Рукописи не горят

Мы прячем их в тайных подвалах сознанья,
Где сыро и глухо, где стынет тоска,
Где строчки — не буквы, а тени дыханья,
Где память тихонько течёт сквозь года.

Мечты — как закладки в неначатых книгах,
А страхи — как кляксы на белых листах,
Упущенным счастьем в забытых архивах
Исписаны души при тусклых свечах.

Их хочется сжечь, чтоб дотла растворились,
Чтоб стало свободно, чтоб стало легко,
Чтоб в пепел истлевши, они превратились…
Но пламя не спустится так глубоко.

Они не горят, просто тлеют, свернувшись
Узлами под рёбрами, в сгибах ночей.
Они прорастают, к огню прикоснувшись,
Терновой стеною в железо костей.

То фразой, забытой, то детским рисунком,
Что спрятан в давно пожелтевшем столе,
То голосом, тихим, который, как будто
Дарил утешенье и радость тебе.

Они не горят, они ждут возвращенья,
Когда перестанешь их прятать и жечь.
И в самой глухой, в самой чёрной минуте
Ты слышишь их шёпот — как первую речь.

И вдруг понимаешь, что в нем нету фальши,
В нём летопись самой изнанки души.
Из пепла достав свою рукопись, дальше
Её без сомненья и страха пиши.

Противоядие

Ты помнишь, как входила горечь в кровь?
Не каплей, а колючим едким градом.
Ты думала, прощая вновь и вновь,
Что, значит, так кому-то было надо.

Обида как прозрачный, мутный яд,
Она не убивает в тот же миг.
Она течёт, меняя вздох и взгляд,
И каждый твой протест — её родник.

Ты носишь эту тяжесть в позвонках,
Она осела каплями на коже.
Ты говоришь: «Я всё держу в руках»,
Но едкий яд ночами сон тревожит.

Прощение, увы, не сладкий мёд.
Оно горчит и жжёт и на языке.
Оно, как шторм, обиды унесёт,
Лишь слабой болью стихнув вдалеке.

Не для того, кто ранил — для себя.
Не ради мира — ради чувств внутри.
Ты выпиваешь зелие до дна,
Чтоб в сердце вновь свободу обрести.

Не забывая, но бросая ждать.
Не оправдав, но сняв с себя броню.
Простить — не «всё с нуля начать».
Простить — сказать «Я всё ещё живу».

И яд выходит потом и слезой,
И тишиной, и новым утром где-то.
И ты стоишь уже не под грозой,
А просто дышишь — и не ждёшь ответа.

Внутренний дом

Я долго блуждала в глухих коридорах,
Пропахших дешевым чужим табаком,
Неясная речь, в монологах и спорах,
Скрипела за дверью под прочным замком.

То жарко от дыма, то холодно так,
Что стены трещат, как замёрзшая глина.
И каждый сустав — то ли друг, то ли враг,
И каждая кость — как дрова для камина.

С годами скитаний фундамент просел,
Дав трещины кожи в засаженной клади.
И дверь, покосившись, слетела с петель
Явив всё, что ранее прятала сзади.

Теперь я услышала четкую речь —
Речь вздоха, речь нерва, пульсации крови
Кран жизни, открывшись, впервые дал течь
Сознанью и свету, сомненьям и боли.

Я окна открыла, впустив сквозняки
Нелепых ошибок и смелых желаний.
Об тесные стены разбив кулаки,
Свой дом озарила лучом ожиданий.

Утро после

Рассвет не ворвался — он тихо вошёл,
Ступая босыми лучами по полу.
Вчерашнее «завтра» с собой переплёл,
Оставив в душе лишь насечки и сколы.

Ты слышишь теперь то, что раньше пугало:
Как дышит забытое время в углу,
Как тиканье стрелок, устав, угасало,
Как пульс ускорял ровный бег на ходу.

Ночь кончилась, как и закончился список
Тревог, что ты словно пластинку крутил,
Ты выдохнул их — и в ладонях повисла
Не тяжесть, а тень от угасших светил.

Всё встало на место… Сценарий размечен,
И четкость его не страшит, а бодрит.
Рассвет настаёт потому что он вечен.
И больше сомненье внутри не дрожит.

Вот утро. Вот ты. Без оглядки на «если».
Открытые веки, свободная грудь.
Ты пьешь тишину, сидя в солнечном кресле,
И снова себе позволяешь вздохнуть.

Черное зеркало

Ты вновь ныряешь в бездну монитора,
Где грязь чужих событий льется в такт.
Там каждый день — очередная ссора,
А каждый пост — неподтвержденный факт.

Ты тонешь глубже, подпирая щёку
Вспотевшим от волненья кулаком.
Ты в курсе чужих браков по расчету
И кто кому продал недавно дом.

Здесь любят кровь, замешанную в тексте,
Здесь каждый пиксель — лжец и интриган
И ты, ступивши в грязь на ровном месте,
Невольно попадаешься в капкан.

За черным зеркалом теряя окруженье,
Забывши звук реальных голосов,
Смотрясь до одури в кривое отраженье
Ты мир вокруг стираешь без следов.

Как выглядят соседи по площадке?
И как зовут мальчишку во дворе?
Кто приютил бездомную собаку,
Скулившую в подъезде по весне?

А мир живет, пусть без тебя, но все же…
Пока чужие ты копал посты́,
Тот, для кого реальность чуть дороже,
Вскопал пустырь и высадил цветы.

Экран потухнет, мир вернется снова,
Стерев чужие сплетни и грехи,
И ты вдруг осознаешь с полуслова,
Как отраженья в зеркале глухи.

Обнимешь близких, но не ради лайков,
Вдохнешь дурман житейской суеты,
Соседа встретивши, присядешь на лужайку,
Заметив вместо пустыря цветы…

Ателье

Не понять мне нынешнюю моду…
Лица превратились в ателье.
Хая «криворукую» природу,
Люди, а-ля «бьюти-сомелье»,
Кинулись кроить её лекала,
Штопать все огрехи в естестве.

Здесь глаза подшить к затылку шире,
Здесь подправить скулы поострей,
Нос приделать, чтоб как в модном мире,
Ну, и губы, чтобы попухлей…
Ещё мозг под общие стандарты,
Лишь бы стать стандартным поскорей.

Ателье работает в три смены,
Шьёт иглой несовершенный вид,
Полирует и фасад и стены…
Чтобы был приглядным индивид
Требуются в лицах перемены,
Что дано природой — неликвид.

И с конвейера, сшитые по норме,
Тиражами в сотни тысяч лиц,
Сходят однотипные по форме
Облики гламурных светских львиц,
Укрепляя самомненье в корне
Ставших жертвой данности девиц.

Прозябают фабрики культуры,
Сплошь в долгах заводы доброты,
Но таков уж тренд людской натуры:
Не боясь душевной пустоты,
Упиваясь вычурным фасадом,
Иссыхать от жажды красоты…