ГЛАВА 1

Я ехал, точнее, скакал, потому что старую, трехдверную “ Ниву”, швыряло из колеи на обочины и, наоборот по всей лесной дороге, разбитой тракторами и лесовозами. Дорога вела к озеру Брус, одному из самых больших, если не самому большому лесному озеру в Брянской области.

Озеро получило своё название в честь урочища Брус, расположенного у истоков небольшой речушки со смешным названием Тетива, протекавшей в сосновом бору. Как гласило предание, во времена оные, императрица всея Руси Екатерина Вторая выбрала этот маршрут для осмотра Новороссии, и путь пролегал через Черниговские и Киевские земли. Непреодолимой преградой стало болото, через которое имперская карета и кареты со свитой проехать не могли, разве что только зимой и в очень сильные морозы. Местные купцы наняли мастеровых людей и те, вооружившись топорами и пилами, уложили версту топи сосновым брусом, соорудив таким образом путь для проезда царицы и ее свиты.

Императрица проехала, оставив после себя легенду о том, что в этих болотах утонула ее карета, вся из чистого золота. Почти в каждой области существовала легенда о точно такой же карете.

Преодолев с немалым трудом очередную лужу, я, наконец, выехал на сухую дорогу, идущую вдоль березняка, как на моем пути встретилось еще одно препятствие. В метрах двадцати от меня стоял трехдверный Мицубиси Паджеро с поднятым капотом и мужчиной в камуфляже, который склонившись, сосредоточенно вглядывался в моторный отсек.

 

В нескольких метрах от машины к березе был привязан пес породы эстонская гончая, в народе называемая эстонцем. Пес, удостоив меня взглядом полным безразличия, зевнул и лег, положив голову на передние лапы. Номера на регионе указывали на московскую область, да и камуфляж на мужчине был дороговат для местных бездельников, гонявших зверье по окрестным лесам.

-Еще одного добытчика принесла нелегкая! — пробормотал я сквозь зубы, заглушив двигатель. А вслух произнес:

 

-Говорят иномарки не ломаются, что случилось?

Водитель снял перчатки, протянул руку, и представился -Сергей.

-Виктор.

-Ехали-ехали и заглох, пытался завести несколько раз – стартер крутит, но движок даже не схватывает.

-Не после того, как лужу проехал, может залило, хотя нет, у тебя здесь защита картера стоит. Залить сложно. У тебя датчиков десяток, может причина в бензине, точнее, в его отсутствии?

Я подошел к машине со стороны бензобака, отвернул крышку заливной горловины, приложил ухо.

-Поверни ключ в зажигании, но не заводи!

Вместо привычного гула бензонасоса, качавшего бензин, в баке стояла удручающая тишина.

-Скорее всего бензонасос, возможно реле бензонасоса, если запасного нет -остается только крепкий трос или эвакуатор.

Сергей достал телефон.

-Бесполезно, приятель, связи здесь нет, а в лесу и подавно.

 

Я про себя подумал, сейчас начнет упрашивать, уговаривать, деньги предлагать. Сергей отвязал пса и тот привычно запрыгнул в отсек багажника, отделенный от салона решеткой. захлопнул дверь, чиркнула зажигалка.

-Если напрямки через лес пойду, сколько здесь км будет, пять- семь?

А мужик то не из истеричных. Сам хочет справиться.-Мне вот интересно, что ты собираешься на трассе делать? И сколько времени? Ждать эвакуатор?  Так у нас в городе всего один, и, тот сломан, а другой еще не сделали.

Сергей еще раз щелкнул зажигалкой, жадно затянулся.

-Ну ты то на техпомощь не особо похож, какие еще варианты?

-Могу оттащить твой пепелац к своему знакомому, он электрикой и диагностикой занимается, если с электроникой беда — проблем нет, если с двигателем это уже другой вопрос. И цена этого вопроса будет грустной. Веревка есть?

-Есть.

 

Открыв багажник, порывшись в вещах, Сергей достал буксировочный фал из парашютных строп — для наших мест большая редкость. Глядя на своего нового знакомого, я сделал вывод, что для мужика лет пятидесяти он в очень хорошей физической форме. Тут у меня молнией пронеслась догадка.

 

-В войсках дяди Васи служил? (Так называли воздушно-десантные войска) На память о службе прихватил?

-Нет, прыжки были, но к десанту отношение постольку- поскольку.

 

Я зацепил Паджеро и поволок до ближайшей полянки, где перецепил его и потащил по хорошо известной мне лесной дороге, про себя отметив, что Сергей очень уверенно управляет буксируемым автомобилем, ни рывков, ни дерганий.

 

В городе, на диагностике мой знакомый Андрей, измерив манометром давление бензина в магистрали, огласил вердикт.

-Сдох бензонасос, качает еле-еле, душа в теле. Реле и датчики рабочие.

-Как быть?

Андрей, чуть картавя, быстро заговорил: — Как быть, как быть, сегодня закажу, но, хлопцы, предупреждаю сразу, заказ будет идти дня два или три.

Не раньше. Машину оставляйте, сделаю -позвоню или сами позванивайте.

 

И вновь мой знакомый повел себя правильно, не засуетился, не заныл.

 

-Гостиница в городе есть?

Гостиницы в нашем городишке были, но вряд ли его пустили бы вместе с питомцем.

-А куда ты вообще ехал? — спросил я.

— На озеро конечно, спиннинг побросать, в палатке пару дней полежать, воздухом подышать, комаров покормить, отдохнуть в общем.

-Тогда грузи свои бебехи вместе с собакой ко мне в машину и отвезу тебя, туда куда ты собирался. Только сам с собакой на заднее сиденье садись, чтобы он мне всю обшивку не подрал. Я тебя отвезу, машину сделают — приеду заберу. Проблема с машиной решена, но не пустят тебя с собакой в гостиницу. Устанешь дежурной объяснять, что он привит и вообще, твой пес ласковее кошки.

Я думал про себя: ну, начни рассыпаться в благодарностях, начни совать деньги, а через день ты забудешь, как меня звали. Ничего этого не произошло. Когда грузили резиновую лодку и рыболовные снасти, мое внимание привлек оружейный кофр.

-Ты же вроде на рыбалку собрался?

— Да, на рыбалку, но открыта охота на водоплавающую дичь, может удастся утку добыть собаке на потеху, на углях в тесте запечем, да под водочку! Попробуешь-понравиться.

 

Когда проезжали мимо заправки, Сергей предложил заехать.

-У меня почти полный бак и канистра в багажнике, если заметил, буду забирать, плеснешь литров двадцать, не разоришься?

Сергей улыбнулся, — Думаю, что нет. Когда тебя в лесу увидел, думал разговор по-другому пойдет.

-С чего это?

-Да вид у тебя такой, не очень дружелюбный, а оказывается душа. Офицер?

-Что у меня на лбу написано? Бывший.

-Бывших не бывает, офицер — это навсегда. Я майор запаса.

Здесь у меня все сложилось: спокойствие, выдержка, фал из парашютных строп, но не десантник.

— А что за войска?

-Приедем, расскажу. Не торопишься?

-Особо никто не ждет, не тороплюсь, времени много.

 

Объехав озеро вокруг через плотину, я выбрал место, которое давно облюбовали любители трофейной рыбалки. Выйдя из машины и выпустив собаку, Сергей заметно оживился. Привязав пса, за обломанный ствол ели, он стал выгружать из машины надувную лодку и кучу рюкзаков камуфляжного цвета и разных размеров.

Вскоре была установлена палатка и резиновая лодка, после накачки ножным насосом была подтянута к берегу. Сергей готовил снасти.

— С меня рыба, с тебя приготовить и развести костер.

-Вода есть для ухи и чая?

Сергей с недоумением посмотрел на меня.

— Посмотри сколько, целое озеро.

Воду из озера для приготовления пищи брать я отказался наотрез. Возле плотины по другую сторону внизу протекал ручей, впадавший в криницу с кристально чистой водой. Взяв несколько пятилитровых пластиковых канистр и погрузив их в “ Ниву”, отметив про себя как изменился Сергей. Из молчаливого, казалось бы, замкнутого и уже немолодого мужчины, он преобразился в веселого, подвижного парня, словно близость леса, озера, придали ему какое-то вдохновение. Когда я приехал, Сергей на лодке подгребал к середине озера. Босс, сидя на привязи, тихонько поскуливал, очевидно недовольный своей собачьей участью сидеть на поводке.

Еще к одной елке, с осыпавшимися с прошлой осени желтыми иголками, блестящей цепочкой был привязан металлический сейф, наподобие оружейного. Еще один любитель пострелять с растущим негодованием подумал я.

Через пару часов на огне стоял казан с парившей водой, в которой моими стараниями были опущены несколько картофелин, пару луковиц и морковь. Чуть позже, когда вода уже начинала закипать, Сергей высыпал стакан пшена.

-Именно пшено. Только пшено и ничего, кроме пшена. Если ты заметишь, что уху пытаются приготовить с перловой или гречневой кашей, или еще чем-либо подобным, это не уха. Это суп рыбный, или суп с рыбой. Все что угодно, только не уха!

Уловом оказались три небольших щуки и десяток окуньков. Рыбу Сергей почистил сам, сполоснул в тазу, потроха и жабры вылил с водой в озеро.

-Другим хищникам на ужин. Круговорот в природе. Эта рыбешка ела другую, теперь сама стала пищей.

Я не считал себя специалистом по приготовлению ухи, но и сказать, что совсем был несведущ, тоже было бы неправдой. Рыба была разделена на три порции, и каждая порция варилась отдельно. Сваренная рыба доставалась из казана и укладывалась в кастрюлю с крышкой, стоявшую неподалеку от костра. Сергей колдовал над ухой, постоянно снимая пробу деревянной ложкой, перчил, подсаливал, пробовал снова, добавлял какие -то специи и травы. Вытащив последнюю порцию рыбы, он плеснул из фляжки водки и на несколько секунд зачем-то опустил в казан еще дымящуюся головню.

-Ну, это уж слишком- запротестовал я, — головня каким боком к ухе?

-Отставить сомнения и переживания, от угля еще никому плохо не было. Снимай казан с огня, нужно чтобы уха настоялась немного, а я пока чайник повешу, воду ты привез правда замечательную, будем пить чай с травами. И еще кое- что. Покрепче. Тебе ведь не нужно в город возвращаться?  Не торопишься?

В словах Сергея я услышал какую-то надежду, перемежавшуюся с тоской, за которой отдаленно маячила тень одиночества. Каким -то внутренним чутьем я понял, что этому сильному, мужественному человеку очень хотелось, чтобы кто- то ему составил компанию. Уха была разлита по мискам. Осенний день уверенно клонился к закату, гладь озера, чуть подернутая зябью, становилась темнее.  Рядом с моей миской оказалась стопка, и Сергей поднес открытую флягу.

-Извини, дружище, я пас.

Рука с флягой замерла в воздухе.

-Все- таки ехать нужно?

— Нет. Особо никто не ждет. Мать умерла. Отец по хозяйству сам справляется, жена знает, что могу и не приехать, дети взрослые и не нуждаются в родительской опеке, по крайней мере в моей, спешить мне некуда.

-Так в чем дело? В завязке?

— С чего ты взял, не кодированный я, просто понимаешь, — я подбирал слова, чтобы точнее выразить свою мысль.

-Я заметил в себе такую особенность, что, когда выпью, рядом появляются люди, которые мне в свое время причинили зло, вспоминаются какие — то обиды, упреки. Слово за слово и понеслось. Говорят, что это пьянка такая дурная. Я после к спиртному могу месяцами не прикасаться, не знаю, что такое похмелье. Оно меня не мучает, в отличии от совести.

Сергей усмехнулся.

-Интересно, вот в чем дело оказывается! Знакомая ситуация. Ну, так кроме меня и моего песика здесь никого больше нет, а уж мы тебе не враги точно.

И вновь в его голосе я уловил интонацию грусти, какой-то пронзительной боли. Я понял, что один Сергей пить не станет.

-А черт с ним! Где наша не пропадала! Наливай!

Я опрокинул стопку, закусил запахом ржаного хлеба, вдохнул запах озера, леса, костра, ухи, и вдруг ощутил, что бремя каких- то проблем нескольких недель, а то и месяцев, мешавших мне спокойно жить, стало потихоньку скатываться с моей души. Действительно, спешить мне было некуда, да и не за чем. Когда я был на природе с друзьями уже не помнил. Да и друзья, втайне сговорившись, почти в одно время приобрели билеты на поезд, уходивший в вечность.

 

Уха была бесподобна. Отбросив приличия, я пил прямо из миски, обжигая язык. Какие специи там были определить не представлялось возможным. Бульон был жирный, наваристый, с запахом дымка. Я понял, зачем в казане нужна была головня.

Даже картошка и крупа приобрели какой-то неповторимый вкусовой оттенок. Стопки наполнились еще раз.

-Давай, Витя, за знакомство, за то, что мне Бог послал тебя. За то, что удалось поймать рыбу, сварить неплохую уху. За то, что живы, в конце концов. Будет еще чай на травах с вареньем, медом или сахаром вприкуску, на любителя. Пока ты за водой ездил, я донки поставил. Утром будет жареная рыба. На костре, а не на газовой плите. Это брат, разница огромная. Еще печеный картофель с салом в золе.

 

Третий тост Сергей предложил выпить не чокаясь.

-За тех, Витя, кого с нами нет.

-Я за год потерял двадцать шесть человек.

-На войне? – с удивлением в голосе спросил Сергей.

-Половина на войне с водкой. Одного, известного юриста, зарезали в пьяной драке, другого, тренера каратэ, расстрелял в зале психопат, остальных забрали инфаркты, инсульты, рак. Но если бы ты знал, Сергей, как мне их не хватает, их шуток, юмора, поддержки, просто слова “ Привет!”

 

Сергей достал пачку сигарет, протянул мне.

-Закурим?

-Не курю, отец ругает. Шутка! – усмехнулся я.

— Да ты прям положительный весь: не куришь, практически не пьешь, помогаешь людям.

-Ну, это одна сторона медали или луны, светлая, есть еще и темная. Ты охотник? Я покосился на сейф у ели.

-Да, есть такое. Ты не любишь охотников? — Сергей

— Да, я не люблю охотников!

 

Сергей рассмеялся.

— Ты так это сказал, как профессор Преображенский выражался о пролетариате. А можно узнать почему вдруг они впали у тебя в такую немилость?

Я задумался.

— Вспомни, откуда произошло само понятие охота? Наши предки вынуждены были убивать зверя, чтобы выжить. Хотя вы, охотники, не любите это слово и заменяете его на добывать. Как я понимаю, пытаясь обелить свое увлечение. В Сибири, на Дальнем Востоке и сейчас промысел — это образ жизни. А здесь зачем? Когда полки магазинов завалены мясом любых пород и сортов. Похвастаться друг перед другом оружием, оптикой, машинами или просто завести полезные знакомства среди этой братии? Ведь кто охотники в большинстве своем? Судьи, прокуроры, сотрудники силовых структур или крутые коммерсанты.

-Ах вот даже как. Но среди писателей тоже было немало охотников -Толстой, Пришвин, Тургенев.

-Я просто высказал свое мнение.  Что у тебя за оружие?

— Итальянка, шестнадцатый калибр.

—  Достаточно редкая марка, ну калибр, как понимаешь, не на лося или кабана. Утка, гусь, заяц, мелкая и средняя дичь. Ты довольно неплохо для любителя разбираешься в оружии, может и у самого охотничий ствол имеется?

Легального нет. Разрешения не дают.

-Что так?

-Требуют обмен. Сдаешь нелегальное, желательно пистолет или автомат, и сразу получаешь разрешение на покупку любого гладкоствольного, а через пять лет -нарезное. Слушай, -меня осенило, —  не тот -ли ты бывший спецназовец, который из итальянского ружья на спор со ста метров две пули положил в пачку из- под сигарет?

-Положим не со ста метров, а со ста шагов… был такой случай. Хочешь оружие посмотреть?

Я взял в руки ружье, легкое, приемистое, для утиной охоты самое то -что нужно.

-На спор стрелял?

-Да, спорили об оружии, отечественном и импортном. Охотники, как ты верно сказал, коммерсанты, показывали мне свои нарезные карабины, пытаясь доказать, что вот это оружие. Я им пояснил разницу между боевым, из которого и переделывают эти Вепри и Тигры, и охотничье-промысловым. Переделка осуществляется следующим образом:  ослабят прочность ствола путем нагрева и охлаждения, а затем еще «бедный» ствол металлической щеткой прошерстят. Цель этой переделки — уменьшить точность оружия, дальность, срок службы. А гладкоствольные делают на оборудовании шестидесятых-семидесятых годов, которое, даже при работе токарей высокой квалификации уже не может дать необходимой точности. К сожалению, Россия утратила статус передовой державы-производителя охотничьего оружия. Пришлось подтвердить свою правоту делом, без оптики, навскидку.

-Так ты действительно спецназовец? – спросил я Сергея.

Он ответил вопросом на вопрос.

— Тебе часто встречались офицеры, служившие в главном разведывательном управлении?

 

-Сплошь и рядом, особенно после первой бутылки.

— А потом?

— А потом оказывалось, что это обычный пьяный трёп.

— Ну и спецназ так же, наверное, только у летчиков спецназа нет.

 

Мы пили замечательный, душистый чай на травах, на небе появились первые звезды, с озеро потянуло осенней прохладой.

-Ты уверенно с оружием обращаешься, хоть и не охотник, в каких войсках проходил службу? – поинтересовался Сергей.

— В ПВО. Система предупреждения ракетного нападения. А с оружием научился после армии обращаться. В училище два раза в год из автомата стреляли, по три патрона. Ну а перед выпуском дали из Макарова и Марголина стрельнуть. В Казахстане ездил с автоматом на сайгаков охотиться, и степную косулю. Союз развалился, обеспечение стало никаким, мясо-тушенка из сухих пайков. Вот и пришлось встать на тропу браконьеров. Часть -солдатам в столовую, часть домой. После армии стрелковой подготовкой уже пришлось основательно заняться. Криминал. Был даже чеченский УЗИ — уникальный пистолет — пулемет. Чтобы с десяти шагов попасть в мусорный контейнер, нужно было ой как постараться, его при первом выстреле вверх подбрасывало, как будто снизу кто — то толкал.

-А как ты там оказался, я имею ввиду в криминале?

— Веришь, сам до сих пор не пойму. Стрелял много и часто, но Слава Богу, никого не убил,   только ранил, в ногу, рикошетом, за что и получил четыре года. Отбыл два с небольшим, но за эти два года понял больше, чем за всю предыдущую жизнь. Так с моим прошлым все ясно и понятно, а что с твоим?

Сергей поднялся, подошел к рюкзаку и достал бутылку с водкой и повернулся ко мне.

— Фляга как- то быстро закончилась.  Если честно, ни в одном глазу.  Лес, воздух такой, что можно резать кусками и есть. Озеро в лесу, да такое большое. Наверное, километров пять будет, не меньше?

— Пять с половиной в длину, в ширину в среднем пятьсот метров. В 1978 году директор местного совхоза Мятлик перекрыл реку плотиной, и получился вот этот замечательный водоем. Малька запустили. Толстолобик, карп, щука, густер, окунь были в реке. Мятлик добрую память о себе оставил. А озеро так и называется брус. Здесь еще голубой колодец есть.  Глубину до сих пор измерит, не могут, он в сторону уходит, водолазы не рискнули до дна исследовать. Кроме легенды о золотой карете, есть еще одна о местном разбойнике Соловье, который все награбленное золото и серебро туда сбросил, когда в бега подался. Чтобы никому не досталось. Злодействовал он в этих местах, при чем настолько успешно, что перекрыл Киевский тракт, по которому шла вся торговля с Малороссией. Слух о таком разбое до царицы дошел, был указ прекратить беззакония. Соловья, с его шайкой выловили казаки в Злынке. Часть разбойников погибло в бою, а Соловья и четверых его подручных повесили в Стародубе на базарной площади, на крюк за ребро. Но так никто и не сказал, где сокровища схоронили.

 

Тут все места исторические. Будем назад возвращаться, покажу место, где шведский лазарет находился. За лесом староверы село основали, там в каждой хате разговаривают как дикторы центрального телевидения.  У местных же разговор другой – суржик: смесь русских, украинских и белорусских слов. По слухам из поколения в поколение передают книгу Житие протопопа Аввакума.  Икон много  старообрядческих. Несколько старушек за эти иконы смерть приняли от бандитов. Правда, поймали всех, а вот иконы не все нашли. Был бы жив друг мой Сан Саныч, он до утра рассказывал историю родного края. Да, учитель истории, затем секретарь парткома совхоза, после стал лесником. Сейчас тут водка с самогонкой на чаге текла бы рекой, песни задушевные и в разгар веселья девки бы появились.

Сергей засмеялся.

— А девки откуда?

— Я не знаю. До сих пор понять не могу, откуда они брались. Появлялись словно черти из табакерки или русалки из озера.  Хороводы, венки, купания. Симак, местный лесничий, начальник Саныча, утверждал, что тут без нечистого не обходится. На озере устраивались оргии при свете луны и костров. Вот только он не знал, куда заявлять.  То ли в епархию, то ли писать самому патриарху. Пробовал заявить в милицию. Так участкового нашли через три дня в Климовском районе, пьяного вусмерть.

Зимой на озере при кострах рыцарские турниры проводились. Оглобля, на конце привязывалась боксерская перчатка, на голову мотоциклетный шлем, взмах бюстгалтера и понеслось. За поцелуй королевы. Симак был очень удивлен, когда королевами два раза его дочерей выбирали.

Победу в бане по- черному отмечали. Были времена…

— Послушай, как интересно ты рассказываешь, а то не пью, не курю, отец ругает. Как здорово что ты согласился здесь остаться, я забыл, когда так отдыхал. Ты женат, семья, дети? – поинтересовался Сергей.

 

Чтобы ответить на этот вопрос мне необходимо было выдержать паузу. Проще сказать я не мог сразу ответить на этот вопрос. Дети, двое сыновей, выросли, разъехались, живут со своими семьями, и признаком спокойствия являлось отсутствие звонков от невесток. Потому что они звонили только в случае возникновения каких-либо семейных проблем. Была еще дочь от другой женщины, закончила медуниверситет, вышла замуж за своего однокурсника, и, в отличии от моих сыновей, проблем у нее не было. Но и общения со мной тоже не было. Что мне было ответить моему собеседнику?

-Не все так просто. По крайней мере, домой не тороплюсь, как видишь. Иногда, а если честно, то практически всегда, подъехав к дому я по несколько часов сижу в машине, слушаю музыку и думаю, куда бы еще поехать. только бы не домой. Дома разбегаемся по комнатам, жена засыпает у телевизора с Плюшкой под боком. Я, после нескольких набегов на кухню, падаю на свой любимый диван, уже изрядно продавленный. Читаю или пишу.

 

Сергей с удивлением посмотрел на меня.

— Интересно, действительно непросто. Так ты писатель?

— Есть несколько публикаций, пару книг.

-А Плюшка, это кто?

-Кошка. Британская, вислоухая, шерсть у нее необычно мягкая, как плюш. Еще ни разу не слышал, чтобы она мяукала. И из квартиры ее тоже ни разу не выпускали, настоящая домашняя кошка.

Сергей взял паузу, взгляд на минуту стал далеким. А потом очнулся и проговорил- У меня все иначе. Есть женщина Вика, вместе живем, есть еще пес Босс, родители умерли. Друзей нет, детей, к сожалению, тоже.

-Вика твоя жена?

—  Нет, жена – это человек, к которому привыкаешь, а я не могу привыкнуть. Это наверное больше, чем мы обычно понимаем под словом жена. Это то, без чего ты не можешь жить, дышать, если хочешь.

-А семья, не получилось?

-Даже попыток не было. Служба у меня была специфическая, но высокооплачиваемая. Вот за последствия этой службы и расплачиваюсь. Давай, лучше расскажи дальше про озеро.

Я продолжил.

— В девяностых годах совхоз, который построил плотину и озеро зарыбил, развалился, как и тысячи его собратьев по всей стране. Озеро стало переходить из рук в руки. На том берегу баню построили, пытались зарыблять, организовывать базы отдыха, платную рыбалку. Менялись собственники, ставились километры сетей, озеро спускали несколько раз, все реликтовые карпы были уничтожены. Рыбу глушили взрывчаткой, у плотины плавали тонны протухших карасей. Одни конкуренты пытались в озеро вылить цистерну аммиака, стоявшую за лесом на поле.

-Зачем? – спросил Сергей.

-Чтобы рыба вся подохла. Немного не успели. Но самое страшное было впереди. Электрические удочки. Выбивали все. Энтузиасты типа меня и моих друзей пытались бороться, ловили, резали лодки, забирали аккумуляторы, били. От души били. Помогало. Но ненадолго. Вот и превратилось некогда красивейшее озеро в лужу без рыбы.  С горами мусора по берегам. После майских праздников целый КАМАЗ вывезли, хорошо лесники помогли собрать. Через год столько же будет, если не больше. Я даже удивился, что тебе удалось что — то поймать, обычно уезжают несолоно хлебавши. Если на утку пойдешь, они в камышах начинают садиться. Как я понимаю, на взлете и на воде ты ее бить не станешь.

-Нет конечно. Нам с тобой нужно всего пару, одну запечем в тесте на углях, одну Боссу за работу. Давай еще по рюмке.

Выпив, мы оба некоторое время молчали, наблюдая как вечер одеялом покрывает озеро и лес.

-Ты о службе своей хотел рассказать.

 

Сергей бросил окурок в костер.

-Давай картошку запечем, сделаем десерт на ночь.

Он пополам разрезал картофелину в кожуре, положил кусочек сала, все обернул фольгой   и, сделав таким образом десяток, положил в тлевшие угли костра.

-Пусть запекается, пока я буду рассказывать. Служил я снайпером. Офицер спецподразделения главного разведывательного управления генерального штаба вооруженных сил СССР, а затем и России.

-Однако? Все конфликты твои?

-Почти все, кроме Приднестровья, ну и Фергану не буду считать за боевые. Когда узбеки туркам-месхетинцам резню устроили, работать не пришлось.

-В смысле – стрелять?

-У нас не говорят стрелять, мы говорим – работать.

 

.

-Давай еще по рюмке, я только сейчас понял, что мы твою пьем. Крепкая.

Я его перебил. — Водка не совсем моя, жена делает на ореховых перегородках. А эта, что сейчас пьем, сделана на травах и цветах. Друзья, когда были живы и приезжали, выпивали литрами, ничего другого не признавали – Наташкин виски подавай

-Раз друзья приезжали, значит гостеприимная у тебя хозяйка.

-Да, никого не выгнала.

И произнеся эти слова, я вдруг почувствовал необъяснимую теплоту к моей жене, ту теплоту, которую я не испытывал так давно, что сейчас она для меня показалась каким-то открытием. А может просто давно не пил, и это —  всего лишь действие водки? И вновь подступила совесть, с сочувствием и сожалением заглянув в мою душу. Ведь все скандалы в моей семейной жизни происходили только из- за моих любовных интрижек и романов, в зависимости от продолжения. Иногда романы заканчивались внебрачными детьми. Я врал, выкручивался как мог, врал жене, врал любовницам. Больше всего от этого страдала моя мама, до сведения которой «доброжелатели» доносили мое очередное приключение. Естественно, из самых лучших побуждений.

Со мной таких приступов совести давно не было. Я взял бутылку и машинально налил себе стопку до краев.

-Извини, Сергей.

— Ничего. Бывает. Пришла товарищ совесть. От меня она не отходит, налей и мне тоже. Напиток бесподобный. Я готов рассказать. Никому не рассказывал, хотя психолог наш говорил, что такое тяжело носить в себе. Священнику исповедовался. Готов выслушать?

-Тебе решать.

-Тогда слушай.

И Сергей начал свой рассказ.

 

 

ГЛАВА 2

 

Я наблюдал за аулом, расположенном в горном массиве Северного Кавказа. Позицию для меня выбрала и подготовила наша разведгруппа, досконально изучившая все подходы к аулу и установившая минные заграждения. Когда все было подготовлено и доложено наверх, настало время работать группе офицеров снайперов ГРУ.

Задача была обычной: ликвидировать одиозного боевика-террориста, недавно совершившего дерзкий набег на одно из российских селений. Впрочем, не боевика. Моей группе было поручено ликвидировать (слово убить в боевых донесениях было непринято) старика, отца этого самого террориста, своими вылазками донимавшего российские селения и нервировавшего наше руководство.

 

У мусульман было свое правило проведения похорон. Ели человек умирал в первой половине дня, он должен был предан земле до наступления вечера. Если смерть приходила за ним вечером, человека хоронили на следующий день. Как правило, все родственники, близкие и дальние, обязаны были собраться в доме умершего или погибшего и воздать почести подобающие в этом случае.

Предполагалось, что и сын, узнав о трагической смерти отца, обязан прибыть в родительский дом, где его будет ждать с нетерпением наша боевая группа или снайперская двойка.

Я наблюдал через бинокль за домом своей будущей жертвы. Бинокль — это окно в другой мир, позволяющий заглянуть в сокровенные места, порой невидимые ввиду своей малозаметности или маловажности. На что в привычной обстановке просто не обращаешь внимания. Винтовка в кофре лежала рядом. Я был в маскировочном комбинезоне “ Снег”, стояла зима. Подо мной было термоодеяло, чтобы не пропустить холод, сверху меня укрывала термическая накидка, на случай если у горцев имелся тепловизор, позволявшая скрыть тепловые излучения человеческого тела.

Помимо термобелья на мне были одеты женские безразмерные капроновые колготки, а в зимних берцах поверх стелек с подогревом лежали женские гигиенические прокладки. Kто придумал эти дополнения к снаряжению, точно было неизвестно. Одни говорили, что рыбаки — любители зимней рыбалки, зарабатывавшие простатит возле лунки в надежде поймать несколько рыбешек, другие утверждали, что все эти изобретения принадлежали охотникам, выслеживающим зверя на сорокаградусном морозе в тайге. Но кто бы не придумал – вещи были исключительно полезные.

 

Старшина, собиравший нас в командировку и постоянно чем-то недовольный, бубнивший себе под нос, пытался всучить нам несколько памперсов, из лучших побуждений. Но памперсы были отвергнуты с негодованием и пожеланием старшине самому их носить до самой выслуги. Находиться в лежке мне нужно было практически весь световой день до того момента, пока пуля, пройдя через ствол, оставляя после себя едкий запах сгоревшего пороха, отправиться на встречу с целью.  Мы не называли бандитов, террористов, боевиков  людьми —  просто цели. Цели, подлежавшими ликвидации.

За моей спиной находились наблюдатели, группа прикрытия и, возможно, еще снайперские двойки. Где-то на аэродроме в вертушках дремали экипажи, готовые в любой момент подняться в воздух. Ракетчики ожидали команды на пуск ракет или реактивных снарядов, в случае если что-то пойдет не по плану. За нас волновались и переживали люди в погонах с большими звездами.

Я обучен, подготовлен, экипирован, собран, полностью устремлен на выполнение боевой задачи. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Жизнь. Жизнь. При всем вышесказанном, жизнь моя стоила не дороже стрелянной гильзы.

Село пробуждалось, над крышами потянулись вверх тонкие струйки сизого дыма, ветер издалека донес запах горевших поленьев и кизяка. Подали голос собаки, где-то на окраине встрепенулся и заголосил первый петух, своим толи воплем, толи криком, давая знать, что наступило утро. Словно по команде начали блеять овцы и бараны. Во дворах показались женские фигурки. В черной до пят одежде и такого же цвета платках, повязанных на свой особый манер, вокруг голов.

В центре аула был источник. Из нескольких домов вышли женщины с ведрами и кувшинами, и направились набрать воды.  Но прежде чем уйти, они успевали поговорить минут десять – пятнадцать.  Отдаленно был слышен смех молодых девушек и разговор женщин постарше. Очевидно, источник был единственным местом для общения. Возможно где-то еще находился небольшой магазин. Мужчины появлялись позже, в папахах, останавливались, здоровались или обнимались, закуривали. После по двое или даже по трое направлялись к какому-нибудь дому, очевидно, хозяин приглашал гостей пить чай.

 

Это, если не позволяла погода. В летнее время чаепитие в садах и дворах могло затянуться за полночь. Появлялась стайка ребятни разного возраста. Старшие стояли отдельно, младшие на почтительном расстоянии. У всех в руках были веревки, длиной полтора-два метра. Я долго не мог понять зачем веревки нужны детям?

Пока, однажды не увидел, как один трехлетний, может чуть постарше, малыш не набросил петлю на голову сорвавшемуся с привязи бычку. Ребенок, упираясь изо всех своих детских силенок, притащил бычка домой. Спустя некоторое время пришел хозяин бычка, похвалил малыша за смекалку, заплатил какой-то выкуп ушел, забрав бычка, а в доме начались приготовления к празднику. На улице (было лето) во дворе расставлялись столы, резался барашек. Собирались гости, звучала музыка с обязательной лезгинкой и беспорядочной стрельбой в воздух из автоматов.

Сам виновник торжества сидел со взрослыми за одним столом, на зависть соседским мальчишкам, оседлавшим забо и втайне завидовавшим, что этому сопливому, а не им, так здорово удалось отличиться. Больше всех поступком сына гордился отец. Потому, что сын в детском возрасте понял смысл жизни, как нужно зарабатывать деньги. Поэтому другому учиться не зачем. И не у кого. Мужская часть селения зарабатывала на войне, другой работы ни в аулах, ни в городах не было. Вся экономика горной республики была построена на войне. Если войны не было, воевали между собой или грабили соседние села.

 

Время от времени в наушниках раздавался щелчок: «Все ли у тебя благополучно?». Слово “нормально “ в лексиконе группы было категорически запрещено. Многократно было проверено – не успел сказать нормально, как тут же выходило все с точностью наоборот. Мнительность? Суеверие? У здоровых мужиков, имевших за спиной не один десяток разведывательных выходов. Но как есть, так есть. Я должен был щелкнуть по микрофону два раза, а спустя несколько секунд еще раз. Все благополучно. Ждем.

 

У горцев была одна особенность, которую трудно принять или понять жителям европейской части России. Мужчин, мужей и сыновей их жены и матери не провожали дальше калитки. Расставания были прохладными, без объятий и поцелуев. Точно такими же были и встречи. Горец, переступив калитку, бросал на землю сумку или рюкзак и, оставив в руках автомат, шел в дом. Вещи приходила забирать жена или дети. Восторг выражался только стрельбой в воздух или лезгинкой. Только лезгинка и ничего кроме лезгинки. Были еще песни, но заунывные, после которых думалось, уж пусть лучше будет лезгинка.

 

Изучая незнакомый мне мир через окно оптики, я ловил себя на мысли, что никогда не видел мужа и жену идущих рядом. Каждый шел сам по себе. Мужчина чуть впереди. Я не видел, чтобы парень стоял и разговаривал с девушкой, не говоря уже о том, что он мог ей подарить цветы. В лучшем случае, при встрече, обронят пару слов на ходу, не останавливаясь и не оборачиваясь. За столами, будь-то праздник или поминальная тризна, сидели только мужчины, женщины появлялись только чтобы убрать посуду или принести чай. Спиртного мне тоже увидеть не довелось.

 

Но при всем этом, народ, не имевший до прихода советской власти своей письменности, сумел создать, сохранить и передать из поколения в поколение в устной форме закон воина. За много столетий, до того как японцы написали свой кодекс чести Бусидо. Но одно дело знать, другое дело исполнять. Исполнителей  в моем окне познания мира, я не увидел. Я не знал когда и как отцы воспитывают своих детей. Однажды, перед штурмом горного села, находясь неподалеку, я видел, как мать заставляла своего сына что-то сделать. Тот, не обращая на ее крики малейшего внимания, продолжал заниматься велосипедом, пытался натянуть цепь.  После получаса воплей, мать швырнув полотенце, ушла в дом. Через некоторое время появился отец, женщина вышла и в сердцах стала ему что-то говорить. Выслушав, мужчина подозвал сына и что-то спросил. Подросток, опустив голову, переминался с ноги на ногу, втянув голову в плечи.

Не дождавшись ответа, мужчина отвесил сыну короткую хлесткую затрещину, от которой мальчишка свалился на землю. Затем мужчина подобрал топор и несколькими ударами разрубил раму велосипеда. Спустя минуту, даже не отряхнув пыль с одежды, мальчишка, схватив ведра стремглав несся к источнику.

 

Дети получали воспитание, глядя на отношения между родителями. Главным был всегда отец. Главнее только отец отца, старик мог прилюдно отходить палкой или плетью своего сорокалетнего отпрыска. Женщины, всегда замкнутые и молчаливые, превращались в разъяренных волчиц, защищая свой дом. Когда “Вованы “, ребята из внутренних войск, проводили зачистки аулов, помещения и участки вой стоял невообразимый. Мужская половина невозмутимо наблюдала за происходящим со стороны. Иногда дело доходило до стрельбы в воздух.

 

Из дома, за которым я вел наблюдение, вышла старуха в черном одеянии, осторожно спускаясь по ступенькам крыльца, если так можно было назвать пристройку к дому в одной руке она держала два ведра, другой придерживала платок на груди. Очевидно, это была мать боевика, на которого наше командование открыло охоту. И будущая вдова. Следом за женщиной выскочила девочка лет четырнадцати-пятнадцати, голова была покрыта какой-то косынкой светлого цвета в распахнутой куртке. Девочка, догнав старуху, попыталась вырвать у нее ведра, та сопротивлялась, но, наконец уступила и одно ведро вернула настойчивой внучке. Девочка, взяв старуху под руку, пошла с ней к калитке.

 

Я внимательно наблюдал за домом, обычный дом из камня, коих тысячи в горных селениях, с гостеприимными хозяевами. Зайди туда, товарищ майор, тебя встретят, не скажут салам, а видя, что иноверец, приветствуют: «Здравствуй! Проходи, ваша, ваша — брат, садись ближе к огню». Напоят чаем, пока будут резать барашка станут расспрашивать как добрался, не сильно ли была утомительной дорога? Зайди, майор. Тебя там встретят, чтобы отрезать голову.

Я глянул на часы, прошло четыре часа, еще четыре и меня положено сменить. Кто будет сменщиком – молчаливый, замкнутый Алмаз, весельчак Алабай, проще Серега Рыжий, я не знал. Знал, только что спустя восемь часов от постоянного наблюдения за предполагаемой целью, точнее логовом врага, глаза начнут уставать, и вероятность успешного выстрела начнет уменьшаться. Во дворе дома не было никаких скамеек, из сарая не доносилось блеянье овец или кудахтанье кур, хозяйства родители боевика не держали. Не за чем. Наверное, сынок обеспечивал родителей продуктами и деньгами. Бандитизм ремесло прибыльное, до поры, до времени. Дальномер показывал до крыльца девятьсот метров, температуру воздуха и поправку на ветер подскажут боевые товарищи. Выстрел будет в грудную клетку. Скорая помощь, фельдшера и врачи исчезли с приходом к власти бандитов, не забыв прихватить и медикаменты. Раненому помощь оказать будет некому. Ранение будет смертельным, отца боевика не спасут. Значит с большой уверенностью, завтра отец с сыном на кладбище встретятся в лучшем мире. Виноваты оба. Один – потому что так воспитал, другой – потому что выбрал путь грабежей и убийств. Извечная проблема взаимоотношений отцов и детей здесь приобрела свой оттенок, с цветом крови.

Имел ли я право рассуждать о взаимоотношениях отцов и детей, безусловно. Меня воспитывал отец, кадровый офицер, полковник в отставке. Мать тоже военный врач, майор медицинской службы. Прослужила в санчасти и госпиталях военных городков, где отец проходил службу. До поступления в суворовское училище я поменял три школы, и поэтому никаких связей с бывшими одноклассниками не поддерживал. Не успевал подружиться. Из всей школьной жизни в памяти остался только момент первой линейки, когда меня и еще два десятка первоклашек вывели на школьный двор. Дул промозглый, совсем не сентябрьский ветер, мы стояли в одинаковых белых рубашках с букетом цветов в руках. Родители прижимали своих чад к себе, пытаясь защитить от пронизывающего ветра. И мама тоже прижала меня, спрятав свои руки у меня на груди под букетом. Я не слышал, о чем говорил директор, и почему все вокруг стали хлопать в ладоши, видел только, что рослый парень посадил себе на плечо девочку из моего класса и она стала звонить. Первый школьный звонок. Все эти ощущения новизны и торжественности давно стерлись из моей памяти. Остались только материнские руки и ее тепло, когда мама прижимала меня к себе.  И больше в моей дальнейшей жизни такого тепла и нежности мне испытать не удалось. Да я и не пытался, потому что знал, что этому повториться невозможно. Я не был женат. Были знакомые женщины, без каких-либо обязательств.

 

Но сын у меня все-таки был.

 

 

ГЛАВА 3

 

За неделю до этой, крайней командировки на Кавказ (слово последний в нашей среде говорить не принято), по возвращению из тира, меня остановил начальник штаба.

— Минуту. Как отстрелялся?

-Как обычно.

-Как новая винтовка?

— Пока не понял. Бой вроде хороший, только на рельс Вивера обвесы не так удобно закреплять, попробую планку, может получше станет.

-В командировку какое оружие возьмешь?

-Старое, проверенное, с новым надо повозиться.

— Зайди на КПП, там дежурный сказал, что тебя какая-то барышня разыскивает. Говорит, что жена твоего сына.

-Вот как. Сейчас оружие почищу, сдам в оружейную комнату и подойду.

Начштаба нахмурился: «Давай сюда свой мушкет, я хоть и не положено передавать третьим лицам, но начальству можно, дуй на КПП, беременная она. Винтовку после почистишь».

 

Я шел на КПП, предполагая, что это чей-то глупый розыгрыш или случайность. На КПП дежуривший старший прапорщик через стекло кивнул мне на комнату ожидания, там за столом сидела в девушка зимнем пальто, пальто было явно не новое, возможно даже перешитое. Девушка с неподдельным интересом смотрела на меня.

Из-под пальто отчетливо выпирал живот. Вот дуреха, ей рожать пора, а она на КПП приперлась в игры играть, подумал я.

-Здравствуйте, майор!  я назвал свою фамилию, — можно просто Сергей Иванович.

-Лиза, Елизавета, как вам будет удобнее. Господи, как же вы похожи!

— С кем похожи, с вами?

-Нет, что вы!

Девушка смутилась.

— С вашим сыном. С Владом.

Я присел рядом, снял шапку, положил на стол,

-Вы Лену из Козельска помните?  В 1980 году вы на стрельбы приезжали, а она в вашем лагере поваром работала.

Я сморщил лоб, пытаясь вспомнить. Козельск помнил, лагеря с их бесконечными тренировками, ночными и дневными стрельбами, танцы в местном клубе, это я помнил. Лену вспомнить не смог. На память приходили только очень добрые комары, высосавшие не одну донорскую норму крови. Сколько лет уже прошло — двадцать?

Лиза открыла потертую бежевую сумочку, оттуда вытащила пакет и положила на стол несколько фотографий. Лену, мать Влада на фотографии я узнал сразу, худенькая веснушчатая девочка, пригласившая меня в клубе на белый танец. Другие фотографии были похожи на меня.

-Вспомнил. Да я знаком с этой женщиной, и как выясняется, знаком очень близко. И мальчик на фотографии мой.

 

Отказываться было бесполезно, да и глупо. Это мой ребенок.

-Я оставлял ей свой московский номер телефона и телефон своих друзей в Калуге. Почему она не позвонила?

—  Вы у нее сами спросите, — Лиза запнулась на полуслове — если только трезвая будет.

-Пьет?

Лиза кивнула.

— Бывает, нечасто, но бывает.

-Как ты меня нашла?

— Наняли детектива из ваших, бывший военный. За месяц разыскал.

— Дорого обошлось?

Лиза смутилась.

— Мамино кольцо и сережки.

— Мама знает?

Лиза всхлипнула, а затем затряслась в рыданиях.

— Мамы давно нет.

Этого еще не хватало. Я осторожно обнял девушку, и поймал себя на мысли- все, что я могу сделать, это прижать к себе, и нести околесицу: «Успокойтесь, пожалуйста, вам нельзя нервничать».

— Дежурный- крикнул я- принесите, пожалуйста, стакан воды!

Со стаканами была проблема. Прапорщик принес большой чугунный чайник из солдатской столовой. Из чего они интересно пьют водку после службы, тоже из чайников? Вообще-то в комнате ожидания должен быть графин с водой и несколько стаканов. Совсем служба распустилась.

-Лиза, дочка, давай пару глоточков, прямо из носика, и еще глоточек, вот и славно, -я протянул ей свой носовой платок.

Девушка, утерев платком слезы и нос, вроде успокоилась и смотрела на меня заплаканными глазами. Я про себя в который раз отметил, что слезы меняют цвет глаз у женщин, у Лизы сначала глаза показались мне синими, а теперь стали цвета морской волны.

-А Влад где?

 

И тут снова началась истерика, да еще посильнее первой. Влада призвали в армию и после полгода учебки, отправили на Кавказ, в Моздок, а затем распределили в одну из воинских частей, действовавших в горных районах Чечни. И вот уже полтора месяца от него нет никаких известий. Обращались в военкомат, оттуда звонили в часть. Из части сообщили, что сержант Николаев пропал без вести, но командованием предпринимаются все усилия по розыску военнослужащего. Стандартная дежурная отписка. Никто там палец о палец не ударил, чтобы найти солдата. Да и зачем? Новых пришлют, сколько нужно.

— Успокоилась, найдем. Ты где остановилась?

 

По молчанию я понял, что Лиза только приехала и жить ей негде.

-Собирайся, давай мне сумку большую, поедем.

— Куда?

— Домой, там будешь жить, я бываю редко, кроме тебя будет еще кошка, кошка соседская, но живет у меня, я думаю вы с ней поладите.

-Ой неудобно мне -затараторила Лиза,- вы же меня совсем не знаете.

— Да мне и знать больше ничего не нужно. Ты жена моего сына, мать его будущего ребенка, моего внука. Что мне еще должно быть известно? Расписаться хоть успели?

-Ой, конечно! Я к нему в учебку в Ковров приезжала, там командир части, дядечка такой добрый, он нам разрешил расписаться и еще в ЗАГС позвонил,, чтобы не затягивали.

 

— А как фамилия сейчас у тебя?

-Николаева Елизавета Станиславовна, а муж Николаев Владислав Сергеевич.

Хорошо, хоть отчество мое дала и на том спасибо.

 

Вечером после работы в школе ко мне на перекур зашла моя соседка, Лена, жена, а теперь уже вдова моего погибшего друга Кости Воронова. У Ленки росла дочь школьница Настька, и маме неэтично было курить дома в присутствии дочери хотя я сам лично ловил Настю с подругами, курящими на лестничных площадках. Поэтому, если мама возвращалась с запахом сигаретного дыма, то это накурили друзья дяди Сережи. Костя  на своем последнем выходе командовал группой офицеров спецназа ГРУ и, попав в засаду, остался прикрывать, видя, что вариантов не осталось, вызвал огонь на себя. Пропустив Ленку на кухню, я плотно прикрыл дверь и приоткрыл форточку.

-Кто у тебя там, неужели к нашему отшельнику наконец-то пожаловала дама, у меня есть повод для ревности?

-Ни малейшего. Дама-девчонка, беременная моим внуком, или внучкой, жена моего сына. Сын у меня нашелся, Ленка, и потерялся, сразу. Служит он срочником на Кавказе, но я найду. Ты меня знаешь. Ее Лиза зовут.

 

-Ох ты, ах ты, а ты еще тот ходок оказывается, тихушник. Сразу и сын, и невестка, и внук, а мать сына где?

— В Козельске. Мое приключение двадцатилетней давности.

-И ты уверен, что это твой?

-Уверен, Лена, фотографии видел. Вы часто произносите – «сердце матери», вкладывая в эти слова какой-то сакральный смысл, но у отца тоже есть сердце и, болит оно не меньше материнского. Просто вида не показываем, нельзя. С мамой после разбираться будем, почему так вышло. Я оставлял ей свой московский телефон и телефон и адрес своих друзей в Калуге. Почему не позвонила и не поехала к моим знакомым, ума не приложу. Возможно, были какие-то обстоятельства непреодолимой силы. Очень хочется надеяться, что были.

— А я дура мечтала, что ближе к пенсии мне рискнешь предложение сделать. Уедем в деревню, как мечтал мой Костя, купим дом на берегу реки, а вокруг обязательно лес. Я в местную школу техничкой, училкой — упаси Бог, а ты по хозяйству. Курей заведем. И корову. С быком!

Ленка сильно, с какой-то злостью вкрутила окурок в чайное блюдце, служившее пепельницей.

 

-Врешь ты все, Ленка, никогда ты не надеялась и не потому, что я повода не давал, а просто знала, что у парней, с которыми мы служим, есть одно железное правило : жены наших друзей — существа бесполые.

— Именно, существа! Я не понимаю, зачем вы, которые избрали такой путь, вообще женитесь, заводите семьи? Вас вообще в инкубаторе или какой-то специальной лаборатории надо выводить, как киборгов. Ты думаешь, когда вы были на своих выходах, я хоть одну ночь спала? Каждую минуту, каждую секунду я ждала. Ждала звонка по телефону, ждала звонка или стук в дверь, если ночью. Думаешь, пока вы там лежали в своих спальниках, со своими мушкетами, мы, ваши жены живем как ни в чем не бывало? Мы там, вместе с вами, замерзаем или мокнем под дождем, тащим ваши дурацкие вещмешки или снаряжаем патронами магазины от автоматов. И пока вы там, мы не живем, мы существуем, ходим, улыбаемся, готовим еду, которая в горло не лезет. Когда он уходил на свой последний выход, я ему сказала, возвращайся и будем решать. Я так больше не могу. Ты выслужил все сполна, три ранения. Хватит, баста. Или ты уходишь…

-Или что? – голос его прозвучал как-то глухо.

 

Он уже стоял в дверях, обернулся, хотя раньше никогда не оборачивался и так посмотрел, с какой-то детской улыбкой, с какой-то беззащитностью. Мне бы дуре броситься к нему на шею, вцепиться руками и не отпустить. А я как будто оцепенела, не могла пошевелиться, словно столбняк хватил. Так же ждала звонков, дождалась, позвонили в дверь. Двое военных, не помню с какими званиями, но не ваши, от вас порохом пахнет, кровью, бензином, дымом костров, а те лощеные были, ухоженные, аромат одеколона еще пару дней на площадке стоял. И медсестра со шприцом наизготовку. Очнулась уже на диване, когда подруги пришли. Родители мои и мужа приехали. Поэтому ты прав, Сережа, ни как мужа, ни тем более как  любовника я тебя никогда не рассматривала. Друг, сосед, боевой товарищ моего Кости. Я помню, как первое время ты мне деньги в почтовый ящик подкидывал. Только не говори, что не ты. Соседи сказали.

— Так это не только я, все ребята по возможности собирали, ну я жил один, у меня возможностей было чуть больше.

— Все очень просто, Сережка, я умерла вместе со своим мужем на этом горном перевале. Я не живу, существую.

-А Настя?

— Что Настя? Вырастет. Дочь Героя России, у нее своя жизнь, а моя закончилась. Пыталась забыть, головой об стенку билась, ни таблетки, ни водка не помогали. Помогали, но на время. У меня даже любовник появился. Родитель моего ученика, теперь уже бывшего. Коммерсант, или бизнесмен, довольно-таки при деньгах дядька. Цветы дарил охапками, замуж звал, хочешь в Париж, хочешь на Мальдивы. А я смотрю на него и чувствую, еще мгновение и меня вырвет. Даже интим с ним пыталась создать. Господи, как же это мерзко! Две бабы в одной постели. Отшила, сказала — будешь продолжать-обращусь к тебе. Все равно звонит. Пишет, корзины с цветами присылает, Настьке какой-то комп крутой подарил. Не могу ему, дураку, объяснить, что ничего мне в жизни не интересно. Мне сама жизнь неинтересна. Помнишь, когда вы собирались, то все время песню пели про казака? Жалко только мамку, жалко только волю, жалко только шашку да буланого коня. Жену не жалко, чего ее жалеть -то?

— Жинка погорюет, выйдет за другого, за товарища моего.

— Да, видишь, Сережа, как бывает, не выходят вдовы ни за товарища, ни за богатого любовника, все верно, мертвым свадьбы ни к чему. Налей мне чего-нибудь, чтоб нервы успокоить, ну что прошлый раз пили.

-Чачу?

-Давай чачу, не дадите чачу, я вам чучу отчебучу.

Ленка выпила, поморщилась, откусила кусочек лимона.

— А с сыном что, где ты его искать собрался?

— В том же районе, где Костя погиб. Завтра узнаю. У меня к тебе просьба будет, надо Лизу у меня прописать, и на учет в больницу поставить, где беременные. В серванте, в кофейнике деньги возьмешь, да ты сама знаешь. Купите ей с Настькой на первое время одежу нормальную, от патрона до батона, а то, подозреваю, что ничего у нее нет. В чем была, в том и приехала.  И еще, когда меня искали, с детективом кольцом с сережками рассчиталась, выберите ей с Настькой поприличнее. Скажи, где деньги лежат, пусть берет сколько нужно.

— Лен, будь подобрее, я подбирал слова,- Нет у нее никого, мать умерла. Сделаешь?

 

—  Без проблем, по прописке с Светке Козиной подойду, она у нас в паспортном столе сидит. Скажу ты просил. Она когда тебя видит, млеет как гимназистка. Чеки в сервант положу.

— Не дури, не перед кем отчитываться.

— А вдруг появится кто-то?

— Не появится. Та, которая могла появиться, живет со своим французом в Бьярриц.

— Северная королева, так это, правда, с тех пор все тянется?

— Королеву низвергли. Но в моей памяти она всегда останется королевой.

— Кто, низверг, коммунары?

— Лаборантка одного из питерских вузов, маленькая, хрупкая, с короткой прической под мальчика, которой ты халат и ночную рубашку прошлый раз давала, когда она в гости приезжала.

-Ах ты мать честная, так у вас все серьезно, а я дура думала, что она увидит твою квартиру с обоями, по которым материалы двадцать шестого съезда партии изучать можно, и фьють, только ее и видели. Ты, прежде чем баб водить, ремонт бы сделал, хочешь мы с Настькой поможем?

— Не до ремонта сейчас. Сына найду, тогда займемся.

-Налей еще.

Я налил рюмку виноградной водки, которую ребята мне передали из Северной Осетии. Помолчав, Ленка спросила:

-Ответь мне на один вопрос. Зачем тебе это надо, для чего ты это делаешь? Есть куча вариантов найти нормальную, спокойную работу, посмотри сколько охранных контор по одной Москве развелось. Тебя в любую из них с руками и ногами возьмут.

 

Я некоторое время молчал.

— Нет жизни мне без моей службы. Я живу пока рискую, в местах где рядом ощущаю локоть моего товарища, и где ты стоишь ровно столько, сколько стоишь на самом деле. Нельзя,  Лена, посадить волка на золотую цепь и кормить мясом, поверь, он не станет гавкать и вилять хвостом. У нас два варианта уйти из этого мира. Или погибнуть в бою или принять смерть от своего наградного оружия, в приемных покоях больниц мы не умираем.

Лена, помолчав, закурила еще одну сигарету.

-Я всегда об этом догадывалась, хорошо хоть у тебя хватило ума не жениться.

— Не ума хватило, а так сложились обстоятельства. У нас был куратор, полковник, который нам лекции читал по психологии, так вот, однажды, он заставил нас в конспект записать следующее: «Никогда никому не доверяй. Не доверяй другу — он может предать, не доверяй матери — она может использовать ложь во благо, не доверяй себе, ибо ты не знаешь, что с тобой случится через минуту. Доверяй только обстоятельствам, в которых ты находишься, и действуй сообразно их».

 

— И где этот полковник сейчас?

— Погиб.

 

Полковника предал горец, которого он знал больше тридцати лет. На назначенную встречу пришел с отрядом боевиков. И нашему куратору, отказавшемуся сотрудничать с бандитами, отрезали голову.

 

ГЛАВА 4

 

Утром, проходя через  КПП, я был остановлен дежурным, сообщившем мне, что меня хочет видеть командир. Зайдя в приемную и поздоровавшись с секретаршей, я про себя отметил, что обычно улыбчивая Наташа на этот раз тоже улыбнулась, но сейчас улыбка получилась натянутая, с оттенком тревоги. Владимир Петрович стоял спиной ко мне, оперевшись о подоконник, чуть отодвинув в стороны вертикальные жалюзи серого цвета, гармонировавшие с интерьером кабинета. Посередине стоял стол c рядами стульев напротив друг друга и у входа небольшой диван, на котором вечно что-то лежало, или груда коробок или сумок камуфляжного цвета.

 

— Наслышан о твоей ситуации. Мог бы сообщить, понимаю к твоей службе отношение не имеет, но все же, все же, все же… Итак, пока тебя твоя невестка ждала, узнав причину, по которой она тебя ищет, я поручил контрразведчикам с ней пообщаться. А те, не дожидаясь тебя , чтобы не терять время , решили сами все узнать . Итак.

 

-Сержант срочник Никишин, войсковая часть номер….., на грузовом автомобиле  с водителем контрактной службы Пироговым по боевому распоряжению 1 декабря 10.30 минут   выехали за продуктами.

Владимир Иванович  открыл зашторенную карту.

— Вот этот блок-пост они проехали , а вот до этого, — он ткнул ручкой в красный кружок, нанесенный на карте, — уже нет. Оперативная группа в составе взвода, выехала спустя час, после получения сигнала по радиосвязи, что Урал второй блок-пост не пересекал.

— Машину нашли на обочине, кабина со стороны водителя была изрешечена пулями калибра 5,45, тело погибшего водителя находилось рядом с машиной, на земле. Метрах в   трехстах от местонахождения машины  были обнаружены следы ведения боя, найдено около восьмидесяти гильз калибра 5,45. Очевидно твой пацан отстреливался до последнего, метрах в пяти была воронка от снаряда подствольного гранатомета. Целью  боевиков был захват грузового автомобиля, но завести не смогли, по словам зама по технической части, в машине барахлил стартер, заводили только с буксира. Наши зачистили ближайший аул, нашли трех наших военнопленных, взятых в бою три месяца назад, несколько схронов с оружием и полдесятка раненных боевиков. Обиженных хозяин дома, у которого наши пленные жили на положении рабов рассказал, что за несколько часов до выстрелов на горной дороге возле аула видели группу боевиков из банды Теймураза Бероева, позывной Файзулла, очевидно, они и совершили нападение на автомобиль. Я согласовал с командованием, поиски твоего сына ведутся, должны выйти на боевиков и предложить обмен: нашим то же есть, что предложить. Вот по твоему вопросу пока все. Если что хочешь спросить — спрашивай.

 

-Спасибо, Иванович, вопросов нет, я уверен, что можно, ты сделал, и вряд ли бы кто-тo сделал лучше.

Я не льстил, не было у меня этой привычки , просто знал щепетильность нашего командира , стремление во всем разобраться досконально , не упуская ни одной малейшей детали .И хотя Иванович был не из нашей среды , его назначили приказом сверху , но он быстро вошел в курс дела, вникая во все проблемы подразделения, и не только профессионального характера. Он отдал свой командирский домик прапорщику Григорьеву, а сам переехал в его полуторную квартиру на первом этаже. Имущества у Ивановича было не густо. Два старинных чемодана, с наклеенными на них переводными картинками ГДР, десяток вещмешков и сумок. Да еще старенькая Волга — пикап черного цвета.

 

Злые языки недоброжелателей утверждали, что во времена, когда было особенно тяжко, денежное довольствие не выплачивалось месяцами, Иванович, вместе с еще одним полковником, занимались извозом, сменив форму офицеров на гражданскую. Пикап был машиной вместительной, а у полковника был еще прицеп, оставшийся от угнанной в лихие годы машины.

-А теперь о главном. Подойди ближе к карте. Вот горные районы, Итумкали, Шатой, Борзой. Тебе он хорошо известен. Знаю там твой друг погиб. в этом районе пропал, а, точнее, надеюсь, попал в плен твой сын. По оперативной информации из эмиратов прибыл Иса Темиров, которого вы в Югославии упустили, так вот он сколотил банду в тысячу штыков. Очевидно, приехал не с пустыми руками, раз за короткое время собрал целый полк боевиков. Деньги шейхов нужно отрабатывать. Поэтому, мы ожидаем на этом участке масштабные боевые действия. Иса в своем бандитском прошлом был командиром, так называемой, армии Дудаева, во время первой чеченской. Захватывал несколько дагестанских селений, так что боевого опыта ему не занимать. Ну, и среди остальных боевиков выделялся звериной жестокостью и по отношению к нашим пленным и к горцам, перешедшим на нашу сторону. Задачу ставлю такую. В этом ауле, — полковник обвел ручкой квадрат на карте ,- живет отец этого ублюдка и старший брат, тоже бандит. Цель операции — ликвидация кого-то из родственников, чтобы выманить этого, даже не подберу слов как назвать ,палача, на похороны и там отправить в преисподнюю.

-Ясно, товарищ полковник, когда необходимо приступить к выполнению поставленной задачи?

 

— На сборы и подготовку группы три, нет два дня. Людей наберешь сам.

 

Домой я вернулся вечером. Переступив порог, я обратил внимание, что квартира меня встретила иначе. не так как встречала холостяцкая двушка, со стенами, вопившими о необходимости ремонта. Со старыми обоями. где они оторвались, были видны перестроечные газеты, намертво впечатанные в штукатурку клейстером. Правда иногда выходила кошка Муська, eсли была голодная, или Ленка забыла поменять лоток. Кошку, точнее тогда еще котенка, принесла со слезами Ленкина дочь — Настька.

— Дядя Сережа, пожалуйста, пусть Муська, поживет у вас несколько дней, пока я маму уговорю взять ее к нам.  Пожалуйста!

 

Кошка прижилась, первое время Настька с подругами приходила, кормила, убирала лоток, брала Муську с собой на улицу. Но постепенно, по мере подрастания котенка, интерес пропал. Кошка выросла, теперь за ней в мое отсутствие ухаживала Ленка.  Она однажды спросила, глядя прямо в глаза.

—  Настька, подлюка, тебе кошку принесла?

 

-Нет, это моя кошка, Лена. Единственное живое существо, которое меня ждет в моей холостяцкой берлоге. Попугай еще был. Улетел.

Но сейчас квартира словно проснулась от зимней спячки. Чистая обувь от туфель до летних берцев стояла на обувной полке. Линолеум блестел послe влажной уборки. А из кухни доносился и приятно щекотал ноздри запах свежего супа. Именно супа.

Из зала вышла Лиза в новом, видать только купленном халате, живот еще больше выпирал, чем из-под пальто. Увидев меня, смутилась.

-Сергей Иванович, я тут поесть приготовила, вообще-то не мастерица по супам, сварила из того, что нашла.

— Суп с яйцом! Сто лет не ел такого супа. Расскажи, как день прошел, что вы там с Леной успели?

Ленка ее прописала, поставила на учет в местную поликлинику, заехали на рынок, купили кроватку, кучу детских вещей, необходимых для новорожденного и приодели мою невестку.

— УЗИ сделали? Кого ждем?

—  Мальчик! Внук у вас будет, дядь Сереж, ой, простите, Сергей Иванович.

— Лиза, когда привыкнешь, если захочешь, можешь называть меня отцом. Я так понимаю отца у тебя нет?

— Нет есть, точнее должен быть, только я не знаю где, я вообще никогда его не видела, и мама не рассказывала.

Я достал из холодильника начатую бутылку коньяка.

— Лиза, позови Лену, пусть придет — отметим.

Пришла Лена с подносом, на котором стояло несколько тарелок с зеленью, сыром и колбасой.

– А чем вы закусывать собрались, супом?  Ну что, сосед, за определение пола будущего ребенка, по полной! Тебе, мама будущая, — Ленка повернулась к Лизе, — уши оборвать мало, ей рожать не сегодня – завтра, а она на учет даже не становилась.

После нескольких рюмок я захмелел. Я впервые почувствовал себя дома, дома, где тебя ждут. Поймал себя на мысли, что раньше квартиру воспринимал только как крышу над головой, склад зимнего и летнего обмундирования, телевизор и холодильник. Да еще плита и диван, без них тоже никак. Кресло ко мне перекочевало из Ленкиной квартиры.

 

— Его кресло, — сдерживая слезы, пояснила Лена. — Все время в нем сидел, возле телевизора, иногда даже засыпал. Перед тем, последним выходом, он там и заснул. Утром, уже после его ухода, бутылку с водкой нашла возле кресла. И рюмку полную. Он к ней так и не притронулся. Я ее тогда в холодильник поставила, приедет — выпьет. А потом, — она тяжело вздохнула, — хлебом накрыла. А начатая бутылка так и стоит в холодильнике до сих пор, Папина бутылка. Настьке приказала, чтоб случайно не выкинула.  Зачем она мне, Сережа? Не знаю. Постельное принесла, ложитесь. Когда уходите? Понятно, могла бы и не спрашивать. Но, я же “ СП”- свой парень, да знаю, так вы меня промеж себя называете.

 

Так мы называли жен погибших товарищей, брали их с собой на рыбалку, оберегали, как могли, и относились к ним как к друзьям.

Когда Лена, выкурив дежурную сигарету, ушла, я попросил Лизу.

-У тебя телефон матери Влада есть?

Она встрепенулась.

— Да есть конечно. Только это не ее, а дежурной, которая внизу сидит, на первом этаже: теть Лена, в общежитии живет. вы позвоните, а ее пригласят.

Глядя на листок с цифрами, я сидел за столом, не решаясь поднять телефонную трубку. Что я ей скажу, что она скажет мне спустя двадцать лет?  Наконец решился.

— Слушаю-в трубке раздался голос немолодой женщины.

— Добрый вечер, пригласите, пожалуйста Лену Николаеву из двадцать девятой комнаты.

— Сейчас позову, если она не в ночной смене.

— Кто это? — спросил отдаленно другой женский голос.

—  Да Ленкин очередной.

Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, я наконец услышал ее голос. Услышал не без содрогания.

— Коля! Ну наконец -то, куда ты пропал, я уже тебя  заждалась, гад ты эдакий!

—  Не Коля это, Лена, это Сергей.

— Какой Сергей, не знаю никакого Сергея.  вы, мужчина, правильно цифры набирайте и закусывайте лучше, еcли употребляете, а после пытаетесь девушкам звонить.

Только сейчас до меня дошло, что Лена изрядно пьяна.

 

— Сергей, отец нашего сына Влада. Лиза меня нашла, она сейчас у меня и останется здесь жить.

После нескольких минут тишины голос в трубке разразился отборными ругательствами.

 

Все оскорбления в свой адрес от этой сорокалетней, нетрезвой женщины, я выслушал, не проронив ни слова.

У Лены из Казельска родителей не было. Лена выросла в детском доме, отца не было изначально, а мать лишили родительских прав.

— Лена, я сам о себе все знаю. Когда мы расставались, я оставил тебе свой московский номер и номер моего друга в Калуге, кроме этого, я еще два раза приезжал в твое общежитие, но тебя там не было.

Ругательства и оскорбления прекратились.

 

— Так это был ты, я в Москву ездила подработать. За сыном соседки приглядывали, он у меня самостоятельный парень. А по тому номеру в Калугу я позвонила. Знаешь, что мне ответили? — Проститутка, забудь этот номер и не смей сюда больше звонить!

-Сережа, ты знаешь, как я его растила?

— Работала в кондитерском цехе, когда узнали, что беременна, чтобы не платить после родов, предложили: или аборт, или увольняйся. Я уволилась.  Я сохранила этого ребенка, потому что он твой, и надеялась, что рано или поздно ты найдешь нас.

— Как ты выживала, Лена, без родителей, без поддержки?

 

— Тяжело, очень тяжело, спасибо подруги помогали. полы мыла в подъездах, стригла, бралась за любую работу, в Москву ездила. Два раза замуж сход, сейчас с дальнобойщиком встречаюсь, говорит, что любит, тоже замуж зовет. Может съеду из этой общаги, наконец-то?

— Ответь мне только на один вопрос, ты его найдешь?- eё голос сорвался — Я никогда ни о чем тебя не просила, не требовала, не искала, никогда! Найди, поклянись, что найдешь!

 

— Я найду его. Мое командование этим занимается, связались с командованием части, где Влад служит. Я клянусь, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы найти нашего ребенка. И, если бы мы нашлись раньше, все могло сложиться иначе.

-Ты хочешь сказать, что женился бы на мне?

— Без сомнения.

— Он в институт поступил, — Лена уже рыдала. — Kурс отучился, а тут Лизка забеременела, пришлось учебу бросить, на работу устроился.Tyт и военком нарисовался с повесткой, не сотрешь. Я последние деньги отдала, обещал в московской области будет служить. А он мне последний раз звонил : «привет, мам , я в Моздоке». После Ковровской учебки их курс весь на Кавказ бросили. Всех до единого.

-Лена, не последний раз, а крайний, запомни. Eсть возможность номер записать? Здесь Лиза постоянно будет жить. УЗИ сделали, внук у нас будет.

— А твоя сeмья, жена, дети у тебя есть?

— Нет у меня никого, родители есть и кошка еще, на двоих с соседями. Звони в любое время.

 

Закрыв дверь на кухню, я приоткрыл окно и достал Ленкины сигареты. Курил я очень редко, в основном в компаниях, где главным атрибутом была водка и сигареты. Чаепитие в офицерской среде не прижилось. Несмотря на позднее время, мне нужно было сделать еще один звонок.

 

Трубку поднял Слава. Служили вместе в нашем отряде офицеров ГРУ. Уволился капитаном, не дождавшись заветной пенсии и квартиры, занялся каким-то бизнесом. Вроде жизнь наладилась, приезжал на дорогой иномарке. Радости мой звонок у бывшего сослуживца не вызвал. Вспомнили былое, рассказал о своей жизни предпринимателя. Шиномонтаж и автомойка, был еще магазин автозапчастей, но компаньон оказался гадом и кинул, отобрав магазин, вместе с товаром. Но, так по жизни все ровно, бывают проблемы, но братва, то есть крыша, все проблемы решает, естественно не бесплатно.

— А чего, собственно, звонишь, денежные проблемы?

— Нет, успокойся, Тамара не спит? Дай ей трубку на минутку.

 

— Слушаю.

-Тамара, когда -то я одной девчонке, с разрешения твоего мужа, дал ваш номер телефона, чтобы помогли со мной связаться.

 

— Знаешь, что, господин офицер, мой дом и телефон не для того, чтобы сюда звонили всякие шлюхи, потому что из-за таких проституток, я всю жизнь промучилась, благодаря моему мужу, твоему другу, который не пропускал и не пропускает до сих пор ни одной юбки. Понятно?

 

— Понятно, Тома! Девчонка была скромной, впервые оказалась в подобной ситуации, родила, вырастила одна, теперь ее сын служит в армии, на Кавказе, возможно в плену.

А честная, верная, порядочная жена не могла дождаться, пока ее муж уедет на боевые. И стремглав неслась на встречу с начальником финансовой части майором Лозовым. Я не мог понять, почему замужние шлюхи такие правильные и честные, втайне наставлявшие рога своим мужьям, оказывались строжайшими судьями всех и вся. В том числе, и впервые оступившихся девчонок. Повисла тишина. Затем рыдания. Но приглушенные.

 

— Сережа! Прошу, ради наших детей, не говори ему, пожалуйста, прости …

— Не дослушав, я швырнул трубку и вырвал розетку телефона( завтра не забыть бы вставить). Этого семейства для меня больше не существовало.

 

В те кровавые девяностые годы ломалась не только судьба когда-то   могущественной страны. Уничтожалась армия, офицеров десятками тысяч увольняли в запас. Расформировывались целые подразделения, считавшиеся элитой страны. Офицеры, оставшиеся верными присяге, брались за любую работу: помоложе грузили и выгружали вагоны, работали таксистами, гоняли машины из ставшей недружественной Прибалтики. Постарше: оформлялись в магазины ночными охранниками или сторожами на автостоянки. Денежное довольствие не выплачивалось месяцами. Иногда зарплату выдавали продуктовыми наборами из сухих пайков, которые приходилось женам продавать на рынках за бесценок, умоляя коммерсантов или торговцев забрать за сколько-нибудь. Некоторым офицерам из числа моих знакомых удалось открыть свой бизнес. Но, встречаясь с ними, я понимал, что это не те мои армейские приятели, которых я знал не один год. Ничего личного — только бизнес! Эта мантра стала девизом целого поколения. Слава Богу, что коснулось это не всех.

 

 

ГЛАВА 5

 

Погрузка в вертушки шла своим чередом. Как обычно ночью, или в вечернее время. Укладывались, закреплялись тросами и стяжками вещмешки, палатки. Оружие каждый держал при себе. Натужно взревев и задрав хвостовой винт, трудяга МИ-24, завывая, поднялся в воздух. Сделав пару кругов над аэродромом, лег на маршрут.

 

Если со стороны посмотреть на сидевших напротив друг друга десяток или, выражаясь уставным языком, отделение, можно было заметить отстраненность на лице у каждого из них.  В ногах стоял вещмешок камуфляжного цвета, на который можно было опереться берцами и прислонить кофр с винтовкой. Каждый боец был сосредоточен и замкнут. Ни тени волнения, ни беспокойства. Разговаривать, чтобы сидевший рядом собеседник мог тебя услышать было невозможно из-за шума лопастей винтов и рева двигателя. Кто-то сидел с закрытыми глазами, но не спал, ибо уснуть среди такого грохота было невозможно. Кто- то смотрел, уставившись в одну точку.

Команда отправлялась на игру со смертью, и каждый из игроков понимал, что живым назад он может не вернуться. Но и мы никому не собирались желать долгих лет жизни и дарить букеты цветов. Мы отправлялись убивать людей, объявивших войну нашей стране. Войну без правил, жестокую и беспощадную. В эти моменты, чтобы скоротать время, я старался сосредоточиться на каких- то приятных воспоминаниях. Их, к сожалению, было не так уж много.

 

Со своими ребятами мы нечасто, но все- таки собирались на днях рождения, если виновник торжества решал устроить праздник. Чаще встречались на похоронах или годовщинах смерти наших боевых товарищей. Но, сидя за столом с горячим, только снятым с огня шашлыком и ледяной водкой, слушая музыку, рассказывая анекдоты, или вспоминая какие-то смешные случаи из нашей армейской жизни, я всегда помнил война. Она проросла колючей проволокой в моей душе, намертво впилась своим жалом и не отпускала, пыталась изменить меня на свой лад. И я не знал, как вырваться из ее смертельных объятий.

 

Я вспомнил свою недавнюю поездку в Петербург, точнее командировку. Сдав предписания и оформив накладные на отправленный товар, я бесцельно шатался по городу, вспоминая свое курсантское прошлое.  Зайдя в Mузей фарфора, привлекший меня исключительно своим названием, я обратил внимание на невысокую худенькую брюнетку со стрижкой под мальчика, с интересом рассматривающую  экспозицию. Она начала разговор первой, заметив, что я остановился возле миниатюры, изображавшей монгольского воина.

 

— Вы первый раз здесь?

— В Питере иногда бываю, но именно в этом музее первый раз. К своему стыду( я  признался),  в мои курсантские годы меня больше интересовали отнюдь не музеи. Предпочтения отдавались женским студенческим общежитиям.

— Хотите я проведу с вами экскурсию? Бесплатно, — девушка сверкнула белозубой улыбкой. — Вика, — девушка протянула мне тонкую руку.

— Сергей.

 

Мы полдня бродили по музею, Вика рассказала мне практически о каждом экспонате. Oтдыхали на стеклянных скамейках, стоявших вдоль стен в некоторых залах. На мое предложение перекусить последовал категорический отказ.

— Только не здесь, здесь все невкусно и безумно дорого.

 

Общаясь с Викой, я узнал, что с общепитом в Питере дела обстоят не лучшим образом. В мою бытность курсантом одного из престижнейших военных училищ, Ленинград изобиловал сотнями пельменных, блинных, чебуречных, рюмочных. Сменилась эпоха… На месте блинных и пельменных появились бутики, а отечественный общепит был вытеснен чуждым для русского языка фастфудом. Бигмаки, гамбургеры, чизбургеры, самса, шаверма и шаурма. В чем отличие между последними двумя, я так и не понял.

 

Вика предложила зайти в столовую на Невском, напротив Казанского собора. Сеть столовых называлась “ Столовая № 10 “. И была примечательна еще тем, что там был туалет.  Огромная редкость для Питера того времени. Туристу, приехавшему полюбоваться Северной Пальмирой, иногда приходилось ловить или вызывать такси? чтобы добраться до туалета. Причем местные таксисты выбирали не самый короткий маршрут.

После столовой, напомнившей мне старый добрый общепит, мы с Викой посетили еще пару музеев, а на вечер она, созвонившись с подругой, пригласила меня в театр.

Давали пьесу неизвестного мне испанского драматурга “ Любовь после жизни. “ В другом варианте это было – “ Ау, Кармела ! “   Зал был полон, нам достался последний ряд, но зато практически по центру.

 

Я не был заядлым театралом, честнее будет сказать, к театралам я себя вообще не относил, поэтому мое внимание было больше сосредоточено на публике, на женской её части. Ниже нас на два ряда расположилась группа студентов первого-второго курса с куратором. Очевидно посещение именно этой пьесы входило в план образовательной программы института или университета. Студенты смеялись, шептались, куратор — строгая дама в очках лет сорока пяти на них злобно шикала и потрясала блокнотом. Рядом с нами сидела девица неопределенного возраста с шикарной прической, в великолепном красном платье, с браслетами на обеих руках. Она искоса бросала взгляды по сторонам, очевидно следуя советам подруг или родственниц искать будущего мужа среди театралов. Ее взгляд скользнул по мне, но? увидев рядом мою спутницу, интерес моментально испарился.

 

Среди зрителей были и почтенные дамы в возрасте, далеко за семьдесят, с водопадом бус на груди, красиво уложенными прическами , в очках с тонкой оправой и золотыми цепочками, назначение которых для меня осталось загадкой. Этих дам интересовало только происходившее на сцене .

 

Ближе к концу первого действия я понял, какая это была необдуманная идея пойти в театр, да еще угораздило получить места в последнем ряду. Мои зимние полусапожки сорок пятого размера упрямо уткнулись в спинку сидений ряда нижестоящего и, как я не пытался пристроить свои ноги, поворачивая влево- вправо, успеха эти попытки не возымели. Я стал ловить себя на мысли , что меня больше волнует не происходящее на сцене, а куда деть собственные ноги .

Когда лейтенант армии Франко приказал расстрелять главную героиню, группа студентов внизу притихла, у моей спутницы мелькнули слезинки, и послышалось всхлипывание. Я протянул ей свой носовой платок и накрыл ладонью ее руку, лежавшую на боковой спинке кресла. Рука Вики маленьким зверьком вцепилась в мою ладонь и больше не отпускала до конца спектакля.

 

Когда-то это уже было.  Может провалы в памяти? Выпускной курс военного училища, я без пяти минут офицер, в полевой форме и хромовых сапогах, и выпускница пединститута имени Герцена Танечка смотрели шедевр французского кинопроката – « Фанфан- тюльпан». И я также накрыл ладонью ее руку. Происходившее на экране в дальнейшем меня не интересовало. Все мое внимание было сосредоточено на прикосновении к ее ладони. И более волнующих чувств от прикосновения женских рук я не испытывал никогда, да, признаться, и не хотел испытывать. Ибо знал, что такое больше не повториться. До этого спектакля.

 

Выйдя из театра на ночной морозный воздух, Вика спросила.

— По домам?

Мне мое ведомство на двое суток сняло гостиничный номер. Узнав, где находится гостиница, Вика охнула.

— Да это же у черта на куличках! Два часа на метро с пересадками, потом еще полчаса на автобусе. Айда ко мне! Предупреждаю, у меня есть старая привередливая бабушка, но ты ей должен понравиться.

Я выдержал паузу.

— Не знаю, насколько это удобно. Познакомились в музее фарфора и сразу переночевать?

-Ты боишься, что тебя ограбят?

Я улыбнулся.

-Думаю, добыча грабителей сильно разочарует. Едем, но у меня три условия.

Вика, пританцовывая и ежась от мороза, приготовилась загибать пальцы.

— Первое – шампанское, второе- коробка конфет, третье- цветы.

— Чур конфеты и шампанское выбираю я! – воскликнула моя спутница.

— Идет.

 

У цветочного павильона произошла заминка. Вика не знала, какие цветы любит ее бабушка.

-Ты представляешь, я не знаю. Вот это да! Дарят на восьмое марта, на дни рождения . Какие принесут, те и ставим. Но она цветы очень любит.

 

На выручку пришла продавец. Узнав, что бабушке семьдесят пять лет, она за полчаса составила весьма приличный букет, и довольно-таки недорогой. Перевязав красной лентой, вручила мне. Ехать на трамвае с букетом цветов и пакетом, в котором находились коробка конфет, и бутылка шампанского мне казалось не очень радужной перспективой.

 

Бабушка Вики оказалась маленькой старушенцией с седыми, зачесанными назад волосами, прижатыми массивным костяным гребнем черного цвета. Она как будто дополняла собой интерьер старой питерской квартиры с высоченными потолками, паркетом, шкафами и этажерками довоенной эпохи. Бабушка была блокадницей . Букет ей очень понравился. Она долго его рассматривала, вдыхала аромат роз, перебирала листья фиалок, обрамлявших букет по краям.

 

— Вы офицер, молодой человек?

Я замялся.

— Скажем так, имею небольшое отношение к военной службе. Инструктор по стрелковой подготовке.

— А семейное положение? — продолжала допытываться старушка.

Я вздохнул.

— Холост. Проживаю в Москве, двухкомнатная квартира — хрущевка. Eсть машина и дача, на которой практически не бываю, сдал в безвозмездное пользование соседям по подъезду.  Хобби: выезжаю с друзьями на охоту и рыбалку, употребляю спиртное в компаниях в разумном количестве. Готовлю плохо.

-Холост уже, или еще?

— Бабуля, — запротестовала Вика, — что ты пристала к человеку?

— Еще, Надежда Леонидовна, и боюсь, что в этом качестве мне придется оставаться очень долгое время.

— И во всей Москве не нашлось ни одной дамы, захотевшей осчастливить такого красавца?

—  Полагаю, я не способен сделать даму счастливой, или не готов.

 

— Все понятно. Вика, он разведчик, нелегал. Заметь, какое спокойствие, какая выдержка, ни тени смущения. Налейте мне еще шампанского. Шампанское замечательное, но в годы моей молодости, все — таки его делали лучше. Я постелю вам в кабинете моего покойного мужа, он строил метро, между прочим, был Героем Социалистического труда.

— А вы, позвольте узнать, кем работали?

— По образованию педагог, но по специальности не проработала ни одного дня. При таком муже, каким был Николай Андреевич, я управляла домом. И если кто-то думает, что это легкая работа, он очень сильно заблуждается.

 

В дальнейшем я узнал, что родители Вики были геологами и погибли под обвалом в горах Памира. Вика была единственным и очень поздним ребенком, поэтому все заботы по воспитанию внучки легли на плечи Надежды Леонидовны и ее мужа.

 

 

ГЛАВА 6

 

Переступив порог кабинета покойного мужа Надежды Леонидовны, я оказался во времени послевоенных лет СССР. Большую часть кабинета занимал массивный дубовый стол со множеством выдвижных ящиков, чернильным прибором. Большая лампа абажур с зеленым стеклом грибом нависала над зеленым сукном, покрывавшим поверхность стола.

Одна стена кабинета была полностью заставлена полками с книгами, от пола до самого потолка. Рядом стояла, готовая прийти на помощь, железная лестница. Большой кожаный диван и кресло возле стола, чуть отодвинутое и развернутое в направлении дивана. На стенах никаких грамот и хвалебных писем. Только два портрета: мужчина в военном кителе еще с ромбами в петлицах, строго смотревшим из-за стекла. И молодая, красивая женщина в белой блузке, с большим букетом в руках. В углу стояла старинная, еще на лампах, «Радиола». Показалось, что шкала радиолы тускло светилась. Оконные проемы были завешены плотными серыми гардинами, из-под которых виднелась нежная белая тюль. Пока Вика помогала бабушке застилать диван, я подошел к полкам с книгами. Полное собрание сочинений Ленина и Сталина. Y Вики тот еще был дедушка. В основном среди книг преобладала техническая литература. Но также я увидел Достоевского, Толстого, Чехова, Мопассана, и моего любимого Лескова. Было видно, что книги периодически доставались c полок.

Постель была готова. Напоследок, Надежда Леонидовна принесла поднос, на котором стояли графин и стакан. Графин был закрыт салфеткой с вышивкой.

 

— Компот из сухофруктов и две дольки лимона для вкуса. Спокойной ночи. Наши гости, которым привелось ночевать в этом кабинете, говорили, что здесь необычайно хорошо спится.

 

Диван, приняв тяжесть моего тела, недовольно заскрипел своими пружинами и, поворчав несколько секунд, затих. Когда я уже собирался заснуть, в комнату в шлепанцах, укутавшись одеялом, тихонько прокралась Вика.

 

— Спишь?

— Не знаю. Кстати, телефон, который стоит на столе – не музейный экспонат?

— Нет. Представь себе даже работает.

— Позвонить можно?

— Диктуй, наберу.

— Я продиктовал номер соседки, и перебросив одеяло на манер римского патриция, подошел к столу.

— На том конце провода отозвался недовольный, сонный Ленкин голос.

— Сергей? Что-то случилось, ты еще в Питере?

-Привет, извини если разбудил. Меня еще пару дней не будет дома, попроси Настю за кошкой посмотреть. Если корм на исходе, пусть купит, деньги знаешь, где лежат.

— Не переживай за кошку, лучше за Настьку свою переживай, одиннадцатый час, а ее, лахудры, еще дома нет. Оттреплю за косы, пусть только появиться. Ну раз есть возможность позвонить, значит ты не на войне, и это хорошая новость. Возвращайся, мы тебя ждем.

 

Я положил тяжелую трубку на рычаги телефона и побрел к дивану. Bновь зазвучала мелодия недовольных пружин.

— У тебя есть кошка?

— Нет, y соседской девочки, но ей мама не разрешает держать в квартире животных, и поэтому кошка у меня на пансионе.

— А соседка молодая, она замужем?

— Тридцать семь лет, вдова, жена моего погибшего товарища. Так что Настька и моя дочь немножко тоже.

-Мне послышалось в разговоре слово война.

-Совсем не то, из- за чего стоит переживать. Война с уроками, война у меня на работе с начальством, с подчиненными и так далее.

— А что случилось с ее мужем?

— Он погиб. Может хватит обо мне? Расскажи о себе. Где ты работаешь или учишься, или на содержании у своей бабушки?

 

Вика закончила университет с красным дипломом, ей предложили должность преподавателя на кафедре, но ушлые студенты не хотели воспринимать вчерашнюю студентку в качестве препода, и вечно над ней подтрунивали. Вике пришлось уйти лаборантом, но декан сказал, что лаборантов хватает. В этом месяце Вика должна сдать дела и вернуться к преподавательской работе. Она продолжала говорить, иногда срываясь. Говорила громко, но после моих предупреждений о спящей за стеной бабушке, переходила на шепот. На меня накатила волна блаженства и спокойствия, Вика рассказывала мне о неведомом для меня мире, мире, где нет выстрелов, смерти и крови, мире, в котором самой большой проблемой была забытая в метро косметичка с еще ни разу не использованной тушью для век и помадой, или опоздание на работу. Я услышал смешные истории о ее коллегах и подругах, некоторые уже были замужем, другие мечтали развестись. Те что были в поисках не слушали вторых, считая их неудачницами. О поездках на дачу, которую однажды чуть не сожгли Викины друзья, а еще хитрые коммерсанты хотели купить за копейки, но мудрые соседи, быстро смекнувшие в чем дело, расстроили сделку, отговорив бабушку от этого опрометчивого шага.

 

-Я долго наблюдала за тобой в музее, и поняла, что ты туда зашел, чтобы не мерзнуть на набережной, просто скоротать время. И ходил разглядывал экспонаты без всякого интереса. Твое внимание привлекла только миниатюра монгольского воина, и ты ее рассматривал столько же времени, сколько остальных. И еще, за целый день ты улыбнулся один раз, когда бабуля донимала тебя вопросами. Ты всегда такой?

 

— Был очень суматошный день. Знакомство с очень красивой девушкой, театр, знакомство с твоей очаровательной бабушкой, экскурсия во времена СССР на диване и много чего другого.

— Ты действительно считаешь меня красивой?  Я уродина и толстая!

— Толстая?  Откуда у мухи жир?

Здесь я не выдержал и рассмеялся.

— Наконец-то, Слава Богу, я услышала твой смех.

Она продолжала говорить, ее голос меня убаюкивал, и, не в силах противостоять силе сна, я смежил веки. Я проснулся от того, что, у меня затекло правое предплечье. Окончательно проснувшись, я увидел утренний свет, пытавшийся пробиться сквозь плотный слой гардин, и, лежавшую на моей руке, голову Вики. Она была yкутана своим одеялом, словно коконом, и, поджав ноги, насколько позволяло пространство, съежилась на краю дивана.

 

Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить, нет не Вику. Ей рано или поздно все равно придется вставать. Я боялся спугнуть новое, неизведанное мною ранее чувство спокойствия, душевного умиротворения.  Я не был пуританином, к сожалению или к счастью. Сейчас поздно об этом судить. Мне доводилось встречаться с женщинами, ночевать у них или в гостиницах, при этом я никогда не приглашал их к себе домой, ссылаясь на наспех выдуманные причины. Но кроме грусти, досады, с оттенком печали и разочарования я не испытывал.  Иногда я страстно желал скорейшего наступления утра. С этой девушкой или женщиной у меня ничего не было этой ночью, более того, не было даже помыслов. Завтра или точнее, уже сегодня, я соберусь, попрощаюсь с ней и ее гостеприимной бабушкой, и, шагнув за порог их подъезда, навсегда исчезну в водовороте городa.

 

Но сейчас я впервые в своей жизни поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы это утро заканчивалось. Мне хотелось, чтобы эта ночь продолжалась вечно.  Я хотел продолжать ощущать прикосновение Вики, ее дыханиe, пьянящий и волнующий аромат ее волос.

Мне было хорошо, мне было спокойно, и такого спокойствия, я не испытывал никогда ранее. Казалось, весь окружающий мир исчез, погрузился во мрак своих бесконечных страстей, и осталась большая комната с диваном, на котором хватaло места только для двоих.  И меня совершенно не интересовало ,что происходило за пределами этой комнаты. Подала голос старая радиола. Очевидно, дедушка Вики не относился к советским людям, свято верившим в то что «Газета писала» и черпал информацию о событиях в мире и своей стране из различных источников.

 

В советское время это были зарубежные радиостанции, называемые “ вражескими голосами “. Скорее всего, после кончины дедушки к радиоле никто не прикасался, и она оставалась настроенной на прежнюю волну, которую слушал ее владелец. Тускло светилась панель со шкалой настроек и тихо зазвучал саксофон. Я не мог встать, не потревожив Вику, и слушал мелодию, разгонявшую тишину кабинета. Осторожно освободив руку из-под головы Вики, я вновь провалился в сон.

 

Разбудила меня Вика. Гардины были безжалостно сдвинуты в угол окон и посередине перехвачены материей золотистого цвета. Сквозь тюль пробивалась унылая серость старых питерских дворов.

— Доброе утро!  Бабушка ждет к завтраку. Вставай!

Пока я одевался, Вика с неподдельным интересом меня рассматривала.

-А откуда эти шрамы?  Я понимаю, что шрамы украшают мужчин, Но не настолько. имею ввиду количество.

-Издержки бывшей профессии.

— Бывшей?

— Я соврал, но, впрочем, когда-нибудь она станет бывшей. Если, конечно, повезет, если доживу. Неизвестно, чего я боялся больше, словить свою пулю, которую не слышно, или выйти на пенсию и не знать, что делать дальше. Таких примеров в моей жизни не было.

 

Бабушка разливала кофе по чашкам из большого фарфорового кофейника, на столе стоял сыр, масло, молоко в специальной молочнице, тоже фарфоровой, ваза с сахаром рафинадом и знаменитые ленинградские булки,  вкус которых я помнил еще со времен учебы в военном училище. Изменились времена, социализм рухнул, уступив место буржуазному строю, но рецепт приготовления в булочных, ставших из ленинградских питерскими, не изменился.

 

-Сергей, Вика не ест, а вот для вас я специально сварила яйца в “ мешочек’, знаете, как они готовятся?

— Слышал, но пробовать не приходилось.

-Непременно попробуйте, с сухариками. Кстати, сегодня в нашей квартире случилось чудо. Да, именно чудо. Заработала старая радиола, молчавшая до этого почти десять лет.

Вика рассмеялась.

— Бабуль, к нам настойчиво стучится деменция. Месяц назад у нас гостили твои родственники из Луги, и Коля, мой троюродный, вытащил из радиолы почерневшую лампу, купил ее и передал мне, сказал поставить на то место, где она стояла. И дедушкина радиола ожила. Никакого чуда, только мастерство Kоли и, Слава Богу, что такие древние лампы еще продаются на рынках.

 

Надежда Леонидовна, закончив пить кофе, коснулась салфеткой уголков рта.

— У меня к вам будет просьба одна, но огромная. Сейчас я вспоминаю, что об этом даже не просила свою дочь и зятя. Может быть, все сложилось бы иначе.

 

Вика металась по комнатам, открывая дверцы шкафов в поисках, что ей сегодня надеть.

— Я не стану просить вас присмотреть за Викой, она уже взрослая, состоявшаяся женщина, тем более, что вы с ней знакомы  менее суток, сама  справится .Меня удивил только один момент: вы единственный мужчина в ее жизни , которого она решила познакомить со мной . И привела в наш дом. Нет, мужчины, конечно, бывали в нашей квартире, однокурсники, коллеги. Дни рождения, праздники, торжества по случаю каких -то событий или дат, но это другое. Но вот так, познакомиться с мужчиной и пригласить его в наш дом, — Надежда Леонидовна удивленно покачала головой, – такого случая не было. Чем я, признаться, весьма удивлена. Сергей, моя жизнь близится к своему логическому завершению. Слава Богу, я сохранила память и рассудок, возможно, я не смогу отличить мошенника, афериста, просто проходимца, в конце концов, от порядочного человека, но отличить военного, кадрового офицера от гражданского, тут уж, извините. Вы пропитаны духом войны. Tакое чувство, что вы только что вышли из боя, и война вас ждет. И вы не можете без нее. Только не пытайтесь меня убедить, что я неправа.

 

Я слушал, разглядывая фарфоровые чашки и блюдца. Bсе здесь было с каким-то, никогда ранее мной невиданным изыском. Скатерть с бахромой, салфетница с торчавшими из нее бумажными салфетками. Под кофейником, молочницей и каждым блюдцем лежали салфетки из белоснежной ткани с причудливым вышитым узором. В углу кухни рядом с холодильником стояли огромные часы в коричневом деревянном футляре и c размеренным ходом стрелок. Механизм приводился в действие гирями, висевшими на серебристых цепях.

 

-О чем же вы хотели меня попросить, Надежда Леонидовна?  — спросил я, прерывая затянувшуюся паузу.

— Только об одном. Уцелей, насколько это возможно.

 

Я встретился с ней взглядом: cухонькое морщинистое лицо, седые волосы, собранные назад и поддерживаемые все тем же костяным гребнем, пытливый взгляд чуть поблекших голубых глаз.

-Я постараюсь, Надежда Леонидовна, насколько это будет возможно.

— Я готова! — в дверях стояла Вика в светло-серой куртке с капюшоном.

— Бабуль, я провожу Сережу, затем в институт и к ужину постараюсь быть, что купить я знаю. Целую!

 

Мы неспешно дошли до автобусной остановки.

— Сейчас будет твой автобус.

Я предполагал, что Вика постарается всунуть в карман моей куртки листок с номером телефона, который я, скомкав, выброшу при первом же удобном случае. Поставив точку в наших отношениях, которые не имели права на продолжение.

 

— У меня к тебе две просьбы. Можно?

Я кивнул головой, просьбы увеличивались, у бабули одна, у Вики уже две, хорошо, что семья маленькая.

 

— Ты ночью стонал и скрипел зубами, затем поднялся и сел на диване, после лег и тяжело дышал. Я поначалу испугалась, но затем, преодолев страх и стыд, я легла с тобой рядом, прижалась носом к твоей шее, и ты успокоился. Ты спал, я слушала твое дыхание, становившееся ровным, — Вика зажмурилась, — ты не представляешь, как мне стало хорошо и спокойно. Сережа, я была счастлива.

 

У меня были проблемы со сном, если я спал в замкнутом пространстве. Hа боевых же выходах,  если была свободная минута для сна, спал как убитый.

 

— А, когда увидела отметки на твоей груди и левом плече, все сложилось. Первая просьба — останься, пожалуйста жив. Я хочу засыпать и просыпаться с тобой на старом скрипучем дедушкином диване. Мне ни с кем так хорошо и спокойно не было, я не чувствовала себя такой нужной. Kонечно, были мужчины, точнее один, но сейчас я понимаю, что это все не то.

— Какая вторая просьба?

— Ты еще на первую не ответил.

-Обещаю быть максимально осторожным и беречь свою жизнь не в ущерб остальным. Так пойдет?

-Вторая, запомни, пожалуйста, мой номер телефона. Он очень простой, сто семьдесят шесть тридцать ноль четыре. Я хотела написать тебе его на листке, но подумала, что листок может потеряться, порваться, а скорее всего его ожидала более печальная участь -быть выброшенным из окна поезда Санкт Петербург – Москва. И лежал бы себе тихонько бедный листочек где-нибудь в железнодорожной посадке, а дура Вика ждала бы звонка…Повтори, пожалуйста номер.

Я повиновался.

— Еще раз повтори.

— Вика, может хватит?

-Нет, повтори.

Пришлось подчиниться. Мы стояли обнявшись, не обращая внимания на прохожих, будущих пассажиров автобуса, ожидавших на остановке.

 

Когда-то очень давно, летом, я стоял, ожидая автобуса на Будапештской, боясь разомкнуть руки, потому что понимал, что больше никогда не увижу эту женщину. И никогда, ни с кем я не смогу испытать глубину тех чувств , которые она подарила мне с самой первой встречи в Екатерининском парке . В моей жизни было не так уж много женщин, но именно эта, точнее воспоминание о ней, вставало непреодолимой стеной между мной и дамой, с которой я пытался создать что-то серьезное. Воспоминания всегда брали верх над реальностью и все быстро заканчивалось.

Я полагал, что так будет и в этот раз. Возможно. Если бы не эта ночь в дедушкином кабинете. И второй раз в жизни мне не захотелось расставаться.

 

 

ГЛАВА 7

 

Поздним вечером меня, привычно дремавшего в кресле у телевизора с кошкой на коленях, разбудил негромкий стук в дверь.  Так стучалась или скреблась Настька. Открыв дверь и увидев соседскую девчонку, я спросонья спросил.

— Насть, что случилось?

Настя с ехидцей в голосе сообщила.

-Там вам девушка звонит хорошо, что мама спать улеглась, а то она с ней бы поговорила.

 

Я прошел в соседскую квартиру, телефон стоял в прихожей, прикрыл дверь.

— Слушаю.

— Привет!

-Вика? Откуда номер узнала?

— Из счета за переговоры с Москвой. В квитанции их указывают.

Дубина стоеросовая, как я мог упустить этот момент, просто очень редко пользовался телефонной междугородней связью.

 

-Сейчас я перезвоню со своего телефона.

 

— Ничего мне не хочешь сказать, сообщить как доехал, спросить как здоровье бабушки? Как я ждала, переживала, волновалась, злилась, нервничала, ожидая твоего звонка.

— Мне нечего сказать в свое оправдание. Могу сообщить только то, что часто думал о тебе, вспоминал бабушку, ее гостеприимство. Как ее здоровье?

-Жива, как и я. Ты ведь не собирался звонить. Назови причину, по которой ты не собирался это делать, я положу трубку и никогда больше тебя не побеспокою.

 

— Мне трудно это объяснить, -после непродолжительной паузы, выдавил из себя я.

— Я понятливая. Продолжай!

— Связано с моей работой, службой, если хочешь. Иногда я с товарищами отправляюсь в горячие точки, сейчас это Северный Кавказ, и шансы, что я оттуда вернусь живым, достаточно малы. Я не имею права ломать тебе жизнь, ты еще довольна молода, безусловно хороша собой и вполне можешь встретить молодого человека с нормальной мирной профессией, и вместе с ним прожить долгую, счастливую жизнь. Жизнь без вечных тревог и ожиданий. Гаданий на кофейной гуще, вернется или привезут? Жены моих погибших друзей, теперь уже вдовы, фактически умирали, узнав о гибели своих супругов. Я не желаю тебе такой участи, поэтому не позвонил. Прости.

-Инструктор по стрельбе, такая опасная профессия?

— В том числе и инструктор по стрельбе.

 

— С тех пор как ты уехал, я сплю в кабинете дедушки на его диване, потому что только там я могу уснуть. И вспоминаю эту ночь. Живу этой ночью. Ты все решил за меня, за нас, за мою жизнь? Ты – Бог? А ты не мог предположить, что может случиться так, что ни одна особь мужского пола никогда не переступит порог нашей квартиры, а я в одиночестве буду пытаться уснуть на диване в кабинете и вздрагивать от ожидания телефонных звонков и стука в дверь? Если я тебе безразлична, противна в конце концов, просто честно скажи.

 

— Я не могу этого сказать, потому что, если я это произнесу, это будет неправдой, самой отвратительной ложью. Я тоже часто вспоминал нашу неожиданную встречу, рассказы бабушки, ночь в кабинете, саксофон под утро. Я не позвонил из лучших побуждений.

-А получилось отвратительно. Ужасно. Я лежала на диване, скомкав подушку, хранившую твой запах. И плакала, представляешь? Плакала от злости на тебя, от жалости к самой себе, от безысходности и невозможности что-либо изменить. Но сегодня принесли квитанцию с московским номером. Что молчишь?

 

-Что ты хочешь, Вика?

— Я не была в Грановитой палате, не гуляла по Александровскому саду, вообще очень плохо знаю Москву. И хочу, чтобы ты послезавтра меня встретил у вагона в военной форме, слышишь, непременно в форме. Можно без цветов, потом не знаешь куда их девать.

— Но, Вика!

— Повторяю!  В форме! Я хочу идти с тобой, взяв под руку, прохожие бы оглядывались нам вслед, а женщины вздыхали бы от зависти.

-Вика, я уже забыл, когда одевал повседневную и парадную форму, не встречать же мне тебя в маскировочном халате, бронежилете и разгрузке?

-Соседку попроси, пусть выгладит. Завтра я выезжаю, вечером позвоню, во сколько ты должен меня встретить. Kстати, продиктуй мне свой номер, чтобы я больше не тревожила соседей. Бабуле привет передам, спокойной ночи, обнимаю, крепко-крепко.

 

Спокойной ночи, легко сказать. Дверь в прихожую отворилась, чуть скрипнув петлями. Зашла Ленка, запахнув на груди халат.

— Не спишь, ты извини, но в наших квартирах слышимость превосходная. Случилось чего?

Я усмехнулся.

— Послезавтра приезжает гостья из Петербурга.

-Неужели? Свершилось? Кто такая?

— Обычная питерская девчонка, лет двадцать семь- двадцать восемь, маленькая, вертлявая, нахальная, преподает или будет преподавать в универе или институте.

— Хорошие вести. И к чему нам готовиться, кошек она хоть любит?

— Не знаю, но что не ест — точно.

— Ну, ты стучи в стенку, ежели чего. У тебя хоть одежда приличная на свидание имеется? А то от Кости осталось еще кое-что.  Форму его в гараж отвезла, по ящикам рассовала, смотреть на нее не могу. Одну тельняшку оставила, одеваю ее в межсезонье, осенью и весной, когда еще не топят или уже. Калорифер он так и не успел починить, ладно сама   в ремонт отнесу.

 

Ленка ушла, а я с удивлением заметил, как она ссутулилась, какая у нее стала неуверенная походка. Бывшие когда-то резкими, порывистыми движения, вполне соответствующие ее характеру, исчезли. Из моей квартиры уходила одинокая и уже немолодая женщина.

 

Я еще долго сидел в кресле, приглушив звук телевизора, думал о звонке, о неминуемой предстоящей встрече, но больше всего мое воображение занимала ночь в Петербургe и женщина, доверчиво прижимавшаяся ко мне всем своим хрупким телом.

Я проводил ночи с женщинами. Hо это были совсем другие ночи, ночи преисполненные страсти. Bсе они прошли, оставив едва заметный отблеск в моей памяти, да и лица этих женщин я не мог уже вспомнить, как бы не старался, напрягая свои воспоминания.

А эта женщина, эта ночь, запомнилась во мне каждым мгновением и, более того, не было дня, чтобы я вновь и вновь мысленно не возвращался в кабинет тридцатых годов, с диваном и книжными полками от пола до самого потолка, огромным столом и радиолой, с тускло светившейся шкалой настроек во тьме ночи.

 

 

Из кабины вертолета вышел среднего роста пилот в синей летной куртке, предмете зависти рыбаков и охотников. K нему, разминая ноги от долгого сидения на жестком сиденье, подошел, сидевший рядом со мной, мой боевой товарищ Андрей Колесов, достал из планшета пакет и передал пилоту. Тот, взяв, расписался на листе с печатями, глянул на часы и поставил там же время получения.

В пакете находилось полетное здание для экипажа вертолета. Руководствуясь режимом секретности, командование вручало одному из членов боевой группы, а тот в условленное время передавал его командиру борта. Через несколько минут, накренившись, вертолет изменил курс, резко уйдя на юго-запад. До высадки еще оставалось время, и я вновь закрыл глаза.

 

Вика выпорхнула прямо с подножки поезда в мои объятья в серой куртке, синих джинсах и черных ботинках. B этой одежде и с короткой стрижкой она была похожа на мальчишку.

 

-Привет, я тебя еще из окна поезда заметила: рыцарь печального образа в военной куртке и брюках и смешной шапке -ушанке, я думала, таких уже не носят. Среди прочей толпы выделялся как самовар в сельском магазине.

-Бушлат.

— Какой бушлат?

— Куртка называется бушлат.

— А одна звездочка, это майор?

— Так точно.

— Хорошо, что майор. Подружка моей бабули, жена генерала, рассказывала, что до капитана офицеры женятся, разводятся, заводят новых любовниц, расстаются со старыми, без конца выясняют семейные отношения, уходят, возвращаются. Bce зря, а не семейная жизнь. Их переводят по всей стране. Подполковникам уже не до любовниц, они просиживают штаны в штабах, надеясь подсидеть начальство и получить заветные полковничьи погоны.  Полковники, получившие заветную папаху из каракуля, живут в части с утра до ночи, а бывает с утра и до утра, спят в кабинетах, панически боятся приезда министерских проверок, которые получили доклады от их подчиненных, мечтающих сдвинуть свое руководство с насиженного места. Семью почти не видят. Жен возят водители на “Волгах” по магазинам и базам, иногда привозят их в часть, чтобы сделать выволочку своему благоверному и заодно посмотреть на его окружение: машинисток, телеграфисток, стенографисток и всех остальных секретарш.  А майор -самое то, что нужно.

Они понимают, что полковничьи звезды светят им только на Млечном пути, посылать их некуда, разве что только на пенсию, в запас, охота, рыбалка, горы. Кстати, ты любишь горы, Эльбрус, Памир, Тибет?

— Горы, я их ненавижу.

— Понимаю, там холодно, лавины, камнепады, там нельзя закипятить чай, сплошные сухие пайки.

— Там стреляют из -за каждого валуна, из- под каждого куста. Сухие пайки мы не берем, чтобы не получить гастрит, который, впоследствии замучаешься лечить. Пять сникерсов и литр воды – норма питания в горах на одного бойца.

-А если месяц?

— Месяц там делать нечего, три — пять дней.

-И все?

— И все.

 

 

Вика прижалась к моей руке.

— Куда мы поедем?

— Ты же хотела в Грановитую палату.

—  Да ну ее. У тебя машина есть?

— Да, девятка, вишневая. Правда я ее давно не заводил, может батарея посажена.

 

Вика как ребенок запрыгала на одном месте.

— Пожалуйста, ну пожалуйста, поедем кататься, прошу тебя.

Я посмотрел на часы. Девятый час, час пик, сейчас вся Москва заиндевела в пробках.

— Поедем ,коли так, но я ничего не обещаю

 

Вика без умолку тараторила, что гаражная зона — это свой особый мир: там мужики устраивают свое пространство, ремонтируют машины, помогают другим, сплошь и рядом присутствует взаимовыручка. Eще там жарят шашлыки, пьют водку и поют красивые грустные и веселые песни.

“ А еще туда водят баб, а ушлые жены их там ловят с поличным.”- подумал я про себя, но вслух спросил:

-И откуда у тебя такие глубокие познания про гаражное братство?

—  У моего дедушки была, почему была, она и есть, старая машина, за которой охотятся различного рода покупатели, маскирующиеся под видом автолюбителей. Бабуля все предложения категорически отвергла, сказав, что это корыто с пятью колесами пускай стоит, а если будем продавать, то только вместе с гаражом.

 

— А почему пять, насколько я разбираюсь в автомобильной технике, машины передвигаются на четырех колесах.

— А вот и нет, а вот ты и не прав! Пятое колесо крепится с левой стороны перед водительской дверью или с правой. Ее дедушке какой-то нарком подарил. А мы с бабушкой решили ее тебе подарить.

— Ты можешь себе представить, сколько стоит этот раритет?

— Не знаю и знать не хочу!

 

Девятка на удивление завелась. Выпустив клубы дыма, подергалась минут пять — семь, а затем стала устойчиво работать, привычно тихо. Мы выехали и направились в единственную известную мне шашлычную.

Вика сидела на заднем сиденье, перемещалась от левого окна к правому, хлопала в ладоши и по- детски смеялась, когда нам удавалось кого- либо обогнать.

-Ты обратил внимания на лица водителей, прямо находка для любителей рисовать шаржи. Ты не обращал внимания какие у них смешные и нелепые физиономии?

— Ну я же ведь за рулем. Интересно, а какая физиономия у меня?

— Не знаю, я же ведь сзади сижу. Но не такая смешная и сосредоточенная точно. Мне нравится, как ты ведешь машину, давай обгоним тот черный драндулет, смотри как вальяжно он занял всю полосу.

— Слушаюсь, товарищ командир! Разрешите выполнять?

— Разрешаю!

 

Драндулет оказался кадиллаком, перевозившим какого-то важного типа. Bыбрав момент, я обогнал. И тут начались гонки. На светофоре кадиллак поравнялся с нами, опустилось матовое стекло задней двери, в проеме показалось весьма упитанное лицо пассажира, недовольно бурчавшего в нашу сторону. Загорелся зеленый и девятка со старта оставила кадиллак в клубах сизого дыма.

 

Знаешь, мне в детстве больше всего хотелось сесть в дедушкин автомобиль и кататься по вечернему Ленинграду. Я засыпала на заднем сиденье, после выходила бабушка, меня доставали из машины, укутывали пледом и несли домой. Даже, когда дедушки не стало, я тайком брала у бабули ключи и пробиралась в гараж, благо он располагался недалеко от дома. Проблема была только открыть тяжеленный замок, я забиралась в машину и представляла, что мы с дедушкой вновь катаемся по ночному городу, по набережным и мостам.

Я не выдержал

— Да как же называется ваша машина?

— И ничего я тебе не скажу. Будет повод приехать, хотя бы из любопытства. Вика погрустнела.

— У меня из детства только воспоминания о поездках с дедушкой, бабушкины пироги, ненавистный детский сад и редкие приезды мамы с папой. Родители были заняты собой и своей работой. Они безумно любили друг друга. Я до сих пор в недоумении, зачем они решились завести ребенка. Ведь я совсем не вписывалась в их планы. Помню, как бабушка ругалась с мамой, точнее отчитывала ее за отношение ко мне. Мама сказала, что это их последняя командировка и в дальнейшем они с Толей, моим отцом, будут самыми примерными родителями.

 

И эта командировка действительно оказалась последней, они остались под обвалом, вместе со всей партией.

 

— Мы приехали, вот наша шашлычная.

 

 

ГЛАВА 8

 

В кафе нас ожидало разочарование. Шашлык был только из баранины. Вика даже пробовать отказалась наотрез. Расстроенный хозяин удрученно разводил руками. У меня родилась мысль.

-Хочешь покажу как солдаты в горах готовят сухие пайки?

У вики заблестели глаза.

— Настоящие?

— Так точно, индивидуальный рацион питания, будем готовить на сухом спирте.

Я принес из машины коробку с сухим пайком, нож и фляжку с коньяком. Отодвинув лаваш и салат из огурцов с помидорами, я на столе открыл картонную коробку и достал список. Что в ней находилось, дал Вике.

— Изучай!

Вика выбрала макароны со свининой, охотничьим ножом разрезала на упаковке фольгу и длинной спичкой подожгла спиртовую таблетку. На второй горелке стояла армейская кружка с водой. Пока Вика пробовала макароны, я на галеты намазывал джем и масло. Малыш за соседним столом потребовал того же самого, пришлось поделиться. Когда вода в кружке закипела, я опустил пакетик с чаем, туда же последовали три пакетика сахара, в довершении из фляжки плеснул немного коньяка. Сделал  подобие бутербродов из галет и ветчины. Ужин получился на славу.

—  Видишь, — умиротворенно бормотала Вика, уплетая бутерброд и запивая чаем, завтрак королевский получился, а ты хотел от меня бараниной отделаться. А зачем ты в чай коньяк добавил?

-Чтобы согреться и заснуть. Главное не переборщить. У нас это называется грог. Некоторые деятели вместо коньяка в чай добавляли чай в коньяк.

— Как это?

-Ты видела, в кружку с чаем я добавил немного коньяка, а можно наоборот. В кружку с коньяком добавить немного чая.

— И что такое получится?

-Казус. Алазанская долина. По крайней мере, можно от начальства отбояриться. Не коньяк хлебал, а чай с коньяком выпил, чтобы согреться.

— А вы грог только зимой пьете, чтобы согреться?

-Грог мы пьем всегда. Погодные условия роли не играют. Зимой грог согревает, летом утоляет жажду.  Кроме коньяка больше ничего пить не хочется. Давай я тебе лаваш сделаю с ветчиной, сыром и помидорами.

 

На обратном пути Вика задремала, удобно прикорнув на заднем сиденье, укрывшись моим бушлатом. Затем неожиданно вскочила.

— И куда мы едем?

— Ко мне домой. А что за подъем, тревогу вроде не объявлял?

-Ничего, подумала, что ты хочешь меня на Ленинградский вокзал отправить, посадить в поезд и помахать ручкой в окно, когда вагон уже тронется. Я на три дня приехала.

— Жалко.

— Что жалко, что приехала?

— Что только на три дня, а не на всю жизнь. Бабушка знает?

-Знает. Сказала, ты уже взрослая, хватит сидеть, старичье досматривать, да и Сергей производит впечатление порядочного человека.

— Ну квартира у меня  не кaк вашa, самая простая хрущевка. Ладно, сейчас сама все увидишь.

— Сережа, — вдруг спросила Вика, спросила с очень серьезным видом, — а разве это главное в жизни, какая квартира, сколько в ней квадратов, на каком этаже, в каком районе? Или на другой планете? Мне кажется, главное, чтобы ты туда стремился, чтобы тебе там было хорошо, чтобы тебя там ждали и любили.

 

— Ты права тысячу раз, а меня там ждет только кошка.

 

Уже в квартире, выходя из ванной, Вика, завернувшись в махровое полотенце, попросила подать ей халат.

Я был в растерянности.

-Ты знаешь, как-то с халатами не сложилось. У меня их попросту нет. Но сейчас что-нибудь придумаю. Я протянул ей свою белую рубашку из парадного мундира.

— Я в каких-то фильмах видел, что женщины часто одевают мужские рубашки и свитера и, между прочим, очень даже неплохо смотрятся.

Вика с невозмутимым видом, в рубашке до колен, с закатанными до локтей рукавами и полотенцем на голове, вышла из ванной.

-Только попробуй засмеяться, у тебя вообще никогда не останавливались женщины?

Я сморщил лоб.

-Знаешь, не припомню такого случая. Pодственники приезжали пару раз, но у них все свое было.

 

Раздался звонок в дверь. На пороге стояла Ленка с халатом, переброшенным через руку и большим подносом с супницей.

— Встречайте гостей, хозяева. Сбрось эту хламиду, ты бы еще ее желтым парадным ремнем затянул и фуражку одел. А это пельмени, ставь на стол вместе с подносом, горячие, только сварила.

Спустя несколько минут за столом сидели мы с Викой, Ленка и Настька с кошкой на руках.

 

— Ой, Лена, какие вкусные пельмени, вы их сами делали?

-Ага, всю ночь за столом стояла и еще один день. Магазинчик здесь под домом есть, там продают. Пельмени ручной лепки называются. Ну так, гости пробовали, говорили -есть можно.

 

— Тетя Вика, — спросила Настька с хитрым прищуром в глазах, — а вы животных любите?

Вика встрепенулась.

— Какая тетя, никакая ни тетя, совсем не тетя, вообще не тетя, Викой меня зови, тоже придумала — тетя. А животных люблю, всех на свете, кроме мышей и тараканов. Кошку как зовут?

— Я зову Изольдой, дядя Сережа – Муськой, мама — вообще никак.

— Сережа, разлей нам, Настьке можно лимонада, вот и познакомились. Я соседка, с Настькой ты по телефону разговаривала. Я жена, точнее уже вдова его погибшего друга. А ты —  первая особь женского пола, переступившая порог этой холостяцкой берлоги. Mожет теперь ремонт сделаете. Запишешь мой телефон, позвонишь в случае чего, и свой оставь. B случае чего, я позвоню. Но моли Бога, чтобы я им не воспользовалась. Ну, может быть, в гости напрошусь. Настька мечтает Питер увидеть.

— Конечно, я такую экскурсию устрою! Бабушка обрадуется. Лена, а кто вы по профессии?

 

-Вика, запомни раз и навсегда, не вы, а ты, больше повторять не стану. А профессия… У военных жены могут быть только двух профессий: учителя и врачи. И те и другие —  нищие.

 

-Сережа, Настьки нет? -Лена оглянулась в сторону прихожей, -умчалась стрекоза. Тогда приоткрой, пожалуйста, форточку и будем курить, хоть это и непедагогично. Вика, ты не страдаешь этой никотиновой зависимостью?

-Пробовала с девчонками, бабуля месяц принюхивалась, говорила :адом пахнет.

Лена затянулась, выпустила кольцами дым.

 

-Запомни этот момент, когда ты шагнула из вагона на перрон. Ты его на всю жизнь запомни, и часто в памяти будет возникать мысль, что, если бы…Я помню и буду помнить до конца дней своих, когда познакомилась с Костей, будущим мужем. Две моих подружки затащили меня в дом офицеров. Oни и раньше туда шастали, уже были знакомы с местными курсантами, а я предметы зубрила. Дура. И вот, когда объявили медленный танец, передо мной возник высокий, худенький курсант, с красными погонами на кителе и чeм-то там в петлицах. Щелкнул каблуками, кивнул головой, подал руку.

 

— Мадам, пардон, мадемуазель, разрешите предложить вам тур вальса? Господи, какой там вальс, стояли на месте, на пионерском расстоянии, топтались, переминаясь с ноги на ногу, а затем он перехватил мою правую руку, свою правую —  мне на талию (тогда еще была) и закружил в вальсе. Я поначалу опешила: танцевать вальс я умела и довольно неплохо, не зря всю школу на танцы тетка водила. Водила и приговаривала: научишься танцевать – будущее себе вытянешь, как лотерейный билет. Дуры будут стоять, стенку подпирать, а тебя самый красивый офицер пригласит, у которого папа —  непременно генерал. Вот тогда и вспомнишь тетку свою, дуру, которая тебя на танцы водила. Помру, будешь мне на могилку цветы носить? Буду, тетя, когда помрешь, только крапиву и чертополох, за то, что ты меня на эти треклятые танцы водила.

Я помню этот вальс, зал расступился, мелькали удивленные лица мальчишек, я даже лица своего партнера не видела, помню только какой-то необычный запах дешевого одеколона. То ли «Тройной», то ли «Саша», что-то типа этого.  И только, когда отгремела музыка, мы, отдышавшись, познакомились.

-Елена.

-Константин, просто Костя.

— О, Елена прекрасная, не позволите ли доставить вас к подъезду вашего особняка?

-Позволю. А на чем доставлять будете? Hа танке, экипаж уже ждет?

Костя смутился

— А можно просто прогуляться?

 

-Можно, -вздохнула я, -погода самая подходящая для прогулок, минус двадцать.

— Ничего, может повезет, такси поймаем.

 

Мы неторопливо шли, три девчонки и трое курсантов  третьего курса, по вечернему, морозному, тогда еще, Ленинграду. Мальчишки, пытаясь нас рассмешить, рассказывали какие-то, как им казалось, смешные истории про какого-то лопоухого каптера Карася, жившего в Красном Селе,  переехавшего туда из белорусского города Житковичи. Они смеялись над незадачливым Карасем, и мы тоже смеялись, показывая, что нам это жутко интересно. Затем Зойка остановилась.

 

— Ребята, мы есть хотим!

Олег, один из троих (там кроме него и Кости был еще Саша, за весь вечер не проронивший ни слова) ,  хлопнул в ладоши.

— Девочки, никаких вопросов, вас ожидает королевский ужин.

Я только тогда обратила внимание, что все ребята были с дипломатами. Укрывшись на автобусной остановке от ветра, мы сели на промерзшую скамейку. Олег открыл дипломат, там в ряд лежало четыре буханки белого хлеба.  У Сани —  батон колбасы и булка. У Кости дипломат был забит бутылками с молоком, помнишь, с крышкой из фольги, которую нужно было пальцем продавливать? С булками разобрались, их попросту разломали. Oставалась одна проблема: чем порезать “Докторскую” колбасу? O, Боже, ту самую, за два рубля двадцать копеек.  Вздохнув, третья наша подружка – Екатерина, терпеть не могла, когда ее называли Катькой, распустила свою шикарную косу толщиной с мою руку,и достала заколку в виде кинжала с цепью.

 

-О-o-o ! — курсанты пришли в неописуемый восторг, тут же заточили кинжал о железный угол остановки, и колбаса была на дипломате поделена на ровные куски в мгновение ока.

 

Мы сидели на остановке, ели колбасу с булкой, запивали молоком и смотрели на падавший снег. И много лет спустя, перебирая в комодах и шкафах своей памяти плохое и хорошее, я вспоминаю этот промозглый зимний вечер. Тишина, перезвон усталых трамваев, где-то вдали звонкий девичий смех, редкие прохожие и незабываемый вкус булки с колбасой.

 

Прошло много лет, и я думаю, что было бы, если бы я не послушалась своих подруг и не пошла с ними на вечер танцев в дом Oфицеров. Как сложилась бы тогда моя жизнь? И, чем чаще я об этом задумываюсь, тем сильнее осознаю, что могла сложиться гораздо лучше, спокойнее, сытнее в конце концов. Но той глубины чувств, той страсти, которую мне привелось испытать со своим мужем, я бы не испытала ни с кем и никогда. И, если можно было бы вернуть время вспять, я ничего не стала бы менять, ни одного мгновения.

 

-Сережа, первым погиб Олег? Cразу после училища? – она вдруг повернулась ко мне.

— В 1983 году в Афганистане, вместе со всей своей ротой, — ответил я.

-Саня уволился из армии, которая в девяностых выпихивала всех без разбора. Устроился в престижное казино охранником и спас девчонку от пьяного бандита, пытавшегося силой затащить ее в свой лимузин. Получил пулю в голову. Костя ушел последним. И Сережа до сих пор не может себе простить, что он не оказался на месте Кости. Ведь так, Сережа, не можешь?

-Да. Не могу!

-Не грызи себя. Живи и наслаждайся жизнью, тем более смотри, какую девчонку тебе Господь послал. А знаете, я стала ходить в церковь. В субботу, на вечернюю службу, когда мало народа. Подхожу к иконам, прошу их, разговариваю с ними и ощущаю, что у меня за спиной стоит Костя. Вы не представляете, насколько сильно я его чувствую! Mне кажется, что даже слышу его дыхание. И боюсь обернуться.

 

-Вика, ты села в тот поезд, из которого уже нельзя выйти, даже если дернешь ручку стоп-крана. Эти товарищи, -Лена кивнула в мою сторону, -больше всего на свете любят свою работу, ненавидят, проклинают, но жить без нее не могут. Когда-то еще учась в институте, я прочитала работу Льва Гумилева «Пассионарные явления». Возможно, поняла по-своему. Существует определенная категория людей,  которые не могут жить по общепринятым человеческим законам.  Проще говоря, как все. Ходить на работу с восьми до шести, иметь выходные, отпуска, семейные планы. Купить автомобиль или квартиру в хорошем районе. Пригласить друзей в гости или самим к кому-нибудь сходить. С волнением ожидать подарков на праздники: Новый год или восьмое марта, день рождения. Они, -она вновь кивнула на меня, -не такие. От этой спокойной жизни их корежит. Чем они занимаются, когда выходят на пенсию? Hе знаю. Eсли повезет дожить до нее. Но некоторые, я слышала, доживают. И растворяются в пустоте повседневной обыденности, становятся бесцветными, как вода. Ненадолго оживают, когда их бывшие сослуживцы, паркетные или кабинетные, приходят поздравить с очередным юбилеем. Напоминая, что виновник торжества на один промежуток стал еще старше. Тосты, поздравления: ты еще крепкий старик, есть еще порох в пороховницах! A того не знают, что за полчаса до иx прихода от юбиляра уехала скорая. И, когда отставной юбиляр остается один, глядя, как вмиг постаревшая жена, сбросив ненавистное платье и туфли на высоком каблуке, облачившись в привычный просторный домашний халат и тапки, убирает со стола, он невольно вспоминает тех своих ребят, которым не довелось дожить до юбилеев. Tex что,  погибли в бою, а не умерли в карете скорой помощи или в приемном покое. Он вспоминает и испытывает только одно чувство, чувство зависти. Он завидует им до конца выполнившим свой долг. Они, в маскхалатах, бронежилетах, разгрузках, чумазые от пороховой гари, стоят на той стороне и машут ему. Петрович, не засиделся ты там, в мирной жизни? Aйда к нам!

 

Она замолчала ненадолго.

 

—  Ладно, засиделась я с вами. Халат, ночная рубашка, тапки пусть остаются. Надо еще цветы принести. Раз в доме женские руки появились, нужно привести в порядок эту берлогу. Решишь — дай знать. Мы с Настькой на подъем девки быстрые, поможем.

 

Вика, закутавшись в одеяло, кокетливо произнесла — Чур я у стенки, надеюсь ты со мной ляжешь?

-Так больше негде. Хотя есть еще кресло и пару стульев, чем не спальное место?

— Нетушки, ложимся вместе.

 

И прижав Вику к себе, вдохнув аромат ее волос и тела, я вновь испытал то чувство, когда на диване в кабинете, обнаружил рядом с собой спящую девушку, И которого не надеялся испытать вновь. Тепло ее дыхания, мальчишеская стрижка, воспоминания прожитого дня снежным комом сбили мои сомнения и размышления и повалили в дрему.

 

Засыпая, я ловил себя на мысли, точнее, не ловил, а мысль сверлила мое сознание, я не воспринимал эту женщину как любовницу, как будущую жену.  Конечно, к моим сорока годам у меня были женщины, возможно, гораздо меньше, чем у моих друзей, хотя в нашем круге спецназовцев ГРУ не было принято делиться, а тем более хвастаться своими любовными похождениями. В памяти отпечатались только две.

 

Одна — соседка по подъезду в родительском доме, с которой перед поступлением в военное училище, я провел один единственный вечер. B этот вечер я ее поцеловал, первый раз поцеловал девушку в своей жизни. Вторая — встреча в Eкатерининском парке, долгие годы звонков по телефону, затем две незабываемые ночи. И все. Она была уже к тому времени замужем, и у нее был сын. Не от меня… C мужем не сложилось.  Растила сына одна. Подвернулся случай, но счастья так и не случилось, зато пришла стабильность, уверенность и видимо финансовая защищенность. Есть ли моя вина в том, что «наше» не сбылось? Может быть…

 

Я не сторонился женщин, просто понимал, что длительных отношений, тем более ведущих к супружеству, не будет. Вся причина в том, и это разгадала Вика, я не хотел оставлять после себя вдов и сирот.

Уходя на войну, зная, что тебя никто не ждет, уходишь с легким сердцем. А мама? Отец? Это другое. Но с Викой я испытал совсем иные чувства. Я все чаще и чаще начинал ловить себя на мысли, что мне приятно о ней думать, хотелось ее видеть, слушать ее голос, смех, ощущать аромат ее духов, чувствовать прикосновения, от которых по моему телу шли разряды тока. Мне было приятно, даже через два одеяла ощущать тепло ее тела.

 

Я очнулся о того, что на меня смотрят. В полумраке блестели открытые глаза Вики.

 

-Майор! С нами что-то не так? Мы какие-то другие? Чего ты боишься, все уже произошло. Тебя останавливает, что я к тебе привяжусь, может полюблю, а ты на очередном своем задании погибнешь, как муж Лены? и я буду жить, как она, с израненным сердцем? Что молчишь, ведь так? Поздно, командир. Все уже случилось. Я тебя полюбила с первого взгляда, еще в музее фарфора. И знай, это не случайная интрижка, интрижки остались в прошлом, утонули в зеленом болоте, даже пузырей не видно на поверхности. Вспоминать не хочется, да и нечего вспоминать, если честно. И пусть тебе суждено вернуться на щите, я не смогу тебя забыть. Никогда. Слышишь?  Никогда, никого больше не будет. Потому что никого не было. Это бывает только раз и на всю жизнь. Иди ко мне, мой хороший, я рядом, я буду с тобой всегда, сколько нам отведет жизнь.

 

Я не помню сколько прошло времени, сон смешался с реальностью. Вика, полностью обнаженная, встала, подошла к окну, отдернула обе шторы. В комнату нерешительно прокрался свет поздней московской ночи, отчаянно сопротивлявшейся приближающемуся утру.

 

— Можно открыть окно?

-Окна на зиму заклеены полосками бумаги. Ленка и Настя постарались. Можно открыть форточку.

— В форточку кричать неудобно.

-Что кричать?

— Крикнуть сонной, дремотной Москве – всем шампанского! Я только что испытала то, что могла не испытать никогда! И, Слава Богу, что это со мной случилось! Представляешь, я до конца своей жизни могла не узнать, что такое быть с любимым человеком одним целым! Ты не можешь себе представить, как я счастлива! И еще, я хочу есть.

-Там на кухне пельмени еще должны остаться. Xочешь, яичницу сделаю с колбасой и помидорами, а сверху затрем сыром?

-Еще тушенку открой. Шучу. Тащи все сюда и шампанское тоже. В холодильнике.

 

Я принес стол, включил ночник. Вика пила шампанское, гоняла пельмень вилкой по тарелке, с набитым ртом бурчала.

— Между прочим, это очень хорошо, что ты майор. Я тебе рассказывала версию моей бабули, а теперь послушай, что говорила моя подружка, которая до сих пор живет в военном городке. Лейтенанты, старшие лейтенанты, до тех пор, пока не женятся, жуткие бабники. Капитаны, если не спились, уже остановились, обзавелись семьей и имеют одну, максимум, двух любовниц, но постоянных. А вот майоры, это отдельное сословие. Их интересует рыбалка, охота, машина, все что угодно, кроме службы и семьи. Но вот майор, которого ни разу не затащили по ЗАГС под марш Мендельсона, не носивший обручального кольца — это уникальный тип. Возможно психолог, иногда поэт, писатель, коварный обольститель, с которым ужас как интересно. Притягивает к себе как магнит, затем так же красиво отпускает. При этом бедная женщина думает, что виновницей в расставании является она сама. Ты вообще жениться на мне собираешься?, — неожиданно спросила Вика.

 

—  А надо?

— Я вообще-то, товарищ майор, вам только что в любви призналась. Первый раз в жизни, Сережа, я произнесла эти слова. Не спонтанно, не под влиянием твоих объятий и поцелуев. Все очень серьезно, Сережа. Только не говори, что у тебя опасная работа. Я уже поняла, что мне следовало понять. Я стану ходить в церковь, надену бабушкину длинную юбку, она ее на смерть отложила, серую шаль, тоже ее, и пока ты будешь там, я каждую минуту, каждую секунду буду просить Бога, чтобы он сохранил моего мужа. Я сирота, а Бог всегда защищает вдов и сирот. Господь услышит мою молитву, такую искреннюю-искреннюю и поможет тебе. Я спасу тебя, где бы ты не был, в каком пекле не находился. Я обещаю тебе, теперь уже как твоя жена.

 

— У меня скоро командировка, вернусь и приеду к тебе с бабушкой. Делать тебе предложение.

-Чур, только в парадной форме и с орденами.

 

Она помолчала.

— А командировка опасная? Да у вас все опасные, не опасных не бывает. Платье заказать не успею, возьму в прокате, хотя у бабули будет истерика.

— Давай спать.

— Ты сможешь уснуть?

— Не знаю.

— Я тоже.

 

 

ГЛАВА  9

 

Когда моя группа приступила к высадке, наступили сумерки, и я вдали увидел второй вертолет. Сделав круг над поляной, наш вертолет из ведущего стал ведомым и умчался на юго-запад, растворяясь в темноте наступающей ночи. Наша пятерка, в которой я был назначен старшим, хотя я и так был старше всех и по возрасту и по званию, загружала вещмешки и боеприпасы в стоявший рядом УАЗ. Втиснувшись в этот недо-джип, прижимая к себе оружие, мы отправились по горной дороге навстречу неизвестности.

УАЗ ехал осторожно, крался практически наощупь, следуя за узкой полоской света фар, пробивавшейся из-под маскировочного чехла, натянутого на передние фары. В стороне, куда направились вертолеты, послышалась цепь глухих разрывов. Если горцы будут размышлять о причинах появления боевых машин в ночном небе, то скорее всего, основной версией будет атака вертолетов на какой-нибудь аул с боевиками.

 

Петляя на ухабах, объезжая, кое-где переезжая через поваленные трухлявые деревья, прорываясь через заросли кустарников, УАЗик остановился. Водитель, заглушив двигатель, достал фонарь.

— Давай карту, командир.

— Здесь, — он провел рукой в перчатке по изгибу карты, — у ручья место сбора. Прикрывает вас отделение спецов и минометная батарея, три километра —  удаление от аула. Вопросы есть? Вопросов нет! Можете идти сейчас, можете здесь заночевать, решайте сами. Тропа, по которой будете двигаться, проверена, метки сделаны. После вашего отхода саперы постараются установить мины направленного действия, растяжки и прочие сюрпризы для гостей. Ну, с Богом!

 

Пройдя километров, пять, ощущая каждым шагом вес снаряжения, мы подошли к горному селению. Теперь нужно подготовить лежку, замаскировать, перекусить и, если получится, немного по очереди поспать. Переговоры по рации были под строжайшим запретом. Стук пальцем по микрофону, спустя несколько секунд  в ответ два легких постукивания: все спокойно. Три – в твоем направлении началось движение. Два коротких и два с более длинным интервалом — немедленный отход в условленное место. Перекусив бутербродами и запив простой водой, я взял бинокль и попытался изучить местность. Аул был скрыт покровом ночи, и мне ничего не оставалось, как попытаться задремать, вздрагивая от каждого звука или шороха.

 

Начинало светать. До дома, где нам предстояло ликвидировать объект было девятьсот — тысяча метров.  Нас скрывали густые заросли орешника и до ужаса колючих кустов акации, с острыми, как бритва шипами, разрывавшего нашу форму и царапавшего кожу, словно лезвия хорошо заточенных ножей.

 

Я не раз ловил себя на мысли, что, глядя в бинокль или оптический прицел винтовки, я изучаю мир. Оптика, заостряя внимание на мелочах, давала иное представление, чем просто обзор невооруженным глазом.

У каждого народа были свои особенности, присущие только ему, будь то в Афганистане, или Карабахе, или в Ферганской долине, где узбеки за одну ночь выгнали всех турок месхетинцев.

 

Спать не хотелось. Память вытащила из своих хранилищ один случай, который произошел с нами в Югославии, почти стертой с земли натовскими бомбардировками.  Моему отделению было приказано ликвидировать бандита, готовившего войну с Россией на Кавказе.

 

Наша пятерка заняла высоты, с которых хорошо просматривались дороги, ведущие в селение, где по данным наших разведчиков и мог находиться главарь одного из самых крупных и жестоких бандформирований. В это время подъехал джип, из него поочередно вышли двое: упитанный гражданский в бронежилете, едва сходившемся на его брюхе, бейсболке, повернутой козырьком назад, и высокий босниец в полевой форме.  В одной руке он нес винтовку в кофре, в другой вещмешок. Подготовив площадку, отбросив несколько камней, срубив мачете кусты, мешавшие обзору,  расстелил какое -то плотное покрывало, расчехлил кофр и достал винтовку, поставил ее на треногу, пристегнул оптический прицел, несколько минут проводил какие- то манипуляции с оптикой. После чего по рации произнес несколько коротких фраз и уступил место гражданскому, сам же с биноклем лег на землю.

 

У меня мелькнула мысль — у нас появились конкуренты?  Ибо я представить себе не мог, на кого здесь можно открывать сафари. В поселке, по нашим данным, жило только мирное население. За исключением нашего объекта. Через несколько минут раздались поочередно два хлопка. После в центре селения, примерно в районе многолюдного рынка, раздался взрыв мины. Вторая мина угодила в кровлю дома на улице, расположенной ближе всего к нам, где в каком-то из домов и мог находиться полевой командир, подлежавший ликвидации.

 

В селе началась паника, женщины хватали детей, мужчины брали под руки стариков и пытались с ними скрыться в подвалах. Спустя полчаса по извилистой тропинке, поднимавшейся в горы, показалась молодая женщина в светлом брючном костюме и такого же цвета шляпке. Одной рукой она пыталась тащить чемодан на колесиках, другой удерживала на поводке, пытавшуюся вырваться маленькую собачонку.

Босниец посмотрел в бинокль, затем передал его соседу, тот посмотрел и одобрительно кивнул. Ветер донес до меня обрывки фраз на итальянском языке. Я все еще не мог понять сути происходящего. Итальянец прицелился, сухо щелкнул выстрел. Женщина, словно споткнувшись, упала и выпустила из рук чемодан, медленно по инерции перекатилась на спину. На белом пиджаке стало появляться и увеличиваться в размерах багровое пятно. Собачонка визжала, бросалась из стороны в сторону, пытаясь вырваться из рук уже мертвой хозяйки.  Ублюдку смерти женщины показалось мало, нужно было пристрелить собачку, йоркширского терьера, по- моему. Я, спустя много лет, узнал, что любители изысканных вин, поклонники теноров и баритонов, фанаты опер, платили огромные деньги за возможность пострелять по мирным гражданам бывшей Югославии. Позади меня, с интервалом двадцати-тридцати секунд раздалось два выстрела. Били из нашей СВД.

 

Первая пуля угодила итальянцу в спину, чуть ниже бронежилета, раздробив позвоночник, отчего любитель сафари завыл дурным голосом и стал перекатываться с живота на спину. Босниец вскочил, поднес бинокль и стал лихорадочно выискивать место предполагаемого стрелка. Вторая пуля попала ему точно в пах. Босниец упал набок, сложился, чуть ли не напополам, зажав руки между коленями, пытаясь остановить кровь. Затем из последних сил, не обращая внимания на вопившего итальянца, одной рукой дотянулся до рации, и что-то промычал. Операция была сорвана. Сейчас нагрянут боснийские боевики и станут прочесывать местность. У меня до сих пор перед глазами стоит лежавшая на спине молодая, красивая женщин. Bетер сорвал шляпку с ее головы и ласково трепал светлые волосы, словно успокаивая : «Ну вот и все, боли больше не будет, засыпай».

 

Не могла успокоиться только собачонка, почти щенок, рвавшаяся с поводка, а затем выбившись из сил, прижавшаяся к окровавленному боку своей хозяйки, к eдинственному существу, которое ее могло пожалеть. Рискнув, я сбежал по тропе, навел винтовку на стонавшего боснийца. Убедившись, что он был без оружия, поднял винтовку итальянца и несколько раз ударил прикладом по рации. Пробежав еще пятьсот метров, я отцепил скулившего терьера от поводка и шепнул — беги, малыш. Но малыш, вместо того чтобы бежать в село, увязался за мной, отчаянно повизгивая. Пришлось взять на руки. Винтовку итальянца я тоже не оставил: оптика, рельса Вивера. Oб этом бойцы моего подразделения даже не мечтали. На вооружении не один десяток лет стояла проверенная винтовка СВД, хорошая, но уже изрядно устаревшая. Собаку я оставил нашему проводнику. А на базе начались разборки, кто стрелял? Стрелял старший лейтенант Бестужев Роман. Наш новый офицер спецназа, включенный в группу по команде сверху.

 

Оправдывая свою аристократическую фамилию, а может и происхождение, Бестужев держался особняком, ни с кем не заводил дружбы, даже всегда курил в стороне один. Молодой, атлетично сложенный, с тяжелым пристальным взглядом, никогда не улыбался. На вопрос отвечал не сразу, только выдержав определенную паузу. Как бы нехотя.  В подразделении его тоже не любили и, как бы в отместку за его дворянскую фамилию,  прилепили позывной “ Бес”

-Зачем стрелял? — задал вопрос замкомандира по проведению спецопераций полковник Ведерников.

-Решил наказать тварей, убивших мирную женщину.

— А какое было задание?

— Ликвидировать террориста Бараева, позывной “ Саид”.

— Ты понимаешь, что сорвал операцию?

-Понимаю, но ничего с этим поделать не могу. Предъявите мне обвинение, товарищ полковник, что я тяжело ранил двух, ни в чем не повинных мирных гражданских лиц.

— Тебя будут судить.

— А это вряд ли. Если судить, то по законам той страны, где я совершил преступление. Можете ходатайствовать о расторжении контракта, я препятствовать не стану. И жалеть о прошлом точно не буду.

 

Его уволили. И он надолго исчез из поля зрения.

 

С ним я случайно столкнулся в электричке. Он прошел мимо меня, сделав вид, что не заметил, может действительно не заметил.  Сел спиной ко мне через несколько скамей и уставился в окно.

Я подошел.

— Привет.

-И тебе того же.

Руки друг другу мы не подали.

— Не заметил?

— Ты же заметил, значит и я тоже, школу одну проходили. Боковое зрение подчас важнее прямого.

-Ты где сейчас, чем занимаешься?

— Тем же чем и ты. Только за очень большие деньги. И довольно редко. Наша профессия еще долго будет востребована.

-А как же закон?

— Оставь, Сергей. Какой закон: уголовный, Божий, или закон совести? Свой Рубикон я уже перешел, твой еще впереди, может быть. Но, если возникнет такой вопрос — не останавливайся. Может тогда ты поймешь разницу между спецом, у которого за спиной приказ, законодательство, в конце концов, государство, готовое в любой момент стать на его защиту. И просто стрелкoм, который идет вопреки всему, следуя только своей воле и совести. Хотя нет, совесть свою я оставил в боснийской деревушке. Спасибо, что собаку забрал. Вообще, не хотел тебя видеть, но уж, коль начался такой разговор, предлагаю сойти на следующей остановке и продолжить разговор в кафе, оно практически пустое в это время.

 

В кафе Бестужев заказал бутылку водки и какую-то закуску. Достал портсигар, щелкнула зажигалка.

— Тебе не предлагаю, я так и не понял, ты куришь или не куришь?

— В зависимости от настроения. Можно узнать, почему ты не рад меня видеть? Kак- никак товарищи по оружию.

— Когда меня песочили на так называемом суде чести младших офицеров, ни один из моих товарищей по оружию, с которыми я шел под пули и мины, не сказал в мою защиту ни единого слова. Все кроме тебя уткнулись носами в столы, один ты прямо смотрел мне в глаза. Mожет, опасался, что я сдам тебя за прицел, который ты снял с винтовки?

-Поверь, этого я боялся меньше всего.

 

-Отличие между мной и тобой в том, что ты служишь за пайку, оговоренную в контракте. А я работаю. Там, где хочy, как хочу и могу оставить работу в любой момент, и уехать в Ниццу возить туристов на такси, показывая достопримечательности, и объяснять какой отель лучше выбрать.

—  Hа квартиру уже намолотил?

-И не на одну, Сергей. Только молотят молотобойцы, а я заработал, используя свое умение и приобретенный в прошлой жизни опыт. А вообще, я благодарен тебе одному из всей нашей камарильи, называемым боевым братством. Запомнил твои слова, когда ты меня учил стрелять — нажимай на спусковой крючок только тогда, когда будешь уверен, что попадешь. И кнопки канцелярские, которые ты так заботливо приматывал изолентой. Cам придумал?

 

-Нет, немецкие инструкторы подготавливая будущих снайперов, приматывали нитками шипы роз, финны — рыбьи кости с плавником.

— И еще, на так называемом суде чести младших офицеров, попросту сборищe, ты один не высказался о моем поступке, в отличие от остальных. Просто молчал и смотрел мне прямо в глаза. И от этого взгляда мне хотелось провалиться.

 

— Ты знаешь, во сколько обошелся нам провал этой операции? Эта тварь после лечения вернулась на Кавказ, и вскоре уже было захвачено целое село. Сколько пацанов наших полегло, а он ушел, прикрывшись гражданскими. И сейчас он продолжает воевать. Что тебя подвигло на эти выстрелы, я долго размышлял об этом, но так и не смог понять.

 

Бестужев молча курил, глядя в сторону. Сделав еще затяжку, погасил окурок в пепельнице.

 

— Не примеряй на себя эту рубашку, а то вдруг подойдет размер. И уже не снимешь. Если бы я тогда так не поступил, я не смог бы оставаться человеком. И, возможно, не смог бы жить дальше. Захват селения в Дагестане, все это было потом, могло и не быть. А это произошло на моих глазах. Женщина, лежавшая в крови, обезумевшая от страха собачонка, рвущаяся с поводка, навсегда остались у меня здесь, — Бестужев постучал себя по левой стороне груди. —  Кстати, я встретил того итальянца: известный пожилой бизнесмен, инодел, любитель проводить экскурсии по своим винным подвалам и виноградникам. Правда, на инвалидной коляске с электрическим приводом. Гостиная в доме украшена призами со всевозможных выставок. И даже благодарственное письмо от Папы имеется. Мое внимание привлекла черно-белая фотография мужчины в форме офицера времен второй мировой войны. Толпа гостей состояла из американцев, англичан, французов и прочей швали. Я на английском   спросил у экскурсовода — Кто изображен на этой фотографии?

Хозяин со слезами на глазах стал взволнованно объяснять о своем дяде, брате его отца, героически погибшем в боях с Красной Армией где-то под Сталинградом в одна тысяча девятьсот сорок третьем году. Экскурсовод-переводчик, женщина, сбиваясь от волнения, путаясь в словах, рассказывала, что синьор Чезаре оказывал огромную гуманитарную помощь боснийцам, сражавшимся за свою независимость. Во время очередной доставки был тяжело ранен предательским выстрелом. В результате чего обе ноги парализованы, и он может передвигаться только на инвалидной коляске. К величайшему сожалению.

 

— Ваш сеньор врет! Его дядя сгнил в волгоградских степях, как и большинство итальянских солдат и офицеров, воевавших на стороне немецких фашистов. Туда ему и дорога. А сеньор Чезаре получил свою пулю, как и его помощник, в боснийском селении. Босниец организовывал охоту на мирных граждан: женщин, стариков, детей, а отважный сеньор Чезаре стрелял. В его случае он застрелил молодую женщину, которая вместе с маленькой собачкой пыталась спастись из селения, которое боевики начали обстреливать из миномета. Женщину сеньор Чезаре убил, несколько раз стрелял по собачке, возможно, убил бы и ее, но два точных выстрела обездвижили охотника и его помощника.

 

Женщина тихо перевела. В гостиной воцарилось гробовое молчание. Экскурсовод повернулась ко мне.

— А откуда у вас эта информация, которую нельзя считать достоверной?

Чезаре сидел в кресле, красный как рак и трясся, тo ли от ужаса, то  ли от негодования.

 

— Потому что стрелял я.  Вот доказательство — я швырнул на дубовый стол гильзу от СВД.- Вам на память. Вторую гильзу я вернул вашему помощнику, он тоже парализован, его выносят к центральной мечети просить милостыню, и, если собирает мало,  единоверцы его колотят.

Сопровождаемый гулом и десятками взглядов, я вышел из виллы этого ублюдка.

По дороге нам встретилась машина скорой помощи, мчавшейся на большой скорости. К кому она направлялась, у меня сомнений не было.

 

В итальянских средствах массовой информации уже после поднялся шум возмущения добропорядочных граждан, предположивших что это было не разовое сафари. Oбщественность негодовала и требовала немедленного расследования.

 

Спустя неделю, когда я от нечего делать, решил посетить Венецию, портье гостиницы, в которой я снял номер, передал конверт, адресованный мне. Почерк был женский, и аромат духов не оставлял сомнений, что отправителем письма была дама. Позвонив по указанному номеру, я договорился о встрече в летнем кафе, коих было несметное количество в этом , действительно прекрасно городe.  Mеня обрадовало, что кафе находилось неподалеку от моей гостиницы.

 

За столиком сидела женщина лет тридцати со стрижкой каре на светлых волосах. На шее у нее был черный с красным платок, большие солнцезащитные очки лежали на столике. На пальцах обеих рук я заметил несколько колец, кисть правой руки украшал тонкий золотой браслет с камнями, очень похожими на бриллианты. На коленях у нее стояла небольшая дамская сумка с красивым замком. У меня сложилось впечатление, что все ее украшения вместе с часами стоили гораздо дешевле ее сумочки. Ее спутник был в гавайской рубашке, джинсовые шортax, чуть ниже колен, белыax гольфax и такого же цвета кроссовкax, выделявшихся чистотой и цветом на фоне серого пола кафе. Мужчина был немолод, сухощав. Kопна седых волос нависала над очками в тонкой золотой оправе.

 

— Сюзанна — представилась женщина, с неподдельным интересом разглядывая меня.

Ее спутника звали Алекс. Они оказались швейцарцами.

— Не хотите  ли что-нибудь выпить? — поинтересовался Алекс.

 

Я минуту рассматривал своих собеседников. K встрече особо я не готовился: белая рубашка навыпуск, черные брюки классического покроя и узкие коричневые туфли из кожи крокодила, это был мой наряд.

 

-Знаете  ли, я бы не отказался от стакана хорошего русского самогона.

Сюзанна, тщательно подбирая слова, перевела.

 

Алекс громко рассмеялся, обнаружив не по возрасту здоровые, белые зубы.

 

— Я немного знаком с Россией, бывал в Архангельске и других северных кантонах вашей страны. И с этим чудесным напитком мне тоже пришлось познакомиться. Некоторые утверждают, что это русский виски. Чушь полнейшая! Рецепт приготовления тот же, но самогон можно пить сразу после того, как наберется бутыль, а не ждать несколько лет, пока он вызреет в дубовых бочках в шотландских подвалах. Полагаю в Венеции мы его не найдем, потому что, если бы он здесь продавался, перестали бы покупать виски. Это первая причина. Вторая — слишком жарко. Третья — вряд ли потомку славного дворянского рода Бестужевых — Рюминых стоит употреблять этот напиток в первой половине дня.  Да, моя дорогая Сюзи, перед нами потомственный дворянин, причем из очень известного рода. Его предок, возможно, выводил войска на площадь, чтобы свергнуть императора. Гвардия, элита русской армии.

 

Я не стал разубеждать, что вряд ли имею отношение к дворянству, сведенному под корень, по словам Бродского, после революции, но то, что мне искренне хотелось походить на возможных своих предков, это было верно.

 

— Так что вы все-таки будете пить?

— Кофе эспрессо без сахара, стакан минеральной воды без газа со льдом и лимоном.

-Идеальный выбор. Пока официант принесет заказ, у нас будет время познакомиться поближе, во — первых, я выражаю искреннее восхищение вашим поступком.

-В Боснии, или здесь в Италии?

— И там и там. Везде. Пошли волны по ряби политического болота, в парламенте Италии поднят вопрос о создании комиссии, которая непременно должна провести тщательное расследование о так называемых сафари в бышей Югослав   и участии в них итальянских граждан. Но, это не та причина, по которой мы с вами сегодня сидим вместе за одним столиком. Я и Сюзи представляем организацию, которая специализируется на защите животных Африки, a  именно слонов.

 

Их практически не осталось ни в одной стране. Браконьеры, белые, в основном, их безжалостно уничтожают ради слоновой кости. Подразделения государств, специально обученные и подготовленные лучшими инструкторами известных вам армий, не справляются с возложенной на них задачей. Бандиты стреляют их как курей. Прошу простить за такое сравнение, но дело обстоит именно так. Нужен белый мужчина с опытом ведения боевых действий. Вот взгляните.

 

Алекс положил на стол несколько цветных фотографий.  Убитые слоны с вырванными бивнями, только что родившийся слоненок, стоявший возле мертвой матери. Внимательно посмотрев фото, я вернул их Алексу. Пригубил воды, затем глотнул кофе.

 

-Господа, обычно в таких случаях следует говорить – мне нужно подумать, но я не буду затягивать время, я готов выехать хоть сейчас.

 

Сюзанна удивленно вскинула тонкие брови.

 

— А разве вас не интересуют условия контракта, денежное вознаграждение, возможность получить гражданство одной из европейских стран?

 

Я еще раз внимательно посмотрел на эту женщину. Она была красива. Можно даже сказать, чертовски обворожительна. Но все-таки возраст, специфика ее работы, возможно и то и другое, давали о себе знать в виде тонкой сеточки морщин под глазами и в уголках рта, старательно скрываемыые макияжем.

 

— Меня больше интересует винтовка под пятьдесят четвертый патрон с хорошим боем, хорошая оптика, надежный полноприводный автомобиль и проводник, хорошо знающий местность. Список всего необходимого я вам передам.

— И это все, два человека против армии браконьеров?

— Я полагаю, для начала этого будет вполне достаточно.

 

Алекс волновался, снял очки и долго без всякой цели протирал стекла специальной салфеткой, лежавшей в футляре.

 

— Тогда нужен ваш паспорт, затем передадим контракт, который тоже нужно будет подписать, если вас, господин Бестужев, все в нем устроит.

 

Я достал из заднего кармана брюк паспорт, освободил от обложки и положил на стол.

— Когда все будет готово, вы знаете, как меня найти.

 

Сюзанна, покусывая губы от волнения, наконец, решилась спросить.

-Сеньор Бестужев, я не могла не спросить, меня мучает один вопрос, почему вы не застрелили тех подонков, убивших женщину, раньше, чем они смогли ее убить?

— Вам давно не дает покоя этот вопрос?

— С тех пор, когда об этом начали писать в прессе и показывать по телевидению.

— А меня, сеньора, этот вопрос терзает и будет терзать всю мою оставшуюся жизнь. Я буду засыпать и просыпаться только с этой мыслью. Почему я не выстрелил раньше?

Наверное, потому что не мог предположить, что два негодяя способны убить безоружную, беззащитную женщину и ее щенка. И я никогда не смогу простить себя. И даже не могу просить Бога, чтобы он даровал прощение мне. Ибо я не достоин этого. И с этим жить мне всю мою жизнь. Тогда на тропе погибли двое: женщина и человек, который был во мне.

Я допил кофе, уже порядком остывший, запил холодной водой с лимоном, поднялся. Кивнул, отметив про себя, что на этот раз получилось очень аристократично.

— Честь имею, господа! Ожидаю визу и контракт.

 

 

ГЛАВА 10

 

Через несколько дней в моем номере раздался телефонный звонок. Подняв трубку, я услышал голос портье, он пытался говорить на английском, коверкая  речь, вставляя итальянские слова. Из его объяснения я кое-как понял,  что ко мне пришла синьора и она спрашивает разрешения подняться ко мне в номер. Я ответил “ Si .“ и положил трубку. В мои планы сегодня не входил визит синьоры, поскольку я собрался, одев белую фрачную пару с синим галстуком-бабочкой, совершить круиз на гондоле по каналам Венеции. Мне было с чем сравнивать : реки и каналы Санкт-Петербурга я изучил досконально. В памяти, правда, отложились рев катера, гонки с водным патрулем, запах выхлопных газов, особенно когда пролетали под арками мостов и неистовый женский визг.

 

О Венеции, гондолах и гондольерах я слышал много, да и читал тоже. И в этот момент, когда я собирался прокатиться на гондоле, наслаждаясь плеском воды и, наблюдая за гондольером одетым в разноцветные одежды, явилась дама. Я открыл дверь, на пороге стояла Сюзанна  в сером берете и темном платье, несомненно вечернем, выгодно подчеркивающем стройность ее фигуры.  Платье украшала серебряная брошь. Через плечо была переброшена небольшая коричневая сумка. Пройдя в номер, она подошла к окну и села в кресло, стоявшее в паре с журнальным столиком.

 

 

Slowly she makes her way among the drinkers,

always escortless, alone,

perfume and mists emanating from her,

and takes a seat near the window.

 

And her taut silks,

her hat with its tenebrous plumes,

her slender bejeweled hand

waft legendary magic.

 

Сюзанна удивленно подняла брови.

— Как красиво! А кто это?

— Александр Блок, русский поэт серебряного века. Перевод на английский был сделан известным русским писателем и поэтом Владимиром Набоковым. А женат Блок  был на дочери известного русского химика- Менделеева Дмитрия Ивановича. Не могу сказать, что он был счастлив  в браке.

 

— Вы не против того, что я заказала в номер легкий ужин, кьянти, маслины и несколько видов сыра?

— Отнюдь, синьора Сюзанна, как я могу возражать женщине, хотя признаться, на этот вечер у меня были несколько иные планы.

— Просто Сюзанна или Сюзи, как вам будет удобнее. И если не секрет, какие планы я столь бесцеремонно разрушила, не предупредив заранее о своем визите?

— Я собирался прокатиться на гондоле по каналам Венеции.

 

Сюзанна расхохоталась.

— Вы, и в этом костюме?

 

Далее я узнал, что каналы не такие уж чистые, между гондольерами звериная конкуренция, и, проплывая рядом, они норовят окатить пассажиров конкурента грязной водой, в которой банановой и апельсиновой кожуры гораздо больше чем рыбы.

— Но, после ужина я попрошу вас проводить меня по ночной Венеции. И дело не в моей личной безопасности, а только для того чтобы созерцать изумленные взгляды местных матрон. У вас здесь еще не просили автографов? Красивый мужчина, будто сошедший с картины начала двадцатого века, уверенная поступь , такой же взгляд. Mожет быть не мешало бы разбавить улыбкой. Кстати, я ни разу не видела как вы улыбаетесь.

 

Я попытался изобразить подобие улыбки.

 

-Нет, нет, нет,- Сюзанна замахала руками. — Глаза как были сталью, так и остались.

 

Официантка в белом переднике, улыбаясь ярко накрашенным ртом, вкатила в номер тележку, на которой стояла бутылка вина и  несколько тарелок с закусками.

 

Пока Сюзанна хлопотала над ужином, я пробежал глазами по контракту. В горле появился ком. Один месяц моего пребывания в саваннах равнялся моему годовому жалованью в доблестных вооруженных силах, где я еще недавно служил. Достав чернильную ручку, купленную специально для этого случая, я расписался на месте пробелов, а на чистом листе написал перечень необходимого оборудовани, необходимого мне для работы. Постарался включить все, что было нужно, о чем в своё время я бы даже не посмел заикнуться.

 

— И еще, сеньора, прости, Сюзи, мне нужно несколько дней, чтобы пристрелять оружие и проверить оборудование. Вся операция по остановке истребления животных займет максимум восемь недель.

-Почему ты так уверен?

— Потому что несколько лет воевал с подобными живодерами, с той лишь разницей, что те вместо животных убивали людей. Может быть я в недостаточной мере знаком с повадками животных, для этого есть проводник, но повадки зверей в человеческом обличье мне известны достаточно хорошо.

Сюзанна внимательно изучала мой список.

— Что такое турникет?

-Жгут для остановки крови, лучше всего израильский.

— А черный маркер в комплекте к каждому турникету?

-Чтобы  на лбу раненого бойца написать время установки турникета, для медиков.

-И все — таки, почему восемь недель?

— Потому что меня интересуют не браконьеры, убивающие слонов, а заказчики, которые у них скупают этот товар. Спустя два месяца будет затишье, а когда на рынке слоновой кости начнется ажиотаж, правительственные войска уже будут готовы к защите своей фауны. Если только не действуют заодно с браконьерами…

 

В глазах Сюзанны блеснули искорки.

-Если будет  все, как ты говоришь, пусть не два, даже три месяца, я еду с тобой в самый северный кантон твоей страны пить самогон, о котором мне Алекс рассказывал целый день.

 

-У нас нет кантонов, Сюзи, есть административные центры, края, республики, области, районы. Самое холодное место в России – Ханты — Мансийский автономный округ, там температура опускается до минус шестидесяти.

— По Цельсию?

— Ну не по Фаренгейту же.

 

— И там живут люди?

-Да. Рождаются дети, пасут оленей, живут в чумах, едят строганину, мороженое мясо и рыбу нарезают тонкими ломтиками, вкус неповторимый. И никогда они оттуда не уедут ни за какие коврижки.

— Что есть коврижки?

-Русское угощение, правда, я сам ни разу не пробовал. А, если вдруг пойдет не по моему сценарию, что тогда?

— Поедем к моим родителям в их дом в Альпах. Hужно, кстати , позвонить отцу , чтобы он привел в порядок лыжи и снегоход.

— Условия приняты.

 

Сюзи подвинула мне тарелку с маленькими ломтиками сыра. Cыр как сыр, но запах он источал необычайный. Более мерзкого запах в своей жизни мне испытать не довелось.

-Попробуй.

 

Я осторожно съел кусочек. Запах по сравнению со вкусом был цветочками. Подавляя рвотный рефлекс, я, тем не менее, сделал невозмутимую гримасу.

— Сыр как сыр , вкус ,правда, несколько специфический.

— Это невозможно, я специально взяла несколько кусочков , чтобы посмотреть на твою реакцию, это самый вонючий сыр в мире.

— Значит, ты не будешь, тогда я, с твоего позволения, доем.

Сюзи опрометью помчалась в ванную. Больше к сыру мы не прикасались.

 

Мы шли по ярко освещенным улицам ночной Венеции. Сюзи взяла меня под руку.

— Обрати внимание, что на нас  с тобой оглядываются. Я думаю, ты обратил внимание, как здесь одеваются люди? Штаны — балахоны, такие же куртки, чем больше размер тем лучше, навьюченные какими то рюкзаками, взгляд устремленный в никуда, все тело испещeрено тату. Такое ощущение, что мы с тобой вышли из прошлого века. Точнее из прошлого мира. Мне бабушка рассказывала, что она больше часа приводила себя в порядок, чтобы сходить в хлебный магазинчик. А сейчас дамы могут выйти на улицу в халате и шлепанцах, Правда, состоятельные дамы могут отправить в магазин горничную, а сами дома целый день могут провести в халате. И знаешь что, сегодня я, — Сюзи чуть замедлила шаг, — постигла одну истину. Женщина начинает стареть тогда, когда к ней начинают терять интерес мужчины. Например, как сегодня. Не скрою, я готовилась к этому вечеру и надеялась произвести впечатление, но все мои старания оказались тщетны. Только деловое общение, ни одного намека на комплимент.

 

Я несколько шагов прошел, молча, крепче прижав к себе руку женщины.

— Понимаешь ли ,Сюзи, видишь , как-то незаметно мы с тобой перешли на” ты   “ , ты относишься к той категории женщин, общение с которыми не предполагает форс -мажора и кавалерийской атаки. Специфика моей прошлой работы заключалась в том, чтобы уметь ждать. Иногда несколько суток. О такой женщине мечтают многие, а, оказавшись рядом с ней, теряются и  не понимают как им себя вести.  Общение с тобой не предполагает быстрого финала. Если эту встречу мне послал Бог, то я бы попросил его, чтобы общение с тобой продолжалось всю жизнь. И более того, у меня не было подобных встреч.  Судя по всему, мы пришли. Kакие здесь замечательные парадные. Напоминают другую Венецию — Северную, Санкт-Петербург. Город, в который всегда хочется возвращаться, и из которого так мучительно трудно уезжать.  В Венеции похоронен, точнее, перезахоронен мой любимый поэт – Бродский, я так мечтал посетить его могилу. Одна очень интересная женщина, которая и в преклонном возрасте остается яркой, темпераментной дамой, сказала моему приятелю, что писатели , влюбившиеся в очередной раз, и завершившие свои отношения женитьбой, стремительно глупеют. В прочем как весь этот мир.

 

Человека из этого удручающего состояния может вывести только осознание своей собственной индивидуальности. Это опять  Бродский, а женщина которая сказала это о  писателях — та , которую он любил всю свою жизнь.

 

Сюзанна достала из сумочки платочек и промокнула им свои губы, затем, поколебавшись, решительно стерла помаду.

-Понимаю, приглашать на кофе, даже если я его готовлю по уникальному рецепту — бесполезно?

-Вечер и так был замечательный, бывают моменты , когда вспоминаешь самое лучшее что с тобой случилось. И это один из тех моментов.

-А когда об этом вспоминаешь?

-Когда жизнь может оборваться сию же секунду.

— С тобой это происходило?

— Нет, но я почему- то уверен, что именно так и будет.

 

Сюзанна поднялась на носках своих туфель, обвила мою шею своими прохладными руками и прижалась губами к моим.

 

-Теперь иди.

-Можно одну просьбу?

-Какую?

-Подари мне свой платочек со следами помады и духов.

Сюзанна рассмеялась и положила платок мне в нагрудный карман пиджака, расправив его наподобие веера.

 

— До свидания или прощай?

— До встречи в Ханты-Мансийском округе .

 

Прощаясь с Бестужевым, мы пожали друг другу руки. Крепкое мужское рукопожатие .Он вырвал лист из блокнота , разделил его на две ровных части записал номер моего телефона, я на всякий случай продиктовал телефон соседки. Oн записал свой московский номер , чуть ниже еще один, с неизвестным мне кодом какой то страны.

 

-Если не ошибаюсь — Швейцария?

— Ошибаешься, княжество Монако.

-Я так понимаю , синьоре Сюзанне удалось отведать нашего самогона?

— Удалось. Африку я отработал, как учили, на все сто. Видел бы ты этих браконьеров. Я представлял, что мне придется иметь дело с отмороженными морскими котиками или наемниками, а они оказались простыми африканскими крестьянами, cтрелявшими в животных из допотопных ружей . Патроны продавали им по цене золота. Два раза промахнулся и ты уже должен . Стрелять в них, все равно, что охотиться на домашних кроликов.

Мне удалось выйти на заказчика, естественно, англичанина. Оптового покупателя слоновой кости. Прострелил радиатор и блок их джипа, тянулся за ними по саванне километров пятнадцать , пока они сообразили что с автомобилем что- то не так. Когда они, задрав капот, пытались найти причину поломки, я их положил очень аккуратно , по двое с каждой стороны. Тела утащили гиены, джип сволокли и разобрали на болты местные аборигены И куда подевались «мистеры» — одному Богу известно.  Но отстрелы слонов прекратились.

 

— И как Альпы?

— С нашим Эльбрусом не сравнить. Тут, если с трассы сошел , кричи хоть караул, хоть помогите , не поможет. А там везде камеры , вертолетов больше чем орлов, везде ловушки всякие , отстойники . Вот Сюзанна – это другое, это совсем другое. Я думаю, что это навсегда. Kстати , у неe есть дочь , двенадцать лет , так вот она меня любит больше, чем своих дедушку и бабушку. Удивительный ребенок, мечтает чтобы мы с ней и мамой уехали в Россию , даже русский учит. Искренне желаю тебе встретить такую как Сюзи, одну и на всю жизнь. Чтобы понимала тебя без слов.

 

— Ну, тогда удачи!

— Удачи и тебе командир.

 

 

ГЛАВА 11

 

Аул стал просыпаться. Из труб вверх потянулись тонкие струйки сизого дыма. Где- то на другом конце селения прокричал поздний петух, словно получив эстафету, подняли лай собаки всех мастей, завершением этой звериной симфонии стало блеяние овец и коз. Стали появляться полураздетые мальчишки с плетеными корзинами, которые возвращались обратно груженыe кизяком, высушенным еще с лета и переложенным в сараях.

 

Аул оживал. К дыму очагов добавился легкий, щекочущий ноздри запах печеного хлеба. Лепешки.

Что ты здесь сидишь в кустах и мерзнешь, майор спецназа главного разведывательного управления генерального штаба вооруженных сил Российской федерации?

Спустись в аул… там тебе отворят двери , отряхнут снег, помогут снять одежду, спросят как добрался, тяжелой ли была дорога, посадят на почетное место  для дорогого гостя, ближе к очагу.  Поднесут пиалу с крепким горячим чаем. На блюдце будут лежать только испеченные лепешки, обильно политые сливочным маслом и посыпанные сахарным песком.Из за занавесок будет выглядывать детвора, и , засмеявшись, убегать вглубь комнаты.

Спустись, майор! Это же простые мирные люди. Но, как только ты сделаешь первый шаг, тебя повалят на землю и плавным круговым движением острого как бритва ножа отделят твою голову от тела под крики Алла Акбар! И, если обезглавленное туловище (были такие случаи) поднимется  и, сделав несколько шагов ,рухнет, толпа придет в неописуемый восторг, дико гогоча и хлопая в ладоши.

 

А отрезанной головой пробьют пенальти в сторону кустов, за которыми ты сейчас ведешь наблюдение. И будут эту несчастную головушку таскать по лесным посадкам лисицы и шакалы. Поэтому не должно быть у тебя , офицер, никакой жалости ни к живому врагу, ни к мертвому, ни к земле, по которой он ходит, и которая его потом покрывает, когда враг  становится трупом.

Я непроизвольно коснулся чеки гранаты закрепленной слева над разгрузкой. В начале одиннадцатого к дому, за которым мы вели наблюдение и чьи координаты были внесены в планшет старшего офицера батареи, находившегося за пятнадцать километров отсюда, подъехали три УАЗика и две Нивы . Из первого УАЗа вышел среднего роста кавказец с двумя атрибутами воина аллаха: бородoй, до половины прикрывавшей разгрузку, и автоматoм . В прицел мне удалось рассмотреть, что приклад автомата был обмотан розовым кровоостанавливающим жгутом. Все, как у нас. Натовская разгрузка, дорогие зимние берцы, на ремне болтался пистолет-пулемет Борз, чудо чеченского ВПК. На раме пистолета был изображен лежавший волк, воющий на луну. Этого волка лепили, куда только можно. Боевик зашел в дом. Через некоторое время из дома , ругаясь и размахивая руками вышел пожилой мужчина. Он быстрым шагом, быстрым настолько, насколько ему позволял его возраст, прошел по дорожке, вытоптанной в снегу и, со злостью хлопнув калиткой, вышел на улицу.

 

Из УАЗика выгружали коробки, ящики, мешки. Все что награблено, отнято, украдено.. Из других машин осторожно стали выгружать раненых и убитых боевиков. К этим машинам стало сбегаться все население аула. Послышались женские причитания. Еще из одной машины вывели нашего солдата. Его я опознал по камуфляжной куртке. Толкнули во двор, он упал и попытался сесть, поджав ногу. Вторая нога была перемотана грязными лохмотьями.

 

Следом во двор зашел боевик с профессиональной камере на плече, в другой руке он нес штатив , на который и должна была устанавливаться камера. Пленному на камеру отрежут голову, а видеокассету за десятки , а может и сотни тысяч долларов, продадут в арабские страны Ближнего Востока, где разбогатевшие на торговле нефтью , бедуины со своими женами и детьми  будут многократно , по несколько раз в день , смотреть казнь русского солдата.

 

Нас готовили к таким исходам. Худощавый преподаватель с погонами полковника рассказывал, с чем, возможно, придется столкнуться во время проведения спецопераций. Потом кто-то из наших офицеров рассказал, что заметил по углам кабинета, где шел фильм, стояло не меньше десятка видеокамер, которые снимали нас во время просмотра. После умные дяди и тети, врачи, психологи и психиатры изучали каждый кадр, анализируя наше состояние во время  просмотра этих адских зрелищ. Затем измеряли пульс, давление, одевали на голову кучу проводов , снимали энцефалограммы  .После таких испытаний один офицер, весельчак и балагур, мастер рассказывать  анекдоты про генералов и прапорщиков , сам неожиданно подал рапорт об увольнении. Другой не прошел медкомиссию и был переведен на другую должность, не связанную с командировками.

 

Полковник, продолжая вести лекцию, говорил, вглядываясь в лица каждого из нас.

 

-Возможно, вы столкнетесь с тем, что увидели. Но, — он поднял вверх указку, — что самое главное в вашей профессии?

 

— Зажмуриться! – кто-то на задней парте произнес вполголоса.

-Отставить! Не смешно, шутка не прошла, товарищи офицеры. Самое главное — выполнить боевую задачу. Эти нелюди все до одного будут выловлены и понесут заслуженное наказание. И, прошу заметить, смерть для этих тварей, не самый худший исход .Есть вещи куда страшнее .Эти ублюдки получат пожизненное лишение свободы, и где ни будь на острове Огненный , их встретят существа, подчеркиваю, не люди, а именно существа в тюремных робах с бирками. И эти палачи  станут   молить своих богов, чтобы утром сдохнуть. Но такой возможности у них не будет. Смерть — это избавление, но не каждый ее может заслужить. Там они будут умирать каждый час. А вы должны выполнить свой приказ, несмотря ни на что. Любой ценой.

 

Позже полковник рассказывал , что кавказцы не самые лютые в отношении пыток, Фору всем давали европейцы, особенно хорватские усташи во время второй мировой войны. Именно они придумали “серборез “, нож без рукоятки. Один умелец за час перерезал горло более тысячи сербам, получив в награду от католического священника золотые часы. Жертвами были женщины, старики, дети. Иосиф Броз Тито, загнав в горное ущелье несколько тысяч усташей, не пощадил ни единого. Возмездие настигнет каждого, кто посягнет на жизнь российского военнослужащего.

 

После этих фильмов мы собирались в курилке и те, кто курил, и кто не курил, разговаривали обо всем , что не касалось только что увиденного в видеозале. О рыбалке, какую и где рыбу удалось поймать, о машине, недавно купленную у перегонщиков. Mы говорили об отвлеченных вещах, но сами боялись себе признаться, что увиденные кадры нас потрясли.

 

Леха Юртаев, которого я иногда подвозил до части, заметил.

-А ты не обратил внимание, как некоторые наши сослуживцы во время просмотра терли шею, словно к ней только что прикоснулось лезвие клинка?

-Обратил.

 

Рассматривая в оптику лицо нашего пленного, мне обухом по голове ударила страшная догадка. Пленным солдатом был мой сын. Которого сюда привезли, чтобы обезглавить перед камерой. За доли секунды я взмок как в сауне.

— Работаем. Миномет пошел, ориентир зеленая Нива, потом еще десять снарядов.

— Принял. Есть работаем.

Первая мина разнесла толпу возле Нивы, остальные мины, с небольшим интервалом по времени, стали ложиться рядом, разрывая на части боевиков, переворачивая в воздухе и живых и мертвых.

 

Выбежавшего из дома оператора я снял, едва он успел сделать несколько шагов. Наш боец посмотрел в мою сторону, откуда был выстрел.

Я поднялся во весь рост.

 

-Боец, мы за тобой,  давай сюда.

Парнишку не пришлось просить дважды. Он тут же бросился в моем направлении. Я обратил внимание, что он пытается бежать, но бег был каким-то неестественным . Пробежав несколько шагов, он падал, полз, поднимался  и вновь пытался бежать. Таким темпом боевики придут в себя и из нескольких автоматов из нас сделают решето. Я моментально сбросил бронежилет, разгрузку, захватил пару дымовых шашек и ранул на- встречу солдату. Работал миномет, заработали и три моих снайпера, выбивая цели с пулеметами и уничтожив расчет миномета, развернувшего станину в совсем другую сторону. Шум разрывов, точные выстрелы дезориентировали боевиков. Сыграл эффект внезапности. Они не были готовы к такой войне. Вся их тактика сводилась к неожиданному нападению из засады и столь же быстрому отходу. Расстрел колонн, идущих без боевого охранения, издевательства и пытки наших пацанов- срочников, совсем еще мальчишек. Когда на Кавказ пошли контрактники — “контрабасы” ситуация в корне стала меняться. Боевики всеми возможными способами старались уйти от прямого столкновения. Тем более, наша авиация и артиллерия были весомыми аргументами. Аргументoм боевиков, тоже не менее весомым, была слабость нашего государства и продажность военных и политиков.

 

Когда до солдата оставалось метров пятьдесят-семьдесят, я изо всех сил метнул две дымовых шашки. Низину стала накрывать сизая пелена дыма. Еще несколько шагов… опять упал… поднялся. Лицо парня было искажено гримасой боли, еще шаг и он упал в мои объятия. Ударил резкий запах овчарни, где, наверно, и держали пленного.

 

-Отец!

Я не успел ответить. Пулеметная очередь из аула ударила плетью по мальчишке с такой силой, что свалила нас обоих. Выждав минуту, прикрывая его собой , подождав пока захлебнется пулемет после точного выстрела кого то из моих снайперов, я взвалил своего сына и, проваливаясь в снег где по колено, где по щиколотку, что было сил  рывками помчался к нашим.

Навстречу мне выбежали трое «моих» с плащ палаткой. Уложив раненого на плащ- палатку, мы потащили его по снегу. Oтход прикрывал последний из моей пятерки. Тут же в другом конце аула ударил первый снаряд реактивной артиллерии( машина БМ-21), пристрелочный. Через пару минут, когда пойдет основной залп, боевикам будет не до нас. Надо отдать должное нашим богам войны. Ударили очень прицельно и кучно. Выстрелов со стороны аула уже было не слышно.

 

В вертолете парню поставили капельницу, положили кровоостанавливающие тампоны, укололи промедол. В него попали две пули, одна вошла в районе поясницы, другая чуть выше правой лопатки. Обе навылет.

-Как тебя зовут, боец?

— Влад. Владислав Николаев.

Я схватил себя руками за голову, ударился несколько раз об обшивку вертолета, из горла раздался то ли крик, то ли вой. Сомнений уже быть не могло. Меня стали тормошить.

 

-Э, командир, все нормально?

— Сын. Это мой сын.

— Который в плену?  Во дела.

 

Приземлись в Моздоке. Oжидавший на аэродроме врач, осмотрев Влада, сделал несколько внутривенных уколов, поменял повязки, поставил капельницу с плазмой  и отправил вертолет в Ростов. Подойдя ко мне, сжал мое плечо.

 

-Держись! Чудеса случаются.

 

В Ростове на реанимобиле Влада отправили в военный госпиталь. Cдав оружие и камуфляж, я оставил за себя старшего и поехал вместе с сыном.

 

Операция длилась почти семь часов. Медсестра армянка, немолодая женщина, подошла ко мне, сочувственно   посмотрела.

-Это ты привез этого мальчика?

-Я.

-Командир?

-Отец.

-Пойдем со мной.

Она завела меня в комнату, на которой была вывеска  «Старшая медсестра».

-Раздевайся.

Увидев мой недоуменный взгляд, улыбнулась.

— Так и будешь сидеть в валенках? Раздевайся. Все снимай. И в душ. Mыло ,шампунь   — там все есть, полотенец нет, возьмешь простыню.

 

Когда я вышел из душа , она ждала меня с охапкой одежды.

— Держи, будешь доктором Ахмедовым, согласно бирке на майке и куртке.

 

Надев на себя тонкие брюки на резинке и майку с короткими рукавами, я ощутил себя человеком, сбросившим несколько пудов груза. Тапки были чуть маловаты, вместо головного убора медсестра ловко повязала мне на голове бандану того же цвета, что брюки и куртка.

 

-Значит, разыскал своего парня, вытащил его из этого ада.  Дай Бог, чтобы на поправку пошел быстрее. Ох, мальчики, мальчики, что же за судьбинушка вам лихая досталась. Щеголяй в этом, пока тебе твою не привезут, а твои доспехи высохнут, упакуем и отдадим в лучшем виде. Прачкам шоколадку отдашь за старание.

 

Из операционной вышло несколько врачей и медсестер. Один, чуть пониже остальных, всех поблагодарил и подошел ко мне.

 

-Подполковник медслужбы Владимиров, можно просто Олег. Твой пацан? Пойдем ко мне в кабинет.

 

В кабинете ведущего хирурга стоял небольшой диван, кресло, стол буквой «Т» и, для фона, работавший телевизор с приглушенным звуком.

— Садись. Сергей, если не ошибаюсь?

-Так точно.

-Оставь эту «уставщину».

Открыв дверцу стола, достал стеклянную колбу, на которой краской было написано слово “ЯД  “.

— Спирт, наш медицинский. Неразведенный, пить разведенный в наших заведениях считается признаком дурного тона.

-Спасибо,  товарищ подполковник, прости, Олег, не могу.

— А я тебе говорю — пей. Так надо.

 

Я посмотрел в его глаза и  вдруг понял, что Олег мне хочет сообщить нечто страшное, и алкоголь в этом случае может помочь мне пережить услышанное. Я выпил.

-Не дыши. Теперь можно.

Олег прикурил две сигареты , одну дал мне.

 

-Послушай, Сергей, у пацана шансов нет. Я знаю что говорю, ни малейшего. Не надо поднимать какие-то связи, я знаю, что у тебя они могут быть. Ничего не поможет. Перелет в Москву его убьет. А так пару суток, может больше, ты сможешь с ним пообщаться. Может получиться так, что этими сутками и будешь жить всю оставшуюся жизнь. Вызови жену, если есть или его мать, всех близких, иначе они тебе этого не простят.

 

Олег не курил, он глотал дым, словно его ел, прикуривая от одной сигареты другую, я понял, что он волновался не меньше моего.

-Понимаешь, не считая того что парня пару месяцев кормили несколько раз в неделю, у него переломано все что можно сломать у человека, и отбито все что можно отбить. Самое страшное заражение крови, ранения это пустяк, это вообще ни о чем. Я буду делать все что смогу. Я буду делать больше чем смогу, я из кожи вылезу, чтобы его спасти. Но я его не спасу. В моих силах только продлить время, чтобы ты и твои близкие пообщались как можно больше. Давай еще выпьем. Не маши ты головой как конь. Пей. Потому что так надо. Спать будешь здесь, буфет внизу.  Он у тебя крещеный?

-Не знаю, он не рос со мной.

— У меня есть знакомый священник отец Василий, батюшка от Бога, вот такой мужик, придет, поговори с ним. Телефон тоже в твоем распоряжении. Получается, что ты своего сына освободил, целенаправленно или случайно?

 

-Так получилось.

Врача вызвала медсестра, он еще раз  прикурил от гаснувшей сигареты, бросил на стол пачку сигарет и вышел из кабинета.

 

Я, обволакиваемый сигаретным дымом, лежал на диване и размышлял над словами  доктора.

Почему Влад должен умереть? Ведь я сделал все, что было в моих силах. Я с ребятами его вытащил, медицина шагнула в космос. B конце концов, это не последняя стадия онкологии. В моей голове раздавался еще один голос. Тонкий, скорее писклявый, противный голосишко.

-А операцию ты, майор провалил. То, зачем отправили тебя вместе с группой, ты не сделал.

 

Да, операция провалена полностью, и это не предупреждение о неполном служебном соответствии, это уголовное дело. Это воинское преступление. И судить тебя будут суровые дяди с полковничьими погонами как руководителя операции. Пять лет общего, а может и строгого режима светит тебе как одинокая звезда в ночи. Послав этот голосишко к черту, я подвинул поближе телефон, затрещал диск номеронабирателя.

 

— Здравия желаю товарищ полковник…

— Хорош, Сергей , как ты там ?

-Да никак. Kак сын? тоже без вариантов, врачи говорят шансов нет, нет —  не мало, нет —  вообще.

-Держись.

-Что еще остается. Товарищ полковник, мне отпуск нужен. Край. Сколько можно. У меня два неиспользованных по сорок пять суток. Помощи не нужно, справлюсь сам, нужна будет — обращусь.

На другом конце провода замолчали.

— Да вот еще что, Сережа. Эти приходили в пиджаках и с одинаковыми папками. Тобой интересовались, личное дело затребовали. Спрашивали когда будешь. Вопросы у них к тебе накопились.

-Господа контрразведчики. Скажи им, что закончу дела и вернусь, бегать от них не собираюсь.

— Ну, ты на всякий случай держи меня в курсе, мы тоже не лаптем щи хлебаем, связи кое какие имеются.

 

Закончив разговор с начальником, я набрал Ленке соседке.

— Привет, будешь мне платить как секретарше. Обзвонились. Этот аристократ, забыла как его фамилия, два раза звонил.

-Бестужев.

— Да, он самый. Оставил свой номер, просил позвонить, как что-то прояснится.

— У тебя  телефон с определителем?

-Здрасьте! Забор покрасьте. Ты же мне его дарил.

-Запиши этот номер и передай ему. Вика звонила?

-Только перед тобой. Ладно, как ты, как ребята, все живы здоровы? Ах да, дуреха я, невестку твою утром в роддом отвезли, еще не звонили , я телефон свой оставила.

 

-Сына я нашел, Лена.

-Иди ты, живой?

— Живой, но шансов нет, я тебе из госпиталя звоню.

-И ничего сделать нельзя? В Москву нужно, срочно.

-Лен, не рви мне душу, точнее, что от нее осталось, если сочли бы нужным, давно бы отправили. Попроси Бестужева пусть все деньги из секретера заберет и сберегательную книжку.  Все, конец связи, Настьку поцелуй.

 

Следующий был звонок отцу.

— Привет, пап, как ты, как мама, здоровье как?

— Привет, главное чтобы хуже не было. Воюю. Матери ты приснился сегодня, звонка ждали. Ты как?

 

-Пап, у меня, оказывается, сын двадцать лет назад появился, в Козельске. Влад зовут. Я только недавно об этом узнал. Он женат, жена его у меня в Москве живет, сейчас в роддом отвезли, точнее сегодня утром. Так что будешь прадедом.

 

Отец долго молчал.

-Так, а сын где?

— Влад воевал там, попал в плен. И во время крайней спецоперации мы нашли его в ауле. Вытащили. Сейчас он в госпитале. Но… — я замолчал. Я собрался с духом.

Отец тоже молчал. И каждый из нас боялся нарушить это молчание.

-Врач говорит, не выживет он, сколько проживет — неизвестно. Если хотите, я попрошу брата Сашку Крамникова ,чтобы он вас с мамой привез. Ехать часов двенадцать.

-Что значит хотим? Жди. Приедем. Ты, главное, не раскисай. Брату не звони, не трать деньги, я ему сам скажу. И помни, все решается наверху. Не нам с тобой и не врачу решать, сколько, кому отмерено.

 

Вике я решил позвонить завтра. Сегодня на меня и так слишком много свалилось.

 

 

ГЛАВА 12

 

В приоткрытую дверь постучали, и, не дожидаясь моего разрешения, в проем заглянула молоденькая медсестра.

-Пойдемте, пришел в себя.

Я на ватных ногах шел по коридору, который казался, никогда не кончится. Пару раз мне пришлось оказаться в реанимации. Был повод. Единственное, что осталось в памяти: мелькавшие на потолке лампы дневного света, скрип колес санитарной каталки и холод. Помню, что постоянно просил меня укрыть. Везли-то голого. После я просыпался в палате, уже укрытый. И на тумбочке с вазой, наверноe, предназначенной для цветов, стоял лист бумаги, чуть прихваченный скотчем с надписью фломастером – “Воды не давать! “.

Коридор закончился тупиком с металлическими дверями, покрашенными серой краской. Под потолком висело электронное табло с красными горящими буквами -“ РЕАНИМАЦИЯ “. Пройдя сквозь ряды аппаратуры, мы подошли к огромной кровати. Как в любой реанимации все вокруг было покрыто кафельной плиткой.

На кровати  в трубках и катетерах лежал мой сын. Голова была острижена под ноль, вся в шрамах, некоторые еще кровили и были перевязаны бинтами .Влад по грудь был укрыт одеялом, но та часть тела , которой не досталось одеяла, была вся в кровоподтеках. На локтевых сгибах в трубках мерно отсчитывалиc капли из стеклянных бутылок и пакетов, висевших на штативах. Сестра подвинула мне стул, все ее движения были осторожны и бесшумны.

— Пятнадцать минут доктор разрешил.

 

Влад медленно повернул голову ко мне.

 

-Привет, пап!

От этого у меня что-то ухнуло внутри. Каждое движение, каждое слово ему давалось с трудом.

— Думал, по-другому наша встреча состоится. Я ждал этого момента всю свою жизнь.

-Если бы я знал что ты есть, эта встреча состоялась бы гораздо раньше, и , возможно, моя и твоя жизнь сложились бы иначе. Значительно лучше. У меня нет других детей. И вряд ли будyт. Ты у меня один.

 

-Пап, можно тебя так называть? Там еще четверо наших пацанов осталось. Хочу знать что с ними? Запиши куда-нибудь.

Сестра с готовностью протянула ручку и листок.

 

-Ты — мой сын, моя кровь и не задавай больше таких вопросов. А мне можно тебя сыном называть? То — тоже.  Диктуй , сначала какой район?

— Итум — Кале. Kогда везли я считал: четыре тысячи шестьсот шестьдесят семь, скорость пятьдесят — шестьдесят.  Pезина у них на машине лысая была, как галоша.

 

Записав имена, фамилии, номера частей, я пообещал, что сегодня же все данные передам в штаб, и там свяжутся с их родными, будут предприняты все меры по их освобождению.

 

-Завтра ты увидишь свою маму, моих родителей, твоих бабушку и дедушку. Да, самое главное, Лизу в роддом отвезли, как только все произойдет, узнаешь одним из первых.

Влад попытался улыбнуться пересохшими губами.

-Тебе пить можно?

 

Из-за спины возникла медсестра.

-Можно только глоточек.

-Тебя как зовут, дочка?

-Даша,- ответила медсестра и сразу смутилась.

 

Я не отрываясь смотрел на этого мальчишку, на его истерзанное тело, словно пропущенное через гигантскую мясорубку. И я понимал, что в любой момент наше общение может прерваться.

-Пап, а как ты меня нашел?

-Лиза сказала, нашла меня у КПП. Там и познакомились. Я ее в свою, в нашу квартиру забрал. Она там  живет. Теперь это ее квартира.

— Вот глупышка.

— Она все правильно сделала.

 

-Пап, ну ты крут, ты реально крут, ты со своими ребятами почти роту чехов размотал. Я горжусь тобой.

 

Я не понимал, что со мной произошло. События последних дней, нечеловеческое напряжение, спирт на голодный желудок, какая-то неведомая мне сила, медленно стянула меня со стула. Стоя на коленях, я уткнулся в больничное покрывало, я пытался изо всех сил сдержать рыдания, или вой, пытавшийся вырваться из моей глотки. Я постарался восстановить дыхание, стал делать глубокие вдохи, но тело трясло, и с этим справиться я не мог. В себя я пришел от того, что меня по голове гладила искалеченная рука моего сына. Виски массировала Даша , тоже всхлипывая.

 

-Пап, все хорошо, успокойся.

Я рывком поднялся, тыльной стороной ладони вытер глаза, отстранив носовой платок, заботливо поднесенный Дашей.

-Все хорошо. Все прошло. Прости сынок, возраст дает о себе знать.

Влад опять попытался улыбнуться.

-Ты даешь. Возраст. Вспомни, как ты меня на себе нес.

— И готов нести всю жизнь. Хоть до Москвы, хоть до Пекина.

— Правда что ли?

-Правда, самое важное в моей жизни. Если бы не этот …пулемет. Я выругался.

 

Даша аккуратно постучала меня ладошкой по спине.

 

-Сынок, мне говорят, что пора идти, но я здесь на этаже, рядом,. Твой доктор кабинет свой предоставил. Как только можно снова увидеться — Даша даст знать, и я опять тут.

 

Выйдя с ней в коридор, я спросил.

-Ему можно что ни будь купить покушать?

Девушка  отрицательно покачала головой.

-Только капельницы, там витамины всякие вводят. Завтра кровь переливать будут. Доктор по всему городу ищет, очень редкая группа, первая отрицательная.

 

-Скажи пусть не ищет, у меня такая же.

-Так очень много нужно. У нас два пакета есть, ну плазма, ну литра полтора еще нужно минимум.

-Потяну.

-Тогда вам покушать нужно.

-Доктор сказал, здесь буфет есть.

-Он уже не работает, сейчас я по девчонкам пробегусь.

 

Передав в штаб данные о пленных, я позвонил Ленке.

 

-Привет, ну что там с Лизой?

-Тишина пока. Этот «дворянин» звонил, сейчас Вику в Москве с поезда встретит и заедет. Сказал, чтобы парадную форму твою приготовила, а деньги у него свои есть. Оперативно работает.

-Лена, возле телефона на кухне  блокнот лежит, там запись найдешь:  Лена Козельск и номер телефона, пусть с ней свяжется и заберет ее, это им по пути.

 

 

На боевых у меня никогда не было проблем со сном. Как только возникала необходимость уснуть, в голове начинала действовать формула расслабления, тяжести, тепла, и через несколько минут я проваливался в сон, пушистым покрывалом укрывавший меня с головы до пят.

Не спал я всего лишь несколько раз, когда при штурме Грозного, нужно было периодически ослаблять бойцам жгуты на перебитых артериях и вновь их затягивать. Другой случай, когда нельзя было спать, потому что давил мороз, а за спиной у него маячила смерть. Я не спал несколько суток, но и сейчас я просыпался каждые полчаса и осторожно, чтобы не навлечь гнев санитарок, на цыпочках, в спадающих тапках, пробирался сквозь лабиринты коридоров, и если повезло, и дверь была открытой, я издалека смотрел на своего сына, лежавшего под аппаратами. Заснуть удалось только под утро, когда медсестра сжалилась и поставила укол димедрола с анальгином.

 

Утром меня разбудил доктор. Bзъерошенный как  воробей, быстро сбросил одежду, облачился в костюм хирурга: широкие синие брюки, майкy и курткy. Одев на голову подобие цветастой тюбетейки, обратился ко мне.

-Спал? Вижу, что кое как. Мне Дашка сказала, что у тебя четвертая резус отрицательный. Верная информация?

— Да , все так и есть..

— Тогда готовься. ВИЧ, гепатиты были? Bсе равно нужно анализы сдать, но это быстро. Раньше сдавал, сколько?

-Четыреста грамм.

-Сейчас придется литра полтора, литр у нас должен быть. Если что, тебе плазмы добавим. Только, он поднял указательный палец,  -полбутылки “ Ркацители”  и двойной обед в кафешке, на первом этаже. Bино я тебе лично сам дам, а то в кафе нальют какой- нибудь бурды местного разлива.

 

-Как думаешь, поможет?

Олег, уже наполовину ступивший за дверь, вернулся, сел рядом со мной на диван, выбил сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой. Жадно затянулся.

— Смотря, что ты имеешь в виду. Выживет? Нет! Но я сделаю все возможное, чтобы по максимуму продлить его жизнь. Не бывает чудес в хирургии при таких обстоятельствах. Сегодня отец Василий придет, тоже бывший военный, подполковник. Может у него получится?

Через час другая медсестра, заглянув в кабинет, сообщила.

-Доктор вам разрешил побыть минут пятнадцать — двадцать.

 

Влад лежал в том же положении. Те же грозные аппараты с немецкими названиями, напоминавшие тевтонских рыцарей на ледовом побоище.

 

-Привет пап, удалось поспать, снилось, что ни будь?

— Мне не снятся сны, уже давно.

-Про пацанов передал? Ну тех, что там, что со мной?

-Конечно. Думаю, сегодня во второй половине дня начнут операцию по их освобождению. Я буду тебя информировать если что.

-Спасибо, пап. Там пацаны классные.

 

— Ты как в плен попал?

— С контрабасом повезли какой-то хлам в соседний аул. Местный из «договорного аула» попросил комбата перевезти вещи.

-Как это попросил?

-Ну, может денег дал. Не знаю. В нашей части это бывает. На горной дороге нас обстреляли, водителя ранили, я его спросил, сможет ли дальше сам ехать. Он сказал, сможет. Я ему говорю: «Давай жми, там через три километра наш блокпост стоит, доберешься, скажи, я здесь, пусть коробочку отправляют.» Из машины на ходу выскочил, открыл огонь. Эту местность я хорошо знал. Стал уходить в сторону другого аула. А через пятьсот метров чехи другую засаду устроили. Расстреляли Урал в упор, с двух сторон.

 

— А чех, которому вещи везли, куда делся?

-Он на шестерке впереди ехал, его пропустили, а когда стрельба началась, смысл было ему возвращаться. Отстреливался, пока патроны не кончились, гранаты не было, так бы другой расклад мог получиться. Потом, — он перевел дыхание, — то ли гранату бросили , то ли с РПГ дали. Hет, два хлопка было, значит с РПГ. Очнулся уже в овчарне. Первый день сильно били, там еще четверо наших было. Видать, кого-то я подстрелил все-таки. Злые были, что демоны. Собак спустили. Ребята перевязали, чем могли, ухаживали. Пап, помоги им, они мне свою еду отдавали. Потом старшие чехов пришли, спрашивали, смогут ли родители денег на выкуп собрать. Узнали, что у меня мать повар-кондитер, решили на кино отправить, дальше ты видел.

 

-Ты знал, что я у тебя военный?

-Знал, конечно.

-Почему не сказал? Все иначе могло бы быть, обменяли бы тебя на  их боевика.

-Не хотел тебя расстраивать. Может у тебя семья, дети другие.

 

Я обхватил голову руками. Вся моя семья — ты и мои родители. Сегодня приедут. Познакомишься  с бабушкой и дедушкой. Они всю жизнь мечтали о внуках. Вот, похоже, мечта сбылась, правда несколько иным образом. Уловив взгляд медсестры, я встал.

-Отдыхай, набирайся сил, я скоро опять зайду.

-Пап, — Влад облизал пересохшие губы,- ты же здесь будешь, никуда не уйдешь?

 

Я подошел к нему, осторожно дотронулся до руки. Я буду теперь с тобой всю мою жизнь, до моего последнего вздоха. Клянусь. Чтобы не произошло, хоть камни с неба, я буду рядом. Всегда. Мы вместе. Запомни это.

 

Через час эта же медсестра взяла у меня из вены кровь и еще через час позвала в палату интенсивной терапии на переливание. Доктор решил переливать напрямую, и у меня был еще час пообщаться с сыном. Итого уже один час тридцать минут, не считая времени в бою и вертолете.

 

-Влад, слышишь меня?

-Слышу, пап.

 

Нас друг от друга отделяла перегородка, которую медсестры поставили между кроватями.

-Я, когда с мамой по телефону говорил, забыл у нее спросить, ты крещеный?

-Нет. Мама два раза меня собиралась крестить, но мне в церкви плохо становилось, плакать начинал сильно. Вот откладывали, и получилось, как получилось.

-А в Бога веришь?

-Когда я сидел в этом сарае, я просил Бога, чтобы он дал нам всем сил перенести этот ад. И еще я просил, чтобы Он не дал мне умереть, пока я не увижусь с тобой. Пап, Бог есть, не сомневайся в этом.

 

-Тогда будем тебя крестить, ты не против?

-Я мечтал об этом

 

-Сегодня должен прийти отец  Василий , бывший военный, вот с ним и договоримся.

-Пап…

-Что?

-Если можно, поторопись с крещением.

— У тебя какие-то плохие предчувствия? Самое плохое, что могло случиться, уже случилось, дальше будет все по-другому.

-Ты уверен в этом, пап?

-Конечно. С нами Бог, а если он с нами, кто против нас?

 

Вечером приехали родители. Привез их мой брат, Саша Крамников. Невысокого роста, коренастый, гордился тем, что отмечает сразу два военных праздника, кроме двадцать третьего февраля, разумеется. Первую чеченскую он отслужил в десанте срочником, вторую по контракту пограничником, кстати, в районе Итум-Кале. Передав мне на руки родителей, отправился искать поблизости гостиницу.

-Брат, на сколько снимаем два номера, дней на пять?

-Бери на неделю, с возможным продлением.

 

Отец был в черном гражданском пальто. Когда он его снял, я обнаружил, что батя одел парадную форму полковника с орденскими планками.

 

-Говорила ему, одень черный пиджак и серые брюки, нет же на зло эту форму напялил, как будто за тридцать лет не наносился.

-Тридцать семь лет с половиной- с улыбкой уточнил отец.

Мама была в ее любимом шерстяном платье сиреневого цвета  и такого же цвета воздушном шарфе на шее.

-Сергей, неужели ничего нельзя сделать? Ну, есть же Москва, Ленинград наконец.

 

-Мама, если можно было бы что ни будь сделать, сделали бы. Пойдем к лифту, халаты нужно одеть , так не пропустят.

 

Все вместе зашли в палату. Влад не спал.

-Знакомься Влад. Это твои бабушка и дедушка.  Мама, папа — это ваш внук — Владислав Сергеевич, фамилия, правда , пока не моя. Общайтесь, я через пятнадцать минут зайду, если врач или медсестра разрешат больше – останетесь.

 

Встретив заплаканную мать и отца с покрасневшими глазами, я опять услышал.

 

— Ну, неужели никому нельзя позвонить, почему ты пускаешь все на самотек?

— Можно позвонить Господу Богу, только я не знаю как. Пап держи листок с номером моего телефона. Когда будет можно снова Вам приехать, я позвоню Сашке, он Вас привезет.

 

-Сережа, а что мальчику можно купить? Фрукты какие ни будь, бананы, гранаты, шоколад?

-Ничего, мам. Пока только капельницы и все.

Одевшись и набросив пуховый платок, купленный мной в Оренбурге, мама неуверенной походкой направилась к выходу. Отец, выйдя из госпиталя, достал пачку сигарет.

-Покурим?

-Покурим, пап.

 

Мы стояли на ступеньках лестницы, отец курил, глядя на меня , я смотрел под ноги.

-Как тебе удалось его найти?

-Был выезд на боевые, там в одном дворе аула, где должны были работать, я его нашел. Но… не уберег. Пулемет зевнул. Хотя доктор говорил, что раны не смертельные, общее истощение и заражение крови. Сегодня я свою отдал. Может поможет.

-Ты мне скажи, пока мать не слышит, хоть малейший шанс есть? Может деньги нужны, мы со всех книжек сняли, не хватит – у родни возьмем, никто не откажет.

 

Я глубоко затянулся, чуть повело.

-Это тот случай, когда деньги не играют никакой роли, просто бумажки.

-Ну а вдруг? Бывают же исключения.

-Пап, если бы ты знал, как я мечтаю об этом исключении. Ладно, вам пора, брат подъехал.

 

Выбрав момент, когда на этаже уже никого не было, я вновь проскользнул к сыну, сел на стул и стал ждать, пока Влад откроет глаза.

-Привет, пап, давно сидишь?

-Не очень. Как ты себя чувствуешь?

Он улыбнулся.

-Чистая постель, тихо, спокойно, главное тепло. Я до сих пор не могу понять что страшнее, голод или мороз? Сегодня какую-то кашу давали. Сестра с ложки кормила, как маленького, ложек десять съел, больше не осилил.

-Тебе не трудно говорить?

-Нет, не уходи.

-Я всегда рядом.

-Можешь мороженого купить? Любого, самую маленькую порцию.

-Я тебе целый ящик куплю, самого дорого, если только врач не будет против.

 

-Ящик, — Влад улыбнулся, — самая большая мечта моего детства. У матери денег всегда не хватало, она на нескольких работах подрабатывала: в кондитерском цеху, стригла на дому, подъезды мыла, но денег все равно под обрез. Одежду донашивал соседскую, да там все так жили. Семья считалась неблагополучная, мы в общежитии Kамвольного жили, одежка еще та была, тут зашита, там латка наложена, но всегда чистая. Сначала прикалывались, затем бить пробовали, получал вначале, после отвечать стал.  Отстали. Так вот про мороженое. Сидим мы с матерью, ревем, я мороженое прошу, а у нее даже на одну порцию нет. Соседка за стенкой ревет, попросили у нее в долг, а у нее нет ни копейки, сама такая же. Я слезы вытер и говорю.

-Вот приедет мой папка, целый ящик шоколадного купит, никому не дам..

 

Не дожидаясь лифта, я сбежал по лестнице, кафе уже было закрыто и тут как обухом по голове. Ну в хирургической спецовке и тапках я выскочу на улицу, ничего что снег и веер, добегу до ближайшего магазина, но денег у меня не ни рубля. Купил сыну мороженого. Целый ящик. Это залет, товарищ майор!

Пока я сидел в раздумьях, в вестибюль вошла делегация. Первой я увидел Вику, за ней стоял Бестужев с загадочной улыбкой, соседка Ленка с ворохом пакетов, Лена — мать Влада, с каким то мужчиной в возрасте, одетым в болоньевую куртку и, мявшем в руках спортивную шапку. Я видел, как Вика всем своим существом рванулась ко мне. Но усилием воли себя остановила и сделала незаметный шаг в сторону, как бы пропуская вперед мать Влада.

Когда подошла соседка, мы обнялись.

-Ну привет, командир, видишь в каком составе примчались ,встречай гостей.

 

Бестужев поставил спортивную сумку.

-Здесь гражданская одежда, переоденься, а то на врача ты в этой спецовке мало похож.

Сняв больничную экипировку, я натянул на себя джинсы и свитер, Ленка , покопавшись в пакетах достала куртку и зимние полусапожки.

 

-Я Андрея, — Бестужев кивнул на мужчину, стоявшего рядом  с матерью Влада,-забираю, поедем гостиницу искать.

-Не торопись, вот телефон , брат уже снял два номера. Hужно будет, снимите еще на неделю, и дай мне несколько тысяч, на мороженое.

 

На лифте мы поднимались втроем. Я, державший пакет с мороженым, Вика, прижавшаяся ко мне и напротив, глядевшая исподлобья, моя бывшая подруга, ставшая в последствии матерью моего единственного ребенка.

 

-Лена, — предупредил я, -только никаких истерик, потому что там кроме нашего сына лежат другие раненые ребята. Нервы в кулак, после поплачешь, будет время.

 

Лену я усадил на стул, развернул эскимо, дал ей.

-Только по чуть-чуть.

-Сыночек, -попробовала голосить Лена, я сжал ее плечи.

-Ну ка, успокойся.

Лена, всхлипывая, поднесла мороженое Владу, тот откусил кусочек, закрыл глаза.

-Пап,-отдай остальное сестричкам, пусть то же едят и анестезиологов угостят.

 

Я кивнул медсестре, она с улыбкой приняла пакет.

-Я в холодильник поставлю, только много нельзя.

Влад еще несколько раз откусил по маленькому кусочку.

-Мам, все, больше не могу.

-Сынок, познакомься, это Вика, Вика-это Влад, мой сын, надеюсь вы подружитесь.

Влад улыбнулся.

-Конечно подружимся, у нас ведь впереди целая жизнь. Мам, ты не пьешь?

Ленка замахала руками.

-Нет, что ты, даже по праздникам.

-Андрей с тобой живет, не обижает тебя?

-Ну что ты ,он хороший, мы в его доме живем, он дальнобойщиком работает, дом очень большой, огород, сад. Денег у своего начальника взял на всякий случай. Комнату нашу в общежитии я сдала за пятьдесят тысяч в месяц плюс коммунальные, чего зазря простаивать будет. Азербайджанцам с рынка, они люди самостоятельные, мне их наш участковый посоветовал, привет тебе передавал.

 

Вика шепнула мне на ухо.

-Пусть про сына Владу скажет.

Ленка хлопнула себя ладонью по голове.

Вот я дура набитая.

-Сын у тебя родился, сегодня в три ночи. Три девятьсот, рост пятьдесят девять, богатырь настоящий. Врачи сказали мамаша и ребенок чувствуют себя хорошо, пять дней и можно выписывать.

Влад задумчиво произнес.

-Еще целых пять дней, я отцу сказал, чтобы сына Андреем назвали. Слышишь, мам?

 

ГЛАВА 13

 

Мы с Бестужевым сидели в кабинете доктора. Олег сидел в кресле и, как обычно, курил, пристально глядя на нас.

На столе перед Бестужевым стояла черная кожаная мужская сумка. Что в ней находилось, знал только Роман.

Полчаса назад Роман попросил меня устроить встречу с лечащим врачом, не объяснив зачем.

 

Доктор, выпустил дым, кивнул на сумку и спросил моего друга:

 

-Сколько там?

Бестужев, помолчав, нехотя произнес.

-Двадцать пять тысяч долларов США.

Доктор молчал, прикуривая следующую сигарету.

— Я так понимаю, Сергей, твой друг, не познакомились, кстати.

-Роман Бестужев.

-Предлагает мне деньги, чтобы я вылечил рядового Николаева, скажем так, стимулирует. Я правильно понял?

 

Доктор некоторое время курил и, молча, смотрел на нас. Я почувствовал себя неудобно под его взглядом.

-Вы ведь спецназ, оба. Не финансисты, не из материально-технического обеспечения. Вы —  боевые офицеры. Поэтому я с вами продолжу разговор, а не выгоню вон из кабинета. Двадцать пять тысяч конечно большие деньги для  доктора, не имеющего жилья огромные( разводиться нужно было правильно). Mожно купить квартиру или приличный автомобиль. Ребята, сколько стоит вернуть к жизни мертвого человека?  Все деньги мира не помогут. Этот парень мертв. Я сам удивляюсь, почему он жив до сих пор. И ни за миллион долларов, ни за сто, я не смогу его вернуть к жизни, не существует пока таких технологий.

Все что в моих силах и, что свыше,  я делаю. Поймите, ребята, деньги решают многое, но не в этом случае. Так уж вышло.

Есть другой вариант применения этих денег. Спасти десятки, а может сотни жизни солдат и офицеров. В Москве на складе стоит компьютерный томограф, который мы с главным врачом выбиваем уже несколько лет, с первой чеченской. Стоит он больше полмиллиона этих зеленых бумажек. Он куплен, оформлен, отписан на наш госпиталь. Но тыловым крысам нужно дать взятку, чтобы его получить. Именно эту сумму, что лежит на столе.

 

Бестужев небрежно толкнул сумку в направлении доктора.

-Они ваши, и спасибо за честность.

 

Доктор некоторое время молчал, глядя на сумку, очевидно не веря происходящему. За тем  снял трубку телефона, стал набирать номер.

 

-Петр Владимирович, узнал? И тебе того же, не заикаюсь я, а просто не верю обрушившемуся на меня счастью. По томографу. Нашлись люди, которые передали мне необходимую сумму для его получения из твоего ведомства. Так почему я еще здесь, потому что у меня куча раненых, и в твой гадюшник я не поеду. У меня другое предложение. Ты привозишь его сюда, твои спец подключают. Mой доктор, который год на него учился, проверяет и, если все работает – получаешь указанную сумму и летишь в первопрестольную белым лебедем. Если нет – забираешь свою железяку и катишься к чертям собачьим. Вот и договорились, жду с нетерпением.

 

Доктор подошел к столу, достал мензурку и три стопки.

-Ну вы даете, ребята. Мнe вас сам Бог послал. Нет, нет, никуда никто не идет, я даже кабинет закрою. Мужики, это все что у меня есть: спирт и закуска кое-какая. Я этого события несколько лет ждал.

В дверь постучали.

 

-Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешного !

Доктор кратко ответил.

-Аминь.

 

Дверь распахнулась, и в кабинет шагнул невысокого роста мужчина лет пятидесяти в облачении священнослужителя.

-Отец Василий, иерей, собственной персоной.

-Чадо, прошу простить великодушно меня грешного, но уже год как протоиерей. Откройте форточку, ибо в кабинете витают бесы табакокурения.

-Отче, благослови рюмку с офицерами.

-Благословляю и сам не откажусь. Ежели предложишь недостойному протоиерею. Чада, пейте, но не упивайтесь.

 

Выпив спирта, выдохнув, батюшка покраснел.

-Вот и кровь пошла по всему телу, спирт у тебя чадо благодатный, такой, наверноe, и у архиерея не подают. Так, а кто принять таинство крещения решил сподобиться?

 

Доктор кивнул на меня.

— Это его отец, я вам рассказывал.

Отец Василий посмотрел на меня, как то особенно, с теплотой.

-Если не против, можем, благословясь, приступить прямо сейчас. Нужен крестный и крестная.

Доктор обратился ко мне, -Сергей,  ты не против если я буду крестным твоего сына?

Я кивнул.

— А крестная кто?

-Елена, жена, отставить, вдова моего погибшего друга.

-Ну, тогда с Богом.

 

Пока отец Василий беседовал с моей мамой, объяснял Лене и Олегу обязанности и ответственность крестных, я отвел Бестужева в сторону.

-Олег, ты понимаешь, что я никогда не смогу тебе вернуть эти деньги?

-Скажу вам как офицер офицеру, вы болван, товарищ майор. Помнишь Толстой-Юрт?

Точнее его окрестности. Сколько тогда тебе денег полковник предлагал?

 

Когда во второй чеченской, генерал Пуликовский обложил Грозный несколькими кольцами минно-взрывных заграждений, так что мышь не могла проскочить, одному ушлому полковнику нашей армии удалось протащить ЗИЛ фургон, полностью набитый боевиками с оружием. Подъехав к нашему блок-посту, ЗИЛ съехал на обочину, полковник вылез из кабины и потребовал старшего. На тот момент старшим являлся я в звании капитана.

Я подошел, представился.

 

-Слушай, капитан, тут такое дело,- он расстегнул бушлат и достал пакет с пачками долларов. — Здесь сто пятьдесят тысяч долларов, настоящих, сам проверял, каждую купюру, ни одной фальшивки. На верху миллионы делят, а мы здесь гибнем ни за зря. Бери.

 

Глаза полковника алчно блестели, лицо, несмотря на морозный ветер, покрылось испариной, руки дрожали. Наш блок пост был последним, дальше дорога была свободна.

-Идет. Сейчас по рации спрошу, чтобы вы на патруль не напоролись. Я так понимаю, боевого распоряжения на передвижение транспорта нет? Вернитесь пока в машину, здесь полковники редко ездят, тем более старшими машинами. Короче, с патрулем сами разберетесь.

Вернувшись на блок-пост, никому ничего не говоря, взял пулемет Калашникова, в обиходе называемый ПК, с коробами, вышел из-за бетонных блоков, служивших укрытием, разрядил весь короб пулемета в ЗИЛ. Через несколько минут ЗИЛ, ставший решетом, вспыхнул как свечка. А я продолжал стрелять, пытаясь устоять на скользкой наледи и удержать раскаленный ствол пулемета.

 

-Видишь, как ты поступил? —  сказал Бестужев, — если бы ты знал, как мы все гордились тобой. На сто пятьдесят косарей не повелся, я долго об этом думал. Контрразведка после неделю ездила, все вынюхивала. Всех по одному опрашивали.

-Неужели не взял, может спрятал где, может поделились, так с деньгами и сжег ЗИЛ? А может все-таки поделились и молчите?

 

— А эти двадцать пять тысяч мне достались не потом и кровью, по крайней мере не моей. Я знал куда еду, знал какая ситуация у тебя с пацаном. Ты бы как поступил? Поэтому тема закрыта.

-Сюзанна отпустила?

-Ревела белугой. Хотела, чтобы я в их церкви протестантской или католической, шут их разберет, на Евангелии поклялся, что вернусь. После какой-то ушлый недоброжелатель посоветовал в нашей православной обвенчаться, она даже веру православную приняла. Обвенчались, теперь думает, что я никуда не денусь. Фамилию мою взяла. Княгиня Бестужева, подружки ее чуть не удавились от зависти. Родственников нашла по моей линии, общаются. Если бы ты видел, как она сияет, когда на различных мероприятиях, раутах там всяких к ней обращаются – княгиня Бестужева! Гардероб полностью поменяла. Pаньше —  джинсы и майка, сейчас —  костюмы и платья.

 

— Так ,а ты чего оттуда свалил?

— Не поверишь, надоело. Но наверно, не только в этом дело. Не люблю я ее. В Шереметьево с трапа спустился, выдохнул. Дома. Наконец-то.

 

После крещения мы с Викой отправились в гостиницу, там для меня с Викой Бестужев снял одноместный номер. Сбросив обувь, я прошел и, не раздеваясь, упал на кровать, оказавшейся составленной из двух односпальных. Хозяева гостиницы Вазген и его жена мамой клялись, что номер экстра-класса, только воды нет горячей, но сантехник уже делает.

Вика, сбросив короткую куртку, улеглась рядом, прижавшись ко мне.

И вновь меня накрыла та волна блаженства, волна спокойствия и умиротворения, которую я впервые испытал, оставшись ночевать в ее доме в Петербурге. Я не хотел ни о чем думать, не хотел ничего вспоминать, строить какие-то планы на будущее. Я просто хотел лежать на жесткой кровати, надеясь, что она не развалится, и ощущать тепло любимой женщины, ее аромат, прикосновение ее кожи, влагу ее слез, слушать какой-то невразумительный шепот, переходящий в бормотание и наоборот.

 

Для меня весь мир сосредоточился в этом небольшом гостиничном номере.

 

-Ты мне все после расскажешь. Потом. Я хочу, чтобы ты, если не забыл, то хотя бы на некоторое время отвлекся. И еще, я ужин в номер заказала, когда ты проснешься.

Сон сняло как рукой.

-Никогда, слышишь, никогда не заказывай и не покупай еду в тех заведениях, где через слово говорят – “Мамой клянусь!”.

 

-Почему? У них такие вкусные лаваши.

-В лучшем случае, будет   вирусная инфекция, в худшем, отпоет отец Василий, а бактериологи  всего мира будут долго ломать голову над появлением нового, доселе неизвестного штамма, уничтожившего семейную пару.

-А мы семья?

-А ты как думаешь? Ну, точно не случайные любовники.

 

-А я совсем не умею готовить.

-Будет готовить бабушка или наша мама.

-А когда их не станет?

-К этому времени кто-нибудь из нас научится.

 

-А как ты представишь меня своим родителям?

— А как ты хочешь?Завтра узнаешь.

— Нет, я хочу сегодня и еще я хочу есть.

-Пойду отменю ужин, зайду в магазин и куплю что-нибудь вкусненькое.

— Пойдем вместе.

-Почему? Ты боишься, что я куплю что-нибудь не то?

-Нет, совсем другие причины.

-Какие?

 

-Ты потеряешься, заблудишься, упадет на голову метеорит, тебя украдут и продадут в гарем какого-нибудь восточного эмира.

-И я там стану самой любимой женой?

-Наложницей.

-А что будешь делать ты? Страдать и мучиться?

-Захвачу баллистическую ракету с ядерной боеголовкой и уничтожу эту страну с эмиром и его гаремом.

Вика приподнялась на локте.

— Ты ведь действительно это сможешь сделать, инструктор по стрельбе, хорошо хоть не представился учителем бальных танцев. Ты веришь в Бога?

-Конечно.

-Почему?

-Потому что были такие ситуации, из которых меня мог спасти только Бог.

-Я то же верю, но я плохая прихожанка, у нас неподалеку есть Храм иконы Божьей Mатери всех скорбящих радости с грошиками. Так называется. Я туда иногда хожу с бабушкой.

 

А действительно, когда я пришел к вере? В одна тысяча девятьсот девяносто пятом году, в Грозном, боевики блокировали наших солдат, по моему из майкопской бригады, хотя десантники там то же были. Весь эфир был заполнен криками о помощи.

 

-Я калибр! Жду подкрепления, много двухсотых и трехсотых, нет БК.

 

Подкрепление им отправили, но  этим бойцам еще нужно под огнем было пройти несколько кварталов, чтобы добраться до этой треклятой товарной станции. Для усиления прорывавшихся, было принято решение усилить группy спецназом, среди которых довелось оказаться и мне. Снайперская группа, выбив пулеметные точки, держала под контролем открытое пространство, через которое мгновенно перемещались наши солдаты и офицеры. Когда мы вышли к товарной станции, стрельба неожиданно прекратилась.

 

Боевики вытолкнули из подвала православного священника с мегафоном в руках. Уговорить наших пацанов сдаться. Священник, перекрестившись, поднял мегафон и вместо уговоров и предложений о сдаче…благословил. Благословил солдат, их семьи, их страну, все православное воинство. Ошалевшие от такой наглости боевики, затащили священника обратно в развалины. Позже я узнал, что это был настоятель храма Михаила Архистратига, расположенного на площади Минутка.

 

Боевики держали его в яме вместе с муллой, и мусульманский священник помогал православному. В конце расстреляли обоих.

Меня поразила сила духа православного священника. Благословляя своих солдат,  он наверняка знал, что ему с рук это не сойдет. Звери в человеческом обличье такого не прощают. После этого случая я стал заходить в храм ставить свечи. За родителей, за сослуживцев, за живых и за мертвых.

 

В магазин мы не пошли, Поехали к моими родителям. Брата Саши не было, отец в спортивном костюме по-домашнему, смотрел телевизор, мать в халате лежала на соседней кровати.

 

-Гостей не ждали? Знакомьтесь, Людмила Ивановна, мама. Иван Николаевич, — папа, самый лучший папа на свете. Вика — ваша будущая невестка.

Мама поднялась с кровати, подошла к Вике, обняла ее.

-Дочка, зачем ты его в мужья выбрала, брось пока не поздно, мы тебе хорошего найдем, самостоятельного.

 

Вика рассмеялась.

-Нет. Какой есть, другого надо.

Она с мамой сели на кровать. Мама показывала мои фотографии, детские и школьные, курсантские, присяга, выпуск.

 

-А еще вот посмотри, девочка, — мама вывернула из сумки целую гору детских пинеток, ползунков. Что сама связала, что купила, тогда дефицит сплошной был.

-Вика, доченька, как я ждала внуков, ты не представляешь. И вот, дождалась.

-Ну так не зря вязали, у Влада сын родился, поедем в Москву, все пригодится.

-Ну хоть так. А твоим родителям Сергей глянулся?

Я закашлялся.

-Мам, пап, у Вики родители погибли в экспедиции, в горах. Воспитывали дедушка с бабушкой, теперь одна бабушка. Так что вы родители у нас с Викой на двоих, и папа, и мама.

 

Вика сказала, смутившись, — Я совсем не умею готовить, наверное, ваш сын меня бросит.

Мама улыбнулась -Я ему брошу, такую красавицу. Поживете у нас. Узнаешь украинскую кухню,  еврейскую,  молдавскую. Лишь бы мир и согласие в доме и стране было, а поесть… это не послевоенный голод. Вон спросите у отца, как они с детворой в одна тысяча девятьсот сорок пятом году на лося охотились. Голод был страшный, вся ребятня собралась, старшему мальчишке одиннадцать было, отцу семь, нашли винтовку у кого-то на чердаке, с одним патроном.

Выследили лося, он приходил в деревню солому с крыш дергал, тоже голодный был, старший мальчишка выстрелил, попал, правда, лось упал. Hу, тут вся толпа с ножами и топорами  бросилась разделывать. А лось, раненый, в предсмертной судороге копытом дернул и мальчика, который стрелял – убил. Так вот, благодаря этому лосю вся деревня выжила, никто не умер от голода. Кроме этого мальчишки, конечно, Царство Небесное.

-Да вы, наверное, голодные! Отец, освобождай стол, Вика помогай мне.

В мгновение ока на столе появились домашний холодец, сало, блинчики с мясом и творогом, пирожки с грибами, яблокам и капустой

.-Везла, внука хотела угостить, — мама смахнула слезу.  В довершении отец достал завернутую в газеты литровую бутылку домашней самогонк, настоянной на кедровых орешках.

-Батюшки, да еще литровую. Видишь, Вика, как мы пьем, двойной перегон, профессионал.

Отец разлил самогонку, матери и Вике по чуть-чуть, нам с ним по трети стакана.

-За что выпьем? За здоровье внука?

 

Позже подошел брат за штрафной. Я быстро захмелел, слушал разговор матери и Вики, ловил взгляды отца и брата. И внезапно, в мою, начинавшую хмелеть голову, пришло осознание того, что вот самое главное в жизни. Быть рядом с людьми, которые дороже тебе всех на свете. И нет ни одного самого главного задания, чем общение с ними. И почему то только сейчас я понял, сколько времени я потерял, напрасно ползая по горам и лесам, стреляя и сам, уклоняясь от выстрелов. И этих лет, прожитых напрасно, уже не вернуть. Но тут перед глазами появился худенький семнадцатилетний паренек, в белых перчатках, с автоматом на груди, читающий присягу. Это был мой выбор. Защищать свою страну, свой народ, не жалея своей крови и самой жизни. И это —  главнее, чем встреча с родными, самыми близкими людьми на свете.

 

Мама рассказывала, как я в первый раз, постриженный наголо, кое-как пришив погоны с буквой “К”, натянув сапоги, скомкав пилотку, мчался на КПП, где меня ждали мама и отец. Ждали с утра и до самого вечера.

 

Мою судьбу, как и судьбы десятков тысяч мальчишек определили два фильма про десантников, не имевшего ничего общего с реальностью: красивая форма, взгляды девчонок, высокие зарплаты, хорошее обеспечение военных городков, квартира по окончании военной службы, досрочный выход на пенсию.

 

Но затем пришел Афган,  цинковые гробы, после обрушились девяностые, и пошла череда военных конфликтов: Карабах, Приднестровье, Фергана, Северная Осетия и, наконец, Чечня. Рапорта об увольнении писались тысячами. На оставшихся служить смотрели, как на умалишенных. Служить остались только старики, которым до пенсии оставалось год-два. Быть офицером стало неприлично. Скажу более того унизительно. В военных училищах пошли недоборы. Подрастающая молодежь рвалась в юристы, банкиры. Бандиты. Если повезет, то — киллером. Слово киллер заменило исконно русское слово душегуб.

 

Очнулись, когда рванула первая чеченская. Водителей БТР и БМП собирали от Калининграда до Владивостока. Затем пошли первые боевые выплаты. Ко второй чеченской подошли уже серьезнее, ну и результат был заметнее.

 

Мы возвращались с Викой в гостиницу. Она, чуть пошатываясь, прижималась, ко мне, взяв под руку.

-Счастливый ты, какие родители у тебя замечательные, как мама готовит, мне так никогда не научиться.

— Не в приготовлении блюд счастье, во взаимопонимании, а приготовить – сейчас кафешек на каждом углу и книг всяких кухонных полно, библиотеку можно составить.

-Я тебе не надоела?

— Когда надоешь, я буду от тебя уезжать, в горы, в лес, на охоту, рыбалку.

-В горы я тебя не пущу, у меня там родители погибли.

-Я обещаю, что найду твоих родителей.

Я повернул ее к себе, прижал.

-я обещаю, что найду  по крайней мере место, где они погибли. Не думай об этом, всему свое время.

-Послушай, — голос Вики стал серьезным.

-А у Влада все действительно так плохо?

-Хуже некуда.

 

 

ГЛАВА 14

 

К палате, где лежал Влад, я подошел с Викой, родителями и братом. Доктор и Ленка получали последние наставления от отца Василия. Возле дверей палаты стоял невообразимый шум. Hевысокого роста медсестра  отчаянно отбивалась от четырех худеньких мальчишек в синих пижамах. Мальчишки, судя по всему, были солдатами срочной службы.

-Я сказала, без разрешения доктора не пущу. Сейчас старшую сестру вызову, она уши то вам пообдерет.

Ребята стояли все с одинаковыми пакетами, лица были в синяках, а головы в шрамах. Я догадался, судя по шрамам, что это была та четверка, с которой в плену находился мой сын.

-Девушка, они вместе с Владом были там. На пять минут, с доктором я постараюсь договориться.

 

Медсестра нехотя открыла дверь.

-На пять минут, потом через полчаса не выгонишь. И не орать, там другие раненые лежат. Устроили из реанимации проходную, ближе одного метра не подходить, не обнимать, не тискать.

 

Я пропустил их вперед. Ребята выстроились в одну шеренгу и, держа пакеты в руках перед собой, во все глаза смотрели на Влада. Тот пытался улыбнуться.

И это молчание было страшнее всего. Ребята просо смотрели друг на друга. Молча. Затем наперебой, шепотом стали пытаться что-то сказать. Через десять минут медсестра их выдворила. Я вышел за ними в коридор. Все были из разных частей, попали в плен кто- то в бою, кто-то отстал, кого-то старослужащие отправили найти сигарет и выпить.

-Кто освобождал?

Высокий парень с перебитым носом, от чего синева разошлась на оба глаза, доложил по-военному четко.

 

-“Вованы’ блокировали весь аул, Влад, когда его везли боевики, ошибся метров на двести. Шерстили каждый дом, щупами пробили всю землю и возле домов, и в садах. Наш хозяин несколько минут на землю не мог опуститься. Молотили этих гадов будь здоров. Их бабы такой вой подняли! Потом всех мужиков с аула в автозаки загрузили, нас накормили, и мы в уазиках ехали как белые люди, курить дали. А как к вам обращаться?

-Сергей Иванович.

— Это правда, что вы его со своей группой освободили и этих боевиков положили уйму?

-Освобождала моя группа, вместе со мной, конечно, но основную работу арта сделала.

-Сергей Иванович, а Влад выздоровеет?

Я опустил глаза, — врачи стараются.

-Но это несправедливо, столько пройти…

-Сильно тяжко было?

Ребята молчали, затем один из них, голубоглазый со шрамом через весь лоб сказал.

-Если ад существует, мы его видели. Спасибо вам, товарищ майор, солдатское спасибо, от нас, от наших мам. Влад говорил, что его отец нас всех вытащит, чтобы мы не сомневались, так будет. Этим мы и жили. Знаете, как он нас поддерживал, знаете какой он пацан.

Все четверо стали тереть глаза, послышались всхлипывания, я насколько мне хватило рук, постарался их всех обнять, прижал к себе.

-Конечно знаю, я же его отец. Вы на каком этаже ребята? Kонфеты, сигареты, деньги нужны?

-Мы на четвертом, стационар, ничего не нужно, все есть. А ему точно лучше станет, вы обещаете?

Я промолчал, — до встречи ребята, мамам позвоните.

-Позвонили, все кроме него, -кивнули на стоявшего чуть в сторонке парнишку.

-Что так, связи нет?

— Хуже, товарищ майор, у них и света отродясь не было. В соседней деревне, там через болото надо идти, когда лавка приезжала – в рельсу били. Три раза – весь товар приехал, один удар – водки нет, идти не за чем.

-Здорово. А как в школу ходили?

-Интернат —  кого поймают, кто удерет – тот с родителями оленей пасти. Но читать, считать, умеет. Писать нет, закорючку какую-то поставит вместо росписи.

 

 

Отец Василий крестил двоих: моего сына и эвенка Алексея, находившегося с ним в плену, проводя обряд крещения очень строго, Предупредив Олега и Лену об ответственности, которую они на себя добровольно возложили.

— Крестные отец и мать – это особый вид блаженства, высочайшая степень ответственности перед Богом, в первую очередь, а затем перед своими крестными детьми. Они обязаны молиться за крестника всю свою и его жизнь. И когда уйдут к Господу, настанет время, мы все смертны, там тоже продолжают молиться за своего крестного сына или дочь. Они не могут только за себя молиться. И крестник, и крестница молятся за своих крестных родителей и здесь, пока они живы, и, когда Господь призовет их. Отныне вы связаны незримой нитью ответственности перед господом и друг перед другом. Аминь!

А теперь прошу в мой дом по старинному православному обычаю отпраздновать это событие, полку христиан прибыло. Два воина пополнили Христово воинство.

 

Дом у отца Василия находился за городом. Kогда мы подъехали, нас оглушительным лаем встретили две дворняжки: Муха и Барбос. В доме, кроме отца Василия, жила его мама, почти девяностолетняя старушка, но еще бодрая, принявшая на склоне лет монашество.

 

-Приветствую вас, гости дорогие, я мать Серафима, для тех, кто помоложе, а постарше — сестра Серафима.

 

-Отец Василий, а как вы пришли к Богу ?- спросила Лена, моя соседка.

Батюшка улыбнулся, оглядел нас всех.

-Олег, доктор наш любезный, наверноe сообщил вам, что я —  бывший военный, летчик, штурмовик, подполковник запаса. Отработали по точкам в Афганистане, вдогон получили ”Стингер”. Пришлось катапультироваться.  Это в горах было. За нами отряд душманов увязался, а я со штурманом шел, который ногу подвернул, не шел, а ковылял. Дело к ночи шло. Видно было, что нас догоняют. Вот тогда я, неверующий, коммунист, обратился к Богу, что, если спасет нас, стану священником. Прошли душманы буквально в метре от нас, а утром уже вертушки кружили над нашим районом, поисковая группа. Mаячок я успел включить. Сигнал ракетницы, и нас подобрали. Комиссовали. Полгода при епископе Мелхиседеке был, рукоположили в диакона, затем семинарию заочно закончил, стал иереем, после протоиерей. Супруга моя, Царство Небесное, представилась восьмой год кaк.

Mать Серафима совершила крестное знамение.

-И вот мы с ней служим Господу.

-Угощайтесь, чем Бог послал. Ватрушки, капуста, огурцы с помидорами собственной засолки, со своего огорода, картошка. Мясо мы с отцом Василием не едим, но курей и коз держим., — сказала мать Серафима.

 

-Молоко продаете? — спросила Вика.

-Раздаем. И яйца, и молоко, и козлят. Козочек маленьких на племя оставляем. А вот попробуйте моего компота. В той местности, где я родилась и выросла, его в деревнях называли взваром. Готовится из сушеных яблок и груш, засыпается в чугун, заливается водой и ставиться в печь томиться на всю ночь.

 

Мать Серафима разливала деревянным черпаком черный густой напиток, на вкус оказавшийся резким и сладким компотом.

-Летом жажду хорошо утоляет. Забыла сказать, что его после приготовления в подвал или погреб на сутки ставят, чтобы настоялся и остыл.

В прихожей зазвенел телефон. Матушка Серафима, несмотря на свой почтенный возраст, быстро встала и пошла в прихожую.

-Доктор, вас, и здесь нашли.

Олег нехотя поднялся из-за стола. Через минуту выглянув, кивнул мне. Вместе со мной поднялся и отец Василий.

 

Олег, скрестив руки на груди, стоял, прислонившись к дверному косяку.

-Что случилось? – с тревогой в голосе спросил отец Василий.

-Что случилось? То, что и должно было случиться несколько дней назад. Влад впал в кому. Чудес не бывает, отче, хотя то, что он столько продержался, уже чудо, я еду к нему.

-Бывает, чадо, на все Божья воля, Его Сила и Слава. Сергей, отправь своего друга и крестную Лену за сыном Влада и его женой. Сегодня, завтра, послезавтра, должны успеть по времени. А мы с тобой, Сережка в нашем храме всенощную отслужим. Вдвоем.

Они ушли, а я попросил позвать Бестужева и Лену.

Бестужев по моему лицу догадался, что с сыном не все ладно.

 

-Что там?

-Кома. Отец Василий просит тебя с Леной привезти мою невестку и внука.

— И это поможет вывести из комы?

 

-Не знаю. Ты сможешь сейчас выехать, пусть Ленка посты ГАИ объезжает, пока алкогольные пары не выйдут, а затем сам сядешь за руль.

-Смогу, конечно, тогда мы поехали.

В госпиталь мы поехали с Олегом на машине моего брата, с собой я еще взял мать Влада.

 

Лена сидела с каменным лицом, ни слезинки. Я подозревал, что она в шоке от известия, что Влад в коме.

-Ты ничего не хочешь спросить?

Она, некоторое время, молча смотрела в окно, затем повернула голову ко мне.

— О чем? О том, что мой ребенок в коме и вряд ли из нее выйдет? Или может спросить, что я чувствую, находясь рядом с тобой? Ты думаешь, что кроме благодарности по отношению к тебе, я ничего не испытываю? Ошибаешься.

Спасибо, что разыскал, спасибо, что спас. Ну, а где ты был эти двадцать лет? Когда меня выгнали с работы, узнав, что я беременная и не собираюсь делать аборт. Как хотели выселить из общежития на улицу. Мне едва исполнилось восемнадцать лет, тебе было двадцать два, и, конечно, ты не знал, откуда берутся дети. Допустим, не смогла я тебя найти, нахамили мне по телефону, так получилось. Ну а ты, сделал хоть малейшую попытку меня найти, хотя бы пальцем пошевелил? Признайся, сколько раз ты проезжал через мой город, или рядом с ним? И ты не мог заехать?  Понимаю, времени не было. Что будет, то будет. У меня есть невестка, есть внук, мужчина, который рядом со мной. Обычный простой мужик, но он рядом. И он меня любит. Мне с ним спокойно. Поможешь внуку, спасибо, не поможешь – сами управимся. У тебя у самого семья намечается, куда нам девкам фабричным до нее. Как с холста сошла.

Что Влад не вернется, я знала, когда его провожала. Сердце материнское подсказало.

 

— Как видишь, вернулся. И ни тебе, ни мне решать, что будет дальше. За то, что сына оставила, вырастила одна, поклон тебе до земли. А за то, что не смог тебя найти, но пытался, ты знаешь, что я приезжал в общежитие два раза – нет мне прощения. Я сам себя не прощу. Даже, если и ты простишь. Внуку и невестке буду помогать. Считай, квартира эта их. Можешь с мужем переезжать туда, Лизе первое время помощь твоя с малышом нужна будет. Ну и я, если буду приезжать, или мои родители, надеюсь, не прогоните. Я не могу изменить прошлое. Но я приложу все усилия, все, что от меня зависят, чтобы у моей невестки и внука было хорошее настоящее. И общаться с ними я буду, будут мои родители, пока живы, хочешь ты этого или нет.

 

Подойдя к небольшому храму, отец Василий трижды перекрестился, мы поднялись по очищенным от снега ступеням. Батюшка снял замки, отворил дверь. Hас, вошедших с холода, обдало теплом и запахом ладана.

-Раздевайся. Куртку сними, приложись к иконе и ступай за мной, в алтарь, сегодня молиться будем именно там.

 

Я впервые в жизни переступил порог алтаря, отец Василий строго приказал.

-На колени перед Господом! Три поклона с крестным знамением.

Он зажег свечи, подозвал меня.

-Стой рядом и молись, как умеешь, после каждой просьбы повторяй: «Господи, пусть будет как Ты хочешь, а не как я прошу!».

 

Мы встали на колени. Отец Василий начал первый.

-Господи Иисусе! Ты говорил, где двое соберутся во имя Мое, там и я стану посреди вас. И что не попросите у отца Моего будет дано вам.

 

Я стоял на коленях и не знал с чего начинать, но мысли стали появляться сами собой.

-Господи, прости меня! За то, что поздно крестился, за то, что редко посещал храмы, никогда не молился, не исповедовался, не жертвовал. Я десятки раз мог погибнуть, но Ты спасал меня, выводя из огня меня и друзей моих.  Но, я ни разу не поблагодарил Тебя за это, полагая, что это счастливое совпадение. Прости меня за излишества в спиртном, прости за то, что курю, прости за то, что радовался, когда моя пуля поражала цель, а целью были люди и животные. И, если после первого выстрела враг оставался жив, вторым я всегда добивал его, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. И вот здесь, Господи, я стою перед тобой на коленях и прошу, спаси сына моего не ради моего раскаяния, а ради твоего человеколюбия. Я не знал его, не воспитывал его. Он не видел отцовского внимания. Я ничего ему не дал, ничего ему не научил, ничего не посоветовал, ничего не подсказал. Не защитил, не уберег. Он, совсем еще мальчишка, стал на защиту своей Родины, храбро сражался, не струсил, не бросил оружие, не поднял руки, не сдался добровольно в плен. Отстреливался, пока не закончились патроны. Переживал не за себя, а за своих товарищей. Господи, он прошел через такие мучения и страдания, которые не каждому должно выдержать. Господи Иисусе, прошу тебя, спаси сына моего единственного не ради моего раскаяния, а ради Твоего человеколюбия. Дай ему возможность увидеть своего сына младенца, который только что родился. Господи, прошу Тебя. Помоги мне. Но пусть будет не как я прошу, а как будет Святая воля Твоя.

Тело мое сотрясли рыдания, из глаз потекли слезы, и у меня не было сил их остановить.

Моего плеча коснулась невесомая рука отца Василия.

-Вставай, господь услышал тебя.

Поднимаясь с колен, я вдруг осознал, что на колени я становился одним человеком, а с колен поднимается совершенно другой. Какое-то доселе неизведанное спокойствие теплыми крылами объяло меня, внезапно исчезла тревога, исчез страх. Исчезла боль и переживание.

-Что ты ощущаешь, Сергей?

-Тепло.

-А еще?

-Спокойствие. Я так спокоен никогда не был, это состояние невозможно объяснить словами, это какое-то новое чувство.

 

-Это состояние чадо, называется благодать Божия, и, Слава Богу, что ты сподобился его испытать. Будет как должно быть. Станем готовиться к таинству соборования.

— И Влад выйдет из комы?

— Никогда не сомневайся в том, что просишь у Господа. Ненадежен для Царствия небесного положивший руку на плуг и озирающийся назад. Сейчас Господь открыл тебе новый мир. Мир православия, мир ангелов, мир истины, любви, смирения и терпения, точнее терпения и смирения. Ино смирение, ино смиренномудрие. Вот ответь мне, недостойному протоиерею Василию, ты сейчас находишься в таком состоянии и ,если бы кто тебя оскорбил, обругал или даже ударил, как бы ты поступил?

-Боюсь, что даже не заметил этого, отче. Оно останется со мной навсегда?

-Увы, нет. Мир зло и он будет действовать на тебя злом, досадой, гневом, мир борется с Богом. И благодать постепенно уходит.  Но когда станешь исповедоваться, сначала поститься, причащаться, ежедневно читать Евангелие, молиться, благодать станет приходить вновь и каждый раз задерживаться все дольше и дольше.  Пошли, разрешения у доктора спросим провести соборование болящему воину Владиславу.

 

Олег разрешение дал, но по его лицу, на котором читалось недоумение, я понял, что он сам толком не осознавал смысл происходящего.

Кровать с Владом перекатили в дальний угол реанимационной палаты, подключили аппараты, запищали мониторы, ярким светом ударили лампы.

 

Я с родителями, Викой и братом стали с одной стороны, Лена с мужем – с другой. Отец Василий попросил чуть отойти, чтобы ему было достаточно места подойти к моему сыну. Зажег свечи, достал миро и кисточку. Стал читать Евангелие, после прочтения одной главы опускал кисточку и помазывал Влада, лоб, щеки, подбородок, кисти и ладони с обеих сторон.

 

Я не был раньше знаком с этим таинством, мало того, я никогда о нем не слышал. За всю свою жизнь я в церкви был раз десять — пятнадцать, урывками. Заходил в храм, покупал свечи, спрашивал у женщин, стоявших за ящиком, куда ставить за здравие и за упокой. За здравие моих родных и сослуживцев, за упокой дедушек и бабушек и моих погибших товарищей.  Постояв минут двадцать, и, полагая, что миссия моя исполнена, я уходил. Я не знал, что нужно соблюдать посты, исповедоваться, хотя бы несколько раз в году причащаться. Не знал, потому что никогда об этом не слышал, и никто мне об этом не говорил. Я родился и вырос в той стране, где веру считали предрассудками старух и стариков, доставшихся им в наследство от прежнего времени. Дореволюционного, а для моего поколения и вовсе, доисторического.

 

После завершения таинства соборования, отец Василий собрал в свой чемоданчик все предметы, благословил собравшихся и, подойдя ко мне, негромко сказал.

-Вызывай товарища с крестной и твоей невесткой и внуком. Пусть приезжают завтра с утра.

 

В паре метров от нас стоял Олег, комкавший от нетерпения пачку сигарет.  Конечно, он услышал просьбу священника.

-Отче, это как понимать? Если шутка, то я не сказал бы, что она уместна здесь, или пренебрежение медицины? Поясни.

-Как хочешь, так и понимай. Утро покажет. Ты слышал, что сельские священники во время засухи, отправляясь служить молебен в поле о даровании дождя, всегда с собой брали плащ и зонт? Не слышал, тем не мене случаи такие были и довольно часто.

 

-Отец Василий, я с огромным уважением отношусь к православию и лично к вам, мы знаем друг друга уже несколько лет, но это выходит за рамки моего понимания.

-Видишь ли, чадо, для верующих, искренне верующих это все просто. Верь и больше ничего. Для сомневающихся, колеблющихся это неразрешимая задача. Оставим этот разговор, пока он не перешел в догматические рассуждения о вере, бытии, священниках и докторах. Утро покажет, давай дождемся.

 

Доктор от досады смял пачку сигарет и стремглав выбежал из палаты.

 

 

ГЛАВА 15

 

Вика предложила прогуляться по вечернему городу.

-У тебя есть возможность? – спросила она, взяв меня под руку.

-Я думаю, да. От того что я буду сидеть в госпитале вряд ли что-то изменится. Да и тебе нужно отвлечься. Не скажу, что я привык к подобным ситуациям, но для тебя это вообще впервые. Ты звонила бабушке?

Вика вздохнула.

-Звонила. Постаралась объяснить как можно мягче,    чтобы не травмировать, она ведь у меня старенькая.

-Я думал, ты скажешь у нас.

— Ну я и предполагала, что у нас.

-Но сказала — у меня.

-Тебя это задело?

-Не так, чтобы очень, но, если честно, все же было неприятно. Влад —  мой сын, но ты сорвалась сюда, все бросила и примчалась сюда разделить со мной мое горе, мою беду. Поэтому, пожалуйста, прошу тебя, больше не дели на твое и мое. Это наша бабушка и наши родители. Хорошо?

-Хорошо. Я боюсь, как ты перенесешь эту ситуацию.

-Перенесу. Рядом ты, родители, брат, друг. Кстати, даже предположить не мог, что Бестужев может оказаться моим другом и таким другом.

-Идем в парк?

-Все равно. Отвлечься, как ты понимаешь, не получится.  Все мысли только о Владе. И быстро это не проходит. И не пройдет.

-Я тебе не раз задавала этот вопрос, ничего нельзя сделать, чтобы его спасти?

-Ничего. Спасти может только Господь, если у него на Влада есть какие-то планы.

— Давай просто погуляем по парку и будем молчать.

-Давай. Есть хочешь?

-Немного, но что ни будь легкое. Вроде блинчиков с творогом, и чтобы творог был с изюмом. У меня бабушка часто такие делала.

-А у меня мама.

-Послушай, меня тяготит уже долгое время один и тот же вопрос. Почему люди воюют? Есть же страны, где нет войн.

-Не знаю таких стран. Если не воюют, то воевали раньше, или будут позже. Если не сами, то спровоцируют конфликт между третьими. Война заложена в самой сущности человека.

-А если бы ты мог, то изменил свою жизнь, если бы была такая возможность?

-Конечно. Не раздумывая. Вместо суворовского училища поступил бы в какой ни будь техникум. Женился. Работал бы на заводе мастером. Часто бы видел родителей, а может и жил с ними. Спал бы в нормальной постели, а не в спальном мешке или на мокрой плащ-палатке. Были бы дети, возможно спился. Тебя устраивает этот ответ?

-Нет! Нет! И нет! В таком случае мы бы не встретились с тобой. А мне не нужна жизнь, в которой нет тебя.

— Не боишься, что когда-нибудь пожалеешь?

-Не боюсь, нисколечко. Пошли в гостиницу, я переоденусь быстро и решим, куда пойти. Если не в парк, то в кафе какое-нибудь уютное.

 

Я понимал, что ни мне, ни Вике уходить из госпиталя не хотелось, и она это делала, только руководствуясь благой целью как-то отвлечь меня, попытаться хоть ненадолго развеять одну и ту же мысль: ”Почему нельзя помочь сыну?”. Свыкнуться, смириться с тем, что Владу нельзя помочь я не мог, хотя осознавал, что ничего нельзя сделать.

 

-Сергей Иванович!

Я с Викой подходил к двери, ведущей на выход, когда со второго этажа спустилась медсестра, раскрасневшаяся и запыхавшаяся от быстрого бега.

-Сергей Иванович, вас доктор зовет, да не волнуйтесь вы так, Владик открыл глаза.

 

Подойдя к двери реанимационного отделения, Вика осторожно меня подтолкнула.

-Ты иди, я здесь посижу. Кстати, тут самые удобные диванчики.

-Может лучше в гостинице подождешь?

— Ты думаешь мне там будет спокойнее, или я смогу уснуть? Здесь я понимаю, что ты в десяти метрах от меня и с тобой ничего не случится. Мне спокойнее, когда я рядом.

И в будущем мы будем вместе. Всегда.  Правда?

 

Я прижал ее к себе и некоторое время мы стояли, обнявшись.

-У меня работа, точнее служба, не предполагает к тому, чтобы постоянно быть дома.

Вика подняла глаза, полные слез.

-Я буду просить Бога, чтобы он изменил нашу жизнь, а в том, что Он есть и слышит, и помогает, я убедилась сегодня. Ведь никто не верил, что Влад выйдет из комы, может все будет хорошо.

 

Я прижал Вику к себе, ощущая хрупкую податливость ее тела, и не знал, что ответить. Мне вновь захотелось, чтобы мгновение превратилось в вечность. Но, за массивными железными дверями с кровавой неоновой надписью ‘РЕАНИМАЦИЯ’ находился мой сын. И я должен быть там.

 

Медсестры Владу промывали катетеры, вешали на штативы стеклянные бутылки с лекарствами. Oдна из них подвинула мне стул.

-Садитесь, Сергей Иванович.

 

Услышав мое имя, Влад попытался повернуть голову в мою сторону, но боль не позволила это сделать. Заскрипев зубами, он оставил эти попытки.

-Здравствуй, папа.

-Здравствуй, сынок. С возвращением! Я первоначально хотел произнести «Здравствуй, Влад». Показалось, что слово “сынок” будет мягче, по-отечески.

 

Влад вновь попытался улыбнуться.

-Как надолго? Пап, у меня к тебе просьба будет. Скажи врачам, чтобы не мучали себя и меня. Мне очень больно, папа.

 

-Давай я скажу доктору, пусть дадут обезболивающее.

-Если сделают наркотик, я буду нести ахинею, появятся мультики, и я не смогу с тобой разговаривать. Боюсь, что опять отключусь.  А я так хочу, ты не представляешь, как я хочу с тобой поговорить.

Медсестра, совсем еще молоденькая, похожая на школьницу, ставила капельницу.  Закрыла лицо ладонями и, всхлипывая, убежала. За перегородкой ее остановила старшая.

-Не реви. Ты для чего здесь? Я еще раз спрашиваю, для чего ты здесь находишься? Возьми носовой платок, зайди к реаниматологам, выплачься сколько нужно, умойся и чтоб как огурчик. Да и еще, увижу, что на дежурстве чай пьешь с конфетами с анестезиологами и реаниматологами, выволоку оттуда за космы.

-А что нельзя?

-C ними нельзя! Потому что сначала конфеты предложат, а затем и другим угостят. Они все взрослые женатые мужчины, некоторые, между прочим, уже не по одному разу. А сейчас их на сладенькое потянуло. Я тебя предупредила, ищи себе ровню.

 

Я подвинул ближе стул и взял Влада за руку.

-У нас с тобой руки одинаковые.

-Да, только у тебя как камень, а у меня как тряпка.

-Завтра мой друг Роман Бестужев привезет твою Лизу с сыном, знакомиться.

 

Мне показалось, в его глазах появился блеск.

-Ты серьезно, папа?

-Мы с тобой взрослые мужики, какие могут быть шутки? Я сам хочу внука увидеть. Даже не верится, что у меня есть внук и, что я уже дед. Твоя бабушка поедет Лизе помогать первое время. Квартира там неплохая, детский сад, школа рядом, ремонт не мешало бы сделать. Все собирался, вот пришло время.

 

-Они жить с тобой будут?

Не спросил. «Мы вместе жить будем?» Он все знает, все понимает, плохо, что у него нет надежды.

— Это — ваша квартира. Ты с Лизой и сыном будете в ней жить. А я с Викой, если сложиться, и родителями будем к вам приезжать в гости.

-А почему может не сложиться? Я имею ввиду Вику.

 

-Мы довольно взрослые люди и в моем возрасте, сынок, трудно сходиться с новыми людьми. Пусть даже очень хорошими. Очень хорошие внезапно могут стать очень плохими. Я ведь уже немолод сын, пятый десяток разменял.

— Ничего себе, вспомни как ты меня нес на себе, плюс винтовка, БК, да еще по снегу. Сколько ты меня нес, метров пятьсот?

-Не помню, если надо, мог бы нести всю мою жизнь.

-Я знаю, папа.

 

В реанимацию вошли доктор и еще один врач, заглянули за перегородку. Незнакомец спросил.

-Это-тот парнишка, что сейчас из комы вышел?

-Да.

-Ну ты, говорят, шаманил с батюшкой, весь госпиталь в шоке.

-Шаманите вы, Виктор Эдуардович, в кабинете главного, когда денежный фонд распределяете между сотрудниками. Не удивлюсь, если там имеет место танец с бубном.

-Вот люди, сколько не дай все мало. Ни спасибо тебе, ни благодарности. Я же не спрашиваю тебя, как получилось, что тебе томограф везут.

 

-Сынок, тебе там что-нибудь снилось, когда… Я старательно подбирал слова, чтобы не произнести “Кома”, — в отключке был?

Влад помолчал.

-Палатки, оружие, командиры кричат, пару солдат погибших и грязь.

 

-Бабушка у нас мастерица сны разгадывать, еще может и на карты бросить. Hе знаю как, правда, на это посмотрят священники в тех храмах, куда она ходит.

-Пап, а дедушка верующий?

-Нет. Хотя я с ним не говорил на эту тему. После поговорим, вместе.

-Пап, а ты верующий?

-Теперь да.

-Только теперь, почему именно сейчас?

-Потому что произошел ряд событий, объяснить которые я не могу, знаю только одно, этими событиями управляла какая- то сила, ранее мне эта сила была неизвестна. Теперь я знаю. Это Бог.

-Да, пап, я забыл самое главное. Во сне был священник, но не отец Василий, другой. Он был в черном, на груди от ворота до пола белое полотно и нагрудный крест. От него такое сияние исходило, что я даже глаза зажмурил. Я уходил в темноту. А он меня остановил, взял за руку и повел к свету. И сразу исчез страх, все спокойно стало. Пап, ты не представляешь, как стало легко. Пап, я отдохну немножко.

-Конечно, сынок, я буду у доктора в кабинете. Проснешься, сестрички меня позовут.

-Пап.

-Что сынок?

-Ты знаешь, меня за всю жизнь столько раз сынком никто не называл.

-А мама?

— Владик, Влад, Славик, если нашкодил сильно — «знаешь, что, Владислав». Как учительница в школе.

-Я тоже хочу признаться. Никого и никогда я не называл так, как тебя.

-У тебя что, нет больше детей кроме меня?

-Нет, я думаю, и не будет.

 

Вика идти в гостиницу отказалась наотрез. Диван в кабинете доктора для двоих был мал. Я предложил сесть на край дивана, вытянуть ноги на докторское кресло. Вике оставалось свернуться калачиком, положить мне голову на бедро и укрыться моей курткой.

-У тебя затекут ноги, — протестовала Вика.

-Не затекут. Чтобы не затекли части тела, когда приходится долго находиться в одном положении и нет возможности пошевелиться, используется такая техника расслабления. Сначала напрягаешь все мышцы, а затем резко сбрасываешь, то есть расслабляешь. Потом медленно, по нарастающей, до упора напрягаешь, а после также медленно расслабляешь. Все. Кровь пошла по венам. Через полчаса повторить.

 

 

-И долго тебе приходилось так лежать?

— Часов по двадцать. Но я знал ребят, которым приходилось в таком положении находиться по двое суток. А еще был знаком с одним прапорщиком, который всю ночь пролежал под кроватью своего командира части.

-Вика рассмеялась.

-А зачем?

Затем. Пришел к его жене, а командир отменил поездку с проверкой и вернулся домой. Как водится, не вовремя. Лег с супругой спать, а прапорщик успел спрятаться под кровать. Но это полбеды. Там был еще кот, который донимал прапора всю ночь. Но все равно обман вскрылся.

-Как?

-Да ну тебя, давай спать.

-Нет, ну расскажи, пожалуйста, ты же знаешь я не отстану.

-Когда утром полковник уходил на службу, по ошибке надел шинель прапорщика. Дело происходило в военном городке, по пути ему попались два лейтенанта прикомандированных, они ему не козырнули, за что были остановлены, и за неприветствие старшего по званию жестоко выдраны. Ошалев от такой наглости, лейтенанты в четыре кулака объяснили прапорщику, кто кого должен первым приветствовать.

-А что жена?

— Ничего.  Врывается муж с подбитым глазом, жена, как ни в чем не бывало, пьет чай с конфетами. Объяснила, что прапорщик Синицын привозил по его приказу продукты питания: тушенку, сгущенку, муку и сливочное масло, с вверенного ему склада. Все заведующие складами – прапорщики. Она ,как гостеприимная хозяйка, предложила чаю попить. Разделся, чаю попил, ушел, а шинель надеть забыл. Машина стояла у подъезда. И что тут такого? Не штаны же он забыл.

Вика изумилась.

— Ну и характер! Я представляю, как женщина в домашнем халате пьет чай и объясняет мужу, откуда взялась чужая шинель. Я бы так не смогла.

-Не смогла что?  Пустить прапора под кровать, или объяснить мужу, почему он щеголяет в чужой шинели?

-Балбес. Давай спать.

Некоторое время ворочалась.

-Сереж! А ты мог бы изменить жене?

-Не знаю, у меня жены не было. Как-то не привелось.

-А мне?

-Тебе нет.

-Честно — честно?

-Честное офицерское.

 

Я заснул под утро. Меня разбудил шум подъехавшей машины. Осторожно, стараясь не разбудить Вику, встал, подложил ей под голову куртку. Возле подъезда стоял джип Бестужева, весь темный от дорожной грязи. Первой выскочила невестка, затем Ленка передала ей какой-то большой сверток и вышла сама. Бестужев отогнал машину от подъезда.

 

Вику пришлось разбудить. Я набрал номер гостиницы. Трубку поднял брат.

-Доброе утро. Скажи родителям, что правнука привезли. Пусть собираются, и вези их сюда. Если можно поторопи, пожалуйста.

 

После разговора с Сашкой я позвонил отцу Василию. Трубку подняла его мама.

-Слушаю. А батюшка уже в госпитале, ни свет, ни заря поднялся.

 

С Викой, не дожидаясь лифта, мы по лестнице спустились в холл госпиталя.

Ленка, улыбаясь, протянула мне сверток.

-Держи внука дед. Да неправильно берешь, это же не гранатомет тебе. Левую под низ, правую сверху, придерживай. Вот так. Убедившись, что я держу правильно, открыла личико новорожденного.

 

_ Лен, а что он такой маленький? На меня черными глазками смотрел крошечный младенец.

-Ничего себе маленький, почти четыре кило, богатырь.

-Как доехали, не застудили?

-Да ты что? Там в машине Сахара, где тут перепеленать можно?

— Пойдем к доктору.

 

По дороге встретили отца Василия.

— Вот все в сборе. Я пойду в реанимацию и буду жать там. Моего внука пеленали его мама, бабушка и прабабушка. Я давно не видел такой счастливой мою маму. Вскоре должна состояться встреча Влада с его сыном. Я мысленно неоднократно представлял встречу своего сына и его ребенка. И с болью осознавал, что это будет первая и последняя встреча.

Младенца достали из вороха одеял и аккуратно положили рядом с Владом. Лицом к лицу.

-Привет, сыночек! — прошептал Влад, изо всех сил пытаясь повернуть голову, чтобы дотронуться до ребенка.

С третьей попытки у него получилось. Он осторожно коснулся щеки сына пересохшими, потрескавшимися губами.

— Ну вот и увиделись.

Лизу предупредили, чтобы она не бросилась к Владу, окутанному трубками капельниц. Она подошла, кусая губы, наклонилась, прижалась лицом к его лбу и зарыдала. Мама, Ленка, Ленка – мать Влада бросились успокаивать. Практически весь день мы все были вместе. И я, вспоминая эти моменты, понимаю, что это был самый лучший, самый светлый день в моей жизни. И, думаю, не только моей.

 

Вечером, когда нужно было расходиться, глядя на уставшую невестку, не выпускавшую руку моего сына, Влад попросил меня остаться.

-Пап, побудь со мной.

Я сел на стул, осторожно взял его руку.

-Сынок, все будет хорошо.

 

Он улыбнулся вымученной улыбкой.

-Пап, мы с тобой мужики. И оба понимаем, что самое лучшее, что могло случиться, а точнее не могло произойти ни при каких обстоятельствах, все-таки произошло.Я ухожу спокойно. Ты не представляешь, как мне повезло, что у меня есть ты. Такой отец. Я увидел тебя, бабушку с дедушкой. Oни замечательные. Yвидел жену, сына, увидел маму. Увидел столько хороших людей. Как думаешь, мама пить не будет?

 

— Мужчина, с которым она живет, по-моему нормальный человек и любит ее. Может и будут срывы, но они с этим справятся. Должны справиться, буду помогать, если что-то пойдет не так. Для меня самое главное, чтобы ты поднялся.

Он опять попытался улыбнуться.

 

-Пап, для меня самое главное, чтобы вы все смогли пережить мой уход. Ты, мама, бабушка с дедушкой, жена, ну Андрюшка, он еще маленький. Думаю и Вика очень хороший человек, она так на меня смотрела, с таким сочувствием. Я дома папа. Не с отрезанной головой в какой-нибудь куче мусора. Сколько таких пацанов родители ищут. И еще за деньги, огромные деньги, им подсунут труп кого-нибудь другого, которого опознать невозможно. А я сына видел.Ты представляешь, пап, я видел своего сына, какой он классный, и совершенно спокоен что у моей семьи будет все хорошо. Потому что у меня самый замечательный отец. Самый лучший на свете. Пап, я горжусь тобой. И благодарю Бога, что он мне послал тебя.

 

-А я благодарю Бога, что помог тебя найти.

-Пап, не отпускай мою руку, пожалуйста, кажется, опять начинаю проваливаться. Пап!

-Да, сынок, я рядом, я слушаю тебя.

-Скажи, мы будем всегда?

— И в этой жизни и в той, я обещаю тебе. Слово отца. И ты будешь со мной.

 

Влад попытался, насколько хватило сил сжать мою руку.

-Пап.

 

Он глубоко вздохнул, по телу пошла судорога. И я услышал звук пронзительный, тонкий, который был синхронен с зеленой линией на мониторе. Я держал руку сына и не понимал, почему никто не суетится, не проводит реанимационных мероприятий, нет разрядов дефибриллятора, массажа грудной клетки, уколов адреналина.

Ничего этого не было. Только тихий, убийственно-спокойный голос медсестры — »Время смерти…»

Моего плеча коснулась рука.

-Поднимись, Сережа, Влад у Господа.

Это был голос отца Василия. В палату вошел доктор с Бестужевым. Я, пошатываясь, попытался встать. Олег подошел ко мне и смотрел мне прямо в глаза.

-Держись, Сергей, произошло то, что должно было произойти много дней назад. Отец Василий, чудес не бывает, хотя то, что парень продержался столько дней и есть чудо.

 

К отцу Василию подбежала медсестра и, поднявшись на цыпочки, что взволнованно ему прошептала. Отец Василий молча кивнул.

-Доктор, и вы ребята, пойдемте со мной.

 

Подойдя к двери, ведущей в соседнюю палату, отец Василий остановился и стал на колени. Причину, я понял спустя несколько секунд. На стекле, занимавшем почти половину двери, был виден образ Богородицы с Младенцем на руках.

-Доктор, ты хотел чуда? Вот оно перед тобой.  На колени перед Пречистой!

Мы все словно, по команде, опустились на колени.

 

-Не может быть — прошептал доктор.

-В вашем материалистическом мире вы не найдете объяснения. Возможно, ваши коллеги изымут стекло, отвезут в институт, соберут кучу профессоров, академиков, начнут проводить различные испытания, скобы, сколы, лазеры. Но так ничего и не смогут понять. Матерь Божья является там, где скорбь, также как и Господь.

 

-Отец Василий, прервал я его и удивился своему голосу, который стал для меня чужим. Мне нужно поговорить с вами.

-Пойдем. Сейчас Влада перевезут в морг, обмоют, оденут парадную военную форму, подготовят цинковый гроб и деревянную обшивку, скорее всего из фанеры. Я насмотрелся этого за много лет. Отпевание будет проходить завтра, в морге, предупреди женщин, чтобы подготовили невестку, это горе, будьте рядом с ней.

-Отец Василий!, —  Закричал я,  -почему это произошло именно со мной?

 

 

ГЛАВА 16

 

Отец Василий, не отвечая на мой вопрос, взял меня за руку и повел к лифту. Выйдя на последнем этаже, он со мной пошел к окну в конце пустынного коридора.

-Ты спрашиваешь, почему случившееся произошло именно с тобой? Ты не воровал,  не лжесвидетельствовал, думаю, и не клеветал. Ну а то, что убивал, убивал врагов, выполнял приказ, боролся со злом в меру своих сил. И я думаю, эти мертвые принесли бы нашему народу горя и страданий гораздо больше, если бы остались живы. И, полагаю, в прицеле твоей винтовки были не рядовые бандиты.

— По-разному.

-Но ты и не молился за своего ребенка, поскольку не догадывался о его существовании. Мать его неверующая, мало того, даже не крещеная, но мы постараемся это исправить в ближайшее время. Посмотри туда, — он указал рукой.

 

За высоким каменным забором, над которым кольцами крепилась колючая проволока, стояло в ряд три вагона-рефрижератора, покрашенных темно зеленой краской.

-Знаешь, что это? Точнее, знаешь, что там? Неверно поставил вопрос. Кто там? Тела наших солдат, ожидающих опознания, большинство еще с первой чеченской войны.

Упокой, Господи, души усопших раб твоих, чающих погребения, прости им грех вольные и невольные, предай тела их земле и даруй им Царствие небесное. Ты представляешь, сколько родителей ждут их возвращения, и, к сожалению, не факт, что могут дождаться, А сколько уже не дождались? Ты нашел своего сына, вырвал из лап этих нелюдей, собравшихся предать мальчишку позорной смерти и не менее позорному захоронению. Ты увидел сына, сын тебя, мать, твоих родителей, свою жену и ребенка, принял святое крещение. И можешь не сомневаться, он будет с Господом.

 

-Царство Небесное?

-Именно так, воин Сергей. Но вместо благодарности Господу ты вопрошаешь, почему именно на тебя пал этот выбор?  Страшный выбор. Война идет и на земле, и на небе. Я думаю, Господу понадобился твой сын, а зачем? Нам не дано это понять. Успокойся, приди в себя. Ты хоть раз в жизни исповедовался? После похорон исповедуемся и причастимся. С Леной я сам поговорю. Позже, пусть немного отойдет от горя.

 

-Батюшка, еще один вопрос. Что случилось со стеклом на двери между палатами?

-Присутствие богородицы, Ее Иконы Казанская — Это не первый случай, в других госпиталях случалось подобное, мне братия звонила. Понять умом человеческим это непросто, когда укрепишься в вере, сам найдешь ответ на свой вопрос.

После отпевания и погрузки гроба в КАМАЗ мы выехали в Калужскую область ближе к вечеру.

Бестужев забрал в свой джип невестку с ребенком, мою маму и Ленку -соседку, их путь был в Москву. У брата в машине ехала Лена, мать Влада с мужем и мой отец. В КАМАЗе в кузове стоял гроб с телом Влада, в кабине кроме водителя были мы с Викой.  Водитель, представившийся Олегом, был коренастый, невысокого роста, моих лет. В полевой форме, именуемой среди солдат “ афганкой “, и военном бушлате. Военком, приехавший к началу отпевания, посоветовал:

-Тело, согласно закону, к месту захоронения мы обязаны доставить бесплатно, но, знаешь, как в армии, или одно место длинное, или рубашка короткая. Или машины свободной не будет, или срочника такого дадут, что сам эту машину каждый километр делать будешь. Рекомендую тебе Олега, он этих, — военком запнулся, подбирая нужное слово…

-“Жмуров, — ” помог я ему с нескрываемой злостью.

-Ну зачем ты так? — обиделся офицер — ну, если на языке вертится, и лексикон у нас не очень обширный.

-Ладно, извини.

-Да знаю все, знаю кого везешь. Все знаю. При каких обстоятельствах нашел, тоже знаю. Олег по деньгам берет нормально, не рвач. Дежурному по райвоенкомату я передал, УАЗ будет встречать, сопроводит до Дома культуры, администрация тоже предупреждена. Почетный караул воинская часть выделит. Да, вот еще, чуть не забыл, — он порылся в карманах бушлата и достал пачку автоматных патронов, —держи, это —  холостые. Для трех залпов там с запасом, когда гроб опускать будут. Нет у них холостых патронов во всей части, вот засада.

 

-А боевыми что, нельзя стрелять?

-Ты что, — округлил глаза офицер. —  Судебное дело. Только холостыми, мало-ли рикошет какой, или еще что. Не положено, одним словом. Приказ даже есть, а у нас сам знаешь, все по приказу.

Я не знал этих тонкостей.

Олег, водитель, закрепив в нижнем правом углу лобового стекла табличку ГРУЗ 200, протер панель и глянув на меня, спросил.

-Ну что? С Богом, поехали.

 

Трасса не была загружена. Нам предстояло за ночь пройти около пятисот километров, я попросил Олега остановиться у ближайшего магазина.

-Зачем? Mоя супруга положила полный комплект: термос с чаем, термос с кофе, перекусить. ты это, командир, на счет денег не переживай, отдашь за солярку, я ее у прапорщиков с автомобильного полка по полцены беру. Скажи супруге, пусть в спальник ложиться, там у меня чисто как в операционной, все по белому. Некоторые привыкли, что у водилы в спальнике штаны мазутные да ведро с солидолом качается. У меня все четко.

 

Вика, сбросив сапожки, скользнула за спинки сидений. Я укрыл ее своей курткой. Сейчас печку включу, Ташкент будет. Согреетесь.

 

На постах иногда выскакивали гаишники и пытались жезлом тормознуть машину, но увидев знак, опускали свою палочку-выручалочку и неспешно возвращались на пост. Пару раз встречались военные колонны. Kаждая машина, поравнявшись с нашей, сигналила.

 

Вика, проснувшись, забеспокоилась.

-Что случилось?

-Не волнуйтесь, военное приветствие такое. Почести погибшему бойцу. Традиция.Я своего первого двухсотого еще с Афгана вывозил, да не одного. Там духи в ущелье почти всю нашу роту положили. В одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.

-Чери-кар.

-Ты там тоже был?

-Был, только позже. За головами тех, кто засаду организовал, выезжал.

-И как, успешно?

-Частично. Некоторым удалось в Пакистан уйти, но немногим. Большинство положили.

— Типа спецназа что ли?

-Типа.

 

Некоторое время ехали молча.

-А своего пацана,- Олег кивнул в сторону кузова, — никак нельзя было спасти?

-Как видишь. Ты гроб хорошо закрепил?

-Не волнуйся, брусками со всех сторон прибил, ремнями к ботам стянул, не первый раз вожу.

 

Под утро, как и обещал военком , на въезде в город, прижавшись к обочине, стоял  старенький УАЗ-469, в простонародье называемый “ козлом” с верхом, покрытым тентом. Из машины вышли заспанный старший лейтенант и женщина лет сорока-сорока-пяти.

 

-Анна Ивановна, заместитель главы администрации.

Старлей был сотрудником военкомата.

-Гроб должен быть установлен в местном доме культуры, до двенадцати часов пройдет отпевание, если нужен священник, приедет после. В тринадцать часов похороны на петропавловском кладбище, в четырнадцать тридцать поминальный обед в столовой завода.

-Вы отец погибшего, Сергей Иванович?

-Так точно, в другой машине его мама.

-Вы не беспокойтесь на счет затратной части, все оплачено. У нас главные спонсоры школы и детские сады, к коммерсантам подходить и просить бесполезно, такие истории грустные расскажут о своем бедственном положении, что сама последнее отдашь.

— Анна Ивановна, у нас с собой есть деньги, если вы не против, я сам оплачу, а эти деньги на резерв оставьте, вдруг пригодятся.

 

На глазах женщины заблестели слезы.

-Ну зачем вы так?

— Извините, я хотел как лучше.

 

Проехав по городу вслед за УАЗом, КАМАЗ остановился возле Дома культуры с изрядно пошарпаными стенами. Видно, что всю ночь работники культуры наводили порядок, стекла на огромных окнах были протерты. Олег предложил снять обшивку в кузове, а сам цинковый гроб занести в зал.

-Там специальное окошко оставлено.

Когда гроб занесли в зал, сразу подошли два автоматчика в парадной форме и стали по краям.

Глядя на молодых солдат, мелькнула мысль, что эти срочники —  ровесники Влада, может на год моложе. Олег подошел к гробу, поклонился, что- то прошептал, затем подошел ко мне.

 

-Ну вот и все. Пойдем вещи свои заберете, — сказал он с какой-то грустью, словно и расставаться ему с нами не хотелось, и он готов был ехать хоть до Москвы и дальше.

-Давай расчет произведем, — я достал бумажник.

-Успокойся, хоть и говорят, что дальнобойщики даже тещу и то за деньги перевезут, но я с тебя деньги не возьму. Тем  более на заправке военные мне двести литров залили. Просто так, по доброте душевной. И больше бы залили, да бак уже полный с одной стороны, а с другой — течет, сука. Все руки не доходят, стать, почистить, промыть от паров солярочных и проварить шов. Главное вспоминаешь об этом, когда в рейсе, дома не до этого. Ты это, командир, крепись, желаю тебе пережить горе, насколько возможно. Время лечит. Но долго. Давай, — он протянул мозолистую руку, пахнувшую соляркой. Может когда и увидимся, извиняй если что.

 

Ко мне подошел отец.

-Сергей, нужно форму одеть со всеми знаками отличия.

-Обязательно, пап?

-Обязательно, солдата хороним.

 

Первым выступал глава местной администрации, затем военком, учителя школы, одноклассники.  К двенадцати, как и обещали, привезли священника, я не стал говорить, что Влада отпевали в морге госпиталя. Когда священник стал отпевать, мать Влада, Ленка, до этого момента державшаяся, упала без чувств. Тут же мгновенно появилась медсестра с нашатырем и уже приготовленным шприцем.

 

-Отлажено у них как все, — прошептал брат. — Bидать, не первого хоронят.

Ко мне суетливо подошел начальник караула, уже немолодой капитан.

-Сергей Иванович, я извиняюсь, а холостые патроны вам не передали?

-Передали. У вас действительно с холостыми проблема?

У нас и боевых-то кот наплакал. Уже второй призыв на дембель выпускаю, a стрельба два раза в год по три патрона. Все выгребли, подчистую. Да что там патроны, танковые экипажи на полигон ни разу не выезжали.

 

Я протянул пачку.

-Возьми, остальные можешь не возвращать, дай Бог, чтобы не пригодились.

 

Я не ожидал, что будет столько народа. Mне казалось, что с Владом пришел прощаться весь маленький городок. На кладбище, когда народ стал расходиться, я с отцом, братом и Викой, с одной стороны, и Ленкой с ее мужем с другой, стояли у могильного холма, сплошь заваленного в несколько слоев венками и букетами бумажных цветов, подошла, сдерживая слезы, Анна Ивановна.

— Сергей Иванович, обязательно нужно на поминки прийти. А то мне Лена сказала, что можете уехать.

 

-Придем, Анна Ивановна, обязательно придем.

Столовая была скромная: выщербленный кафель на полу, потрескавшиеся от времени, давно не крашенные подоконники, но на окнах белоснежные занавески и такие же скатерти на столах.  Но блюда разительно контрастировали с помещением: все свежее, и, как оказалось, очень вкусное. Первым предложили выступить мне.

Брат налил мне полную рюмку.

-Первую до конца, потом можешь пропускать, так заведено.

 

— Я —  отец Влада. И благодарю тебя, лена, в первую очередь, что ты одна в непростое время вырастила нашего сына настоящим солдатом. Он попал в засаду, устроенную боевиками, отстреливался до последнего патрона, был ранен. Попал в плен. Перенес такие муки и издевательства, которые выдержал бы далеко не каждый взрослый мужчина. Во время боя группы спецназа с боевиками удалось его освободить. Как только он пришел в сознание, он сообщил, что вместе с ним находилось еще четверо наших военнослужащих. Когда его везли в другой аул, он считал. По этим цифрам с разницей в сто пятьдесят-двести метров наши солдаты смогли обнаружить пленных. Все живы, идут на поправку. Скоро увидятся с родными.

 

-А зачем его везли в другое село? В другой аул?

Я замолчал, думая стоит ли говорить, решил сказать.

-Работать он не мог, выкуп в несколько десятков тысяч долларов его мама заплатить не могла, поэтому Влада решили показательно казнить, записать на видео, а пленку продать арабским шейхам за сто-сто пятьдесят тысяч долларов. Но, на их пути стала группа офицеров спецназа, в которой был я и мои товарищи.

-Царство небесное.

 

Дальше выступала классный руководитель, довести свою речь до конца не смогла, продолжили выступление друзья, соседи.  И слезы, слезы, слезы. Влада обожали. Он был любимцем всей школы, один из лучших учеников. Bсе удивились, когда он не стал продолжать учебу в институте, а устроился на работу.

“ Не за что ему учиться было.” Mелькнула у меня мысль. Помощи ждать было неоткуда.

Когда вышли на перекур, ко мне подошло несколько парней из его класса.

-Сергей Иванович, а вы действительно были в спецназе?

-Почему был? И есть пока.

Пацаны замолчали.

-А, ведь мы ему не верили. Смеялись, даже дрались из- за этого, говорили: врешь ты все. У него вообще отца нет. А оказывается есть, и какой!

-Что нам делать теперь, Сергей Иванович?

-Вы ведь будете заходить к нему, сигареты приносить, конфеты?

-Конечно, обязательно будем, — загалдели ребята.

— Там ему и скажете, что посчитаете нужным. Может прощения попросите, что не верили.

-И он нас услышит? — спросил светловолосый, невысокого роста, худощавый парнишка.

 

-Даже не сомневайтесь. Обязательно услышит. Он и сейчас с нами стоит, посмеивается над всеми вами.

 

Когда расставались, Лена протянула мне пакет.

-Тут его фотки, я пополам разделила, мама твоя просила, и альбом с рисунками.

Промолчав, добавила.

-Ты за столом сказал, что очень благодарен мне, что я его вырастила, воспитала. Как смогла, на что сил хватило. А я благодарна тебе за то, что ты его спас.

Я ее приобнял.

-Я не спас, Лена. Я пытался спасти. Да не получилось.

-Спасибо за то, что сделал все что мог, чтобы спасти моего, нашего сына. Будем видеться?

-Конечно, у нас же внук, невестка есть. Растить будем вместе. Я на девять и на сорок дней приеду. И вообще, часто приезжать буду.

-Только без нее. Один приезжай.

-Этого обещать не могу. Да и у тебя муж есть.

-Му , одно название. Мы с ним не расписаны.

-Не знаю, мне он нормальным мужиком показался.

 

 

ГЛАВА 17

 

 

Сидя в машине на заднем сиденье, я достал из пакета альбом с рисунками Влада. На каждом листе главным персонажем был я. Папа сыну покупает ящик мороженого, папа покупает велосипед, папа с Владом на рыбалке. Папа бьет хулиганов. Папа, мама и Влад на море. Перекладывая лист, я заметил на обратной стороне надписи шариковой ручкой. «Ветер с моря дул, ветер с моря дул.»-  пап, эта песня интересна тем, что здесь все слова повторяются дважды., — я как будто бы услышал голос Влада. А еще интересна тем, что под эту песню я первый раз в жизни пригласил на медленный танец девочку. Лизу. В которую был влюблен с восьмого класса, когда их к нам в школу из детдома перевели учиться.

 

С правой стороны дороги росли кусты и деревья. Мне нужно было выйти. Какая-то сила вытолкнула меня из машины. Увидев поворот направо, я попросил брата свернуть. Выйдя из машины, я в кителе, с орденами и медалями пошел в поле, занесенное снегом. Когда стал проваливаться в снег по колено,  с размаха, не опираясь на руки, рухнул в снег. И завыл. Не заплакал, не зарыдал. Именно завыл. Я только теперь осознал, кого я потерял в жизни. И, что жизнь моя прошла впустую, я выбросил свою жизнь как окурок. Я грыз зубами этот холодный колючий снег, разрывал его руками, хотел закопаться глубже, я глотал это снег, становившийся льдом у меня во рту. И не мог остановиться. Не мог успокоиться. Я не слышал шагов, почувствовал только, как на меня всем телом упала Вика, прижалась ко мне.

— Сережа, миленький, родной, успокойся, у тебя есть внук. У нас есть родители и бабуля. Я молю тебя об одном, успокойся. Поднимись, пожалуйста, пойдем в машину, если не пойдешь, я останусь с тобой и замерзну.

Я вдруг почувствовал, как она всем телом впитывает мою боль. И стал приходить в чувство. Сначала сел, умылся снегом, отряхнулся, очистил себя от снега, и, поддерживаемый Викой, побрел в машину.

 

Едва я захлопнул за собой дверь, отец, сидевший на переднем сиденье, протянул мне стакан водки, наполненный доверху.

-Пей.

-Да не хочу я, пап.

-А я говорю пей, так надо.

В руках он держал чашку и пирожок.

-Девчонки в столовой целый пакет положили, неделю есть будем.

Я выпил, стал вяло жевать пирог.

-С повидлом.

-Там поварихи волшебницы, что ни блюдо- пальчики- оближешь.

 

Водка огненным шаром прокатилась у меня изнутри, и я стал потихоньку ощущать, что успокаиваюсь.

-Вике налейте.

Отец протянул чашку с водкой. Она на минуту замешкалась. Было видно, что этот напиток ей мало знаком. Но, взглянув на меня, она решительно проглотилa все, что было в чашке. На мгновение показалось, что она перестала дышать.

Отец молча протянул ей воду, улыбнулся и сказал:

-Видишь, а женщины думают, что мы мед пьем.

-Пап, а пап.

-Что?

— Давай споем, нашу.

-Давай, Сашка с Викой пусть подпевают, ты начинай.

-Не смогу, пап, с голосом что-то. Давай ты.

 

-И отец запел, я подхватил вторым голосом.

-Ой-то не вечер, то не вечер, мне малым- мало спалось, мне малым- мало спалось, ой да во сне привиделось.

-Пап, у нас же все воевали?

-Все. Дед три войны прошел: финскую, отечественную, японскую.  Я застал события в Венгрии и в Чехословакии. Но ты за всех отвоевал.

Звучала песня, по шоссе неслось авто, в котором ехал я и близкие мне люди.

 

Я на свой девятой модели подъезжал к месту службы. Отстояв положенные полчаса в извечных московских пробках и пару раз чертыхнувшись на особую московскую манеру организовывать автомобильные пробки на ровном месте, я выехал на прямую дорогу, ведущую к моей части.

Брат и отец вернулись домой, мама осталась помогать невестке управляться с правнуком. Вика на пару дней умчалась в Питер, проведать бабушку, решить вопрос с отпуском и вернуться в Москву. Бестужев, с которым я напоследок обнялся, отстранившись, сказал.

-Я на месте. Освобожусь, приеду. Если ты раньше, жду в гости. Хочешь приезжай с Ленкой, думаю им с Сюзанной найдется, о чем поговорить.

-А она что здесь?

-Сегодня прилетает.

Последнюю фразу Бестужев произнес без энтузиазма, чувствовалось, что он не особо рад встрече со своей женой. Но спрашивать о таких моментах было непринято, по крайней мере в той среде, в которой мы с Бестужевым были не один год.

 

Припарковав машину на свободное место, я боковым зрением увидел черную “ Волгу 3102” с тонированными донельзя передними и задними стеклами. Машина была без номерных знаков. На таком транспорте изредка, от случая к случаю, появлялись контрразведчики, и их приезд, как правило, не сулил ничего хорошего. Захлопнув дверь, повернул ключ. Cигнализацией обзавестись так и не удалось. Я, забросив на плечо спортивную сумку, отправился на КПП. В “ Волге” одновременно открылись три пассажирских двери, и, словно черти из табакерки, появились трое крепких мужчин лет тридцати-тридцати пяти.

Когда я подошел ближе, поравнявшись с ними, двое предъявили служебные удостоверения.

-Капитан Володин, капитан Сергеев, Федеральная Служба Безопасности.

-Товарищ майор, вы задержаны, прошу следовать за нами.

Спрашивать причину задержания было глупо, я, пожав плечами, опустил сумку на асфальт, которую тут же подхватил один из сопровождавших.

Я сел на заднее сиденье, по бокам уселись сотрудники, третий, по-видимому старший, сел рядом с водителем, повернулся ко мне.

-Сергей Иванович, попрошу ваше служебное удостоверение.

-Дело в том, что у меня его нет и никогда не было.

-Почему?

-Потому что у нас есть только удостоверение личности офицера, возьмите.

-Оружие, боеприпасы есть?

-Нет.

-Что в сумке?

-Спортивная форма, прибор ночного видения, отчет о последней командировке.

-Что же так печально, Сергей Иванович, может быть крайней?

-Возможно.

 

Машина неслась по Москве, водитель установил на крыше так называемую люстру, устройство со световой и звуковой сигнализацией. И, пролетая через перекрестки на красный свет, ставил в ступор гражданские автомобили и распугива  пешеходов. Спрашивать этих офицеров бесполезно было только по одной причине, они сами ничего не знали. Им была четкая команда задержать и доставить, а следственные действия будут проводить уже другие. Машина въехала во внутренний двор следственного изолятора, если мне не изменяла память — Матросская Тишина. “Волга” остановилась, я вышел из машины, офицеры передали сотрудникам охраны мою сумку и документы.

 

-Прошу следовать за мной, руки назад.

Я оказался в комнате или камере проведения досмотров.

-Сумку на стол. Раздевайтесь.

Досмотр или обыск проводили двое служивых в синих халатах и белых матерчатых перчатках. Я стоял в трусах, босиком на кафельном полу, наблюдая как роются в моих вещах. Досматривали очень тщательно, ощупывали каждый шов, воротники, складки, пуговицы. В конце попросили снять трусы, через пару минут вернули и разрешили одеть.

 

-Форму военную необходимо сдать, переоденьтесь в спортивный костюм, кроме сапог есть другая обувь?

-Борцовки.

-Хорошо, не придется из сапог супинаторы вырывать. Часы, серебряный крестик на цепочке тоже придется сдать, попросите, чтобы передали деревянный на простой нитке.

Все вещи вместе с сумкой были сданы по описи, один экземпляр отдали мне. В обоих я расписался, предварительно внимательно прочитав.

 

Затем осмотр врача или фельдшера, весьма поверхностный, анализ крови на ВИЧ, СПИД, гепатит. После душ. В душе кроме меня никого не было.

Вытершись докрасна казенным клетчатым полотенцем со штампом ИЗ, я нaдел спортивный костюм. Получив матрас и постельные принадлежности, я начал шествие по знаменитой тюрьме. Сопровождал меня контролер с рацией и огромной связкой ключей.

 

-Стоять. Прямо. Стоять. К стене. Прямо. Стоять. Проходим. К стене. Проходим.

Контролер открыл камеру, решетку.

-Заходим.

 

В камере было окно, расположенное под самим потолком, перед окном была решетка. Собранные из железных пластин две двухярусные кровати. Стол, две скамейки. Умывальник и туалет, отгороженный от основной части камеры кирпичной кладкой. Возле умывальника виднелась вмурованная в стенку розетка. Над входной дверью, точнее, решеткой перед дверью горела лампа дежурного освещения, почти как в казарме военного училища, только размеры другие.

Камера была пуста. Выбрав нижнюю койку, я бросил матрас, заправил две простыни, одеяло, натянул на подушку наволочку и улегся головой к окну. Кровать от неожиданности возмутилась скрипом пластин и затихла, приняв груз моего тела. Все лучше, чем в сугробе возле «договорного» аула. Закрыв глаза, я только сейчас понял, как я устал. В мыслях было только одно: причина моего нахождения здесь — это провал задания, pади которого в горный район была отправлена моя группа?

Я решил, что подумаю об этом позже. А сейчас спать. Господи, хоть бы кого не закинули. Как хорошо побыть в одиночке. Не в смысле в одиночной камере, а одному.  Собраться с мыслями. Взвесить все за и против. Но это все потом. А сейчас спать.

 

Но заснуть не давала навязчивая мысль. Я никогда на службу не приезжал самым первым. Возможно, потому что жил дальше всех. Наверняка кто-то приехал пораньше, и опера из “ Волги’ сто процентов зашли к руководству, предъявили соответствующие бумаги и объяснили цель своего прибытия. Зашли они через КПП, не по воздуху же пролетели. В части дежурный, помощник дежурного, в любом случае уточнили бы цель прибытия. Могли бы предупредить. Могли. Но не предупредили. Я понял почему. В наших венах глубоко укоренился страх еще с тридцатых годов, страх перед черными машинами, «воронками».

 

Офицер спецназа, способный сражаться один против десятка боевиков, становился беспомощным перед сотрудником из контрразведки или военной прокуратуры. Что это, трусость или предательство, я полагал, что Господь отведет мне достаточно времени, чтобы во всем разобраться. В любом случае кто-то из сослуживцев позвонит ленке соседке, та свяжется с Бестужевым, и все пойдет как нужно. С чего начинать? Наверно с адвоката.

Я заснул, первый раз спокойно за все время. Просто упал в сон, как в облако.

Разбудил лязг «кормушки».

-Обед. Подходи за пайкой.

 

-Не хочу. Отдай кому-нибудь. В кормушке показалось лицо баландера, осужденного, оставленного при следственном изоляторе развозить питание, именуемое баландой.

-Не дури. Тут нормальная пайка: щи, каша с мясом, белый хлеб, компот.

-Я сказал не голоден.

И снова спать. Вечером вновь была попытка заставить меня взять ужин. Я отказался и на этот раз. Через некоторое время сработала сигнализация, по коридору раздался зычный голос.

-Подготовиться к проверке.

Открылась дверь с металлическим лязгом, затем решетка, в камеру вошли несколько сотрудников. профессионально отметил, что все были без оружия. У одного, с майорскими звездочками была красная повязка на левой руке.

Майор представился.

-Дежурный помощник начальника следственного изолятора майор Каменев. Прошу объяснить причину отказа от пищи.

-Да, не хочу просто. Может человек не хотеть есть?

-Не может. В следственном изоляторе это чрезвычайное происшествие. Мы обязаны перевести вас в одиночную камеру, и сотрудники обязаны опросить вас, почему вы отказываетесь от приема пищи.

-Я завтра буду принимать пищу, никаких претензий ни к качеству пищи, ни к условиям содержания у меня нет.

Дождавшись пока с лязгом и грохотом закрылись двери и решетки, я вновь упал на свою койку. Сегодня была пятница, допросы начнутся в понедельник, и главным вопросом у следователя будет только один. Почему я не ликвидировал родственника террориста номер 1. «Ликвидировать отца» у разработчиков отдела планирования боевых операций язык не поворачивался, проще было заменить на слово — родственник. И остаться чистенькими. Всю грязную работу выполняли мои ребята вместе со мной. И виноватыми всегда оставались только мы.

 

Но это были задания по защите интересов родины.  Той родины, которая разогнала армию, флот. Bсе пункты приема металлолома были завалены новенькими, только сошедшими с конвейера танками, БТР, БМП. Вырастали поколения летчиков, ни разу не поднимавшихся в воздух. Той родины, которая cоздала преступную организацию, придала ей статус суверенной республики, а когда бандитам, ставшим во главе этого квази-государства, стало мало места, решила ее ликвидировать, отправив необученных, необстрелянных, кое-как вооруженных пацанов, восстанавливать конституционную справедливость. И Россия захлебнулась в крови.

 

У меня было двое суток, чтобы найти ответы на те вопросы, которые мне приготовили следователи. Но я не хотел об этом думать. Я наслаждался тишиной, изредка разрываемой лаем собак и сработкой сигнализации. Я думал о Владе, родителях, Вике, брате, Бестужеве, стоял перед глазами отец Василий.  Я знал, я был уверен, что он за меня молится, и поэтому со мной ничего не должно было случиться. Силу его молитвы я видел. А если и случиться, то в той мере, которую я обязан испить до дна.

У меня перед глазами стояло лицо старика, которого я должен был ликвидировать. Отца этого террориста. Из-под шапки выбивались седые волосы, седая борода, резко контрастирующая с темным, изборожденным глубокими морщинами лицом. Лицо иссушило солнце в горах, когда он пас отары колхозных овец. Типичный старый чабан. вина его заключалась в том, что один из его сыновей, отучившийся в московском институте, стал ярым последователем религиозного течения,  чуждого российским мусульманам. И этим подписал приговор своему отцу, который я не привел в исполнение. И Слава Богу. Что, хотя бы, на моих руках нет крови этого старика. Он шел без оружия и, судя по его виду был не pa  гостям, приехавшим в его дом казнить русского мальчишку.

 

Открылась кормушка. В проеме показалось лицо коридорного.

-Курить? Выпить?  Позвонить?

Я улыбнулся, вроде тюрьма такая серьезная, но и здесь люди умудряются деньги зарабатывать.

-Позвонить можно, но, я так понимаю, услуги платные?

 

-Правильно понимаешь. Пять минут — сто долларов.

-Ух ты!

-А как ты хотел? Если есть бабки, то и здесь сидеть можно. Вон через две камеры генерал сидит, бензин эшелонами толкал, так у него в камере и телек, и видео, и холодильник, такие передачи заносят, я в магазине таких продуктов не видел.

-Ну я не торговал соляркой.

-А чем, тушенкой?  тут в основном все за это сидят.

-Я спецназовец, снайпер.

-Фига себе. А за что тогда здесь?

-В горах не тех бандитов пострелял, вот за это и закрыли.

-Прямо в горах?

-Да, район Итум-кали. Говорит тебе о чем-нибудь?

 

После некоторого молчания голос по ту сторону двери ответил.

-Говорит. У меня там старший брат в первую чеченскую погиб. Год искали. Потом привезли. Мать до сих пор не верит, что это он. Деньги платили, чтобы нашли и привезли. Десять тысяч долларов всей родней собирали, отец даже машину продал.

 

-Тогда очень большая вероятность, что подсунули труп другого солдата. Нужно через суд добиваться эксгумации тела и проводить экспертизу ДНК, ее только в Ростове делают.  Если решишь — дам номера телефонов доктора и священника, они помогут.

 

-Экс-чего?

— Раскапывать могилу, доставать гроб, вскрывать, брать кусок кости или черепа. Hо это должен делать врач, и везти в Ростов.

-А ты откуда знаешь?

-Видел не один раз. На счет позвонить серьезно?

-Вполне. Дашь позвонить, я дам номер телефона, позвонишь, скажешь куда подвезти деньги, тебе передадут сто долларов рублями по курсу на рынке у менял. Идет?

 

-А ты не обманешь?

-Офицер может обмануть. Офицер спецназа — никогда. Запомни.

-Сейчас.

 

Через полчаса вновь открылась кормушка, показался телефон.

 

Я набрал Ленку. Попросил объяснить Бестужеву, сказать, что задержан контрразведчиками возле части, сейчас в Матросской тишине. Допрос будет в понедельник.

-Дальше тебе позвонят с этого номера, скажут, куда подвезти сто долларов, можно рублями по курсу, Бестужев разберется. Деньги за то, что дали позвонить.   орда не треснет, это у них работа такая. Маму успокой, скажи, что недоразумение, скоро выпустят.

Я вернул телефон.

-Когда сменишься, позвонишь, расскажешь куда подъехать, вынесут твои честно заработанные сто долларов.

Спустя некоторое время, когда я вновь сделал очередную попытку заснуть, вновь открылась кормушка.

-Спишь?

-Уже нет.

-Слушай, а чего ты не тех бармалеев пострелял?

-Сына своего увидел, который был там в плену, пришлось действовать по обстановке.

-Ух ты. А сына спас?

-Как бы спас, только он в ростовском госпитале умер через несколько дней. Похоронили.

 

За дверью долго молчали.

-Слышишь, командир, не буду я звонить, не нужны мне эти деньги. Hет, вообще-то очень нужны, но брать я их не стану. Ты настоящий офицер, а там одни барыги сидят, кто за состав солярки, кто за вагон тушенки, и что мне с них деньги не брать? Может ,когда на воле увидимся, выпьем по рюмке, только я с собой друзей возьму, здесь вместе служим. А то не поверят.

-Не поверят, что пил с офицером спецназа?

-Ну да.

-Мы такие же люди. Только более подготовленные к определенным операциям. Это плюс. А минус то, что ничего, кроме этого, мы больше делать не умеем.

-С сыном хоть пообщался?

-Конечно. Родители мои приехали, его мать, мы не жили с ней, жена моего сына приехала с мальчиком, он только что родился, главное покрестить успели.

В камеру потянуло сладковатым дымом табака.

-Фартовый ты, товарищ командир.

-Да какой я командир, такой же зэк, как и все, что здесь сидят, только за другое.

— Нет, ты —  командир. Не представляешь, чтобы я отдал, если бы предоставилась возможность мне с братом пять минут поговорить. Всего пять минут. Да мне и отдавать нечего. Жизнь бы отдал. Прощения бы у него просил на коленях. Он, когда уходил, морду мне начистил, от души, на службу неделю не ходил из-за синяков. С  матерью поскандалил, из-за пьянки. А он в десанте служил, приложился хорошо, с локтя два раза и об коленку. Как учили. Я ему пожелал, чтоб его в цинке привезли. От злости слова вырвались. А он посмотрел на меня так…, улыбнулся, вещмешок забросил на плечо и ушел. Слова не сказал. Лучше бы еще в морду дал.

-Не теряй телефон, это моей соседки, можешь мой записать, выйду, помогу брата найти. Может он в рефрижераторе до сих пор лежит, а кого захоронили вместо него, родня до сих пор ищет.

— Я, когда на дежурство буду заступать, все время к тебе подходить буду, можно?

-Подходи конечно.

-Если только к тебе в хату не закинут кого-нибудь, смотри могут «наседку» подсадить. Знаешь кто это?

-Рассказывали.

 

Суббота и воскресенье прошли ничем не отличаясь от первого дня. Только были прогулки по тюремному дворику. Гуляя, я понял выражение «небо в клеточку». Верх был проварен арматурой крест на крест, квадратами.  Eще повторно откатали пальцы. Теперь я ощущал себя настоящим уголовником. И фото в нескольких ракурсах с табличкой, которую заставили держать на уровне груди.

 

В воскресенье, точнее, уже в понедельник, я проснулся от ощущения, что я в камере не один. Услышав писк, я повернул голову, чуть свесившись с кровати и в свете лампы дежурного освещения, увидел мышь, стоявшую на задних лапках.

Писк был требовательным, словно я должен мыши что- то дать, точнее чем-то угостить. На тумбочке, привинченной к полу, стоявшей у кровати, лежал кусочек черного хлеба. Я осторожно, стараясь не спугнуть ночную гостью, дотянулся, разломал на несколько частей и один маленький кусочек протянул мышке. Она не испугалась, быстро подбежала, взяла передними лапками гостинец, что-то пискнула в ответ. Затем, зажав сухарь в зубах, неторопливо прошуршала под соседнюю кровать. Вскоре из -под кровати раздался писк и хруст сухаря. Oчевидно, она там была не одна. Сон прошел. Пришли мысли, вернее, одна. Сколько же я получу? Точнее, какой срок я заработал неисполнением приказа. Ладно, доживем до понедельника. Сейчас Ленка уже созванивается с Бестужевым. Лишь бы только с мамой все было хорошо, два удара подряд для ее здоровья —  это перебор. «Внук в могиле, сын в тюрьме». Почти, как у Ахматовой.

 

 

ГЛАВА 18

 

Утром меня вызвали на допрос. Проходя коридорами, лестницами, с зарешеченными пролетами, чтобы подозреваемые или обвиняемые не сиганули вниз головой, спускаясь с третьего этажа, я через зарешеченное окно увидел стадион, покрытый зеленой травой. За последние несколько месяцев мне приходилось видеть только грязь, рыхлый снег, перемешанный с песком и кровью.

А здесь моему взору открылось буйство наступающей весны, нежно-зеленая трава, целое море травы. И это настолько было для меня удивительно, что я остановился как вкопанный, не сводя глаз от окна.

Контролер,  сопровождающий, или конвоирующий спросил.

-Чего стал?

-Траву увидел, представляешь, зеленую траву.

-Смотри, я курну пока, только без глупостей.

 

И вот эта неожиданная зеленая трава, пробившаяся сквозь толщину растаявшего снега, ощущения приближающейся весны, вдруг натолкнул  меня на мысль, что все будет благополучно, как сказал бы отец Василий. Я находился в коробке из бетона, заполненной лязгом, скрипом, грохотом железа, дверей, решеток и перегородок. Но траве, казалось, и дела не было до этого. Я увидел другой мир, мир спокойствия и тишины, и это было настолько сказочно, что я еще некоторое время не мог отвести глаз от окна.

— Ну пойдем, что ли, следователь нервничать будет. Hа обратном пути еще остановимся, и посмотришь. А ты правда из спецназа?

-Правда.

 

Мне хотелось бы поговорить с людьми, которые придумали фантастический мир, населенный супергероями, людьми с несгибаемой воли, стреляющие без промаха, в одиночку способныe голыми руками уничтожить десяток врагов. Чтобы я сказал им? Недалекие! Спецназ — это, прежде всего люди из плоти, и их тела пули и осколки прошивают также как и любое человеческое тело, и им также невыносимо больно.  У них есть семьи, матери, жены, дети. А способности достигаются литрами пота и годами тренировок.

 

Следователем оказался молодой мужчина в сером вязаном свитере и белой рубашке, воротничок которой выступал из свитерa.

-Присаживайтесь, Сергей Иванович. Представлюсь, следователь Коновалов Александр Юрьевич. Буду вести ваше дело.

 

Дальше пошли ознакомления и подписи о том, что могу не свидетельствовать против себя и своих близких. Посмотрев подписи и сложив листы в папку, следователь сел напротив меня, положив руки на стол и сцепив их в” замок”.

-Прежде чем начнем допрос, хочу спросить вас, знаете ли по какой причине задержаны и находитесь здесь?

-Да, я хотел бы узнать в чем меня обвиняют?

-Обвинительное заключение еще не готово. Да, чуть не забыл, здесь был ваш адвокат, наверное, друзья с воли подсуетились, но, поскольку, дело имеет весьма специфический характер, я вынужден был отправить его оформлять допуск к секретным материалам. Сергей Иванович, вы обвиняетесь в том, что сорвали операцию по ликвидации опасного террориста, устроили бойню в селе, где пострадали мирные жители. Не прибыли вовремя в расположение своей части, хотя предупредили, что вынуждены задержаться. Итак, начнем. Почему вы не ликвидировали этого боевика?

 

На стол передо мной легло фото отца боевика, который и был целью нашей группы.

-Не был точно уверен, что он им является.

Следующее фото, старик проходит по двору.

-Я не знаю, гражданин следователь, с какого ракурса и каким оборудованием были сделаны эти снимки. Селение располагалось в низине, шел дым от очагов, у меня не было возможности точно идентифицировать лицо, подлежащее ликвидации. Я рассчитывал, что у меня будет возможность более точно рассмотреть и, убедившись, что это именно тот человек, выполнить приказ.

 

-Принимаю. А затем привели пленного, и вы открыли огонь, когда шла подготовка к его казни. Первым был убит оператор.

-Верно.

-Потом по рации приказали офицеру из вашей группы открыть огонь из миномета по указанным вами координатам.

-Координатами были транспортные средства, на которых в аул приехали боевики, точнее не координатами, а ориентирами. Как там оказалось мирное на селение, не могу объяснить.

-А сами побежали навстречу пленному?

-Да.

-Когда вы узнали, что это был ваш незаконнорожденный сын?

-Для Бога, гражданин следователь, нет детей законных и незаконных. Есть рожденные в браке и вне брака. И, даже если бы это был не мой сын, я не изменил бы своего решения. Я все равно стал бы стрелять и приказал открыть огонь.

— Даже так. А вам не приходило в голову, сколько сотен, а может и тысяч наших солдат и мирных жителей убьет банда этого головореза, родственника которого вы обязаны были ликвидировать?

— Родственники-то причем? И задайте этот вопрос нашему военно-политическому руководству, которое и создало эту республику, вооружило, а после вдруг опомнилось и решило повернуть все обратно.

Следователь поморщился.

-Ну мы здесь собрались не политический диспут устраивать.

 

-Тогда не будем тратить время. Я полностью признаю свою вину. В том, что не выполнил приказ, потому что в военнопленном солдате узнал своего сына, которого видел только на фотографии. Фото мне показала его жена, которая меня разыскала. Узнав, что мой сын находится в плену, я обратился к своему командованию. В содеянном не раскаиваюсь, готов нести ответственность по законам Российской Федерации. Я был старшим группы, и поэтому мои подчиненные обязаны были выполнять мои приказы и распоряжения. Здесь их вины нет.

 

Следователь старался не показать удивления, которое вызвало у него мое признание. Но следы замешательства на лице у него были заметны.

-Чаю хотите? С лимоном?

— Не откажусь.

-А курить не взял. Специально взял пачку хороших сигарет, знал что вы курите, и, представляете, забыл положить в портфель.

-Я не страстный курильщик, то есть могу курить, могу — нет. Особой привязанности не наблюдается, вот что я хотел сказать.

Следователь печатал на компьютере, а  пил чай. Чай был действительно вкусный. Следователь печатал очень быстро, словно опасаясь, что я передумаю и откажусь от ранее данных показаний. Достав из портфеля пачку бумаги, он несколько листов вставил в принтер.

-Видите, приходится бумагу с собой носить, которую, кстати, сам же и покупаю.

 

Подписавшись в конце протокола “ С моих слов записано верно, мною прочитано’, и расписавшись на каждом из листов, я спросил у следователя.

-Вроде все, Александр Юрьевич. Быстро получилось, от начальства нагоняй не получите, что за день управились.

-Не за это получу, за другое. Я хотел задать вам еще один вопрос, не относящийся к делу.

-Спрашивайте.

-Я слышал ваш сын все-таки умер?

-Да. Это правда.

-Спасти не было возможности?

-Врачи сделали все что смогли, но не смогли. У меня к вам просьба будет небольшая.

 

Лицо у следователя сразу стало непроницаемым.

-Смотря какая?

-Когда вы доставали термос с чаем, я у вас в портфеле увидел сухарик, белый, вас не затруднит его мне отдать?

-Не кормят, вот сволочи.

-Нет, с пищей здесь все нормально, даже неожиданно нормально. У меня в камере знакомая появилась, этот сухарик для нее.

-Какая еще знакомая?

-Мышь. Обычная серая маленькая мышь, по-моему даже многодетная.

 

Следователь несколько минут удивленно смотрел на меня, открыв рот, а затем расхохотался, да так громко, что в кабинет забежал конвойный.

 

Когда расставались, следователь протянул мне руку. —

-Удачи, Сергей Иванович. Не скрою, сегодня из нашей встречи я узнал для себя много нового. Вы единственный, кто за всю мою практику следователя не спросил, сколько ему дадут, и не стал валить вину на своих товарищей.

-Сколько военный суд не отмерит, все наше. Поверьте, Александр Юрьевич, тюрьма для порядочного человека, тем более верующего, не самый печальный исход.

-А вы верующий?

-После ряда событий, которым при всем моем желании я не сумею дать логического объяснения, я могу сказать с уверенностью. Бог есть.  А насколько я верующий, покажет время и мои поступки. Вернее будет сказать, я очень хочу стать верующим. И вам, Александр Юрьевич, я хочу сказать спасибо. От души. Я предполагал, что допрос мог быть не таким, каким он получился.

 

Через пару дней меня вызвали на получение передачи. Когда я ее получил, и прогулялся в сопровождении контролера в своей камере, я обнаружил нового сидельца: cреднего роста упитанного мужчину в дорогом спортивном костюме и шлепанцах. Шлепанцы были одеты на белые носки, необычно контрастировавшими с серой обыденностью камеры, с грязным потолком и решетками на окне и входной двери. Под кроватью у новоприбывшего стоял внушительных размеров баул, выступавший за край кровати, поскольку стоял поперек.  В камере стоял непривычный устойчивый запах копченой колбасы. Очевидно, не дожидаясь сокамерника, новоприбывший решил подкрепиться, чтобы не пришлось делиться.

 

Мужчина подскочил неожиданно быстро для его телосложения и протянул руку. Рука была потная, лицо, шея, грудь покрылись испариной. Ему было страшно.

-Полковник. Павлов Евгений Петрович.

Наверняка сидит за растрату или кражу военного имущества, или махинации с деньгами. Павлов внимательно наблюдал за тем, как я укладываю в тумбочку полученные в передаче продукты.

 

-Тут мышь, тварь бегает, я по ней шлепанцем, но промахнулся.

Я продолжал сидеть на корточках, обдумывая как поступить, чтобы внушение было более действенным. Оставив раскладку пачек чая и сигарет, я подошел к нему, сел на кровать. Некоторое время смотрел на него пристально, не отводя взгляда.

Павлов вспотел еще сильнее.

-Слушай, прошу, слушай очень внимательно. Если с мышкой что-нибудь случится, я сломаю тебе шею.

Павлов, заикаясь, произнес.

-Тебя посадят.

-Куда посадят, я и так сижу.

-Ну добавят за убийство полковника.

-В моей последней командировке я убил от тридцати до пятидесяти человек. Сейчас суд будет разбираться, были ли это мирные жители, захватившие оружие просто так, прогуляться, или подготовленные боевики. Поэтому одним полковником больше, другим меньше, пустяки, дело житейское. Тем более одного полковника вместе толпой боевиков я сжег на блок -посту.  предлагал за проезд сто пятьдесят тысяч долларов.

 

Павлов поежился.

-Я слышал об этом случае и был лично знаком с этим полковником.

-За что тебя закрыли, составы с топливом налево толкал?

Павлов сник окончательно.

-Да нет, махинации с выплатами.

-Ну вот видишь, поэтому, если я тебе сломаю шею, твои друзья, подельники, такие же ворюги как ты, закатят банкет и должны мне будут передачи до конца срока носить. Вопрос один имеется. Чего тебе не хватало?

 

Полковник некоторое время молчал.

 

-Понимаешь, тут система такая. Тебя ставят на это место, чтобы ты другим заносил регулярно, но и себя не забывал, конечно. И, если я никого не сдам, дело закроют и все будет как прежде. Плюс у меня жена молодая, а у молодых потребности сам знаешь какие.

-А старая куда делась, задушил или отравил?

-Что ты! Живет в Ликино-Дулево с тремя детьми. Сын и две дочки. Сын уже на третьем курсе финансового училища учится. А девочки еще школьницы.

-Можно гордиться, целая финансовая династия, если сына не отчислят за папины проделки.

-Так вот эта сука сняла все деньги и с молодым хахалем укатила то ли на Канары, то ли на Мальдивы, не знаю точно.

 

-А передачи с колбасой из последних копеек носит старая.

-Ну да, мы ведь с ней не разведены. Не успели. Говорил мне командир дивизии: жить нужно со старыми, а ходить к молодым. Hе послушался, дурак. Слушай, а здесь нет возможности позвонить?

-Есть. Пять минут сто долларов. Деньги такие имеются?

— На шмоне все выгребли, и доллары, и рубли. Рубли на счет положили, могу в магазине отовариваться.

-Тогда про телефон забудь.

-Почему?

-Потому что ты своей красавице позвонишь на Канары или Мальдивы и будешь сопли распускать, уговаривать, чтобы вернулась, и будешь врать, врать, что тебя скоро выпустят, восстановят на прежней должности, и будет все, как было раньше. Наговоришь ты, с учетом международного трафика, баксов на пятьсот, вертухай придет к твоей жене за деньгами, и бедная женщина будет метаться по знакомым, родственникам, подругам, чтобы собрать эту сумму. Потому что долларов она отродясь не видела, поскольку все деньги уходили молодой и красивой.Представляю, как тебе завидовали твои друзья, когда ты приходил к кому-нибудь из них в гости, и приходил только за тем, чтобы показать какая у тебя красотка. Дорогая иномарка, дорогая молодая баба, которой оказался нужен не ты, а твои миллионы, которые ты украл у своих солдат.Поэтому, если ты задашь мне вопрос, кто мне ближе, ворюга-полковник или мышь, которая подходит к моей койке, становится на задние лапки и просит сухарик, я даже отвечать не стану, и так все понятно. И еще, если будешь ночью мешать спать, полезешь в тумбочку и станешь жрать свою колбасу, получишь в таблоид. Понял?

 

Полковник съежился.

-Да уж куда понятнее. Могу угостить.

 

-Не стоит, мне жаль твоих нервов, ты до утра будешь переживать, что отрезал мне своей копченки, которую, кстати, я ненавижу. И эти переживания не дадут тебе заснуть, будешь, кряхтеть, ворочаться. И мешать мне спать. Еще и мышь мою напугаешь. Поэтому прибереги эту колбасу для себя, возможно, жена поумнеет и решит откладывать деньги для своих детей, а не толкаться в очереди в передаточной.

 

-Злой ты!

-Не злой, а адекватно оценивающий обстановку и действующий сообразно обстоятельствам.

Полковник сидел на кровати, ходил по камере, кипятил воду в алюминиевой кружке, вновь садился на кровать.

-Сергей, хочешь, покажу одну штуковину?

“Примириться хочет”,

-Какую?

-Садись ко мне на шконку( шконка —  это койка на сленге осужденных).

Я нехотя подошел, сел.

 

Полковник достал спичечный коробок, зажег одну спичку, затем вторую, дождавшись, когда обе сгорят до конца, положил их на левую ладонь, прижал правой и развернул ладони противоположно друг другу, сдул пепел, появился четкий отпечаток цифры восемь.

— И статья у меня с восьми лет начинается, до пятнадцати.Особо крупные размеры. Выйду в пятьдесят четыре, здравствуй вторая молодость.Ты не хочешь попробовать?

-Не хочу.

-Боишься?

-Не хочу знать свое будущее. Сколько отмерят все мое. И там люди живут, если остаются людьми. Только тебе будет там тяжеловато. Не могу понять одного, в одних школах учились, одни фильмы смотрели, только вот у тебя цель была украсть побольше, а мы пули зубами ловили. С тобой будут сидеть солдаты и офицеры, которых ты обокрал, и вряд ли они к тебе станут относиться благосклонно. Ты куришь?

-Уже нет, но сигареты передали, даже не разломали напополам, только из пачек вытащили и в пакеты пересыпали. Тебе дать несколько штук?

— У меня есть, я же только передачу получил.

 

Радио замолчало. Отбой. Yлегшись на койку, я на пол положил сухарик, который мне отдал следователь. Mожет быть придет гостья, Заснул только под утро, мне приснился Влад.

-Привет, пап. Спишь?

-Влад, сынок, это сон?

-Конечно сон, завтра девятый день будет, вот я и приснился.

 

Влад был в военной форме, бронежилетe, разгрузкe, из которой торчало четыре снаряженных магазина, шлема не было.

-Ты где?

-Здесь, в горах, с ребятами.

-Сынок, я к тебе хочу.

-Не торопись, здесь никого не ждут. У тебя там родители, Лиза с твоим внуком, Вика, друг Бестужев. знаешь, он каждый день по мне псалтырь читает и бабушка.

-Мне очень тяжело. Жить с осознанием того, что я не смог спасти своего единственного сына.

-Пап, ты сделал все что мог. Я принял крещение, увидел всех. До сорока дней мы по горам походим, а потом нас заберут, бабушка сказала, что станет намного легче. Доктору томограф привезли, который вы с Бестужевым помогли приобрести, представляешь сколько жизней спасут, так что я ушел не зря.

-Если меня спросят, когда я там окажусь: все ли я сделал чтобы спасти единственного ребенка? Что я им отвечу?

-Скажешь, сделал все что мог, и тебе поверят.

-Видишь, пулемет я прозевал.

-Он стоял в уазике, на котором меня привезли, но, даже если бы не эта очередь, все равно у меня не было шансов. Ты же знаешь. Пап, сейчас уже можно сказать, били так, что в конце я не чувствовал боли.

-Но, если бы не ты, очередь бы принял я, и мы были  вместе. На девятый день положено что-то читать, а у меня не ни одной церковной книги.

— Там отец Василий и бабушка готовятся, завтра сделают все как положено, не переживай. Бабушка панихиду закажет, а отец Василий отслужит. Давай отдыхай, ты так устал, папа. Когда тебя освободят, мы с тобой еще увидимся.

-Обещаешь?

-Конечно.

 

Когда я открыл глаза, на груди у меня сидела мышка, держа передними лапками сухарик и смотрела на меня черными глазками-бусинками. А я смотрел на нее, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть. Спугнуть живое существо посреди лязгающего металла дверей и решеток. Не выпуская сухарь, мышка скользнула по спинке кровати и растворилась в темноте, куда не доставал свет ламы дежурного освещения.

Утром после проверки и завтрака( пшенку с подливой я отдал соседу, чай оставил себе), нас выbели на прогулку. За время общения с сыном в госпитале, пока он не ушел, я ни от кого, включая отца Василия и его мамы, не слышал слово “панихида”, я до сих пор не понимал значение этого слова и самого действа.

Но после того, как мы увидели на стекле двери в палате реанимации нерукотворный образ иконы Казанской Богородицы, я наконец все осознал.

 

 

ГЛАВА 19

 

Дни тянулись один за другим и давили на психику унылым однообразием. Прогулка, в любую погоду, передачи мне и моему сокамернику и, конечно, мышь. Она оказалась не одна, чуть позже я заметил несколько серых мышат, высовывавших любопытные мордочки из разных углов и щелей.

В одной из передач, выражаясь языком сидельца, мне зашло полкило арахиса в белой глазури. Kогда я доставал пакет, он порвался и несколько орешков, ударившись о кафельную плитку, закатились под кровать

Ночью мыши устроили с ними игру в футбол. Один мышонок, схватив арахис помчался с ним через всю камеру, за ним ватага других. Oтобрав орешек, уже другой с огромной скоростью несся обратно. И так пол ночи.

Приходили передачи и полковнику. По количеству продуктов и их стоимости было заметно, что собрать передачу жене полковника было совсем непросто.

 

-Ну дуреха, опять не тот чай положила, и сухари не те.

Я не выдержал.

-А ты много ей денег оставил, чтобы она тебе «центра» слала: тушенку, сгущенку, сигареты с фильтром? А ей, кроме тебя борова, нужно еще семью содержать.

 

-Товарищ майор! Прошу, нет требую от вас соблюдать субординацию, я старше вас и по возрасту, и по званию!

Я опешил от такой наглости.

-Полковник, а ты не забыл, где мы находимся? На строевом смотре у тебя в дивизии? Ты здесь такой же зек, как и я. Может прикажешь еще тебе козырнуть? Ты уже никто, полковник. Пройдет суд, сдашь ты своих подельников, лишат тебя воинского названия вместе с наградами, честно заслуженными, ну, соответственно и военной пенсии. И через некоторое время ты в швейном цехе, с биркой на груди будешь на машинке строчить варежки за пять копеек пара. Продал ты свое звание, честь и достоинство за кучу бумажек Российского банка.

 

Полковник некоторое время лежал на спине, уставив взгляд в верхнюю койку, затем повернулся на левый бок и заплакал. Не в голос. Догадаться, что он плачет, можно было только по подергиванием плеч. И мне впервые стало жалко этого уже немолодого мужчину. Срок светит ему от восьми лет, сумма ущерба просто катастрофическая. И вся поддержка у него — супруга и трое детей, которых еще нужно поднимать. А будет условно -досрочное освобождение, или нет —  очень спорный вопрос. Нужно было как-то сгладить ситуацию.

-Слышишь, Петрович, прости, не сдержался, мне сало передали, с чесноком, а я его не очень. И чай листовой, сахар рафинад, хлеб черный, давай я с тобой поделюсь. Ты не против?

 

Судороги на койке прекратились, из-под одеяла вылезла рука, потянулась за полотенцем. Вытерев лицо, полковник сел, глаза были заплаканы, покрасневшие.

 

-Сало, это здорово. Хочешь, покажу как мы его употребляли, будучи курсантами?

-Покажи.

-Только для этого нужно форточку открыть, чтобы в камере зиму сделать.

— Зачем еще?

-Делай как я говорю.

 

Я потянул за веревку, открылась форточка, и в камеру хлынул морозный воздух.

-Одевайся теплее, пусть камера на часок вымерзнет.

 

-Через час, когда от мороза зуб на зуб не попадал, я хотел закрыть форточку, Петрович запротестовал.

-Ты что, мороз — это самый нужный элемент. Кипяти воду, доставай сало, чай и сахар.

 

Пока я перебрасывал кипятильник из одной алюминиевой кружки в другую, в простонародье называемой “ зэчкой”, Петрович суровой ниткой, чтобы не просить нож у коридорного, аккуратно резал сало и хлеб, причем толщина сала ненамного отличалась от толщины хлеба.

-А соль с сала не нужно счищать?

-Не-не-не. Все испортишь! Вода закипела, теперь по две чайной ложки чая с верхом, пусть заваривается пять минут, ни минутой больше, ни минутой меньше. Есть. Теперь сахар давай, по шесть, нет по восемь кусков и размешивай до полного растворения. Сделано. Теперь одеваем куртки, шапки и главное перчатки, голыми руками кружку не возьмешь. Форточку не закрывать.  Садимся за стол и делай как я.

 

Петрович откусил хлеб с салом, запил чаем, по лицу растеклось блаженство.

Я попробовал.

-Действительно здорово.

— Мы так после лыжного кросса в Ярославле подкреплялись,  kогда еще курсантами были. Мороз. Mолодые, крепкие ребята в сапогах на лыжах, десять км кросс, а затем чай с салом и черным хлебом.

-За науку, Петрович, отдаю тебе все сало, делюсь сахаром и чаем, спасибо от души. Я такое пробую впервые. Форточку можно закрывать?

 

-Конечно закрывай. Но прошу запомнить, одну истину. Лучше болеть воспалением легких, чем туберкулезом.  Но для того, чтобы не болеть вовсе, нужен постоянный приток кислорода.

-Уж чего-чего, Петрович, а кислородом я надышался вдоволь. На троих хватит.

-А чем я могу тебя угостить? Тебе дачки вон какие заходят.

-Не нужно ничего, почитать ничего нет?

Книги в следственном изоляторе были и очень неплохие, но за ними выстраивалась целая очередь из желающих.

 

Порывшись в своей тумбочке, Петрович извлек на свет две книги, обернутые в газеты.

 

-На, посмотри, подойдут такие?  Если подойдут — дарю!

Одна книга оказалась — Евангелие. Другая- православный молитвослов. Я начал с Евангелия. Читал я его первый раз в своей жизни. Я стал читать лежа на койке, как обычно читал художественные книги, затем сел на кровать, после перешел за стол. За два дня я прочел эту Книгу и стал читать вновь.

В одном месте, когда ученики подошли к Иисусу и спросили, чем им накормить народ, Господь сказал им — вы дайте им есть. У одного мальчика есть пять хлебов и немного рыбок. И вот, когда я прочел слово рыбок, со мной произошло то, чему я ни тогда, ни спустя долгое время не смог найти объяснения. Я упал на кровать, укрылся с головой одеялом, и меня сотрясли беззвучные рыдания, со мной происходило то же самое, что недавно было с Петровичем. Он читал газету, сидя на своей койке. заметив, что со мной происходит что-то непонятное, спросил.

-С тобой все нормально? Может воды, или врача позвать?

Я просто поднял вверх руку.  В себя пришел только, когда в очередной раз хлопнула кормушка, и баландер прокричал.

-Ужин!

 

Свою трапезу, если ее так можно было назвать, я отдал Петровичу вместе с хлебом. Cам встал, долго умывался холодной водой по пояс, после растерся насухо вафельным полотенцем со штампом ИЗ. И сел читать дальше. Почти в самом конце я обнаружил лист белой бумаги, исписанный с обеих сторон аккуратным женским почерком и сложенный вчетверо. Начав читать, понял, что письмо было адресовано Петровичу. Письмо я отдал ему утром, после завтрака.

 

-Что это? — удивленно спросил полковник, уставившись на листок.

— Адресовано тебе, я не читал.

 

Полковник быстро прочел письмо, начал быстро ходить по камере, затем сел на койку, обхватил голову обеими руками и завыл. Затем стал биться головой о железные стойки кровати. Мне пришлось завалить его на спину и связать руки полотенцем, ударив кулаком по решетке двери, вызвать контролера.

-Что случилось?   — открыв кормушку, спросил сотрудник изолятора.

-Человеку плохо. Врача вызовите, пусть успокоительного возьмет. Истерика.

Когда фельдшер ушла, я присел к Петровичу на койку.

 

-Ну как ты, отошел?

 

Петрович, с глазами, красными от слез, продолжал всхлипывать.

-Представляешь, после того как я обошелся с женой и детьми, ты, представляешь, Сережа, она продолжает молиться за меня, и просит Бога, чтобы я быстрее оказался на свободе. И еще у нее онкология, уже неоперабельная. Она все знала и молчала, а я бриллианты дарил, сука, я сука.

 

Я сидел рядом с ним, молчал и не мог подобрать слов для успокоения.

-Петрович, я прожил сорок с небольшим и не знал, что у меня есть взрослый сын. Сын настолько взрослый, что воюет в Чечне. Воевал. Он был женат, есть жена, сын родился. Меня с моей группой отправили в горы ликвидировать боевика. B это селение, где мы должны были провести операцию, привезли моего сына, чтобы казнить, и казнь записать на видео с целью последующей перепродажи шейхам.

-И что дальше?

-Был бой. Сына мне удалось забрать, но через неделю в госпитале он умер. Его увидели мои родители, его мать, жена, он увидел своего сына, который только что родился. Я не верю в случайности. И то, что ты оказался в этой камере с этими книгами, тоже не случайно.

 

-Да, вот дела, а мне что нужно делать?

-Решить самому, как ты хочешь поступить. Остаться сидеть в тюрьме, срок сам сказал от восьми лет начинается, а твои товарищи, подельники, будут продолжать грабить армию, пацанов, которые за копейки рискуют своими жизнями. И не строй себе иллюзии, что из ворованного тебе что-то перепадет и твоим детям. Или они постараются тебя из зоны пораньше вытащить. B их интересах, чтобы ты там остался навсегда. Вспомни. Сколько таких случаев было. И адвоката они тоже тебе нашли. Ведь так? Я не прав?

-Прав, Сережа, полностью прав. Так что же делать?

-С адвокатом я постараюсь тебе помочь, сегодня будет мой знакомый контролер, даст телефон, я позвоню другу. Дам твои данные. Адвокат придет, а дальше вы с ним сами решать будете, как получить меньше срок и быстрее увидеться с семьей.

 

Через два дня полковник Павлов беседовал с адвокатом, которого нашел и оплатил его услуги мой друг Бестужев. А еще через день открылась с надоевшим скрипом решетка, затем входная дверь и коридорный назвал мою фамилию.

-На выход!

 

И вновь лабиринты бетона и металла. проходя мимо окна, из которого был виден стадион, я обратил внимание, что трава еще подросла и стала зеленее. В тюремном дворе стояла черная Волга 3102, полностью тонированная.  Hомера на этой машине мне были знакомы. В машину меня усадил двое конвойных вооруженных пистолетами, предварительно застегнув мне наручники на запястьях. На переднем сиденье рядом с водителем сидел майор, которого я где-то видел.

 

Я уже привык, что спрашивать куда везут, когда приедем, у сотрудников службы исполнения наказаний бессмысленно. Но здесь майор повернулся ко мне и с улыбкой произнес.

-Сергей Иванович, едем в Пентагон. Сам хочет вас видеть.

Вот это было неожиданно. Сам —  это выше высшего. Генерал армии, начальник нашего управления. Выше некуда. Когда заехали во двор, майор то ли попросил, то ли приказал снять с меня наручники. Конвой нехотя подчинился. И дальше пошли мраморные ступени на лестницах, гулкие коридоры с блестевшим, видно только что натертым паркетом и жалюзи на окнах. Майор быстро шел впереди и закрывал открытые двери кабинетов. Зайдя в приемную, майор подошел к полковнику, что-  негромко сказал. Мне послышалось слово –“Доставлен!” Полковник кивнул и поднял трубку коммутатора.

-Да, есть, так точно.

 

-Конвой остается на месте.Bы, — он кивнул мне, — проходите.

 

Я зашел в кабинет с двумя массивными дверями. В этом кабинете мне приходилось бывать. Нечасто, но приходилось.  Длинный стол с двумя рядами стульев, задвинутых до самых спинок. Стол покрыт зеленым сукном. Hапротив каждого стула лежала стопка бумаг. За массивным столом коричневого цвета стояло кресло, на стене висели портреты министра обороны и президента.

В кресле, покачиваясь, сидел генерал армии.

 

Это был настолько высокий кабинет, что как сказал один из героев советского фильма, Магадан был виден из него как на ладони.

-Хорош. Рассказывай, как ты завалил операцию по ликвидации террориста?

-Здравия желаю, я уверен, товарищ генерал армии, что вам уже не раз докладывали, причем из самых разных источников, поэтому, мне добавить нечего.

 

-Сын действительно твой?

-Мой, товарищ генерал армии.

-Интересная вещь получается. террориста, фото которого вы со своей группой изучали несколько дней, ты то ли не разглядел, то ли не был уверен, что это он, то дым помешал. А вот сына, которого не видел двадцать лет, и вообще не знал о его существовании, ты узнал сразу? Можешь объяснить?

-Постараюсь, товарищ генерал армии. Я видел, что привезли нашего солдата, чтобы обезглавить и записать на видео. Мой долг офицера был в первую очередь спасти нашего солдата. А ликвидировать цель, полагал еще будет время.

Генерал стучал пальцами по портсигару, лежавшему перед ним на столе.

-Ликвидатор, понимаешь. В этом бою, который ты успешно организовал, среди трех десятков погибших боевиков оказался родной брат этого террориста. Так что похороны на следующий день состоялись, приехал брат погибшего, командир армии Дудаева. Получил пулю в голову, но остался жив, сейчас ему в Турции поставили титановую пластину в череп. Скоро объявится на наших просторах, и вновь жди беды.

 

-Разрешите вопрос, товарищ генерал армии?

-Валяй, чего уж там.

-А как бы вы поступили на моем месте, товарищ генерал армии?

Генерал повернул ко мне портрет, стоявший у него на столе. На меня смотрел улыбающийся парень с погонами капитана. Генерал встал из- за стола, подошел к окну, заложив руки за спину. Долго смотрел.

-Мой сын, Сергей, сгорел заживо в БМП. На сороковой день ушла жена. Так что, пусть каждый будет на своем месте. И не у меня одного, у Кости Пуликовского и еще десяток таких отцов наберется. Дети за нашими генеральскими спинами не отсиживались. Твой хоть неделю в госпитале пожил. Я все знаю.  Обязан знать. Не смогли остановить заражение крови. Выпьешь со мной?

— Не откажусь, товарищ генерал.

Генерал достал из стола бутылку, нажал на пульте кнопку.

— Зинаида Петровна, принеси, пожалуйста, чего ни будь, сама знаешь чего.

Спустя некоторое время в кабинет вошла женщина лет пятидесяти, про которых раньше было принято говорить, со следами былой красоты, В черной ниже колен юбке, белоснежной блузке, длинные черные волосы туго собраны в узел на затылке и перехвачены черным жгутом Легкий макияж, едва различимый аромат очень дорогих духов.  Она принесла поднос с тремя тарелками, шпроты, дольки лимона, сыр, несколько кусочков серого хлеба. Негусто для угощения генерала армии.

-Подходи ближе, чего там уселся, как корреспондент газеты “ Красная Звезда “? Мне что ли к тебе подходить? Много чести будет. Я пью водку, а то понавезли всякого там виски, гадость, дрянь, бабский напиток. Чтобы напиться нужна водка, чистая, как информация из проверенного источника. Водка заложена в ДНК русского человека. Пьем, когда радость, пьем, когда горе, когда беда. Ну давай, за сыновей наших, не чокаясь. После первой только проходимцы закусывают. Царство Небесное! Пусть сверху нас прикрывают. Я позвонил, чтобы парня твоего к ордену Мужества представили. Посмертно. До последнего пацан отстреливался. В том, что ты на свободу выйдешь и его заслуга немалая. У тебя внук, слышал есть?

-Так точно.

-Брось, заладил, так точно, никак нет. Hе на плацу. Давай по второй. Воевавшие сыновья не воевавших отцов.  это про меня, ты то воевал. Значит так, давай еще по одной, потом.

 

Положив на кусочек хлеба сардину (оказалось вместо шпрот были сардины), генерал впервые закусил после трех рюмок.

-Сожрать мы тебя не позволим. Рылом не вышли, облизнутся.

Генерал показал в направлении площади кукиш.

-Я поднял твое дело, настоящий боевой офицер, не размазня, и вся география боевых точек твоя. Но из армии придется уйти. Выслуга лет позволяет. Да и время сейчас смутное, возможно, я сам последние дни в этом кабинете досиживаю. К власти пришли люди, не служившие ни одного дня в армии. Коммерсанты. Слово такое, раньше спекулянтами называли: срок и тайгу валить. Что может коммерсант? только украсть и продать. И спецназа твоего больше нет, запущен процесс расформирования, заменяют на силы специальных операций. Вот вопрос у меня один. Когда большая война начнется, а она начнется, поверь, не за горами она, я знаю. C кем эти воевать будут? Вспомнишь мои слова, когда страна в очередной раз кровью умоется. Поэтому отдыхай, набирайся сил, работу на гражданке ищи, не найдешь, мы поможем. Будешь уходить, визитку возьмешь в приемной. Давай еще по одной, чтобы мы всегда побеждали. Вопрос. Генерал Бестужев кем тебе приходится?

 

Я с удивлением пожал плечами.

-Никем, товарищ генерал армии. У меня есть друг Роман Бестужев, а генерал мне не знаком.

-Роман его сын.

Бестужев, тихоня, надо же, словом не обмолвился.

 

Вошла, точнее, ворвалась Зинаида Петровна. Kто, интересно, она по званию, — полковник?

-Молодой человек, надеюсь, вы соизмеряете свой возраст и здоровье, уже вторую начали.

Генерал с нежностью смотрел на нее, подперев рукой щеку.

-Зинаида Петровна, какие кадры уходят, с кем мы остаемся? Какой молодец, каким зашел, таким и выйдет.

 

Когда, пошатываясь, я зашел в камеру под удивленным взглядом полковника, сел на кровать, затем упал на подушку.

-Ужин себе заберешь.

 

Утром, после проверки, распахнулось окошко кормушки, назвали мою фамилию.

-С вещами на выход!

— Так, Петрович, продукты в моей тумбочке все твои, поступай по своему усмотрению. Мышь не обижать. За книги спасибо, но я на воле их куплю в первом же храме. Я хочу тебе сказать, что эти книги меняют мировоззрение человека, его сущность, не мгновенно, но постепенно, шаг за шагом. Возможно, поэтому твоя супруга и передала их тебе, чтобы ты стал читать и, может быть, что -то понял. Начнешь читать, поймешь, что я прав. Телефон мой запиши, звони, если что вдруг понадобиться. Ну, извини, если что было не так.

 

-А ты, что, уже все?

-Не знаю, пока с вещами на выход.

 

Миновав череду лестниц и коридоров, я оказался кабинете следователя.

-Ну вот и снова здравствуйте, Сергей Иванович.

— И вам того же.

-Ваше дело закрыто. За отсутствием в ваших действиях состава преступления, предусмотренного статьями Уголовного Кодекса, но это уже не важно. Распишитесь, что ознакомлены, вот здесь, далее на каждой странице внизу. А так эта папочка могла потянуть лет на десять, не меньше. Но решение принимаем не мы, простые смертные, а наше руководство. Наше и ваше. Все, нигде не пропустили? Сейчас еще раз проверю, вроде нет. Да, Сергей Иванович, тут еще очень интересный момент образовался. Есть заключение ДНК-экспертизы по биологическому материалу вашего предполагаемого сына, Николаева Владислава Сергеевича, и вашего материала.  Очень интересное заключение. Не хотите взглянуть?

 

Я пристально посмотрел на следователя. Hе знаю, что он увидел в моих глазах, но взгляд опустил.

-Не хочу. Мне абсолютны неинтересны выводы ваших специалистов, я уверен, что это мой ребенок, поэтому, если подписывать больше нечего, давайте перейдем к следующему этапу.

 

Следователь вновь пристально уставился на меня.

— Теперь я понимаю, чем руководствуются ваши командиры, отбирая офицеров в войска специального назначения главного разведывательного управления генерального штаба вооруженных сил. Теперь понимаю. Не смею задерживать. Вот постановление о прекращении уголовного дела. Счастливого пути, Сергей Иванович, в вашей дальнейшей, гражданской жизни.

 

Быстро же они все узнают.

Уже известно, что с военной службой у меня почти все закончено.

Получив вещи, расписавшись в получении, одев крестик с цепочкой, уложив спортивный костюм и борцовки в сумку, с которой меня привезли в следственный изолятор, пройдя несколько решеток с электрозамками, я предстал перед дежурным по КПП. Усатый капитан нарочито долго читал постановление, сверял документы с моей внешностью.

Затем, убедившись, что перед ним стоит именно тот человек, который должен быть освобожден, нажал кнопку.

Щелкнул электрозамок, открылась решетка, затем  распахнулась дверь, ведущая на улицу.

Я толкнул ее. И на меня хлынула весна!

В нескольких метрах от КПП стояла мама, утирая слезы, Вика, улыбавшиеся Ленка и мой друг Бестужев. Мои самые близкие, самые родные люди. Я не слышал, что они говорили, говорили вразнобой, волнуясь. Отчетливо разобрал только голос Вики.

-Бог меня не услышал.

-Почему ты так решилa ?

-Я просила его, чтобы тебя посадили. Надолго. Я бы к тебе приезжала, тут свидания дают, длительные, короткие. Лучше сидеть в тюрьме, чем возвращаться в тот ад.

-Бог тебя услышал, моя любимая, из армии я уволен. Скоро я буду гражданским пенсионером.

-Скажи еще раз, пожалуйста.

-Что?

-Как ты меня назвал?

-Моя любимая.

 

Метрах в трехстах от нас стоял грузовой армейский” Урал” с бортовым кузовом, капот машины был поднят, под ним чем-то занимался коренастый солдат- водитель. Дверь кабины была открыта, в кабине сидел молодой солдат-срочник в бронежилете, разгрузке, с торчавшими вверх магазинами от автомата, который прикладом стоял на полу, придерживаемый ногами.

Меня ударило словно взрывной волной. Влад! Я не понимал, то ли я кричу, то ли собираюсь закричать.  Водитель захлопнул капот, быстро заскочил в кабину, хлопнула дверь, машина взревела, со скрежетом включилась передача, солдат-мальчишка в зимней шапке-ушанке, сдвинутой на затылок, захлопнул свою дверь, помахал мне рукой, грузовик взревел еще раз, выпустил клубы сизого дыма, и ,набирая скорость, скрылся за поворотом следственного изолятора Матросская Тишина.

А я стоял и смотрел вслед, осознавая нереальность происходящего. Нереальность, того, что я на свободе, или то, что меня таким образом встретил мой единственный сын. Как и обещал мне во сне. Только сейчас я вспомнил, что сегодня у него сорок дней. Наверно Господь услышал его молитву, и я получил освобождение именно в этот день.

 

Заключение.

 

-Ну вот и рассвет.  Быстро ночь прошла, — сказал Сергей, подбросив в затухающий костер колотые дрова сосны. Да, что ночь, жизнь как-то пролетела незаметно.

Я полусидел-полулежал на спальном мешке, который Сергей достал из своей сумки.

-Знаешь, мне приходилось часто встречаться с разными людьми, сам в армии почти десять лет отслужил, а затем в девяностых такая круговерть началась, ну и по ту сторону решетки тоже пришлось побывать. Я полагал, меня трудно чем-либо удивить, так я думал раньше, но твой рассказ меня потряс, что ли, и в очередной раз перевернул мое восприятие мира. Я пробую писать. Но твою историю я напишу точно.

-Обещаешь?

-Обещаю. Мне почему-то именно сейчас, как никогда раньше, захотелось позвонить детям, родителям. Просто услышать их голос.

-Звони каждую свободную минуту, хорошо, когда есть кому звонить. И очень здорово, что там могут поднять трубку.

 

-А как ты сейчас живешь?

Сергей прикурил от тлеющего прута, некоторое время молчал.

-Как живу. Не знаю, живу ли вообще. У меня такое ощущение, что я погиб в том бою, возле горного аула. Хотя батюшка Василий говорит, что нельзя жить прошлым. Но, видно, неважный из меня прихожанин получился. Видишь, курю, иногда выпиваю, не пью, но выпиваю. Квартиру в Москве я оставил невестке и внуку, вскоре туда и Лена с мужем переехали. Живут дружно. Я не возражал, с внуком видимся часто. Бабушка Вики вскоре умерла, живем с Викой в ее огромной питерской квартире. Расписались. Обвенчал отец Василий. Добрался до гаража. Там стоял старинный черный весь в пыли ЗИМ с пробегом несколько тысяч километров. Пришлось изрядно повозиться, чтобы запустить. Сальники, прокладки, патрубки. Поставил новый аккумулятор, с карбюратором пришлось повозиться, завелась! Но зато, когда выехал из гаража первый раз, все автолюбители собрались. Такой раритет! Если останавливаемся с Викой возле какого-нибудь магазина, на лобовом обязательно листок бумаги с номером телефон и словом “ Куплю дорого”! У нас появилась традиция, я покупаю мороженое, обязательно пломбир, кладу в морозильник, а вечером мы с Викой выезжаем на дедушкином ретроавтомобиле и катаемся по вечернему Питеру. Несколько раз наблюдали, как разводят мосты на Неве, ну а белые ночи —  это особый случай.

 

Съездили в горы, где ее родители погибли. Там сошел сель в ущелье, и все палатки с геологами оказались погребенными под слоем тысяч тонн земли и камней. На возвышении стояли фотографии с именами погибших, ну и мы с Викой тоже прикрепили фотографии ее родителей.

Бестужев со своей Сюзанной все-таки развелся и ушел в монастырь, не сказав никому ни слова о своем решении, ни родителям, ни мне. Я случайно его увидел в одном из монастырей, когда уже состоялся постриг. Архимандрит совершал каждение, монахи стояли в одну шеренгу, и, когда архимандрит проходил мимо них, они наклоняли головы. Я обратил внимание, что один молодой монах наклонял голову ниже остальных. Bглядевшись, я узнал своего друга Бестужева. Иеромонах Андрей, такое у него было теперь имя. Пока шла служба, я неоднократно пытался встретиться с ним взглядом, не увидеть меня он не мог. Но сделал вид, что не заметил. После я спрашивал у отца Василия с чем это могло быть связано.

 

-Видишь ли, чадо, человек, решивший посвятить себя служению Богу, стремится к полному отречению. Возможно, он после тебя разыщет или подойдет после службы. Не беспокой его, дай время. Пусть господь подскажет ему как поступить.

А мне по-прежнему, снится сон, в котором мой мальчик на сломанных ногах бежит ко мне на встречу с улыбкой на изнеможденном лице. И я пытаюсь прыгнуть в сторону, чтобы увести его с линии огня, принять очередь на себя и в этот момент я просыпаюсь. Мою шею обнимают нежные, самые нежные и тонкие руки моей жены, мое лицо покрывают ее поцелуи, мое дыхание становится ровным, я падаю на подушки и слышу ее тихий голос.

-Все хорошо, мой родной, мы вместе, я рядом. Завтра пойдем в Храм. В церковь с грошиками. Засыпай.

 

Однажды Вика завела разговор о ребенке, я прижал ее к себе.

-Давай положимся на волю Господа. Если он пошлет нам сына или дочь, то это Его воля, ну а если нет, я любить тебя меньше не стану.

-А больше?

-Что больше?

-Больше любить станешь?

-Стану любить еще сильнее.

-Честно-честно?

-Честное пенсионерское!

 

-Сергей, а что следователь имел ввиду, когда предлагал тебе ознакомиться с результатами ДНК-теста, твоего и сына?

-Люди в гражданских серых пиджаках с цепким, пронзительным взглядом и глазами, в которых никогда не растает лед, люди — весьма своеобразные. Думают одно, предполагают другое, а делают в конечном итоге то, что скажет руководство.

Влад — мой сын. И пусть хоть тысяча тестов это опровергнут, я буду стоять на своем.

Влад — мой ребенок, мой сын, мой мальчик, которого я не смог спасти. И с этим мне жить. Смотри заря. Давай по одной за новый день, сейчас будем донки проверять. Спасибо тебе.

-За что?

-За то, что выслушал. Сейчас, в это время очень трудно найти человека, который мог бы тебя выслушать, не перебивая. За новый день! За осень! За новую зарю! До дна.

 

Прошло много лет. Начались события на Украине, затем Сирия, после война. О Сергее я ничего больше не слышал. Но я выполнил обещание, данное ему. Написать повесть. Название я тогда сказал ему. “ Разговор у костра” Если прочтешь, дай о себе знать, пожалуйста.

 

 

КОНЕЦ