***

За шагом шаг, не думая о будущем,
Беспечно задом в бездну пятилась судьба.
Дано ль кому презреть законы Ньютона?
Ведь своего сама не видит бездна дна.
Знак равенства поставив между памятью,
Недобросовестной к деталям иногда,
И милостью, что выклянчил на паперти,
С рукой протянутой, цепляя без стыда
Любого праздно мимо проходящего,
А, впрочем, грустные подробности не в счёт,
Не без своеобразного изящества,
Мрак подворотный навзничь падал на капот,
В тьму погружая без того гнетущую,
Судьбу, стоящую у бездны на краю,
Мрак всей своей расхристанною тушею,
Покорный сызмальства природному чутью,
Обрушился на город хищным коршуном,
Многоэтажки рыхлым боком давит вниз.
Зачерпывая звезды полной пригоршней,
Беззвучной поступью, похожая на рысь,
Ночь рыщет по проспектам, переулочкам.
Судьбе как бездну разглядеть в кромешной тьме?
Лишь ветер, что заходится в конвульсиях,
Тот самый ветер, сам себе что на уме,
Толкает в спину, удержать пытается
Судьбу от шага рокового на краю.
Осколки слов вдруг сложатся мозаикой,
В почти живую в простоте своей строку.

***

Власть не приемлет даже тени над собой,
Полутона, оттенки, отголоски, привкус…
Игра азартная без козырей, взапой.
Найдется ль в мире кто-то, выдержит кто искус?
И в оцифрованном пространстве пустоты
Не вдруг рождаются казенные аффекты.
Быт затеряется в объятьях суеты,
Заговорит с толпой публичным диалектом.
С кариатид у входа в прошлое сползут
Все драпировки, что скрывают ряд деталей.
Умы встряхнет вопрос: «В чем жизни этой суть?»,
Оставив веру нам в подобие скрижалей.
Иного воздуха вдохнуть и из речей
Извлечь одну всего, единственную строчку.
Прогонит память неугодное взашей,
В пробелы, вызревшие, вставив многоточья.
Дрейфуют мысли, ускоряя жизни шаг,
И постепенно входит в раж скупая рифма.
Куда ни сунешься – везде сплошной аншлаг.
Нам остается лишь искусство афоризма.

***

По жерлу водостока хлынет дождь,
Соединяясь с вешними ручьями.
Я — вбитый в стену, заржавевший гвоздь,
Вовнутрь проросший намертво корнями.
Гвоздь, на котором сушатся года,
Нанизаны на нитку друг за другом,
Размяты до субстанции вчера,
Прикрытые потрепанной дерюгой.
Всегда найдется истинный чудак,
Что пробует тот ржавый гвоздь на прочность.
Кому он нужен, от ведь не пятак?
Но одержимость всякая порочна.
Упорства чудакам не занимать,
До боли зажимают в пальцах стержень,
И тянут вразнобой и невпопад,
Но, как влитой стою, хоть и истерзан.
Расшатывают потихоньку гвоздь,
Срывая год за годом, теша память.
Мне эти чудаки, как в горле кость,
На теле клещи оставляют шрамы.
Но гвоздь не сдвинуть им на миллиметр,
Напрасные бесплодные попытки.
Всей массой тянут гвоздь зазря из недр.
Но чудаков находится в избытке.
И лишь минуты точат камни стен.
Со временем годов груз ощутимей.
Сеть трещин глубже каждый новый день.
Еще чуть-чуть — не выдержу нажима.

***

Шарахается мрак от фонаря.
Одна лишь ночь, да пьянка, без причины.
Под видом темно-красного вина,
Плескаются в бокале эндорфины.
Привычный с детства лестничный пролет,
Бетонной складкой собран под ногами.
К избитым ароматам штучный счет,
Озноб подкожный между этажами.
Ступеней ряд хромает, как строка,
Где рифма не подогнана в размеры.
В дверной глазок вползет исподтишка
Шум лифта, что давно не знает меры.
Хоть дробь дождя сегодня не у дел,
Его печалью не наполнить рюмку,
В ночи фонографический пробел,
Что в урну мною выкинут окурком.
На стенах марша мысль без запятых.
Читаю каждый раз… почти поэма.
С тузов опять заходит козырных
В квадрат окна вползающий зачем-то
Полночный звук далеких автострад.
Шальная ночь закончится похмельем.
Безмолвие квартиры нарасхват,
Дождливой ночью посреди апреля.

***

Как лаконична ночью тишина!
Привычный двор, до скола на асфальте.
Жизнь по квартирам жмётся до утра.
В ворота для игры пробьёт пенальти
Безродный ветер… Восемь этажей…
Макушки лип трепещут под ногами.
Следы вчера пролившихся дождей.
В проем домов свет фар, в проброс, рывками.
На лавке у подъезда рыжий кот,
Как в никуда глядит зеленым глазом,
Кот будто ждёт, что он сейчас придёт,
Тот, путь кому давно сюда заказан.
В конце квартала уличный фонарь,
Мигает…то потухнет, то зажжётся.
Бликует в свете мокрый тротуар,
Фонарное ругая сумасбродство.
Проглочен тьмой прожорливой проспект,
Шаги прохожих вдаль уносит эхо.
Эпизодичный звуковой эффект,
Почти что чист, лишь мелкие огрехи.
Затихнут звуки где-то вдалеке.
Шагну в нутро уютное квартиры.
Останется, распластан на земле,
Полночный двор, пустынный, тихий… сирый.

***

Возьмешь ли слово в оборот?
От домыслов какая польза?
У дня забот невпроворот,
А ночь так просто встала в позу.
Терять минуты на дела?
Земная жизнь и так с овчинку.
У ночи фишка – тишина,
Мистическая чертовщина,
И относительный покой.
Разделит фразу запятая.
Гул улиц бегло, вразнобой,
Нить за иглой не поспевает.
Грешат претензией года,
Но не к себе самим, однако.
Не тонкий смысл, всё ерунда,
Обыкновенная сермяга.
Стихами промышляет ночь,
Гармония, мол, музы, рифмы.
Сама же выпить бы не прочь,
Скрывая буйный нрав за ширмой
Благочестивой тишины.
На дне бокала — сушь теорий.
Как поглядеть со стороны,
Так ночь прям гуру аллегорий.
Основа всех стихов – строка.
Пробел останется пробелом.
Сквозняк скользнет исподтишка,
На окнах тюль растреплет белый.

***

Речь с головой нырнет в скороговорку,
Абсурдностью осев на языке.
Безадресно проспект уходит «в горку»,
В дождливом растворяется мазке.
Дорожных знаков исповедь немая.
Перелистнет асфальт дома «не в ряд».
Черемух цвет остался где-то в мае,
Сейчас у улиц липовый наряд.
Смог сказанного вслух уносит ветер,
Мешая с чувством, вынянченным мной.
Одно из генетических наследий,
Повсюду хаос сеять за собой.
Таращит зенки глупая ворона,
Качаясь на ветру на проводах.
Со всех сторон теснит асфальт газоны,
Увязла тротуаров сеть в речах.
Вербально день сейчас закономерен,
Обогатился вдвое лексикон.
На небоскребы променяв пещеры,
Поставил город тишину на кон.

***

В тиски квадрата взят пробел в домах.
Ждут в урнах груды пластиковой тары.
День вечереет прямо на глазах,
В мрак погружая метры тротуаров.
На ночь примерил сумрак-модельер
Венеры амплуа Антиохийской.
Вдруг выхваченный светом фары сквер,
Хватается вовсю за самостийность.
Внезапно накативший диссонанс,
Поглотит тонко выданную ноту.
Хоть перешел легально на фриланс,
Шум уличный всегда живей в субботу.
Оспаривая символ тишины,
Он прочно впаян в платы телефонов.
Смысл, выраженный шорохом в ночи
И музыкой из кожаных салонов.
Подстроившись под веянье веков,
С годами как-то постарело время.
Скупые перспективы у того,
Не по себе несет кто в горсти бремя.
Речь плавно перекинется в леса,
Вдруг становясь дремучей и корявой.
Местами поменяет полюса,
Ночь, чувствуя себя сегодня правой.
Пульсируют по венам крохи дня,
Размятого в чужой руке печеньем.
Обрывки, отголоски, суета…
Баюкает ночь мир прикосновеньем.

***

Когда б не маятник пудовый,
Бежали стрелки круг быстрей.
Оскомину набила повесть,
Фильм по которой горсть грошей
Не соберет в прокате. Дворник
Метет опавшую листву,
Бранясь под нос: «Мусоросборник
Забили дрянью. Вот ведь тьфу!
А мне теперь пахать в две смены, —
В хламину пьяный Диоген, —
«Так ведь сегодня воскресенье, —
И темя чешет, — Что ж, уик-энд!».
Вокруг темнее час от часу,
Без пробок въехал город в ночь.
«Вот ведь бездомная зараза.
А ну пошла отсюда прочь!
Ну, что ты ходишь вслед за мною,
С глазами полными мольбы?
Вот как огрею я метлою.
Ты, пес, напрасно не скули.
Где потерял клок шерсти, братец?
Ну ладно, на вот бутерброд».
Не знает, что уж выбран агнцем.
Судьба, пустившая в расход
Давно расставила все точки.
Лишь на минутку в магазин,
Прям в тапках… эти заморочки…
Куда летел так, сукин сын!
Не перестанут падать листья.
Такой же пьяный Диоген,
Метлой орудуя, как кистью,
К подошвам не прилипший тлен
Сметает, матерясь негромко.
На дне бокала копит век
Песчинки лет, заполнив емкость
На треть, безмолвию поверх.

***

В камине раскалённый шепот дров,
Подолом пол метёт тень домовитая.
В окно звук засидевшихся шагов,
Непролитого ливня привкус приторный.
Луна в окне — размытое пятно.
С экрана улыбается нездешняя,
В формате повседневного кино,
Наполовину прожитая, грешная,
Обыденная суетная жизнь.
От этой ночи все в себе до шороха.
Смотрю на невозделанный мной лист,
Один из многих, в бесконечном ворохе.
Он чист, пока живет сам по себе.
Канцеляризмом слов пока не тронутый.
Глоток один ванильного фраппе.
Сама себя ночь нынче держит в тонусе.
Цитат Библейских не приемлет лист.
В пробелах затерялась осень рыжая.
Слова сырые, смысл и тот ершист,
И многоточий след во всеуслышанье.
Шагов последних затихает звук.
Безжизненной абстракцией беззвучие,
Из серии каких-то лженаук.
Впрок надышаться ночью не получится.

***

Изрядной гематомой век
Распух от чувственных утех.
Похож на маятник Фуко,
В игривом стиле рококо,
Кружится по орбите мир,
Затертый до винтажных дыр.
И обречённому уму,
Вдруг погружённому во тьму,
Осталось только ждать чудес.
«Воскресе!». Всяк несёт свой крест.
И на зубах хрустят слова
Песком, что принесло сюда
С библейских фиатных пустынь.
Напластование доктрин,
Нетленным чтобы сделать прах,
Принять бессмертие в умах.
Сегодня внятней нагота.
Не до конца жизнь прожита,
Но унести с собой нельзя
В руке зажатого пера.
Бумага стерпит след чернил.
Мучительный впитала пыл
Строка. Последний этот вдох
Переживет чреду эпох.
Потомки пусть гадают вслух,
О силе неподдельных чувств,
Застывших в рифмах и словах.
Весь мир в каких-то в двух строках.