и не поверит, не судите таких, как и я
не сужу их, ибо мы не судить приходим в этот мир, но спасать его. И спасен этот мир будет радостью, а не страданием. Именно за то пострадал я, чтобы вам понятней это было. Радость несите людям, ибо она – Свет мира. Будьте милосердны и терпеливы на пути своем. Смотрите на людей снисходительно. Помните, встречая всякого человека: не тот велик, кто не падал, а тот,
кто вставал. Как драгоценный камень нельзя отполировать без трения,
так и человек не может познать Истину без большого количества трудных попыток. Относитесь к людям, как к овцам заблудшим, и так, как хотели бы, чтобы они отнеслись к вам. К себе же будьте строги в служении своем. Истинно говорю вам: тот, кто побеждает самого себя, является самым могущественным воином. Если вам плюют в лицо, не отворачивайтесь,
ибо знайте, что видите перед собой противника своего. Если вам плюют
в спину, радуйтесь: значит, вы идете вперед. Начинайте с малого.
Человек, который двигает гору, сначала уносит маленькие камешки.
И помните: красивые слова и льстивый вид редко сочетаются с истинной добродетелью. Лучше иметь бриллиант с изъяном, чем камешек без него. Когда будете творите службу свою, смотрите в свое сердце. Если заглянете
в сердце своё и не найдёте там ничего плохого, то о чём вам беспокоиться? Чего бояться?

Ученики сидели молча. Я приготовился сказать им последнее.

— Спросите вы меня: когда же сбудется то, ради чего мы принимаем

на себя чин служения? Когда люди поймут и примут Истину? Скажу вам прямо: о дне том и часе не знает никто. Однако помните: что свяжете
на Земле, то будет связано и на Небесах. Многие придут в мир под именем моим, и будут говорить: «Я Иисус», и многие прельстятся. Услышите вы много речей умных и безумных, много слов поначалу красивых и уродливых в итоге. Увидите вы дела их с виду праведные, но приведшие к страданиям. Тогда, если кто скажет вам: вот, я здесь или там – не верьте. А верьте только тому, что я сделал и сказал. Небо и земля канут в ничто и прейдут, но слова мои не прейдут, ибо в них Истина.

Я повернулся к двери и вышел на воздух.

На этом я окончу свою исповедь, ибо многое другое сотворил также
в период моего пребывания на святой земле и в других землях, но если писать о том подробно, то, думаю, самому миру не вместить бы написанных книг; и не сотворенное мной, а сказанное явилось причиной написания этих строк.

 

Заключение.

 

Старик отложил ручку и отодвинул от себя исписанные тетради.
Он потянулся, встал, сделал несколько упражнений, разминая руки и плечи.  Тяжелые думы не покидали его. Написанное не приносило душевного покоя.

Он опять и опять мысленно возвращался к событиям того давнего года.

Почему многое совершилось не так, как мыслилось им? Как быстро
на том камне, который символически положил в основу новой религии его ученик Симон, названный Петром, возникло здание по совершенно иным чертежам, непохожим на его. Он как пророк всегда говорил о радости, о том, что только она дает энергию, которую он назвал Светом мира и за которой утвердилось название Святой Дух. А они подменили культ радости культом страдания. Стали говорить о том, что только тот свят, кто пострадал.
И ссылались при этом на него. Его страдания на кресте возвели в культ, которому стали подражать. А о главном, ради чего он взошел на Голгофу,
о необыкновенной силе человеческого духа, они забыли напрочь, хотя он столько раз говорил им, что только радость спасает мир.

Они столько спорили о том, почему человек является богочеловеком, но так и не смогли в этом разобраться, хотя все было им сказано настолько откровенно, как только можно было сказать. Эпоха проходила за эпохой, догматизм, навязанный ограниченными людьми, уходил в прошлое, возрождалось отношение к утраченным ценностям культуры, искусства, философии, и над всем этим витал образ страдающего богочеловека, как будто страдающий человек может хоть на йоту приблизиться к Богу.
К Богу приближается человек только в радости! Что еще надо было ему сделать, чтобы люди поняли это? Неужели искра понимания такой простой Истины недоступна людям? Неужели они так и остались дикарями, готовыми есть сырую пищу, как это делали их далекие предки?

«После моего ухода ты хорошо поработал, дом Абад. – думал старик. -Достиг сразу двух целей: устроил резню на святой земле и сделал все от тебя зависящее, чтобы извратить мои слова. И вот результат: за красивыми словами о добре, справедливости и любви теперь неизменно возникает тень креста с распятым богочеловеком, как будто страданиями вообще можно хоть что-либо искупить.»

«Страданием нельзя ничего исправить, какова бы ни была его причина, — хотелось воскликнуть старику, вспомнив былые проповеди. — Природа страдания остается всегда неизменной. Страданию должна противопоставляться сила Света, создание новой, животворящей энергии, производимой только человеком, и больше никем. Лишь эта энергия может противостоять страданию и делать мир свободным от его последствий.
А нынче все оказалось перевернутым с ног на голову». Вот что сделали
с его речами свидетель Абаддона и его помощники. А он так и остался
в веках посрамленным прекраснодушным мечтателем.

И все-так он верил! Верил в людей, в их разум, в их будущее. Постоянный прогресс делает их жизнь лучше, дольше, красивей.
Ради прогресса нынешней цивилизации он столько раз входил в контакт
с людьми, исподволь подвигая их к изобретениям и открытиям.
Они становились гениями, приобретали мировую известность, а он, вкладывая в их головы свои мысли, всегда оставался в тени, и никогда
не жалел об этой роли и больше никогда не хотел иной. Это его стезя.

Он стал жестче за прошедшие столетия, стал мудрее. Многое изменилось в нем самом. Часто за эти годы приходилось выбирать из двух зол меньшее. По решению Совета Истины его отправили в далекую северную страну. Поначалу он воспринял очередное поручение как ссылку,
но не роптал, полагая, что своим ослушанием заслужил настороженное отношение старейшин. Только потом он понял, как дальновидно они поступили, намечая, что именно в этой далекой и тогда еще полудикой стране должны состояться значительные научные и технические открытия.
Теперь, как и раньше, ему приходилось исполнять свою миссию, способствуя прогрессу человеческого общества, чтобы Время текло.

За прошедшие два тысячелетия он несколько раз бывал и в странах средиземноморья, но ни разу его пути не пересекались с дорогами дома Абада. Он не знал, что с тем стало, и жив ли еще свидетель Абаддона.
Его помощники всегда находились недалеко от старика, где бы он
ни работал, всегда следили за тем, что он делал и, как могли, противодействовали ему. И сейчас свидетели Абаддона находились где-то рядом, скрываясь под разными личинами то людей, а то и животных. Черный пес, этот верный друг агента Времени, нюхом чувствовал врагов, готовый защитить хозяина.

Старик еще раз посмотрел на рукопись и устало откинулся на спинку стула. За окном начинался снегопад. Злой ветер срывал с деревьев последние листья и завывал в трубе. Старик прислушивался к нему и качал головой, глядя на огонь, полыхавший в печи. В этот момент в дверь постучали,
и на пороге возник пожилой мужчина в охотничьей одежде,
с ружьем за плечами. Шапка и плащ его были мокрыми от осадков. Уставшие глаза вошедшего светились надеждой. «Вот еще одна заблудшая душа, — подумал старик. – Пришла пора отправлять черного пса в трудный поход.»       Опять старику приходилось принимать тяжелое решение.
Неоднократно за прошедшие годы черный пес приносился в жертву борьбы с адептами свидетелей Абаддона, соединяясь с людьми в едином теле
и выполняя задачи по нейтрализации адептов. И хотя пес после выполнения поручений возрождался и снова принимался за работу, но каждый раз это проходило для него и старика мучительно и долго. Однако иного пути
не было, ведь на старике лежали задачи не только по передаче людям технических знаний, но и по противодействию темным силам. А уж те наверняка следили сейчас за каждым его шагом.

Старик выслушал вошедшего мужчину так, как будто заранее знал,
что тот скажет. Да так на самом деле и было. Что ж, начиналось новое дело,
и ему в очередной раз вспомнилось: не мир, но меч.

КОНЕЦ