Семья — это не то, что нам дали, а то, что мы смогли сохранить.

Глава 1. Виктор

Стоял июньский зной. Духота в воздухе повисала густым облаком, а солнечные лучи палили так, что можно было жарить яичницу прямо на улице города. Шёл седьмой час вечера, но прохладнее не становилось: ни дуновения ветерка, ни тенистой аллеи — только горячий асфальтированный тротуар, от которого становилось ещё жарче.

Постукивая каблуками туфель, по тротуару шёл с работы Виктор. В правой руке он нёс кожаный портфель с золотистой бляшкой на тыльной стороне заклёпки — раздутый, напоминавший ранец первоклассника. Рубашка Виктора прилипла к телу, местами виднелись мокрые пятна.

— Невыносимая духота! — выкрикнул Виктор, словно жаловался невидимому другу, достал из кармана брюк ключи от домофона и приложил их к массивной двери подъезда.

Перед первым лестничным пролётом висели почтовые ящики. Виктор подошёл к своему, выгреб всю макулатуру за день, свернул её свитком и зажал подмышкой. Прихрамывая на одну ногу, он поднялся по ступенькам на третий этаж и наконец-то попал домой. У двери Виктор снял ботинки, и ноги сами нырнули в привычные тапочки. Он прошёл в зал, с грохотом плюхнулся в кресло, чиркнул колёсиком зажигалки и закурил. Это была его первая неспешная сигарета за целый день.

Рубашка окончательно пропиталась потом, и ему пришлось включить вентилятор, чтобы хоть как-то оживить душную квартиру. Виктор затушил сигарету в пепельнице на подоконнике и сделал глубокий вдох и выдох. В голове крутились переговоры: была неоправданная тревога, и что-то подсказывало ему не вступать в это партнёрство. Поставщиков было достаточно много, но руководство настояло именно на этом Шниберге. Мол, у них качественный пластик, и трубы служат долго. Но Виктор привык рассчитывать только на себя и просто так не мог довериться каким-то Шнибергам лишь потому, что его выделило начальство. Ему же нужны были чёткие рекомендации: отзывы реальных клиентов — довольных, подчеркну, реальных клиентов, гарантия на долгий срок эксплуатации. Да и партнёр должен быть человеком совести, а Шниберг явно не подходил под это описание.

Виктор вот уже двадцать лет работал в строительной компании, которая «выращивала» жилые массивы прямо на полях. Застройщики были хорошие, добротно подходили к своей работе и всегда ответственно сдавали всё в срок. Но в последний год, с появлением нового директора, тут как тут подтянулись Шниберги и Штриберги. К Виктору всегда прислушивались — точнее, к Виктору Александровичу, — и, стало быть, он был не последний человек в компании. Но не в последнее время. Всё круто изменилось: новая власть — новые правила.

— Завтра подумаю об этом, а на сегодня — достаточно. Устал я, — пробормотал себе под нос Виктор и пошёл на кухню, налил себе стакан коньяка и приземлился в своё кресло. Достав пачку бумаг из почтового ящика, Виктор стал перелистывать их одну за другой. И тут увидел конверт, а на конверте — адрес дома, в котором вырос: 647340, Красноярский край, Таймырский Долгано-Ненецкий муниципальный район, посёлок Диксон, улица Водопьянова, 60. Он разорвал конверт по краю, достал потрёпанный бумажный свёрток и развернул:

«Привет, Витек.

Твоя мама во вторник померла, похороны в пятницу. Сердце, говорят. Приезжай попрощаться.

Тётя Ната».

Прочитав письмо, Виктор свернул его, положил обратно в конверт и зажмурил глаза так сильно, что перед ними поплыли разноцветные круги.

В голову приходили самые разные мысли: то «давно стоило ожидать такого», то «наконец-то», то «жалко», а потом грудь и вовсе сдавило от тоски. Виктор оформил онлайн-билет на самолёт до Красноярска, молча встал с кресла и направился в комнату за дорожной сумкой. В неё он сложил всё самое необходимое: вязаный свитер, флисовую кофту, тёплые штаны и бельё. А потом всё-таки допил свой коньяк.

Добраться до Диксона непросто: почти пять часов летишь до Красноярска, два дня ждёшь рейса в Норильск, потом ещё полтора часа до Диксона, да и пешком по острову путь неблизкий. По его подсчётам, он прилетит в Диксон в субботу — раньше с билетами никак не выходит.

— Так даже лучше, — подумал Виктор.

Диксон — городок небольшой, за пятнадцать лет он совсем не изменился: те же высокие дома на деревянных ногах-сваях, такие же угрюмые люди, да и ветер, как в детстве, леденящий до костей.

Виктор пешком дошёл до Водопьянова, сел на покосившуюся лавку и не решался войти в дом. Не решался не потому, что боялся увидеть родственников, а потому, что боялся того, что почувствует, увидев их. В этих краях его не было с тех пор, как родилась Машенька, старшая, а после рождения Никитки и вовсе не возникало мысли вернуться сюда.

— О, Витек! А мы не знали, когда тебя ждать. Надо было сообщить, когда приедешь. Вчера приехала Сашка с Игорьком, схоронили мать. Надо помянуть, пойдём внутрь.

— Здравствуй, тётя Наташа. Да вот… не знал, как и сообщить, — протяжно проговорил Виктор.

— Пойдём, с братом и сестрой хоть повидаешься.

В доме всё было, как и прежде: половица скрипела при входе, в прихожей лежал красный ковёр, да и обои были в ту же полоску. На диване сидели Александр и Игорь — младшие брат и сестра Виктора. Это была их первая встреча за последние пятнадцать лет. Виктор не хотел говорить о маме: говорить о ней значило касаться того, что болело и кровоточило годами.

— Витюша, ну как же так… — начала Саша.

— Здравствуй, Александра, — сказал Виктор.

— Схоронили мы её вчера, — сказала сестра. — Не знали, ждать тебя или нет.

Саша зарыдала. Её слёзы лились совсем не по-северному — горячие, безостановочные, они текли потоком на плечо пуховика Виктора.

Виктор обнял сестру и почувствовал, что к горлу подступает липкая, тошнотворная боль — огромным комком. Он пытался сглотнуть его обратно, но ком не двигался с места; казалось, вот-вот стошнит.

— Я так ждала тебя. Я ждала, что ты позвонишь, напишешь, да хоть как-то дашь знать о своём существовании. Я часто навещала мамочку, а Игорь и постоянно с ней виделся, помогал по хояйству. Совсем плохая она стала в последнее время: уже и пить не могла, доживала. И нам от этого так тошно становилось — мы не могли ничего сделать. А потом она и вовсе перестала подавать признаки жизни: лежала на кровать укрытая двумя одеялами, только моргала и про папу все бормотала. Я сразу, сразу поняла, что должно произойти неладное. Вот и случилось.

— Сашок, я никак не мог, понимаешь?! Каждый день о вас думал, но боялся, что однажды вас не встречу, или, наоборот, встречу. Любое из этого было нестерпимо больно. Но я здесь, и больше не могу носить этот груз на своих плечах.

Виктор снял пуховик, кинул его на кресло, сумку положил рядом. На его руках отпечатались тонкие ручки от клади. Он потер ладони и прошёл глубже в комнату. Поворачивая голову из стороны в сторону, Виктор рассматривал свои детские портреты, маму и папу на летнем снимке на берегу моря. Здесь время остановилось, застыло в северном морозе.

Игорь молчал, лишь изредка моргал и поворачивал голову в сторону. Он был самым младшим, всегда самым несмелым и вечным плаксой.

— Ребята, я пойду. Вам есть о чём поболтать, — сказала тётя Наташа и хлопнула дверью.

— Ну что ты молчишь, Игорь? Скажи хоть ты ему.

— Нечего тут говорить. Бросил он нас и был таков.

— Никого я не бросал. Вы маленькие были, а я всё помню. После того как отец умер, началось страшное: пила она, пила по-чёрному. Каждый вечер кто-то сидел за этим столом и горланил песни. А я был старший, я был вам за всех: за мать, отца и брата. И мать я ненавидел — за то, что всю боль и ответственность переложила на меня. А я плакал ночами от того, что, и мне некому было рассказать, потому что вас беречь надо было.

— Ты был нашим щитом, — сказала Саша.

— Нет, Сашка, я был мишенью.

— Витя, нам всем было тяжело. Я помню эти вечера, но я всегда была за маму горой: она же наша, родная мамочка. Помнишь, как она нас купала, ладошками взбивала мыло и пускала пузыри через пальцы? Как обнимала перед сном? Я помню её тёплую кофту, горячие ладошки — всё, до каждого мгновения.

— Я старше тебя на пять лет, а Игоря — и вовсе на восемь, — бросил Виктор и сел рядом с Игорем.

Пружинка дивана хлопнула по мягкой подушке сидения. Виктор отодвинулся в сторону.

— Саша, тебе было четыре года, а Игорю — около года. Он только начинал ходить, постоянно падал. Отца уже не было, мы вчетвером остались. Тогда мать впервые пропала на четыре дня. Я сам ещё был ребёнком — без малого девять лет. Есть нечего, матери нет, родни нет. Только я — самый старший и самый ответственный. Поймал я тогда гребенушку, тощую. Как смог, распотрошил, и в кастрюлю ее. Перьев наварил, потроха не все вынул. Я смотрел, как вы едите, и плакал — сам плакал. Я был тем самым маленьким папой. Саша, я не мог простить матери наше детство.

— Я помню этот суп. Ты сказал, что он называется «вылазка», а я всё допытывалась, почему так. А ты отвечал, что это суп, который вылезет. Мы громко смеялись.

— Мать молотила меня по чём свет стоит. Хворостиной однажды до крови стегала — я тогда притащил собаку, Тяпу. Она стала моим лучшим другом, а мать закрыла её в сарае, чтобы та не приходила ко мне по ночам. Ласковая Тяпа была: всё время руки лизала своим горячим языком. А сарай тот загорелся ночью. Как плакал тогда Игорь — душа рвалась не только у меня. Тяпу так и не спасли, а мать сказала: «Поделом ей. Бродяге — бродяжья смерть». Тяпа так вопила из сарая… Тут-то моя любовь к матери и переломилась окончательно.

Игорь встал с дивана, подошёл ближе к Виктору и обнял его — так крепко, что дышать Виктору стало невозможно. Руки Игоря тряслись, сжимали брата всё крепче. Впервые за долгие годы Виктор принял эту любовь, почувствовал тепло, которое пронзало мечом самое сердце.

— И пузыри, Саша, не мать тебе дула, а — я, говорил, что мама научила, врал. В десять лет я работал у деда Тимофея: зимой — уголь ломом колол, а летом — на сайку и омуля ходил. Копеек же, которые он мне платил, хватало на самые маленькие радости: помадку сладкую тебе покупал, помнишь? А Игорьку — леденцы. Уголь один год такой мерзлый был, как гранит прямо, стукну — искры синие летят. Так дай, думаю, посильнее — да прямо по ноге со всей дури заехал, кость переломил — хромота на всю жизнь осталась. А где мать была? Не хотел я приезжать сюда с тех пор, как Машка у меня родилась. Она подарила мне новую жизнь: не я ей, а она — мне. Я поклялся быть самым лучшим отцом, самым, что есть на свете. Моя дочь не будет батрачить на деда, варить уток в перьях и смотреть на пьянки отца. Никогда.

Глава 2. Александра

Как только Сашке исполнилось восемнадцать, она поступила на филологический факультет в Таймырский колледж. На людях она говорила, что любит словесность, но истинная причина пряталась куда глубже: она пыталась улизнуть от своей тени, от брошенной девочки, от прошлого, которое настигало ее снова и снова.

— Витька уехал в Москву, — тихо произнесла она, глядя, как Соня раскладывает косметику. В голосе Саши звенела тонкая, едва заметная трещинка: Витька не просто уехал — он сбежал, оставив Сашку одну разгребать завалы маминых истерик.

— А может, мы к нему поедем? — оживилась Соня, не поднимая глаз от зеркала. — Москва как-никак, там столько всего! И магазинов вагон. А, Сашка?

— Нет, Софа, у нас другая жизнь, — усмехнулась Саша, чувствуя, как к горлу подступает знакомый ком. — Витек как из Диксона уехал, так вообще не знается с нами. Мы для него — как старый балласт.

— Ну как знаешь… Ну что? Сегодня пойдем с ребятами?

— А Тимоха будет?

Сердце Саши предательски екнуло.

— Да, куда же ему деваться, будет. Он знает, что ты в него влюблена.

— Пойду. И пусть знает.

Наступил долгожданный вечер и время для платья. Сашин гардероб был весьма скромен, поэтому пришлось одолжить Сонино платье. Длинное в пол платье с высоким горлом и коротким рукавом. Закрытая, неприступная крепость. Соня же, словно нарочно, выбрала черное, с рукавами из невесомого шифона, глубоким декольте и короткой юбкой —  безупречное по ее мнению.

Ребята собрались у входа в клуб: толпа гудела, как растревоженный улей. Соня, Сашка, Тимофей и Дима проскользнули внутрь, и звуки музыки позволили на мгновение отключиться от всех мыслей.

Саше жадно тянула коктейль за коктейлем, пытаясь заглушить ту пустоту, что зияла внутри, огромную дыру, которая каждую секунду напоминала о себе. Кисловатый сироп кокоса на языке сменялся тошнотворной, металлической горечью. Пространство вокруг начало предательски плыть. Неоновые вспышки стробоскопа резали глаза, превращаясь в тысячи острых осколков. Ей внезапно стало нестерпимо, до дрожи в коленях, плохо, казалось, что толпа вокруг сжимается, поглощая ее, пол стал уходил из-под ног, а стены —  медленно и неотвратимо заваливаться. Сердце колотилось где-то в горле, сбивчиво и панически, поднималась холодная, черная волна детского страха.

— Витя… ну где же ты, когда так совсем плохо… — прошептала Саша и начала пробираться к выходу.

— Эй, девушка! Отойди от перил, тебе сказано! — раздался грубый крик охранника.

Саша испуганно вздрогнула и отошла в сторону. Села на холодный бетонный бордюр, достала сигарету и щелкнула кнопкой зажигалки. Она прижалась подбородком к левой руке, вглядываясь в темноту, чувствуя себя маленькой, ненужной и бесконечно одинокой.

Из клуба вывалились Соня и Тимофей. Тимофей держал Соню за талию — крепко, по-хозяйски. Соня смеялась, запрокинув голову, и ее густые, тяжелые локоны рассыпались по плечам.

Саша смотрела на них, и мир вокруг безвовратно рушился. Самым страшным было не то, что между ее единственной подругой и парнем, которого она тайно, отчаянно любила, вспыхнуло что-то настоящее. Самым страшным было то, что Соня знала. Соня видела, как Саша смотрит на Тимофея. Соня знала о ее хрупкой, спрятанной надежде — и все равно выбрала его.

Внутренняя вселенная Саши не просто дала трещину — она взорвалась мелким, колючим стеклом. Все, к кому она пыталась привязаться, либо бросали ее, либо предавали. Это была ее суровая реальность. Она поняла это еще в юности, когда Витька, не сказав ни слова, растворился. Когда мать-маятник то душила ее объятиями, то кричала без остановки.

В восемнадцать лет Саша решила, что спасение — в бегстве. Чтобы выжить, надо бежать. Она собрала рюкзак, уехала в другой город и поклялась, что больше никогда не оглянется назад. Она наивно верила, что семью можно выбрать. Что где-то найдутся те, кто будет любить тебя просто так, без всяких «но» и условий, без оглядки на твои шрамы. Поступила в колледж, нашла новый дом, построила иллюзию безопасности. Но, сидя на холодном бордюре и глядя, как Соня и Тимофей растворяются в ночи, Саша с горечью поняла: от себя не убежишь. Ты навсегда остаешься наедине со своими страхами.

 

Игорь

В суровом Заполярье выбор профессий был невелик, вот и Игорь, едва окончив школу, вписался в этот местный механизм подсобным рабочим. Его руки, казалось, были сделаны из того же холодного металла, что и вагонетки: он таскал грузы, следил за инвентарем и ловко, без лишних слов, устранял поломки. Основным плюсом в его работе было то, что трижды в день кормили и жилье давали отдельное.

С матерью Игорь жить не хотел. Его «семьей» стали мужики, которым было сильно за сорок, — оплывшие, с одутловатыми лицами. Они жили в шумном мире, где матерная ругань заменяла разговоры, а в конце смены в граненые стаканы плескали разбавленный спирт.

— Давай, для согрева, — сказал бригадир, протягивая стакан.

— Нет, дядь Коль, не хочу, — голос Игоря был ровным, без тени отвращения или осуждения. Просто констатация факта. — К матери обещался зайти.

Игорь накинул куртку, натянул шапку и вышел со склада. За день бетонная и угольная пыль так плотно оседала в легких, что к вечеру приходилось дышать по-собачьи — прерывисто, мелко, без глубокого вдоха. Игорь начал жадно, механически хватать холодный воздух, а затем сухо откашлялся, сплюнул черную мокроту в сугроб и побрел вдоль серых домов к матери. В его душе не было ни предвкушения, ни тягостного долга — лишь необходимость выполнить пункт распорядка дня.

В доме было тихо. Половицы у входа прогнулись под тяжестью лет, а дверь в прихожую косилась на петлях. Игорь прошел вглубь, ступая беззвучно, и крикнул в полумрак:

— Мам, ты дома?

На кровати, накрывшись двумя ватными одеялами, спала мать. Воздух в комнате был густым от запаха табака, кислого перегара и застарелой духоты. Игорь ни поморщился, ни вздрогнул. Его лицо оставалось неподвижным, как маска. Движения были выверены, как у робота-уборщика: он молча убрал со стола грязные тарелки, протер липкую поверхность тряпкой, заварил чай и только потом подошел к кровати.

— Опять ты… Все ходишь и ходишь сюда, — пробурчала мать, не открывая глаз.

— Мам, это я, Игорь.

— Отца не видел? Ушел утром, до сих пор не вернулся.

Игорь посмотрел на ее красное лицо. В его глазах не дрогнул ни один мускул, не вспыхнуло ни жалости, ни раздражения, только —  звенящая, бесконечная пустота.

— Мам, он умер восемнадцать лет назад.

— Врешь все, — она махнула рукой, отворачиваясь к стене. — Ходишь сюда и врешь мне. Вам лишь бы наливали.

— Видел я его, — ровным, лишенным интонаций голосом продолжил Игорь, не желая тратить силы на споры. — Сказал, позже будет. Пойдем чай пить.

— Раз так… наливай. На холодильнике еще стоит грамм двести. Выпью и пойду ужин готовить, отец придет, а есть нечего.

Игорь не стал ее переубеждать, молча достал бутылку, налил. Ему было абсолютно все равно, что она пьет. Ему было все равно, живет она или умирает, помнит его или нет. Он просто продолжал теплить в ней жизнь, мать все-таки. Когда мать допила, и ее тяжелая голова упала на стол, Игорь отнес ее на кровать, накрыл одеялом, погасил свет и вышел на кухню.

Он знал, что в среду надо снова зайти. Принести хлеба, макарон, тушенку, потому что полки на антресолях совсем опустели. Каждые два-три дня он приходил сюда убирать и готовить. Делал это на чистом автомате, по инерции, словно заводная игрушка, у которой давно сломался заводной ключ, но колеса еще крутятся по старой памяти.

Нельзя было сказать, что Игорь вообще что-то чувствует. Его сердце, казалось, затянуто толстым слоем вечной мерзлоты: на работе он безупречно справлялся с обязанностями, заботился о матери, писал Сашке — строчки выходили ровными, правильными, но в них не было ни одного лишнего, теплого слова. Он делал всё, как делают все. А по вечерам, после работы, ставил на плиту чайник, заваривал в кружке зеленый чай, пил его, не чувствуя вкуса, и ложился спать.

Темнота забирала его без сновидений. А после сна наступал новый день — серый, холодный и точно такой же, как вчерашний.

 

Глава 4. Мама

Катерина сидела у окна, в которое заглядывали бледные, еще не знающие, что такое солнце, зимние сумерки Диксона. В ее руках был гребень с редкими зубьями, и она медленно проводила им по густым, непослушным прядям Саши. От волос девочки пахло теплым молоком и чем-то неуловимо родным. Катя обожала детей: для нее они были не просто ярким солнцем «на Краю света», а живым, пульсирующим смыслом жизни.

— Я каждый день благодарю Бога за такой подарок, за тебя и детей, — прошептал Михаил, подойдя к жене.

— Миш, ну будет тебе, — улыбнулась Катя, не переставая расчесывать волосы дочери.

— Катюш, мне порой страшно бывает так все потерять: я люблю тебя до дрожи, детей просто обожаю, и с нетерпением жду, когда в нашей семье будет еще одна веточка.

— А я знаю, что это мальчик, чувствую, — Катерина отложила гребень, дотронулась теплыми ладонями до живота и посмотрела на мужа. В ее глазах, еще не знающих грядущей тьмы, отражался лишь свет лампы и бесконечная нежность.

Катя подошла к Мише и обняла его за плечи, прижимаясь щекой к грубой, пахнущей машинным маслом телогрейке. Тепло, которое отдавал муж, Катя всегда чувствовала так остро. Это было тепло, которое не пробирал ни один полярный ветер, и она была уверена: вот оно, самое настоящее счастье.

На кухню донесся грохот из комнаты и крики Вити: «Давай, защищайся!», снова — грохот.

— Ну сорванец растет, — засмеялся Миша.

— Да уж. — Катя подошла к столу и накрыла сковородку с ужином вафельным полотенцем. — Миша, ты, когда отходишь в море?

— На выходных. Команда небольшая, со мной еще Козлитин с сыном и Егорка. Козлитин снасти уже месяц собирает и задерживает всех.

— Любит он это дело, покой обретает в море, — кивнула Катя. Налила в толстые кружки чай, достала банку с медом, особенно ценным в этих краях и позвала детей.

В субботу она проводила мужа в море. Стоя на крыльце, смотрела, как удаляется знакомая фигура, пока ее окончательно не поглотил туман, направилась домой. Там ждала уборка и целая гора белья, сколько ее не разгребай — все равно бесконечная кипа. В этом климате одежда изнашивалась и пачкалась с неимоверной скоростью, только и успевай привести в порядок.

День клонился к закату, вернее, к той густой синеве, которая на севере заменяла ночь. Дети собирались ложиться спать, натягивали свои пижамы. У Сашки была, наверно, самая яркая пижама во всем Диксоне — с вышитыми медвежатами. Отец часто ее баловал покупками: то шоколадные монетки где-то на базе достанет, то шапку с бубенчиками принесет.

С утра в дверь, без стука, ворвалась соседка Наташа. На ее плечах таял снег, а на лице — ужас. Катя медленно опустилась на табурет, руки бессильно шлепнули по коленям. Говорить было лишним: все стало понятно по безумному, бегающему взгляду соседки.

Катя закричала — не своим голосом, а диким, звериным воем, от которого задрожали стекла, и из глаз брызнули горячие, обжигающие слезы.

— Егор вернулся с Козлитиными… А с Мишкой беда случилась, — тараторила Наташа, хватая ртом воздух, словно рыба на льду. — Волна, штормить начало… За борт упал. Мужики кинулись спасать, круги кидали, да поздно было. Течение…

Схоронить Мишу не сразу удалось: земля промерзла намертво. Полгода его тело, обернутое в брезент, стояло на сваях на местном погосте, ждали лета, когда можно будет откопать могилу. Именно это и добило Катю окончательно: она знала, что он там, застыл в ледяном плену, пока она живет, дышит и растит детей.

В дом пришла тишина. Оглушающая, звенящая, давящая на перепонки. День за днем мама становилась все угрюмее, ее лицо осунулось, а глаза потухли. На восьмом месяце, измученная горем, она родила Игорька. Мальчик родился слабым, все время кричал — тонко, жалобно, словно чувствуя, что пришел в этот мир слишком поздно. Его крик не вызывал в Кате нежности, он лишь бередил свежую рану, напоминая о том, кого нет.

По ночам, когда дети наконец-то засыпали, Катя садилась на кухне. Наливала в стакан чистый спирт, разбавляла его на глаз и выпивала залпом. Обжигающая жидкость растекалась по пищеводу, и только тогда гасла боль. Она могла закрыть глаза и уснуть, видя во сне, как Миша возвращается из тумана.

Игорьку исполнилось шесть месяцев, Мишу наконец предали земле. На лице мамы, еще недавно цветущей тридцатилетней женщины, прорезались глубокие морщины, в глазах поселилась бездонная, черная печаль, а алкоголь стал обычным, будничным лекарством. Появились новые друзья — такие же потерянные и сломленные, которые составляли по вечерам компанию Кате: они пили и выкрикивали слова песен. И только тогда Кате не доводилось слушать свои собственные мысли и казалось, что боль наконец-то отступает.

— Витек, иди сестру с братом уложи, — бросила она сыну.

— Мам, а долго еще дядя Коля со своей женой у нас сидеть будут? — тихо, но с нарастающей обидой спросил Витюша, стоя в дверях. — В прошлый раз я никак Игорька не мог уложить, орет он, спать не может, шумно у нас…

Катя медленно подняла на сына тяжелый, остекленевший взгляд. В нем не было материнской теплоты, только глухое раздражение.

— Иди, давай. Делай, что говорят. Не тебе, щенок, решать, что и как будет в этом доме.

Когда в Диксоне бывала полярная ночь, в итак холодном доме, воцарялась кромешная, липкая тьма. Тьма, о которой было не принято разговаривать, которую старались не замечать, но которая проникала под кожу.

Летели тяжелые хлопья снега, с глухим стуком разбивались об окна, словно пытались пробиться внутрь. Дом медленно умирал вместе с хозяйкой. Он стал тем местом, куда больше не заходят с хорошими новостями.

 

Прощение

Виктор, Игорь и Саша стояли в старом родительском доме — впервые за столько лет все вместе.

— Витя, — сказала Саша, — мы — семья. Не лучшая, но какая есть. Я очень тебя люблю и думаю, мама тебя тоже любила. Она была убита горем. И последние пять лет только и говорила о том, что винит себя за то, что не дала нам материнской нежности, что украла твоё детство. Она съедала себя.

Виктор заплакал — заплакал как никогда. Наконец, за долгие годы жизни, за годы нестерпимого бремени, он почувствовал, что готов скинуть с себя этот балласт, что тянуть его уже больше нет сил. Слёзы лились потоком, он всхлипывал и ревел, как ребёнок, уронивший мяч за соседский забор. А за тем забором — злая собака, и ты понимаешь, что мячу суждено сгинуть за этими высокими преградами.

Виктор закрыл лицо ладонями, его широкие плечи сотрясало беззвучное рыдание. Этот огромный, самодостаточный мужчина, который был щитом и опорой для всех, стал походить на побитого мальчишку. Камень с души начал сползать ниже, ком в горле стал уходить. Сердце сжалось так сильно, что было слышно, как шумит кровь по сосудам. Виктор со всей лаской обнял Игоря и Сашу.

— Мы выжили, выросли, и мы есть друг у друга. И это всё, что имеет значение, — прошептала, всхлипывая, Саша.

Прощение матери и принятие братской любви не были светлыми и лёгкими. Это было похоже на ампутацию без наркоза: пришлось отрезать от себя кусок ярости, боли и обиды, которые долгое время служили им защитой.

За окном бушевал холодный ветер, но впервые за много лет в этом доме стало тепло и по-семейному уютно. Они сидели втроём за кухонным столом и пили чай, пожалуй, самый вкусный чай за последние пятнадцать лет.

Игорь достал старый семейный альбом: на пожелтевших страницах жили люди, которых уже не вернуть: мать молодая, ещё не сломленная, отец с улыбкой, они сами — дети, без шрамов, без молчания, без слов, которые однажды разрубили их жизнь пополам.

— Смотри, — тихо сказал Игорь, проводя пальцем по фотографии. — Мама ведь умела смеяться.

Виктор кивнул. Ему хотелось сказать, что он помнит. Что он помнит, как она пахла блинчиками по утрам, как пела на кухне, но вместо этого он только сильнее сжал чашку в ладонях.

— Я не успел, — выговорил он наконец. — Не успел сказать ей, что не ненавижу. Что я просто… не знал, как жить с тем, что случилось.

Саша положила руку ему на плечо.

— Она знала, Витя. Может, не сразу. Может, слишком поздно. Но знала.

Виктор посмотрел на брата. В его лице было столько лет одиночества, что стало больно дышать, обнял его — так, как не обнимал никогда: не из вежливости, не из жалости, а потому что это был его брат. Единственный человек, который помнил тот же дом, те же стены, тот же запах детства.

— Простите меня, — сказал Виктор.

Игорь и Саша долго молчали. Потом Игорь кивнул:

— И ты меня прости. Я злился. Я думал, ты бросил нас. А ты просто пытался выжить.

Их объятия были неловкими, крепкими и по-детски отчаянными. Саша расплакалась снова, но теперь без тоски. Будто вместе с ними плакала и сама память — обо всём, что нельзя было исправить.

В ту ночь они не спали. Говорили до рассвета: о матери, о детстве, о том, какими они могли стать, если бы жизнь не сломала их так рано. А утром, когда небо за окном стало серым и тихим, пришла тетя Наташа и принесла старый помятый конверт и передала Виктору. Тот открыл его дрожащими пальцами.

Внутри было всего несколько строк:

«Витенька, если ты когда-нибудь прочитаешь это — знай: я любила вас всех. Я не умела быть хорошей матерью, не смогла защитить вас. Но я никогда не переставала любить. Прости меня, если сможешь. И живи, пожалуйста, живи. Береги Сашульку и Игорька. Вы — мое сердце».