РОМАН ВНЕ ЗОНЫ СВО              

 

ПРОЛОГ

 

  Про логику поведения и логистику человеческих чувств

Забористая весна дыбила остатки крупнозернистого асфальта на обочинах райцентровской жизни. Любимая, как и двести лет назад, гроза грохотала первым громом, как бы резвяся и играя, уже за пределами местного неба голубого.  Купол небосвода окормлял местность, исторически обозначенную как солнечное сплетение исторического края, а простой люд об этом и не подозревал.

На конечной автобусной остановке сосредоточилось разноликое скопище маршруток и маршрутчиков, таксомоторов и таксистов.  Конкурирующие водители в ожидании пассажиров спорили, не соблюдая социальной дистанции.  Неполиткорректно и стратегически горячились, обсуждая «жест доброй воли» – отвод наших войск из-под Киева четырёхгодичной давности.  Жестикулируя, таксисты рубили международную атмосферу шершавыми ладонями и сильно не верили Америке, заинтересованной в глобальной гегемонии, редкоземельных металлах и арктических ледоколах…

Некоторые из более степенных водителей-маршрутчиков не спорили, а лишь поддерживали приспущенными медицинскими масками свои вторые людские подбородки. Это –  бывшие пациенты ковид-палат, ждущие неизбежного ковида в форме омикрон и, ослабленные памятью, путающие его с Макроном.   Хотя какая разница: омикрон или Макрон, зловредный вирус или зловредный президент!  С президентами вообще беда:

– Им нужны только редкоземельные металлы, –  уверяли  таксомоторы. –  Всё равно, что Киев, что Канада, что Гренада…

–  Гренландия…   –  уточняли приспущенные медицинские маски.

–  Да какая разница! Ещё впереди будет этих Гренландий, Лапландий.

– Нам бы со своими Лапландиями разобраться.

– Сегодня датская Гренландия, завтра русская Арктика, чтоб ты понимал, – объясняли стратеги-«таксомоторы».

– Чтобы народ понимал, надо разъяснять. Народ устал…

– Паны дерутся, у холопов чубы трясутся.

–  Русские долго запрягают, но быстро едут.

Водители-аналитики не могли сойтись в мнении, когда это кончится и чем:

 – И по ходу друг друга перемалывают братья-славяне.  А кому это выгодно?

– Любителям редкоземельных металлов…

–  Вот и бьются: кто за идею, а кто за металл, за нефть, за газ.

– А бьются чем?  Оружием. От дронов до хаймерсов.  Самый выгодны бизнес – война…

–  Просто жировать нельзя, когда народу больно!

–  Потеряли, твари, берега! Легионеров, блин, покупают для русского футбола по цене самого современного истребители Су-57! Офигеть не надо!..

А это время со стороны местного аэродрома прострекотало звено не самых современных, но вполне убедительных «крокодилов» –  вертолетов ми-24.

Таксомоторы-международники, остепенившиеся мартшрутчики и примкнувшие к ним пассажиры проводили винтокрылые машины понимающими взглядами. Только возвеличившаяся над автобусной остановкой рекламная конструкция адекватно не отреагировала. Всё также изображала она вид лихой и придурковатый, дабы содержанием своим не смущать непритязательных потребителей контента. Всё также настойчиво рекламировались пластиковые окна, металлопрофиль, шаурма. У подножия же конструкции обосновала себе лежбище миролюбивая стайка бесхозяйных собак. Идиллия…

Под сенью рекламы и старых, но по-майски молодящихся тополей одна пассажирская старенькая «Газель» стояла отдельно и отличалась новыми задними дверьми.  В полости же тех дверей плотно залегало и безмолвствовало… самодельное взрывное устройство (СВУ). Как оно там оказалось – вопрос чисто технический.  И кому же сопутствовала эта адская машинка?

Так вот они – трое первых пассажиров утреннего рейса и водитель микроавтобуса, не вступавший в спор о международных отношениях и перспективах завершения СВО. Эти четверо в маршрутке были диаметрально разными людьми. Почти как четыре стороны света. Две особи – женского пола, две – мужского. Божьей волей, а точнее, бытовой необходимостью они были водворены в одно замкнутое пространство. И в том пространстве – собственно, в самом микроавтобусе – незримо завязывались события трагического свойства.  Обыкновенный салон, а вовсе не, скажем, душманский зиндан или чан для закваски хлеба, или душная овощная теплицы, или спасительная камера КПЗ.  Хотя по ходу всё это может и возникнуть, как пойдёт…

И   да, все четверо некоторым образом были связаны с хутором Вольным, который возлежал на обоих берегах мутной речки Невольки.  Этот хутор, отдалённый километров на пятнадцать от райцентра Раздольного, поставлял в городское поселение трудовые резервы. Ну и снедь с полей и огородов, скотных дворов и курятников.

У каждого из этих четверых была своя хуторская история. А вот сейчас они сконцентрировались в маршрутке.   И ничто не указывало на то, что эту четвёрку –  всех вместе – захлестнёт кутерьма злоключений, а также поглотят приливы радостей. Но события сами собой выстраивались в гармоничный хаос: здесь и экспансия светоносных алюминиевых конструкций, и трепет беззаветной любви, и тайна детдомовской судьбы, и тёмные аллеи после глубокой обрезки, и свой «шелковый путь» лирического захолустья .  А ещё –  неполиткорректная реклама, гладиаторская предвыборная рубка, прабабушкины секреты выпечки хлеба, даже крушение овощных теплиц и Бог знает, что, и чёрт всё это побери…

Вот такая сюжетная канва, и вся – вне зоны СВО, хотя, как сказать…

Итак, первым, если смотреть по ходу движения маршрутки, был тридцатилетний Роман. Недавний эсвэошник, а ныне собственник и рулевой пассажирского микроавтобуса под непретенциозным именем «Газель».  Любопытно, что у него в биографии была своя газель, трепетная красавица с волоокими глазами Нина из Перми Великой.

Перед армией поехал Роман к старшему брату в Пермь. На большом кабельном заводе работал скрутчиком кабеля. Оттуда и призвали в армию. Служил там же, в Пермском крае. Там встретил неуставную солдатскую любовь Нину. После дембеля привёз её к себе домой в зону рискованного земледелия.  Но не сложилось…

На ум из FM-эфира пришла песня, которую он как бы адресовал Нине, уехавшей от Романа к себе на Урал с их сыном Егоркой:

                                «Здесь, над прудом, в убранстве золотом  

                                Мой сад встречает пасмурную осень. 

                                А ты покинула мой скромный дом, 

                               А ты уехала в край стройных сосен».  

Рулевой Роман с брутальной щетиной и с профессиональной небрежностью самоуверенного водилы рулил одной левой, невзирая на нахлынувшую лирику. Он лихо маневрировал в разночинном потоке транспорта. Виртуозно плясал одной правой ногой по педалям: газ – тормоз – сцепление. Левую ногу водитель старался не напрягать. Она постоянно ныла. Хотя культеприёмная гильза была подогнана добросовестно. Но сама культя давала о себе знать. Водитель старался не обращать внимания на протез, скрывающийся под джинсами в неразношенном кроссовке. Роман вообще учился не думать о себе как об инвалиде. Ну, так случилось, с этим надо жить, точнее без этого – без ступни… Живой и слава Богу! Правая рука Романа вальяжно лежала на рычаге коробки передач. Логика рулевого была проста и понятна, типа – держать руку на пульсе, а ногу – на газе. А так-то Роман на текущий момент был просто частником-извозчиком на межгороде.

Но это не гарантировало Роману спокойной жизни, и приключения, как и злоключения будут , его преследовать весьма активно.

Пассажир «Газельки» со сказочным именем Иван критически оценивал понтовитую манеру вождения Романа. Он понимал: если вдруг вспыхнет аварийная ситуация на дороге, водитель не успеет среагировать. Тогда – трындец!  К тому же, когда рука всё время на рычаге коробки передач, вилка и муфта трансмиссии автомобиля разбиваются. А ещё Ивана не то чтобы смущала походка как бы вразвалочку нового водителя, когда тот обходил свой микроавтобус, но обращала на себя внимание. Ну да пусть, такой походняк – каждому свой.  Иван всё оценивал в соответствии со своей логикой: следовать принципам разумной достаточности, рациональности и безаварийности. И до странности чужой походки ему не было дела, а вот по поводу аварийного стиля вождения, тут вопрос… А так-то Иван на текущий момент был просто сборщиком алюминиевых конструкций, которому под пятьдесят, и ехал сейчас на шабашку.

Но это не было его постоянным и основным занятием. На хуторе Вольном они с женой содержали внушительное хозяйство: бычки-кабанчики, куры-утки и прочие кролики.  Всё для трёх великовозрастных детей, пытающихся который год покорить столицу.

Марью, ещё одну пассажирку «Газельки», между тем одолевало предощущение аварии. Но виной тому – не манера вождения Романа и странность его походки. Просто она, Марья, испытывающая неожиданно ранние приливы-отливы и всякие тревожности, пребывала в преддверии возраста, когда баба – ягодка опять. Ягодная и плодоовощная тема, впрочем, преследовала её по жизни и логично внесла профессиональную деформацию в восприятие даров природы. Её логика была проста: форма овоща, фрукта или какой-то там травки должна соответствовать содержанию витаминов и микроэлементов. Ну, может, и психоактивного вещества. Это у неё – из неоднозначной молодости с увеселительной анашой. А так-то Марья на текущий момент была просто торговкой овощами с неявно выраженным частнособственническим инстинктом, и ехала трудиться на рынок большого города, где у неё был овощной ларёк.

Но это ей не мешало болезненно мечтать о всепоглощающей многосерийная любви на берегу недружественных курортов или хотя бы в пределе лирического захолустья райцентра.

Дарья, ещё одна пассажирка микроавтобуса, поистине – дитя природы молочно-восковой спелости из зоны рискованного земледелия. Она являлась очной студенткой Межрегиональной академии цивилизации.  Могла в равной степени называться вице-политологом, вице-маркетологом, да и, кстати, вице-мисс муниципального района… Могла, но не хотела называться. Она упорно покоряла региональную столицу вопреки всякой женской логике – с целеполаганием, последовательностью в действиях и желанием применять знания на практике. А так-то Дарья была на текущий момент просто красивой девушкой модельного роста и ехала на лекции в вуз-новодел.

Но у неё были конкурентные преимущества перед всеми попутчиками: это её папа Леонид Ильич. Фамилия, конечно, не та – просто Простецкий, но!.. И мать Лидия была, которую все знали, как Угрюм-река. И даже – единоутробный брат Эдуард, который, впрочем, воспитывался в детдоме и был для Дарьи отягчающим обстоятельством, как ей, эгоистке, казалось.

Впрочем, разве единоутробный брат – это отягчающее обстоятельство по сравнению с самодеятельным взрывным устройством эквивалентом 1 кг. тротила?

 

 

ГЛАВА I

 

1. Про статусный город, спрятанное взрывное устройство и дочь Леонида Ильича

Маршрутка Романа влилась в поток маятниковой миграции, распространяя пассажиров: по утрам – на работу и учёбу, по вечерам – обратно.

Межгородской маршрут пролегал из трудолюбивого райцентра в статусную региональную столицу, гордо вернувшую историческое имя –  Статград. Надо понимать – Статусный город.

Акустический динамик в маршрутке, звуковая катушка которого прямо выпрыгивала из корпуса, доказывал преимущества лучезарных пластиковых окон.  Динамику было пофиг, что пассажиры первого раннеутреннего рейса – не самые внимательные слушатели и не самые податливые потребители рекламы. «Газелька» же по ямочно отремонтированной дороге с полупустым салоном без натуги покоряла взгорок за взгорком, изредка подсаживая попутный народ из придорожных селений.

Региональная столица, амбициозная и чопорная, не особо жаловала нестатусных и не всегда прошеных гостей, гонимых желанием заработать и чему-то научиться в Статграде. Они, приезжающие, имели генетическую привычку передвигаться на общественном транспорте.  Даже если в чревах дворов их частного сектора и стояла на приколе демократичная продукция отечественного автопрома. По этим врожденным признакам Статград распределял пассажиропоток – избирательно и непропорционально. Многих – по городским чумазым окраинам в виде автомастерских и полустихийных рынков. Иных же – по вузам-новоделам, ведущим родословную от педучилищ и бухгалтерских курсов. Лишь единицы преодолевали жёсткий городской фильтр, ступая на глянцевые полы стильных офисов, придвигаясь к высоколобым кафедрам классического университета и проникая в торжественный полумрак коридоров власти.

Динамик в маршрутке между тем выдохнул всеми акустическими фибрами рекламное послание народу про лучезарные пластиковые окна. Он зашёлся в жалостливой песенке из ностальгического прошлого возлюбленной державы:

«Я в советском родился бараке,

Познакомился рано с нуждой…».

Волна аккордеонных всхлипов катилась поверх пассажирских голов, болтающихся в полудреме, как бутоны георгинов. Мелодия ударялась в тыльные двери маршрутки, ничуть не тревожа самодельное взрывное устройство эквивалентом в 1 кг тротила, покоящееся под дверной обшивкой. Мотивчик зависал узорными гроздьями над задними сиденьями. Как раз там расположились наши трое: амбициозная студентка – будущий политолог Дарья, мастер широкого профиля Иван и мелкая торговка бальзаковского возраста Марья.

Почему они предпочли задние сиденья, где особо ощущалась тряска,   ̶   сие неведомо и необъяснимо. Возможно, самодельное взрывное устройство, которое затаилось за дверной обшивкой, имело некое магнетическое антинаучное свойство притягивать жертвы. Короче, мистика какая-то…

Сквозь жалостливый дворовый фольклор пробился требовательный телефонный звонок и ущипнул резное ушко студентки Дарьи. Водитель Рома, чтобы не мешать юной пассажирке общаться по телефону, приглушил жалобы аккордеониста. Брутальный эсвэошник, предпочитавший дворовый фольклор, успевал следить и за дорогой, и за пассажирами в салоне –  через зеркало заднего вида.  Это он делал на правах ответственного пассажироперевозчика.

– Дарья, привет. Как дела? –  это отец Дарьин отец.

– Всё норм…

–Ты уже подъезжаешь к Статграду?

̶ Да… На первую пару успеваю. Ещё и в деканат заскочу.
У отца такой ритуал был – убедиться, что дочь благополучно добралась.

Ответственная студентка старалась никогда не пропускать лекции. Порой приходилось вставать в 5 утра, чтобы вовремя добраться до вуза.

Сегодня, как всегда, Дарья ехала грызть ежедневный гранит науки. Её мать, Угрюм-река, дочку на занятия не проводила. Она отдыхала после бессонной ночи, проведенной в своей теплице: боролась с пустоцветами огурцов народным способом. Эти усердные хлопоты мать закончила ближе к утру и отрубилась.

Отец Дарьи, носивший всё ещё многозначительное имя-отчество – Леонид Ильич и внедрявший пчелоопыляемые сорта огурцов в той же теплице, надеялся на разумны перепончатокрылых насекомых, а не на жену Лидию в деле использования пустоцветов. Потому располагал большим временем, чем супруга. И дочку свою, самостоятельную и самодостаточную, постоянно и деликатно опекал. Традиция такая у них…

Нынче в академии цивилизации должна быть внеплановая новомодная лекция по социальному дизайну. Обещано появление заезжего корифея науки.  Дарья, конечно, погуглила и чуть прояснила для себя, что за «пирожки с котятами» –  этот социальный дизайн. Оказывается, – «метод создания и преобразования организаций и социальных институтов». Эта заумь, щекочущая её амбиции, пока только и запомнилась… Но метод создания и преобразования – это то, что ей надо!

Ещё на выезде из райцентра маршрутка подобрала печальную женщину с тусклой причёской. Её провожала ядреная молодуха. Марья равнодушно скользнула взглядом по женщинам. Одна –  в парике, определенно угасающая и неопределённого возраста. Другая   ̶   пышущая во все стороны здоровьем молодка.

Торговка Марья переключилась на Дарью:

– Дружок с утра беспокоится? – лучистые морщинки на лице индивидуальной предпринимательницы выдавали природное любопытство, благоприобретенную хитринку и точные паспортные данные.

– Отец, – не повернув своего резного профиля в сторону соседки, ответила студентка Дарья.

–  А что не мать? – продолжала совать нос не в свое дело Марья.

«А мать – Угрюм-река»,   ̶  хотела ответить студентка, да смолчала…

–  А дружок, небось, есть. Или как это, по-вашему, бойфренд?

Этот вопрос никаким боком не относился к плодоовощному многообразию, коим торговала Марья на Гортанном рынке в Статграде. Она просто так спросила и не заметила, как была удостоена возмущенного взгляда студентки.

Марья уже думала о своём: как бы успеть перехватить партию свежих огурцов, выращенных планово-убыточными колхозниками в полуоткрытом грунте. А то запарилась торговать тепличными овощами – этими пестицидными монстриками. Покупатель нос воротит, типа: на вкус трава травой…

Гроздья жалобных куплетов угрожающе низко зависали над пассажирами с заднего сиденья:

«…Я в обноски тогда одевался,

Я питался водой и лапшой…».

А, кстати, о лапшеедах. У Дарьи никогда не было таких в бойфрендах. Она, конечно, абстрактно обращала внимание на мужской пол, но не на самовыразительных раннеполовозрелых ровесников. А на ребят повзрослее, которые, например, признают нейросети, но не впадают от них в алкогольную зависимость.  Однако таковых, самодостаточных, а не самовыразительных, на горизонте в академии и ближайших подступах не наблюдалось. Даже среди преподов.

А лично Марье, невзирая на ранние физиологические приливы, были интересны мужчины в соку – малопьющие и не слишком толстые. Типа этот работяга широкого профиля, что с ней трясется на заднем сиденье.  Вот только он «пешеход».  «Если у мужика нет хотя бы порватого «жигулёнка», то это – или закодированный алкаш, или вообще отстой, – считала Марья. – Интересно, как его зовут?».

– А я торгую на Гортанном рынке, – Марья сообщила это студентке, предвкушавшей тайны социального дизайна и абсолютно не интересовавшейся родом занятий торговки. Хотя её информация на самом деле была адресована мужику.

–  Если будешь там, четвёртый лоток справа. Очень удобное место, уступлю овощи по дешёвке, как землячке.

– Я вообще-то из дома вожу продукты, если остаюсь с девчонками на квартире. У нас всё – своё.

Дарья вспомнила ненавистный родительский огород, удушливую теплицу и мутно-голубой купорос на огуречной листве тропических размеров.

– Так ты студентка?

– Да. Что из того? – Дарья не удостоила взглядом торговку.

– А то, что бананам и гранатам не бывает импортозамещения. Всего своего не вырастишь, – безапелляционно заявила торговка. – А ваши девчонки, из института, всякий хабур-чабур покупают у меня.

– Из академии, – подчеркнула студентка и поёжилась от неряшливого «ха-бур-чабур».

– Да по мне хоть из ассамблеи ООН, – невпопад помянула Марья всемирный парламент, стараясь произвести впечатление на учёную фифу.

Дарья не отреагировала на политическую близорукость торговки, которая явно не врубалась, что в этой самой красиво звучащей ассамблее заседают сплошь недружественные или колеблющиеся члены. Студентка, взбодренная тряской, виртуально воспарила с заднего сиденья маршрутки прямо в умягченное привилегиями кресло парламента, пока – регионального. Без посредства социального лифта, о котором, возможно, будет говорить светило-гастролер сегодня на лекции в академии.  Будущий политолог, готовая буквально воспарить в законодательный орган, находилась в нетерпеливом ожидании своего звёздного часа.

Ждало своего, но кроваавого часа и взрывное безоболочное устройство, плотно зажатое в чреве задних дверей.

А Дарья продолжала мечтать и визуализировать мечты: «Всё реально! Надо только четко сформулировать цель и упорно идти к ней. Не отвлекаясь на родительские парники, на окраины пыльного райцентра, на тряскую маршрутку и текущие заморочки. А цель – попасть в проходную пятерку кандидатского списка молодежного крыла провластной партии – и я в депутатах!», – мысленно заключила студентка академии цивилизации.

Дарья упорно думала про высокие политические сферы, про гендерное равенство. В связи с этим возникали образы железной леди с туманного Альбиона, железной же фрау Меркель, янтарной, уже ископаемой, прибалтийской Казимиры и допотопной, но первоизбранной в мире женщины-премьер-министра Сиримаво Бандаранаике. Это отец побудил Дарью присмотреться к биографиям этих барышень. «У противников надо учиться, а не только критиковать», – сказал Дарье её политически подкованный отец.

Он, вынужденно ограниченный душный пространством своей теплицы и жизненными обстоятельствами, хотел видел в дочери будущего политического лидера. Трезво понимал, однако, что женщине пробиться в политике во сто крат труднее, чем мужчине. Потому и готовил исподволь её к ответственной, может, неподъёмной миссии. Да, конечно, все эти полит-тётки были разные и не сильно дружественные по отношению к нам.

«Вот Терешкова – да! Обидно, что у неё с пластикой лица что-то не то, но зато – живая легенда! – думала Дарья. – А может, написать самой Валентине Николаевне? Но что ей написать? Напроситься в помощницы? Спросить, как правильно девушке начать политическую биографию?».

А из динамика звучала жалостливая ностальгическая песенка аккордеониста про чужую партийную биографию:

«Там занялся партийной работой –

Забавлял пропагандой народ…».

 

2. Про карьеру комсорга, «уважение» номиналом 100 рублей и «люминий-чугуний» продолжаю читать отсюда

Мастер широкого профиля Иван отодвинул шторку на окне «Газельки». За стеклом небо возрадовалось солнцу, а, может быть, именно Ивану. Тот, услышав жалобную песенку про партийную работу, попытался вспомнить о забавах  пропагандиста из своей горбачевской юности. Забава случилась одна. Внезапно в конце второго курса избрали его комсоргом в техникуме. Внезапно – потому что бывший комсорг бросил учёбу и ушёл в новомодный кооператив. А в начале Ванькиного третьего курса «кузница кадров» – комсомол и вовсе самораспустился.

– А что мне делать? – пришёл Ваня к замдиректору по воспитательной работе, преподававшему по совместительству мелиорацию земель, отчего и  кликуха у него была – Мелиоратор. А так-то, по паспорту – Василий Яковлевич.

–  Жди указаний», – сказал полушёпотом Мелиоратор, почти не шевеля губами. – Может, ещё подпольно придётся работать. Историю комсомола учил же?..

– Ну да, учил, – как-то нехотя согласился Иван, смутно вспомнил, сколько у комсомола орденов и не мог представить себя подпольщиком. – Я тут взносы принёс. Куда их?

–   Мне в сейф, – произнёс тем же полушёпотом вероятный будущий руководитель подполья.

Он внимательно пересчитал невеликие финансы и собственноручно подписал акт, подтверждающий передачу денежных средств. Поставил штамп «Оплачено».  Вот и всё, на этом комсомольско-пропагандистская карьера Ивана завершилась.  У него долго ещё в бумагах болтался комсомольский билет, потом куда-то улетучился.

…Маршрутка тормознула перед категоричным шлагбаумом на посту ДПС. Обогнув закрытый шлагбаум, мимо проехала не сильно пафосная иномарка.  Прапорщику-постовому из-за руля небрежно помахал молоденький парадный полицейский с гламурной пассажиркой на заднем сиденье. Та почему-то цепко держалась за приспущенное стекло задней двери двумя руками, демонстрируя маникюр хищной раскраски.  Дарья, не признававшая маникюр в том числе из-за постоянной работы в теплице у родителей, иронично хмыкнула по поводу ярких накладных ногтей.

Водитель Рома, стараясь не утруждать увечную ногу, вывалился полновесным телом из кабины «Газельки» навстречу важно шествующему нетипично худому прапорщику-гаишнику. На заградительном бетонном блоке лежал плеер, из которого лилось:

«Здесь, над прудом, в убранстве золотом  

                                Мой сад встречает пасмурную осень. 

                               А ты покинула мой скромный дом, 

                              А ты уехала в край стройных сосен…»  

 

Эту душещипательную песню Роман не раз слышал на FM-радио, а теперь и здесь, на посту. Роману уместно вспомнилась Нина, которая, кстати, уехала в край стройных сосен – к себе на Урал.  Пасмурная осень из текста как-то не вязалась с изумрудным маем. Но это не помешало прапорщику и Роману обменяться ленивыми рукопожатиями. Таким образом водитель «оказал уважение» стражу дорожного порядка. Мастер же широкого профиля Иван чётко зафиксировал, как рукопожатный мент с непроницаемым лицом отправил в карман «уважение» в размере 100 рублей.

– Дай, Джим, на счастье в лапу мне, в такую лапу не давал ты сроду!   ̶   так Иван перекроил Есенина под мелкотравчатого мздоимца.

Мастеровой и сам был не прочь подшабашить. Сейчас он у начинающего бизнесмена в кооперативных гаражах подрядился монтировать алюминиевые конструкции. Случалось, продавал «налево» профиль или за дополнительную услугу брал дополнительную же оплату с клиента – разумеется, «мимо кассы». Но у мастера своя логика – он добирал то, что ему недоплачивал жадноватый Кабан, как называли работяги хозяина, внешне и по повадкам напоминающего этого всеядного зверя.

Динамик между тем трагически вздрогнул мембраной в заключительных аккордах:

«Не судите меня. Подскажите,

Как устроить мне долю свою?».

Иван подумал про свою долю, и вслед за этим полилась реклама про такие же конструкции, какие собирал работяга широкого профиля: «Для вас – любые изделия из алюминиевого профиля: раздвижные, поворотные, поворотно-откидные двери, светоносные конструкции»!

– Придумали ж – светоносные конструкции!  – хмыкнула Марья. – Знаем мы, что там раздвигается и откидывается, – из её уст это звучало как-то двусмысленно и пошловато.

– Правильнее называть: светопрозрачные конструкции, – вмешался мастеровой. – Я тоже с алюминиевым профилем работаю. Приходи лучше к нам, обслужим по полной программе.

– А мне он зачем, твой люминий?

– Старшина сказал – «люминий», значит, «люминий», – принял правила игры Иван.

–  А шибко грамотные пойдут грузить чугуний, – продолжила Марья на одной с Иваном волне.

Под шибко грамотной, вообще-то, подразумевалась студентка Дарья, но она этого не слушала, её уши заполняли беспроводные наушники. Нет, не с трансовым музоном и даже не инородном в тик-токе «Золотым кольцом».  Дарья слушала лекцию от крутого коуча о методе целеполагания.  А Иван да Марья между тем продолжали:

– Ну с чугунием понятно, –  сказала торговка. –   А огурцы пойдёшь разгружать? Дело магарычёвое.

Марья решила зафрахтовать грузчика прямо в маршрутке, хотя на рынке своих «докеров» было в избытке. Но у них «корпоративный сговор» – цену заламывают такую, что мама не горюй!

– О чём базар? Конечно, пойду, шабашка никогда не помешает, – с энтузиазмом воспринял предложение работяга. – А вот магарыча не надо!

Мастеровой упреждающе выставил ладонь как на известном плакате: «Водке – нет!».

–  С тобой всё ясно, – сказала Марья.

Она убедилась в своей догадке: «Точно – закодированный!».

Водитель Роман время от времени смотрел в салон через зеркало заднего вида. Он задерживался на утончённом отражении Дарьи, надеясь перехватить её взгляд. Это отвлекало от мысли про малоудобный культеприёмник протеза. Дарья тоже иногда ловила в зеркале отражение карих глаз Романа. Подсознание особи женского пола собиралось послать сигнал естественного эротического содержания здоровому телу. Но Дарья превентивно выдёргивала себя из насыщенного физиологией облака инстинктов, упорно возвращаясь мыслями к визуализации амбициозной цели. Полнеющие 30-летние водители (даже если они с правильными чертами лица и собственники маршруток) –  не попутчики ей в тесной кабинке социального лифта. В перспективе в личном плане у Дарьи –  самодостаточные зумеры второй молодости. Не принцы, конечно, на белых конях, но все же…

Естественно, Дарья беспощадно «отсадила» от себя водителя Рому с его будущим профессиональным простатитом и вечной райцентровской пропиской. И это она ещё не знала про неудобный культеприёмник и не видела его неэстетичную культю!  Б-р-р-р…

Понятно, что водитель из ряда претендентов на руку и сердце вычеркнут! Да и староват он – видно, ровесник Дарьиного старшего брата Эдуарда, хотя нет. Эдуарду поболее за тридцать. Своего единоутробного брата Дарья никогда не видела. О нём как-то полушёпотом говорила с соседкой бабушка: «От мелиоратора нагуляла…». Эдуард периодически возникал у Дарьи в мыслях.

Роман, прервав «алюминиевую» рекламу, как бы адресовал послание? Дарье от своего имени, включив регионально FM-радио. Из динамиков надрывно и опять же неуместно в утренние часы полилось:

                         «Ты думаешь, конечно, обо мне, 

                         Я знаю, хочешь от меня поступка, 

                         Я не на белом прискачу коне, 

                        А просто в дверь твою войду без стука». 

«Что за розовые сопли слюни? с утра!»  –  усмехнулась Дарья в адрес Романа, перестав думать об Эдуарде. Она вновь погрузилась в методику достижения своих парламентских целей.

А Марья в свою очередь думала о своих тепличных мутантах:  обвешивай покупателей, ублажай всякие потреб- и непотребдозоры надзоры?. Иван её вернул её к работе:

– Сколько по времени займёт перевозка огурцов? – обратился к овощеторговке Иван. – Мне надо позвонить шефу, предупредить, что задержусь.

– А что? Восьмёрку в табеле твой шеф не поставит? – хохотнула Марья.

– Обязательства перед клиентами. У нас всё строго по графику.

Марье подумалось, что мастер изображает из себя аккуратиста зря, она все равно не верит:

–  Вы что, в самом деле такие правильные?

– Да… И табель учёта рабочего времени имеется. Но восьмёрки просто так не ставятся. Да и не по восемь часов у буржуев работают…

– Ой, какие вы все образцово-показательные… Небось, и налоги платите?

–  По этому вопросу – к шефу, – сказал Иван, знавший, естественно, что   Кабан официально его на работу не оформил.

–  Моё дело – монтаж. «Двери раздвижные, поворотные, поворотно-откидные», повторил он слегка нараспев рекламу.

–  Ладно заливать…

–   Но шабашка лишней не бывает, – упредил Иван не успевшее вспыхнуть желание Марьи отказаться от услуг очевидно закодированного работяги. – Мне главное – знать точно по времени …

– Не переживай, за час управимся! Это тебе не ваши поворотно-раздвижные… Там только успевай поворачиваться и двигать булками.

Довольная своим остроумием, торговка повернулась к мастеру всем плоскодонным корпусом и примкнула к нему свои ноги, закабаленные в плотные джинсы.

Иван отодвинул шторку на боковом окне маршрутки. Вдаль убегали сочные луга травостоя. Надо на следующие выходные вырваться на свой хутор Вольный. Как раз время первого сенокоса подоспело, трава уже, видно, брызжет питательным соком и клетчатки в ней минимум. Иван знает потаённые полянки вдоль речки Невольки. Между посадками шелковицы – местный «шёлковый путь». Как раз укоса хватает для Ивановых бычков да кроликов. Успеть бы. Излишки можно будет и продать. У детей-москвичей сроки по кредитам поджимают.

Маршрутка под трепет наружной рекламы товаров и услуг из малодружественных стран бодро спешила в пределы города-потребителя.

На баннерах начали встречаться чеканные лица героев прошедшей эпохи, копии красных знамён над рейхстагом, силуэты легендарных «катюш».  Почему-то в слишком упрощённом дизайне и непропорциональном, видно, в спешке, изображении.

 

3. Про обращение к губернатору, приоритетную раскладку овощей и шашлык-машлык

Дарья же, влюблённая в своенравный город-потребитель, жертвенно мечтала, чтобы этот многоэтажный монстр, инкрустированный историческими улочками, употребил её потенциал без остатка. Приближаясь к сакральной территории, Дарья развивала внутренний монолог: «Да, Статусный город! Да, парламент! Да, гендерный баланс, хотя про гендер сейчас как бы возбраняется… Молодёжное крыло… География региона… Удобоваримая для райцентра фамилия –  Простецкая. Обманчиво-простая, но как бы с дворянскими корнями. Всё – пазл складывается».

Такими содержательными мазками искусного японского каллиграфа Дарья обозначала тезисы будущего обращения к… К кому? Да прямо к губернатору! У него в «телеге» страничка есть, можно написать напрямую. Ну, понятно, вместо губера читает и сочиняет посты его пресс-служба. «Но всё равно напишу. Прямо сейчас! А что, до города тащиться ещё около часа, зачем время зря терять. Телефон под рукою – дерзай, Дарья!».

А за окном маршрутки к дороге благосклонно подступали мягкие линии холмов. Джинсовые коленки Марьи ненароком касались ноги вроде бы задремавшего мастерового, думавшего, между тем о сенокосе и сдаче очередного бычка на мясокомбинат. Да, грустные истории – эти сдачи животных в убойный цех. Знать, что из тех, кого мы приручили, появляются шашлаки-машлыки, сервелаты-карбонаты…  Иван, закалённый сельской жизнью, всё-таки поёжился. У Марьи, прильнувшей к мастеровому, эротического озноба не случилось. Возможно, потому, что мысли торговки были заняты другим – она планировала расширение ассортимента овощной продукции. А также задумалась над тем, чтобы действительно свой лоток остеклить – оборудовать «светоносными конструкциями».

– У тебя как твои огурцы-помидоры на прилавке лежат? –  спросил Марью мастеровой.

– А что? Ты что-то соображаешь в овощах? –  не без иронии спросила Марья. – В колбасных обрезках и картофельных очистках тоже?

– А при чём тут обрезки и очистки? –  хмыкнул мастеровой, уже представлявший максимально функциональное торговое место. Он хотел рассказать про приоритетную раскладку на уровне глаз и про покупателей, которые передвигаются справа налево, про…

–  Причём? А при том, что я за прилавком уже чуть ли не двадцать лет и куда огурец с помидором положить, знаю. И таким умникам, как ты, могу подсунуть любой овощ вместо фрукта, –  Марья инстинктивно отодвинулась от алюминиевого советчика.

– А вот подсовывать не надо. Надо стараться качественно работать.

Марья не успела ответить Ивану что-то уничижительно-хлёсткое. Водитель ударил по тормозам, чтобы не влететь в глубокую рытвину.

Все в маршрутке традиционно взругались, типа: что, дрова везешь?! А мастеровой Иван отметил, что манеру вождения одной левой рукой при правой на рычаге коробки передач водитель не изменил. А зря… Роман же едва успел выжать муфту сцепления протезированной ногой. Боль пронзила всё его тело. Музыка в динамиках угасла. Ну, это и хорошо, потому что все и без неё взбодрились, а реклама в разных видах – про пластик и про алюминий –  всех  задолбала .

Студентка Дарья едва удержала в руке телефон – она уже намеревалась переслать обращение губернатору. «А может, надо с папой посоветоваться? – подумала девушка. – У него логическое инженерное мышление. Опыт жизненный, Афган за плечами. Хотя причем тут Афган…». По интеллектуальному лобику пробежала рябь озабоченности: «Нет, не буду советоваться, он со своим логическим мышлением и жизненным опытом вон лишь огурцы тепличные выращивает. Его инженерной мысли только и хватило на капельное орошение». Дарья была жестковата к отцу.

Пассажироперевозчик Рома всматривался в зеркало, но не мог увидеть иконописных глаз Дарьи. Потому, может, и тормознул резче, чем следовало, чтобы как-то привлечь её внимание?

Всё внутреннее содержание маршрутки качнулось в такт тормозам. Только умягчённое поролоном и замурованное в полости задних дверей взрывное устройство осталось непоколебимым.

Эх, Рома! Ты – отдыхаешь и нервно куришь в сторонке! Дарья собралась обращаться прямо к губернатору! Вот какой уровень! А ты со своим культепри-ёмником…

«Газелька» между тем уже влилась в плотный поток транспорта, стремящегося к Статграду. Лобовое стекло маршрутки панорамно обзирало пестроту наружной рекламы. Она, реклама, всё плотнее смыкала свои ряды на подступах к столице региона, заслоняя безоблачное небо.

Будущий политолог Дарья пыталась уловить содержательную часть придорожной рекламы. Оказалось, что всё подвёрстывалось под лозунги самого большого баннера всерегионального содержания, который возникал в строгой последовательности – через каждый километр.

Этот баннер чеканил слова губернатора: «Всё – для родного региона, всё – для каждого гражданина!». И это «всё» как бы выстраивалось за губернаторским баннером: пластиковые окна с недружественным немецким качеством, турпутёвки с лукавым турецким акцентом, металлопрокат с офшорной подноготной.  Всё – для региона, всё – для его граждан. И нет конфликта, нет конкуренции за внимание потребителя, если цель одна.

Вот так надо было понимать чеканность слов губернаторского плаката и выстроившиеся за ним по ранжиру предлагаемые продукты и услуги, полагала Дарья. Но что-то подсказывало ей: некто незримый при всём этом держал фигу в кармане. Эта сучья пятая колонна. А может, студентка по малолетству ошибалась?..

Будущий политолог лишь бегло задумалась над некорректностью перефразированного лозунга из героического прошлого Отечества. А героическое настоящее тоже давало о себе знать. «Служба по контракту – выбор настоящих мужчин!». Щиты напоминали о формировании добровольческого полка и солидном единоразовом денежном вознаграждении.

«Да, надо в предвыборное обращение включить тему участников СВО, –  решила Дарья. – Актуально и выигрышно! А ещё – про перезагрузку системы муниципального управления. Пусть губернатор понимает, что Дарья – не какая-то лохушка из припудренного нафталином как бы городского поседения…».

Тут Роман, стараясь беречь протезированную ногу, ещё раз резко тормознул – на дорогах, ведь известно, много козлов. Встречаются и уроды, хотя реже.

У Дарьи после резких Ромкиных тормозов и чеканных губернаторских лозунгов на баннерах возникла очередная досада… на отца. Почему-то – на него. Казалось бы, безотносительно к ситуации. Он всегда говорит правильные вещи, отличается начитанностью, а сам… бездействует. А ведь горно-металлургический институт окончил с отличием. Хотя, может, ему поблажки как «афганцу»? Да ещё это имя-отчество: Леонид Ильич… Ну и что же, что райцентровский ремзавод развалился, что литейный участок закрыли, где под его руководством отливали фасонину и задвижки для мелиорации всей страны? Другие вон и оконным пластиком занимаются, и в Турцию шлют курортников, и металлопрокатом улучшают качество жизни народа.

А народ в лице работяги Ивана ожесточённо скрёб выбритые по случаю понедельника щёки, рискуя повредить плодородный слой. На языке жестов, свойственных Ивану, это обозначало, что он крепко задумался. Если ему удастся уговорить торговку на монтаж ларька, он получит 10% от привлечённых средств. Это шеф обещал. Да ещё – за остекление отдельно. Мастеровой подсчитывал возможный доход, который позволит не только копеечку детям-москвичам выслать, но и погасить остатки автокредита. «Гранту» свою новенькую он бережёт – в Статград не ездит. Безбашенные лихачи на покоцанных иномарках здесь так и норовят небескорыстно подрезать на дороге отечественный автопром, а потом – разборки… На улицах этого надменного города действует одно правило: езда без правил.

А Марья, уязвлённая поучениями Ивана о том, что товар не надо навязывать покупателям, а следует качественно работать, после долгой паузы, когда и суть спора забылась, вдруг выдала:

– Когда всякое сельпо указывает мне, как продавать… – кроме многосложного мата у Марьи в аргументах ничего не было, но в этот раз она не прибегла к нему. Содержательно промолчала – ладно уж….

Мастеровой забеспокоился, что может потерять потенциального клиента.

– Хозяйка, я же имел в виду, что наша фирма вам установит светопрозрачные конструкции быстро и качественно!

– Ну ты, конструктор, уже запарил своими светопрозрачными конструкциями, – лучистые морщинки Марьи исчезли. – Я вот посмотрю, как ты будешь грузить-разгружать огурцы, а потом про конструкции поговорим. Разворотно-откидные, – добавила она с иронией и руками показала градусы разворота и откида.

«Согласится», – уверенно подумал расчётливый работяга.

– Меня, если что, зовут Иваном, – представился мастеровой.

– Это который из анекдотов? – иронично подметила Марья.

– Из анекдотов – это Вовочка. А я – который из сказок…

Студентка Дарья, услышавшая сказочное имя работяги, могла бы провести некие параллели согласно ситуации. Но ей не было никакого дела до светопроницаемых конструкций, до этого работника Ивана и торговки Марьи. Дарья начала старательно вычитывать набранное обращение к губернатору. Бережно внося одним пальцем правки. На компе-то, если что, она печатала вслепую – десятью пальцами. Во!

«Глубокоуважаемый господин губернатор! Я обращаюсь к Вам с просьбой рассмотреть мою кандидатуру для включения в региональный список кандидатов в депутаты Парламента региона. Считаю, что это поможет решению вопросов гендерного и этнического баланса, проблемы присутствия в Парламенте представителей географических окраин региона. Это также будет способствовать радикальному омоложению состава высшего законодательного органа региона.

Уважаемый господин губернатор! Моя программа сформирована с учётом данных положений. При необходимости готова представить её Вам или уполномоченным Вами заинтересованным лицам для обсуждения деталей!

С уважением – Дарья Леонидовна Простецкая».

Так, спохватилась Дарья, а куда же вставить про заботу о бойцах СВО и про перезагрузку системы муниципального управления? А, ну да, после «радикального омоложения власти». Ну вот, готово!

Она плавно, но решительно коснулась значка «отправить» и … уже представляла себя ну, если не железной леди, то леди янтарной (папа говорил, была такая Казимира – из исторически недружественной Прибалтики), или Сиримавой Бандаранаике, или самой Валентиной Терешковой. Вот! Это будет космос!

«Ну, блин, держитесь! Я вас всех порву!», –  вот так, с азартом и на кровожадном лексиконе мысленно обратилась Дарья к неопределённому кругу лиц. А может, и к вполне определенному… Эта угроза предвещала захватывающую движуху.

И тут Дарье в телеграм-канал пришло видеосообщение об участившемся телефонном мошенничестве. Майор из их райцентровской полиции предупреждал: фиксируются случаи мошенничеств, связанные со сборами средств для участников СВО. Ещё полицейский сообщил, что ужесточается контроль за мигрантами, которые могут нести угрозу террористического характера. Ну, про нелегально понаехавших в предвыборной программе не стоит упоминать, решила Дарья. Хотя, почему нет?..

4. Про рахитичную тачку, скорбное место и чёрную метку из «гидротехнической» юности

Маршрутка Романа, ничуть не измотанная суетной дорогой, въехала на вполне пристойный асфальт пригорода. Встречай, славный город Статград, людской ресурс!

Региональная столица с утра сосредоточилась и активировала подавляющие фильтры. Нестатусные пассажиры постепенно рассасывались, высаживаясь по пути следования маршрутки. Одни – возле импровизированных «бирж труда»; они специализировались на земляных и стеноразрушительных работах, случалось, здесь же зубодробительно дрались за хороший заказ. Другие высаживались у обветшавших ангаров и складов для полукустарного ремесла. Иные занимали свои самодеятельные торговые точки на взбалмошных полустихийных рынках в надежде урвать своё от продовольственного пирога серой экономики. Кому повезло больше, имели торговые точки на общегородском более-менее цивилизованном Гортанном рынке.

Там-то и вышли торговка Марья вместе с мастеровым Иваном. Самозанятая предпринимательница отметила, что у входа появилась растяжка «Служба по контракту – дело для настоящих мужчин».

– Нашли кого агитировать, – хмыкнула Марья, – торгашей.

– Наши некоторые записались, – уточнил Иван, поняв, о чём речь. – Деньги серьёзные обещают…

Марья что-то буркнула про киборга на баннере. Иван не расслышал, да и не хотел…

Под триумфальную арку бывшего колхозного, а ныне общегородского Гортанного рынка к своему торговому месту Марья не пошла. Она с Иваном свернула в пресмыкающийся перед рынком проулок. Там теснились ржавые морфлотовские контейнеры, выполнявшие ныне незавидную сухопутную миссию. Они хранили в своих чревах всевозможную базарную необходимость, а также ненужность.

Марья лязгнула скуластым замком на своём контейнере – двери распахнулись с недоброжелательным скрипом.

– Бери рикшу, – так она почему-то назвала хлипкую тачку, – на ней будет сподручнее перевозить огурцы.

Мастеровой критически осмотрел жалкое металлическое создание, рахитически подвернувшее под себя колёса.

– Почему рикша?

– Потому, что на человеческом ходу, а не на конском.

– Не-е-е… На такой колымаге будем возить твои огурцы до морковкиного заговенья.

Про морковку Марье было понятно, про заговенье она не врубилась. Как-нибудь у батюшки в церкви спросит. Хотя, оно ей надо?

– Что предлагаешь, рационализатор?

̶   Предлагаю починить, но инструмента у тебя, конечно, нет…

– Конечно. Я овощами торгую, а не разводными ключами. Хотя развести могу.

Остроту про «развод» Иван пропустил мимо ушей:

– И не у кого взять? – не дожидаясь ответа, он огляделся вокруг.

На извороте лабиринта контейнеров суетились какие-то тёмные личности, в смысле – чернявые представители постсоветского интернационала. Мастеровой направился к ним. Те без лишних вопросов дали ему армейский подсумок с разномастным набором инструментов. Это у кого-то из интернационала осталось со времён «горячих точек».

– Как ты с ними сговорился? – удивилась Марья, зная нравы базарных обитателей.

– С людьми надо говорить на понятном для них языке, – ответил мастеровой, уже шаманивший над хлипкой ходовой частью тачки.

Марья сама только что по мобильнику говорила с загородными огуречниками на их же языке, но договориться не смогла. Видно, им уже заморочили головы хитромудрые перекупщики.

– Ну я пошла, буду договариваться с колхознёй на месте, – сказала Марья, объективно оценивая манипуляции мастерового с колесами: «Рукастый мужичок…».

Она невольно сравнила его с интеллигентом Михаилом Юрьевичем – отцом её дочки Беллы. Когда-то бабушка Марьи назвала его Симпозиумом. Потому что на симпозиумы ездил.  Что такое симпозиум, бабушка не понимала, но догадывалась: что-то неприлично красивое и недоступно столичное.  Да, был в юности Марьи Симпозиум – умник и красавчик, ассистент исторической кафедры пединститута. Всё про симпозиумы рассказывал. Конечно, Марья называла его исключительно по имени и отчеству! Это как учитель, даже больше… И был головокружительный и сладостный эпизод с Михаилом Юрьевичем, завершившийся рождением дочки Беллы. «Стоп, Марья! – скомандовала она себе. – Вечер воспоминаний – не сегодня утром».  И крикнула Ивану:

– Добирайся до привоза, там встретимся!

Ремонт тачки занял не больше двадцати минут.

За это время водитель Роман, развозивший по маршруту последних пассажиров, добрался до регионального онкологического центра.

Он передал какой-то пакет вышедшей навстречу женщине в тусклом парике и солнцезащитных очках, неуместных утром.

Находившаяся в салоне маршрутки Дарья, перебравшаяся на переднее сиденье, спросила:

– Кто это? – её поразили матовый цвет лица женщины и кинематографически замедленные движения.

– Не знаю. Из райцентра попросили передать ей лекарства. Мужик какой-то, муж, наверное. – Помолчав, он добавил: – она в стационаре проходит «химию».

– Ужас… – только и выдавила Дарья, утратив мысль о письме губернатору, о депутатской карьере и желании порвать янтарных и железных леди.

– Да наших, райцентровских, здесь много. Есть и совсем молодые, – буднично говорил Роман, виртуозно между тем манипулируя рулём и рычагом переключения передач. – Каждый раз, считай, кого-нибудь сюда подвожу или что-нибудь передаю.

– Это муж передал, да? – Дарье надо было обязательно удостовериться в том, что сделал это именно муж. (Для чего удостовериться? Возможно, чтобы самой себе внушить: есть ещё порядочные мужья и сейчас!)

– Наверное, муж, – неопределённо ответил Роман. – Может, брат…

– От мужчин женщины ждут поступков, – как бы невпопад сказала Дарья.

– Ну что тут героического – передать жене лекарство?

– А героического и не надо. Просто – поступков, заботы.

Студентка, ожидавшая поступков от мужчин, вспомнила свою мать, Угрюм-реку. Это она время от времени холодно и в никуда говорила: «Женщины ждут от мужчин поступков».

Дарья в душе обижалась на мать, которая таким образом косвенно упрекала своего мужа. От него, от Дарьиного отца, Угрюм-река Лидия так и не дождалась поступков, как она считала. Впрочем, настоящих поступков Угрюм-река не дождалась ни от своего преподавателя из музучилища (тот был безынициативно влюблён в свою студентку), ни от директора школы, где она работала учителем музыки и пения после музучилища (тот после бурной любви толкал её, молодую учительницу, на аборт).  Потому и твердила Угрюм-река своей дочке: жди от мужчины настоящих поступков, и только тогда… И Дарья сейчас спроецировала эту установку про поступки на ситуацию с заиндевелой женщиной из онкоцентра и её мужа.

Девушка, получившая пучок шоковой терапии в форме чужой «химии», снова решила действовать – активно и напористо. «Вдруг не успею ничего стоящего сделать, – опасалась она. – А то ведь и молодые здесь бывают». Дарья поёжилась и была рада быстрее уехать прочь от скорбного места.

– Тебе куда, в академию? – Роман оборвал раздумья Дарьи.

–  Нет, к Администрации Губернатора, – сказала она так, что было понятно: «Администрация» и «Губернатор» пишутся с большой буквы. – Знаешь, как проехать?

–А то не знаю! – важно ответил Роман и с ещё большей виртуозностью начал маневрировать в безалаберном потоке транспорта. Он артистично крутил баранку и, щадя увечную левую ногу, прытко перескакивал правой с газа на тормоз.  Роман щедро и по делу награждал своих соплеменников-водителей привычными эпитетами: «козёл», «урод».

Козлов и уродов, впрочем, хватало везде. Вот Марья на привозе у Гортанного рынка до сих пор не могла договориться по цене с упрямыми огуречниками.

– Ну, козёл мелкотравчатый, – ругнулась она, получив очередной отказ от твердолобого колхозника, привезшего пупырчатый урожай на задрипанном «Москвиче», – Ну, сельпо!

Мастеровой, уже отремонтировавший тачку и нашедший в рядах оптовиков Марью, ждал её, проявляя нетерпение. «На фига я его взяла? Лучше б местных грузчиков подтянула», – в свою очередь злилась Марья в адрес Ивана. Она безотчётно сравнивала Ивана со своим бывшим несравненным Михаилом Юрьевичем –  Симпозиумом из далёкой юности. Если бы бабушка не вмешалась, может, и срослось бы что-то у них с  ассистентом-историком, в очередной раз обманывала себя Марья.

Иван между тем уже балагурил с ядрёной молодухой-огуречницей. И добалагурился же, гад!

–  Давай возьмём товар у неё, – сказал он Марье спокойным, но не терпящим возражения тоном.

Она вопросительно-возмущённо посмотрела на Ивана: что, мол, нос суёшь не в своё дело? Но Иван назвал цену, по которой сторговался с молодухой. Коммерческая выгода оказалась весомее репутационных издержек Марьи.  Иван быстро погрузил огурцы на тачку, Марья аккуратно расплатилась с ядрёной молодухой.  «Ну, блин, нагуляла привес!», – с некоторой завистью подумала она о  ядрёностах  сельповской молодки.

Тачка, которая числилась рикшей, катилась исключительно легко. «Такую я бы и сама смогла толкать», – оценила Марья слесарные способности Ивана.

–  Ну ты рукастый!.. – подавляя восхищение, сказала Марья Ивану.

–  Жизнь научила, всё своими руками!

Ваня с молодости старался делать всё сам. Вспомнил первую свою официальную работу.  После окончания техникума направили его на должность гидротехника в полеводческую бригаду колхоза «Дружба народов».  С мелиорацией сельского хозяйства к тому времени было уже всё швах, как и с самими колхозами. Но должность дали – Ваня весь из себя был такой гордый! По распоряжению начальства разбирали лотковую систему, демонтировали шлюзы оросительных каналов. Металлолом сдавали во вторчермет. Доверчивый Иван, который собственноручно вместе с трактористами рушил лотковую систему, сам же, но под контролем начальства, подписывал дефектные ведомости и всякие там акты. Да ещё и закорючки ставил за мифических членов комиссии. Ему доверяли – он оправдывал доверие. Практически бескорыстно. Ну, разве что подкатывали юному гидротехнику с трактористами водки самопальной, да закусь. Иван практически не пил, отдавал всё мужикам. Вот и всё…

Потом вдруг через пару месяцев в обанкротившийся колхоз нагрянули   обэхээссники, или как они уже назывались, Иван не помнит.

– Ты сам лично демонтировал лотки?   – с пристрастием спросил оперуполномоченный.

– Я всё сам своими руками делаю, – с некоторой гордостью сказал недавний выпускник сельхозтехникума.

– Металлолом сам возил на вторчермет?

– Я и на тракторе могу. Удостоверение есть…

В итоге Ваня оказался крайним. Неведомо, что ему могло бы прилететь в смысле уголовки, но отделался он лёгким испугом. Юного гидротехника из колхоза уволили по статье, и тут же колхоз развалился окончательно. «Не бери в голову, радуйся, что мы похлопотали за тебя,  – сказало бывшее уже начальство. –  Выкинь свою трудовую книжку колхозника и начинай жить заново». И то верно, четыре месяца трудового колхозного стажа – не велика потеря. Жаль, приличную запись – «гидротехник полеводческой бригады» – нигде не предъявишь.  Чёрная метка, однако.

Но Иван с тех пор и не предъявлял – работал на себя, всё своими руками. Вот и до сих пор. Жизнь научила.

5. Про акриловые ногти, волоокую Нину и восторженный визг рулетки

Маршрутка Романа подкатила к администрации губернатора.  Правда, с тыльной стороны. Там, в приёмной для граждан, можно было записаться на встречу с губернатором.  Дарья, конечно, не питала иллюзий: на личный приём к главе региона она не попадёт, но записаться надо, а вдруг! Может, к председателю парламента? «Хотя у нас законодательная власть всегда в тени исполнительной – рассуждала про себя будущий политолог. – Ладно, пусть в тени. Я согласна быть в такой тени», – успокоила она себя.

Гранитные ступени администрации губернатора, казалось, с готовностью пали к ногам студентки, а никелированные перила лестницы старательно ограждали её от идеологических отклонений.

Визитёршу на входе встретил безукоризненно парадный полицейский. «О, это он обогнал на посту ГИБДД маршрутку. Что ли, земляк из райцентра?» – подумала Дарья. Парадный полицейский сопроводил юную посетительницу через бюро пропусков и с бумажкой «кто, что, куда» отправил в соответствующий отдел.

– На приём к губернатору можно только по предварительной записи, –  предупредила строгая дама. – Изложите письменно суть вопроса.

– А в какой форме? – Дарья попыталась найти помощь у столоначальницы.

– Вы, я вижу, студентка новой академии цивилизации, – провела она акриловым ноготком по Дарьиному «роду занятий» в пропуске.

Оба-на! Кажется, эти яркие царапки Дарья видела утром в окне машины парадного полицейского, проехавшего мимо маршрутки на посту ГБДД. Его попутчица как бы демонстрировала боевой раскрас, вцепившись в край приспущенного стекла задней двери легковушки. Вот это поворот! Хотя, может, это и не столоначальница – сейчас все помешались на ногтевом дизайне. Все – кроме Дарьи. У Дарьи, конечно, и фактор родительской теплицы присутствует. С маникюром за овощами особо не поухаживаешь. Но присутствовал и элемент классового пренебрежения к жертвам бьюти-индустрии.

– Вспомните лекции по документационному обеспечению управления. Вы же в своей академии проходите такой предмет? – испытующе посмотрела на неё бюрократесса с акриловыми ногтями.

Она лёгким движением задвинула под листву казённых бумаг пёстренький флаер с рекламой про наращивание и дизайн ногтей. Хотя поздно – взгляд будущей пиарщицы (ну, или политолога) Дарьи легко вылущил эту инородную полиграфию в кипе бумаг.

«Стерва старая, – подумала Дарья про 35-летнюю бюрократку. – Пристроилась в тёплом местечке и изображает из себя… Да ещё свои царапки акриловые навострила на меня».

Дарья, естественно, справилась с заданием. Конечно, им читали курс по документационному обеспечению. И телефон у неё под рукой. И копия письма губернатору на «телегу». Нашла дурочку. Ха-ха…

– Вот, в двух экземплярах,  – Дарья весомо положила содержательные, как ей казалось, листки перед строгой дамой с акриловыми царапками.

Та по диагонали пробежала письмо, потом глазами вернулась к началу. Её брови от прокаченного бровиста медленно всплыли крутыми дугами, кукольные уголки накачанных губ иронично дрогнули.

– Все коллективно обращаются по вопросам СВО, транспорта и ЖКХ, а вы… – дама бросила недоумённый взгляд на Дарью. – Впрочем… график приёма будет опубликован на сайте к первому числу следующего месяца. Вас в любом случае уведомят о принятом решении по данному вопросу.

– До свидания, – предельно вежливо произнесла Дарья, забирая второй экземпляр своего заявления с красным штампиком канцелярии.

Она старалась произвести на бюрократессу хорошее впечатление, но поняла, что поздно. Это надо было делать в первые тридцать секунд встречи – вспомнила студентка популярную психологию.

За всем действом с портрета на казённой стене наблюдал бравый губернатор в неформальной обстановке. Дарья встретилась глазами с главой региона. Ей казалось, что она на губернатора произвела хорошее впечатление. Теперь бы закрепить при очной встрече, возмечтала девушка!

Потом, спускаясь по административным ступенькам, представлявшимися ей ещё недавно карьерными, осознала нереалистичность свои мечтаний.  Чтоб вдруг она и – губернатор. Гранит лестницы ей показался не столь торжественным, зато травматически скользким, никелированные перила пошатывались. И Дарья почему-то решила спуститься по гладкому пандусу для инвалидов, примыкающему к входу в администрацию сбоку. Самой ей не очень понравилась такая излишняя осторожность, которая показалась символичной. Впрочем, отбросив мимолётные сомнения, Дарья уверенно спустилась с невеликих административных высот, ступила на пещеристый асфальт тротуара и с энтузиазмом пошла! Зернистое покрытие пешеходной дорожки хищно подъедало подошвы её простеньких туфелек.

Дарья, мимолётно почувствовавшая в кабинете у бюрократессы некую уверенность, всё же напрочь отбросила мысль о креативном маникюре и архитектуре бровей.  Папа, конечно, из чрезмерной любви к дочке, одобрил бы все эти архитектурные излишества. Но сказал бы, что маникюр при работе в парнике – это не функционально. Мать точно резанула бы: природа Дарью не обидела, и не надо её, природу, провоцировать. Это так родительница решила ещё после районного конкурса красоты, где Дарья стала вице-мисс «Совершенство». «Всё, хватит кривляться!» – решила за неё мать.

Дарья поискала глазами райцентровскую маршрутку. Поодаль, в калашном ряду сановных авто с тыла администрации, явной простолюдинкой стояла «Газелька» Романа. Она мигала аварийной сигнализацией – знак для дрейфующих по периметру здания администрации полицейских: машина, мол, сломалась. Для убедительности «Газелька» разоблачила свой мотор, откинув капот, и развесила усталыми крыльями все двери. Взрывное устройство, затаившееся за обшивкой задних дверей, не отягощало в силу своей тротиловой как бы малозначительности.

Дарья, увидев расхристанную маршрутку, поспешила к ней.

– Ты сломался? – обратилась она к Роману.

– Нас не сломишь… Это чтоб гаишники не прикапывались. Тут же стоянка только для служебного транспорта администрации.

– Пора менять служебный транспорт, – засмеялась Дарья, обращаясь, впрочем, к самой себе. – До академии довезёшь?

– Ну…– последовал весьма содержательный ответ.

Маршрутка с единственным пассажиром Дарьей нырнула в хаотичный автомобильный поток. Но ненадолго: движение застопорилось на подступах к монументальной рекламной конструкции. Она, конструкция, шумно зашевелила «жабрами», сменяя один слоган: «Молодым – везде у нас дорога» на другой: «Старикам – везде у нас почёт». Но, во-первых, не оригинально. Во-вторых, по размеру и пафосу баннер уступал губернаторскому, который твердил: «Всё – для любимого края, всё – для народа».  (в  начале было «Всё – для родного региона, всё – для каждого гражданина!» В-третьих, дорогу ни молодёжи, ни старикам никто не собирался уступать – это называется «пробка».

– Классика жанра.

– Ты о чём, о пробках? –  Роман не смог связать двух услышанных слов в понятную для него смысловую конструкцию.

– Да вон, читай! – кивнула Дарья в сторону очень уж «креативной» рекламы. – А пробки – это признак столичности.

– Ты о чём?! Это два барана на горной дороге не разойдутся. Видишь, гаишники разруливают.

Паузу в пробке Роман решил заполнить музыкой, включил региональное FM радио. Из чувствительных динамиков полилось:

                              «Здесь, над прудом, в убранстве золотом  

                                Мой сад встречает пасмурную осень. 

                                А ты покинула мой скромный дом, 

                               А ты уехала в край стройных сосен».  

У Ромки перед глазами всплыла неуставная армейская любовь   –  зеленоглазая Нина с Урала. Как-то не сложилось у них, но самое скверное сын Егор – полусирота. Дарья, конечно, красивая и молодая, но не по Сеньке шапка. Хотя смотреть и любоваться ею никто не запрещает.  Но Нина – это другое. Это – мать его сына. Что это Романа растащило на воспоминания? А, да, песенка душещипательная.

Дарья, про себя назвавшая такую музычку розовыми соплями слюнями, продолжала думать о губернаторе и предвыборной программе. Не надо отвлекаться на дежурный фон.  Роман поспешил довезти Дарью до академии.

Иван же в это время на Гортанном рынке развернул бурную деятельность.  Он созвонился с Буржуем, у которого работал, объяснил про заказчицу нового павильона Марью.

Иван поторговался с Буржуем, нажимая на то, что самозанятая предпринимательница – практически малоимущая:

– Шеф, она действительно не шибко на огурцах и бананах разбогатела. Надо уступить, – говорил Иван хозяину, при этом телефон переключил на громкую связь, чтоб слышала Марья.

– Если всем будем уступать, поломается кровать, – донеслось из трубки. – Знай, что и у тебя процент будет меньше.

– Согласен! Пусть ребята завозят профиль, – Иван победно глянул на Марью.

– Ну, а ты у меня спросил, я согласна? – с возмущением смотрела торговка на Ивана. – Ты вообще наглый…

– Не наглый, а уверенный в том, что нам обоим это будет выгодно, – не скрывал далеко идущие планы Иван: – Вот, смотри, ты свой товар не можешь нормально разложить, места не хватает.

– Это я сама знаю. В чём ещё моя выгода, если я закажу у тебя павильон? – с недоверием спросила она.

– За работу ничего не возьму, только – за материалы. Но ты должна подтянуть мне клиентов, понимаешь?

Иван обвёл рукой пёстрые рыночные ряды, топорщившиеся разноформатными торговыми местами. Базарный интернационал сооружал защиту от непогоды кто во что горазд. У кого – брезентовый полог, у кого – мутная плёнка, у кого – шифер или металлопрофиль. Лишь несколько предпринимателей на своих торговых местах соорудили что-то удобоваримое.

– Возьму только за материалы, понимаешь? – уточнил Иван. – А это – полцены. Но ты мне должна подтянуть пару-тройку этих торгашей. Только цену, за которую я тебе делаю павильон, не говори.

– Ну, можно попробовать, – торговка с трудом подавила сомнения. – Тут такой мутный народец.

– Мутные или прозрачные, мне всё равно. Главное, чтобы согласились, – заключил Иван.

Марья манипулировала пупырчатыми огурцами, что выторговал у ядрёной молодки Иван. Расфасовывала по пакетикам, впихивала в середину по одному вялому парниковому мутанту и думала о своём, о девичьем. Торговке показалось, что в соседнем ряду мелькнула фигура возлюбленного её Михаила Юрьевича из юности – первой взрослой любви, результатом которой стала дочка Белла.  Нет, обозналась – не он… Марья из соцсетей знала, что её возлюбленный из восторженной юности, так и живёт в Статграде, работает в какой-то цивилизации-организации, вполне себе кандидат наук. Марья хотела было написать  Михаилу Юрьевичу в соцсеть, да не рискнула, хотя семейное положение у него значилось – «всё сложно» и давало шанс на контакт.

Между тем Иван, делая гремучей рулеткой замеры, увидел, как под шелест своих воспоминаний Марья фасует по пакетам огурцы.

–  Фигнёй не занимайся!

– Ты о чём, мужик?  –   не мог же этот работяга прочитать Марьины мысли о возлюбленном из далёкой юности.

– Лучше отдай их бесплатно.

– Огурцы? Как это, бесплатно?

– А вот так! По сколько килограммов у тебя берут огурцы? По одному, по два?

– Ну да!

– Цену чуть подними, предлагай по два кг нормальных огурцов, полкило парниковых – бесплатно.

–Хэ-э, маркетолог картонный, блин, – Марья засомневалась. – Ну, попробую. Спекулянт, блин. Дуришь народ.

В ответ слышалось восторженное повизгивание рулетки, которая самозабвенно трепетала в руках Ивана. Он продолжал снимать размеры будущего павильончика из светопрозрачных конструкций.

А ветер над входом на Гортанный рынок напрягал растяжки с губернаторским лозунгом: «Приоритет – местному сельхозпроизводителю!» и призывом к настоящим мужчинам идти служить по контракту.

 

6. Про фильтры отсева, контуженного Леонида Ильича и паранормальную энергетику

Статусный город – Статград, уставший с утра напрягать свои фильтры отсева, всё же открывал клапаны доступа для самых настойчивых нестатусных гостей.

В то время как торговка Марья и мастеровой Иван разбирались на рынке с алюминиевым профилем и пупырчатыми огурцами, Дарья решала свои более масштабные задачи. Посетившая приёмную администрации губернатора, она была одной из первых, кто преодолел незримый заградительный кокон, отделяющий статусных горожан от временно нахлынувших.

Статград расфасовал согласно табели о рангах по своим нишам занесённый миграционным приливом людской наполнитель. Сдобрил эту массу местным изюмом в виде мелких, но понтовитых начальничков. Затем Статград предался самосозерцанию и самолюбованию.

Архитектурно-культурное наследие старинных кварталов, претенциозный дизайн стильных офисов, интимная стрижка бархатных газонов (газоны это не гениталии), уже тенистые (аллеи может ряды или кроны) деревьев-ампутантов. Всё это вместе с амбициозными иномарками развенчанных водочных королей на исторически узких улицах формировало внешний облик статусного города.  А дополняла его реклама – назойливая и деликатная, аляповатая и утончённая, социальная и деловая. А ещё – вполне патриотическая, но, кажется, с фигой в кармане –  от вездесущей пятой колонны.

Пока ехали к академии,  Роман и Дарья молчали. Девушке нестерпимо  хотелось поделиться событием с кем-нибудь. Но не с Романом же. Сказать, что встретилась с самим губернатором? А зачем ему это?  Да и не поверит он».

Роман же был напрочь поглощён дорогой. Здесь, где местные водители считали, что «тормоза – для лохов, поворотники – для трусов», надо быть предельно внимательным.

Проворная «Газелька» маневрировала в хаотичном потоке, порою сама создавая аварийные ситуации. Но обходилось. Роман успевал бросать взгляд ещё и в зеркало заднего вида. Вдруг у него на хвосте замаячила скуластая морда допотопного «Зилка» выгоревшего окраса. У-у-пс! Ни фига себе! Это тот самый грузовик, которым весёлые наездники помяли Роману заднюю дверь «Газельки».

Не успел Роман сообразить, почему «Зилок» пристроился к нему в зад, как впереди возникла «попка» какой-то женственной иномарки. На её заднем стекле было предостережение: «Осторожно! За рулём никого нет». И в подтверждение – наклейка туфельки на шпильке. Ромка резко ударил по тормозам, спасая целомудренность иномарки. Тут же, заглушив дорожный гомон, жутко заскрежетал тормозами «Зил». Движение застопорилось. Роман выскочил из-за руля и стремглав, не обращая внимания на увечную ногу, бросился к задней двери своей маршрутки.

Бампер самосвала отделяли несколько сантиметров от дверей «Газельки». Бедолага, сидевший за рулём грузовика, предусмотрительно не вышел из кабины. Он и Роман встретились взглядами –  друг друга узнали. Бедолага растерянно развёл руками.  Они оба не догадывались, что задняя дверь микроавтобуса начинена взрывчаткой и если бы самосвал въехал в дверь «Газели», при детонации всем бы мало не показалось. Но на этот раз пронесло.

«Зил» как случайный сигнал от наездников, пытавшихся раскрутить Романа на пополнение какого-то мутного (можно вставить) благотворительного донбасского фонда, показался не случайным. Пересекаться с бандюками не входило в планы Романа. Есть, конечно, вариант обратиться в «Боевое товарищество» за моральной, так сказать, поддержкой, но зачем лишняя суета?

Испуганная Дарья спросила:

̶   Что случилось?

̶   Как раз ничего не случилось. Поехали.

Все вокруг нервно сигналили: не создавай пробку. Роман вскочил за руль, и маршрутка продолжила движение. На почтительном расстоянии за ним следовал «Зил» выгоревшего окраса. «Всё-таки наездники предупреждают», –тревожно крутилось   в голове у маршрутчика.  Да нет, это случайность, успокаивал он себя, отслеживая через зеркало заднего вида самосвал. Но интуиция подсказывала, что таких случайностей не бывает. Роман интуитивно проверил наличие монтировки под сиденьем – всё на месте. «Зил» между тем свернул в переулок, но тревога на душе у Романа осталась.

Дарья, быстро отойдя от предаварийной ситуации, сделала на телефон несколько снимков аншлага «Осторожно! За рулём никого нет» на заднем стекле изящной иномарки. «Прикольно», – подумала она.

Роман уже не ругался в адрес водителей – козлов и уродов, а был весь в себе. Ехали – молчали.  Для разрядки ситуации водитель хотел было воткнуть флешку с душещипательным аккордеоном. Но вспомнил, что там –  реклама конструкций из алюминия, и вообще отказался от такого музона. Пошарил по радиочастотам. Нашёл местную станцию. Там, как ни странно, звучала добротная патриотическая музыка ещё советских времён. Вспомнилось, как они солдатиками, когда Рома служили срочку, браво маршировали под такую же. И у него перестала ныть увечная нога. Надо же!..

Высадив возле новомодной академии Дарью, Роман бросил якорь недалеко от суетливого железнодорожного вокзала – на неформальной стоянке пригородных маршруток.

Студентка, поднимаясь по парадным ступенькам в академию, переваривала факт посещения сакрального места – коридоров власти. Пока лишь – коридоров и одного казённого кабинета с акриловой столоначальницей.

«А вообще-то я смелая!  ̶   похвалила Дарья себя за отвагу.  ̶   Позвонить, что ли отцу и сообщить про посещение администрации губернатора? Что он скажет?».

Дарья извлекла телефон из недр сумочки. Артистичным движением провела по экрану, кликнула на родное слово «Папа». На экране возник седой ёжик с усталыми глазами и усталой же улыбкой. «Эх, папка, какой ты у меня старенький»,   ̶   с горечью подумала Дарья об отце.

Он и действительно был уже немолодым. Когда Дарье случилось появиться на свет поздним ребёнком, отцу тогда уже перевалило за сорок. Хотя он всегда бодрился, вёл правильный образ жизни, не пил, не курил. Но возраст есть возраст. У Дарьиных подружек деды его ровесники.

Когда она училась в школе, стеснялась своего папки. Одноклассники знали, что этот седой ёжик отец Дарьи, но некоторые упорно спрашивали: «Это твой дедушка?». Да ещё его имя и отчество – Леонид Ильич. Хотя что тут такого? Сейчас никто не помнит про Брежнева, тем более не знают, что такое «застой».

«Ладно, позвоню всё-таки отцу», – решила Дарья.

– Па, привет! Говорить можешь?

– Да, доча. Что-то случилось?

– Случилось…

– Что? – спросил отец с тревогой.

– Пап, ты знаешь, я была сегодня у губернатора. Точнее, в администрации губернатора. Записалась на приём.

– Чего? Говори громче!  Я ничего не пойму! Какой губернатор?

У отца были давние проблемы со слухом. Это он ещё в Афганистане контузию получил, когда срочную там служил. Лёня, у которого в Афгане была кликуха, конечно, Брежнев, относительно мирно «давал связь» на радиорелейной станции Р-409 в районе Кабула.  Для её обеспечения связи в режиме ретрансляции станция должна была выдвинуться в заданный район в составе колонны. Их «Зил-151» напоролся на мину. Шок, кровь из ушей, контузия. Лёня отрубался и решил, что он погиб. Но потом его привели в чувство. Даже в Союз не отправили лечиться, тем более не комиссовали. Повалялся месячишко в госпитале и снова в батальон связи – подумаешь, перфорация барабанной перепонки. Голова же на месте…

 С тех пор у Дарьиного отца и проблемы со слухом. После Афгана он немного восстановился, но всё равно это мешает нормально жить. Слуховой аппарат мужик стесняется носить, говорит: «Совсем в старпёры-вахтёры запишут…».

Проблемы были, впрочем, не только со слухом. «Афганцев», которых туда никто не посылал, как потом выяснилось, никто оттуда особо и не ждал. Многие пацаны вернулись в Союз, уже подсаженные на «травку».

Но об этом в семье Дарьи не говорили, больная была тема. После службы колобродил и куролесил Лёня знатно, пока с Лидией не пересекся. Она помогла Леониду выкарабкаться. Потом «афганец» успешно металлургический институт окончил и даже начальником чугунолитейного участка был, пока местный ремзавод работал. А сейчас –  теплица с огурцами.

– Пап, я не могу говорить громко,   ̶   в голосе Дарьи послышалась досада.

– Ты где сейчас? Почему не на учёбе?

– Папа, я как раз уже в академии, на лекцию успею.

Это он услышал, а про администрацию губернатора не понял.

– Ладно, я побежала! Вечером расскажу.

Хотя Дарья примерно знала, что отец ей скажет: надо в таких делах проявлять гибкость, прогнозировать изменения и уметь адаптироваться к новым условиям. Всё, конечно, он правильно говорил.  Но как-то противоречил сам себе по жизни. С одной стороны, теоретически готовил дочку к штурму политических вершин нерайонного масштаба. С другой, призывал по сути к выжидательной позиции, приспособленчеству. Он сам с такой позицией так и остался у себя в теплице среди холёных руками Лидии огурцов и рыхлых  от влаги пчёл-опылителей. И трезво понимал, что девчонка из захолустья практически не имеет шансов в серьёзной политике. Хотя, случалось, мечтал даже о МГИМО для дочери. Но пока ограничились Межрегиональной академией цивилизации в Стаграде.

«Может, написать папе в соцсети? – думала Дарья, ища при этом номер нужной аудитории. Хотя зачем. Всего не опишешь. Или матери позвонить?». Дарье по-прежнему не терпелось с кем-то поделиться значимым для неё событием.

У матери со слухом было всё отлично. Даже очень. Она в своё время окончила музыкальное училище. Потом преподавала в школе музыку и пение. Но из школы пришлось уйти. Это отдельная история, в результате которой у Дарьи есть старший брат Эдуард. Его отцом был, по обрывистым сведениям, директор школы Василий Яковлевич, где мама преподавала музыку, Василий Яковлевич. Того почему-то называли Мелиоратором. Он и потом там, в школе, остался директорствовать, а юная учительница музыки сбежала.  Но не дальше райцентра. Других подробностей Дарья не знала и боялась вникать.

«Нет, матери звонить не буду, – думала она. Мать со своим музыкальным слухом как раз и не услышит того, что хочет сказать дочь. – Не зря же в посёлке некоторые её называют Угрюм-рекой. Может, Дианке позвонить? Она сейчас в своём сельхозтехникуме изучает макаронные и хлебобулочные изделия.  Дианка, конечно, будет в улёте, если узнает, что я была в администрации губернатора. Но кто такая эта Дианка? И вообще, зачем ей дали такое имя? Типа принцесса Диана, ха-ха… Правильнее было бы Дианой назвать меня, а подружку – Дарькой. Зачем ей в пекарне имя принцессы?».

Дарья между тем отыскала аудиторию, где заезжий светила должен был читать лекции про социальный дизайн. Она смело шагнула в кабинет. Столичный корифей ещё не взошёл на кафедру. Дарья заняла место в средних рядах аудитории так, чтобы со светилом быть контакт глаза в глаза, и в то же время чтобы видеть, что проистекает за окном. Самовлюблённый Статград оставался под негласным присмотром студентки.  Она, как ей казалось, так лучше ловила его вибрации, колебания, ритмы и сигналы.

Дарья тут же для себя выдумала псевдонаучный закон, позволяющий «закольцевать» паранормальную энергетику Статграда, таинство познаний столичного корифея и её, Дарькин, положительный заряд.  Так девушке, только что посетившей сакральное место власти, хотелось закрепиться на следующем уровне доступа к мечте. Раньше Дарья за собой таких способностей не замечала.

 

7. Про доморощенный социальный дизайн, недружественных леди и укушенную мать

Дарья поудобнее устроилась и собралась внимать про социальный дизайн   ̶   вся такая напитанная мистической энергетикой и подчинённая ритму города.

Однако читать лекцию пришёл не заезжий светила, а местный Умище,   ̶   политэкономист с факультета маркетинга. Хотя раньше он был историком, кандидатскую защитил по философии, преподавал в новосозданной академии цивилизации всё подряд. Это был худощавый, неопределённого возраста мужчинка со щетиной не особо щетинистой, потому не особо брутальной. Но зато с усиками поручика Лермонтова.

Дарья, заряженная услышать от столичного корифея нечто нетривиальное и даже загадочное, явно разочаровалась. Ну, что – социальный дизайн от местного Умища? А он ей нужен в доморощенном исполнении? Студентка сомневалась.  Сначала препод говорил про доступность жилья – о проектировании недорогих экологически чистых домов. Это он – в связи с наплывом вынужденных переселенцев. В регионе уже обосновались беженцы из Донбасса, а теперь даже из Курска подтягиваются. До этого были из Средней Азии, кавказских «горячих точек». Как-то все рассосались, многие на рынках торговать пристроились. Разделение труда и специализация, всё как по науке.

̶   Сейчас другая категория вынужденных переселенцев – из индустриальных районов. Их целесообразно интегрировать в наше сообщество, предоставлять доступное жильё и высококвалифицированную работу, – вещал местный учёный. – Особенно с учётом проблем с демографией.

«Ну да, про доступное жилье из легковозводимых экологичных конструкций – это прикольно, –  думала Дарья. – Но папа говорит, что самое экологичное и быстровозводимое жилье – из глинобитных кирпичей. Из самана: глина, солома, песок. Тоже, блин, композитный материал. Только вот такие саманные домики стоят по хуторам с заколоченными окнами. Старики вымирают, а молодёжь по столицам разбегается.

Тут этот Умище, который политэкономист-маркетолог (кто там он ещё?), понёс про проектирование городских огородов и зелёных крыш. Переселенцы, мол, могли бы там выращивать овощи и фрукты – мировой тренд намечается. Вообще смех! Или бред?

̶   Ага… Спросите моего отца про огороды, про теплицы. Он всё расскажет, да так, что ваши «зелёные крыши» поедут, –  злилась на препода  Дарья и высказывала всё это шёпотом старосте группы.

Староста молчала и рассматривала что-то в телефоне. Дарья не унималась:

– Тут от райцентра в пяти километрах огороды на хуторах зарастают, потому что там живут одни бабуси за семьдесят.

̶   Тише ты… Что-то тебя понесло не туда. Сама-то что на хутор не едешь? Там как раз политологи на поля и фермы нужны.

Дарья умолкла, резной профиль вице-мисс района, казалось, ещё рельефнее смотрелся на фоне распахнутого окна, за которым вальяжно возлежал статусный город. Дарье точно не хотелось на хутор к бабушке. Ей надо в региональный парламент. Да, малая родина, как пафосно говорит папа, бурьяном зарастает. Да, дети-внуки этих сельских тружениц разъехались по городам-столицам – хоть охранником в супермаркет или грузчиком на склад. Но а ещё круче – приткнуться куда-нибудь в конторку пусть и офисным планктоном. А иные, блин, вообще на недружественный Запад дёрнули, некоторые – через Верхний Ларс. Понятно, что от мобилизации бежали. Кто там, на Западе, их ждёт? Отец точно говорит: на их место понаедут «конкурирующие этносы». Дарья поймала себя на мысли, что про конкурирующие этносы она сильно загнула. То есть, это её папа загнул, а может, и не загнул. Всё так и есть.

А вот до бабушки надо съездить на хутор, теперь уже на могилку…  Не хотела бабуля к ним в райцентр, к сыну в дом, переезжать. А как ей было ужиться со снохой Лидией, то есть с Дарьиной мамой, которая Угрюм-река? Да и тесновато у них в домике. Разве что на летней кухне? Вот тебе и социальный дизайн – доступное жилье для переселенцев и огороды на крышах.

А Дарье  –  юной, современной, амбициозной, надо в парламент. Она должна.   Что должна?..

Так, сегодня Дарья должна оставаться прилежной студенткой. Она включила в телефоне диктофон, чтобы потом, по пути к дому в маршрутке дослушать эту учёную лабуду.  А сама начала бороздить виртуальную зыбь интернета. Дарья по-взрослому будет готовиться к своей выборной кампании. Надо изучать опыт и тактику всех «молодёжек»: от младогвардианцев до вольфо-соколят, от болотных парнасов-пегасов до реальных гоп-стоп-пацанов. И даже всяких «оранжевых» с «бархатными».  Врагов надо знать в лицо…

Выходило так, что везде нужны были ресурсы – финансовые и человеческие, а их у Дарьи, конечно, нет. Кроме всемирной сети, где были виртуальные друзья и недоступные фонды поддержки разных социальных инициатив и молодых лидеров. Есть у неё, конечно, союзницы: красота, юность и амбициозность.  Ну говорит же этот политэкономист-маркетолог, который сейчас рассказывает про социальный дизайн: «Делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть». Это значит, драться с использованием подручных средств. Только следует определиться: с кем драться?

̶   Хотя… не с кем, а за кого! – произнесла Дарья тихо вслух. – За тех же хуторян, у кого отжали земли и выжили на окраины городов.

̶   Ты чего опять бурчишь там? Крыша совсем поехала? – толкнула её в бок староста группы.

̶   Тихо сам с собою я веду беседу, – ответила она цитатой из «творческого наследия» отца. Или не отца? По крайней мере, он часто мурлыкал такую песенку из времён своей юности. Надо, конечно, с ним посоветоваться. Всё-таки, как бы то ни было, она папина дочка. А что мать? А мать – Угрюм-река, это же известно во всем посёлке.

Вдруг невпопад вспомнилась утренняя торговка из маршрутки. Почему? Ах да! Она почему-то про мать спрашивала. А Дарья не ответила, что мать –Угрюм-река. Где-то эта тётка мелькала на радаре. Хотя в райцентре все когда-то где-то сталкивались друг с другом. Звать-то эту тётку, кажется, Марья.  Дарья-Марья… Студентке не понравилось такое рифмованное соседство.  Эта тётка ей определённо несимпатична. Какая-то плоская –  на клавиатуру похожа. Правильнее было бы ей Клавой называться. Да ещё, кажется, к мужику соседнему клеилась. «Фу, блин, я не могу… Любовь-морковь под старость лет». Хотя зачем ей, будущему депутату, эта тётка? Уж точно это не Дарьин электорат. Лучше сосредоточиться на аполитичной молодёжи. Привлечение молодёжи к участию в принятии решений, как говорит на лекциях Умище. Легко сказать. Ну вот Диашку, например, к какому решению привлечь?

Да, и нужны образы для подражания – харизматичные, яркие.  Пусть местные. Ну вот Сиримаво Бандаранаике. Так её папа над своей одноклассницей и землячкой Валентиной Сириной по-доброму прикалывался. Она была председательшей хуторского сельсовета, типа местная Сиримаво Бандаранаике. Ну и, кстати, одной из ранних любовей Дарьиного отца, о чём она пока не знала.

–  Поприличнее выражайся, начальник,  – говорили чугунолитейщики по поводу Сиримаво.

– А что! Эта женщина   ̶   первая в мире премьер-министр!  У них на Цейлоне своя Сиримаво, у нас на хуторе своя.

На хуторе и в чугунолитейке знали только про цейлонский чай, потому имя цейлонской же премьерши считали почти матерным.

«Нет, только не Сиримаво, – подумала Дарья. – Как-то звучит не того…».  Где батя такие имена выкапывает?  А вот Валентина Терешкова – это да! А что?! Невзирая… Можно даже написать ей… Легенда космоса ведь! Уж точно не принцесса Диана».

Тут на беззвучке завибрировал телефон.  Мысль, оказывается, материальна: ей писала Диана-не-принцесса-хлебопёк: «Дарька, привет! Как ты?».

Блин, тут мечтаешь о головокружительной депутатской карьере, а тебе – на: хлебобулочная подружайка. Ну как подружайка – учились вместе, живут на одной улице: «Привет… привет». Хотя был период, когда они в подростковом возрасте сильно задружили. Но Дарьина мать, которая Угрюм-река, была против:

– Эта девчонка – из неблагополучной семьи, – угрюмо сказала мать, которая по-другому и не умела говорить. –  Она точно и курит, и всякую химию глотает.

– Мама, ну что ты. Диашка нормальная, не курит она, – пыталась защитить Дарья свою подружку. Хотя, если честно, они с Диашкой тогда уже пробовали дымить. Не взатяжку, а так, для понта.

– Я сказала, не смей с ней дружить! – отрезала мать. – Посмотри на её семью. Сколько у неё братьев-сестёр! И все –  от разных отцов.

– Мама, при чём тут сёстры-братья.

– Ты что, совсем тупая? – мать не повышала голоса. – Ты посмотри на неё. Зачуханная, нечёсаная, зубы уже прокуренные в четырнадцать лет!

…И тут как раз у их дома возникла Диашка. Она не могла позвонить по телефону Дарье, чтобы та выходила на улицу – денег на счёте у «принцессы», как всегда, не было. Диашка по обыкновению бросила камешек в окно Дарьиной спаленки, которое выходило на улицу – в колоритный палисадник. Камешек оказался увесистым, а стекло –  хрупким. Оно со звоном посыпалось из стародавней оконной рамы.

Диашка решила было бежать, но зачем? Она же не хотела такого.

К разбитому окну бросились и Дарья, и Угрюм-река.

– Ты что офигела, Диашка!

̶   Я не хотела,  – пожала плечами Диашка. – Ты выйдешь, Дарька?

Нечаянная хулиганка попыталась сделать вид, что ничего не произошло.

̶   Сейчас выйду я,    ̶    не теряя привычного хладнокровия, сказала Дарьина мать.

И вышла… Тихо, но внятно произнесла:

̶   Ты, мерзавка, если ещё хоть раз здесь появишься, я выдеру все твои последние патлы,   ̶   из уст учительницы музыки, хотя и бывшей, это звучало крайне непедагогично.   ̶   Ты поняла?

Диашка спокойно ответила:

̶   Нет, не поняла.  У вас, Лидия Петровна, что здесь, крепостное право?

̶  Ах ты паршивка!   ̶    Урюм-река схватила Диашку за волосы. – Ты даже знаешь, что такое крепостное право? Я тебе его сейчас устрою.

̶   Мама, брось её! – крикнула подскочившая к ним Дарья. – Брось, брось…

Она пыталась оттащить мать от Диашки, которая молчала как партизанка. Потом она как-то изловчилась и вцепилась зубами в другую руку Угрюм-реки.

Душераздирающее «А-а-а-а…» несостоявшейся солистки театра музыкальной комедии заставило затрепетать колоритный палисадник всеми лепестками. Диашка вырвалась и отскочила на безопасное расстояние, потом, не оглядываясь, пошла почти строевым шагом прочь.

̶   Бешеная собака…  ̶    опять же холодно выдавила Угрюм-река, боясь прикоснуться к укусу, сочившемуся малой кровью.

̶   Мамочка, мамочка, что с тобой?   ̶     Дарья была ошарашена.

̶   Что, не видишь? –  та бросила испепеляющий взгляд на дочку. – Надо уколы от бешенства делать. Точно будет заражение. Вот умру, обрадуетесь с отцом и с этой нечёсаной ведьмой. И твоя бабка на том свете обрадуется.

̶   Мамочка, не умирай,   ̶   зарыдала Дарья, пытаясь обнять укушенную мать.

Та холодно отстранила дочь:

– И если после этого ты ещё будет с ней якшаться…  ̶ ̶  Угрюм-река гордо понесла перед собой укушенную руку.

̶   Нет, мамочка, нет, нет…

Дарья рыдала, ей было обидно за всех: за маму, пусть и угрюмую, но покусанную, за отца, который, конечно, не желал Угрюм-реке смерти от бешенства, за Диашку, которая потеряла клок и без того жидких волос, за бабушку на том свете – папину маму.

С тех подростковых пор Дарья прекратила общаться с Дашей. Но в душе уважала её за то, что она смогла постоять за себя. Даже Угрюм-реки  не испугалась!.. Сейчас Дарья креативно подумала о Диашке: вот тебе человеческий ресурс, который можно привлечь к избирательной кампании.   Прямо так, по-научному, и подумала про Дианку: «человеческий ресурс». Но как этот ресурс использовать?

Вибрирующий на беззвучке телефон дрейфовал по студенческому столу. Дарья хотела было отключить Диашку, но… это же «человеческий ресурс». Потому тихо ответила:

̶   Привет… Что-то срочное? Я на лекции, говорить не могу.

̶   Не срочное, но важное. Дашка, нам надо встретиться.

̶̶    Давай вечером. Пока.

Дарья отключила телефон, оставшись неудовлетворённой. Дианка её всегда упорно называла Дашкой. На что она отвечала: «Я не Дашка – никому ничего не даю. Я Дарья – я дарю!». Обычно она подтверждала сказанное жестом одарения. И сейчас это непроизвольно сделала. Староста недоуменно посмотрела на Дарью:

–  Ты что, погнала конкретно?

–  Ну да, я же конкретная, – сказала она, вся такая напитанная придуманной ею самой мистической энергетикой и подчинённая ритму города.

 

8. Про рекламу от кандидата философии, разборки с наездниками и человеческие конечности

Роман припарковался в тени привокзального долгостроя.  Включил музон – оказалась флешка с рекламой про преимущества лучезарных пластиковых окон и алюминиевых светопрозрачных конструкций и с душещипательном шансоном. Микс из стеклопакетов и аккордеона придумал кандидат философии из межрегиональной академии цивилизации по прозвищу Умище.

– Дворовый фольклор по-особому влияет на психофизиологию людей достатка ниже среднего. Это как раз для целевой аудитории, которая передвигается в маршрутках и не имеет средств обустраивать своё жильё настоящими экологичными изделиями.

Так он убеждал в полезности рекламы директора оконной фабрики.

̶   Но у нас с экологичностью всё нормально. Сертификаты имеются, и всё такое… – пытался парировать фабрикант.

̶   Мы же с вами понимаем ценность и происхождение всяких сертификатов, – кандидат наук прищурился, как вождь пролетариата, и спросил: –  У вас-то у самого дома какие окна?

У фабриканта были евроокна из лиственницы производства недружественной страны. Это был аргумент.

̶   Хорошо,  ̶   сказал директор после паузы. – Давайте вашу рекламу для нашей, как её там, целевой аудитории.

В итоге целую россыпь флешек распространили бесплатно среди маршрутчиков и монтажников, варганивших пластиковые блага цивилизации в переоборудованных кооперативных гаражах.  И да, мастеровой Иван работал там же.

Роман после нескольких душещипательных аккордов с досадой выдернул из USB-порта флешку.  Пошарил настройкой по FM-волнам, из динамика полилось:

«Ты думаешь, конечно, обо мне, 

                         Я знаю, хочешь от меня поступка, 

                         Я не на белом прискачу коне, 

                        А просто в дверь твою войду без стука». 

Вспомнилась Нина, укатившая от него много лет назад с сыном Егором к себе домой на Урал. Роман решил не впадать в лирику и не расслабляться в ожидании своего следующего рейса. Он купил в креативном киоске пару баночек злостного энергетика и как сопутствующий товар – рекламные газеты, чтобы  посмотреть объявления об обмене или продаже квартир. Энергетический напиток обеспечивает умственную и физическую стимуляцию – как раз, чтобы читать прессу. «Листать» в телефоне всякую рекламную замануху – это не то… Там дуриловка, был уверен Роман.

Весеннее солнце припекало. Роман распахнул все двери в «Газельке». Легко и непринуждённо откинулись и створки задних дверей, за обшивкой которых тайно угнездилось безоболочное взрывное устройство.

Вид новых задних дверей вернул его к недавнему инциденту. Группа наездников, наезжавших в трудолюбивый райцентр, сначала сосредоточила свои коммерческие интересы на местном рынке. Там они опекали вьетнамцев. Принудили компактных и жизнеупорных торговцев колониальными товарами  делиться прибылью, обещая «крышу». Потом наездники с завышенной самооценкой, безудержно гарцевавшие на заниженных «Приорах» по райцентру, стали выбирать очередной объект для «общего покровительства». «Кормимая база» в райцентре была скудная.

Попробовали наехать на интересы вольнолюбивых маршрутчиков. Те вполне себе прибыльно колесили по ближнему пригороду. Наездники и сколоченные в бригаду маршрутчики нашли какой-то компромисс. В виде символического процента для якобы благотворительного фонда «Донбасс».  Рома, недавно купивший «Газельку» и законно выхлопотавший лицензию на пассажирские перевозки, никаких процентов ни в какие фонды платить не стал.

̶   Какой «Донбасс»?! Я сам потерял ногу в Донбассе, – отрезал Роман представителям «фонда».

̶   Ногу, говоришь? Ну, уважуха тебе. Значит, ты должен понимать, что своим надо помогать,   ̶   настаивали деятельные наездники.

̶   Если какая лишняя копейка есть, я передаю Троицкой церкви. Там тётушки окопные свечи делают, масксетки плетут…  Какие ещё вопросы?

̶   Ты не понял, шеф! Наш фонд, это тебе не свечки-печки. Мы реально квадрокоптеры для пацанов покупаем, тепловизоры. А ты со своими пенсионерками, сетки-профурсетки… Усёк разницу?

̶   Нет, не усёк!  —   ответил бывший эсвэошник, скрывая волнение.

Пусть у него увечная нога, но под рукой и монтировка, и сапёрная лопата!

̶   Не базар,    сказали деятельные наездники, как бы примирившись.  Но тут же к ним по знаку подкатил старенький «Зил». Бедолага-водитель что-то заартачился. Его высадили из машины и въехали буфером самосвала в заднюю дверь «Газельки». Зад разворотили по-варварски! Двери восстановлению не подлежали. Бедолагу с самосвалом сразу же отпустили, а Роману, честно говоря, основательно ошарашенному, миролюбиво так сказали:

̶   Ну, ты понял, да?

̶   Нет, не понял,   ̶  сжимая сапёрную лопату и контролируя волнение и пути отступления, ответил Роман,.

̶   Ты что, бессмертный?

̶   Типа того… ̶   Роман обвёл взглядом толпу наездников: силы были явно неравными.

Он вскочил, насколько позволяла увечная нога, в «Газельку», отъехал на квартал. С трудом успокоился. Кинул по телефону «SOS» отставникам из «Боевого товарищества».  Те как-то приглашали его к себе в общество, чтобы он детишкам в школе про зомбированных вражин рассказал. Ему всё было недосуг. Да и не седовласый он ветеран, и с противником лицом к лицу не сталкивался. О чём рассказывать? Как ему своим же «Уралом» ногу расплющило? Какой тут героизм?   Ромке работать надо – кредиты за квартиру гасить. Но ветераны сказали: если будут проблемы, звони! Вот он и позвонил.

Мужики из «Боевого товарищества» съехались к пустырю за конечной остановкой. Там же кучковалось боевое крыло наездников на заниженных «Приорах».

Ромкина подмога – в основном пожилые отставники – оказалась достаточно многочисленной. Был даже один безбашенный, побывавший и «за ленточкой», и в Африке, где охранял алмазные прииски в составе ЧВК. Подтянулись и свободные от рейсов маршрутчики, сначала издали наблюдавшие за движухой. Общая численность подмоги Романа оказалась для весёлых наездников не так чтобы и угрожающей – куда этим старпёрам против крутышей из подвалов ММА?! Но мудрейший из наездников сказал Роме и гурьбе:

– Мужики, базара нет. Вам наша уважуха! Машину в течение двух часов восстановим.

В знак уважухи предводитель наездников выставил ящик коньяка и закусь. «Газельку» отогнали на техстанцию, поменяли помятые двери на новые. Так в их полости, за подшивкой (может обшивкой?), появилось… самодельное взрывное устройство (СВУ). Мудрый наездник только и произнёс: «Omnia tempus habent…». Никто экзотического языка не знал и ничего не понял. Может, это тост такой?

Коньяк между тем распивался и закусывался. Начался хаотичный ритуал братания.  Впрочем, ни те, ни другие не верили друг другу. Инцидент был как бы исчерпан, однако осадочек остался – как потом выяснится, в виде потаённого самодельного взрывного устройства.

Роман после этих непоняток продолжил работать. Однако ему ещё больше захотелось сменить жилье в райцентре на квартиру в Статграде. Потому искал в местной прессе варианты обмена жилья. Именно в газетах, куда народ в возрасте 50+ приходит давать объявления напрямую. Без ушлых рекламщиков, друживших с чёрными риелторами. А вот газеты.  Вариантов обмена своей полуторки, расположенной на окраине райцентра, водитель «Газельки» в газетах не нашёл. Никто не хотел из региональной столицы перебираться в захолустье, окружённое зоной рискованного земледелия.

̶   Другие газеты есть? – спросил Роман киоскершу.

̶   Вот новая газета, бесплатная, «Слово –  в дело». Тут всё – и реклама, и статьи.

̶   Дайте для интереса…

На первой странице его привлекла фотография жизнерадостного бойца. Тот по-ковбойски, одной рукой, держал «калаш».  Над фото заголовок «За личное мужество и отвагу».  Роман пробежал глазами газетные строчки: «Наш земляк, мобилизованный в октябре 2022 года, с первых дней находится в зоне СВО. Указом Президента Российской Федерации награждён медалью Суворова и медалью Министерства обороны Российской Федерации «Участник специальной военной операции». Гордимся нашими смелыми и доблестными парнями!».

У Романа, конечно, не такой иконостас – только медаль «Участнику специальной военной операции» Росгвардии. В подтверждение тому предательски засаднила увечная нога.

Без особого интереса Роман блуждал глазами по интервью местного полицейского замполита. Майор отвечал строго по уставу и по-газетному казённо. Зато помруководителя райотдела горячо приглашал на службу в полицию «честных, принципиальных молодых людей в возрасте до 50 лет, отслуживших в армии и имеющих образование не ниже среднего». «Ха, прямо про меня! Ну ладно, будет вам принципиальный Мересьев!» – ухмыльнулся Роман, с вызовом подумав о своей увечной ноге. Хотя она, увечная нога с потёртостями от культеприёмника, терпимо и беспокоила, но парень никак не признавал себя инвалидом. Конечно, о службе в полиции с такой травмой и думать нечего. Но вот в «Повести о настоящем человеке» настоящий человек на самолёте летал вообще без обеих ног.

Рома вспомнил, как с ними в госпитале работали психологи.  Пытались их, безногих и безруких, научить, как адаптироваться к мирной жизни. Наивные…

«Вот отфигачь себе ногу, а потом учи нас жить», –  злились пацаны на психологов, сплошь заумных и закомплексованных.

Роме повезло больше других. Он потерял только стопу, голеностопный сустав – на месте. Берцовая и малоберцовая кости остались целыми.  Протезист неплохо подогнал культеприёмником. Он, этот мастер человеческих конечностей, советовал Ромке: «После госпиталя иди учиться на механика протезно-ортопедических изделий. Есть такая специальность. Без работы не останешься». Изготовление человеческих ног и рук   ̶   жуть какая-то, думал тогда Роман. Лучше водителем – привычно и понятно. Вот и колесит сейчас бывший боец на межгороде и не жалеет… Ну, бывают маленькие неприятности, не без этого. То шакалы-наездники нападают толпой, то мелкотравчатые козлы-гаишники недвусмысленно намекают на «оказание им уважения».

Роман сделал глубокий глоток стимулирующего энергетика, вдохнул терпкий выхлопной газ мимо проезжавшего роскошного «Бентли». Определил: этот крутыш заправляется самопальным бензином.   «Сельпо по имени дуб!»   ̶   поставил он диагноз водителю. Рома, впрочем, мог ошибаться. Это в нём «заколосились» ростки классовой ненависти и социальной обиды: этот урод – на роскошном «Бентли», а Роман –  на помятой «Газельке»…  Хотя задние двери наездники заменили на новые, но ощущение моральной помятости у Романа осталось.

Он запахнул последнюю станицу газеты. Там, где публиковались кроссворды и некрологи, прочитал: «При выполнении боевых задач в ходе проведения специальной военной операции погиб житель Привольненского района Андрей Алексеевич Дмитриев, 1989 года рождения. Похороны состоятся по адресу: пгт. Привольный, переулок Молодёжный. Сбор делегации у здания АМС района. Андрей навсегда останется примером мужества и отваги, верности своему долгу. Вечная память! Искренние соболезнования родным и близким. Администрация и Собрание представителей района».

«Да… Ещё один…  ̶   с горечью подумал Роман. Кому кроссворды, кому вечная память…». Он вспомнил своего старшего брата Андрея, который после армии, ещё во времена «горячих точек», остался на Урале, где и бездарно погиб в пьяной поножовщине…  Вспомнились Роману и госпитальные товарищи, которые с напускной весёлостью рассказывали о «двухсотых».

 

9. Про геометрию конструкций, арифметику торговли и химию любви

Если Романа светопрозрачные конструкции заколебали до такой степени, что он хотел выбросить флешку с рекламой, то Ивана   ̶   как раз наоборот. Мастеровой уже начал сооружать каркас павильончика из рекламируемого алюминиевого профиля. Эскиз Марья одобрила:

̶   Ну, блин, архитектор,   ̶   иронизировала она, плохо скрывая удовлетворение от вида будущего павильона.

– Да ладно…Просто мастер – золотые руки, –  скромненько так сказал о себе Иван.

– От скромности не умрёшь.

– Скромность, конечно, украшает человека, но зачем мужчине украшения?  ̶   сострил Иван.

– Сам про себя придумал?

– Нет, где-то вычитал. Я это только воплощаю.

– Ты вообще можешь человеческим языком говорить? «Воплощаю», блин… Что-то на простого работягу не похож, – Марья испытующе сузила глаза, подозревая в книжных словах и почти бескорыстных действиях Ивана какой-то подвох.

–  Ну ты, Марья, как столичные киношники, думаешь о простом мужике так: если сельпо – значит, двух слов связать без мата не может, а мандраж в руках снимает только стаканом самопальной водяры.

̶   Ты-то не простой.

̶   А у нас на хуторе, например, нет простых. Каждый с головой на плечах и руки растут не из заднего места,     ̶   чуть приукрасил ситуацию местный патриот Иван.  ̶   Каждый при деле, а не пьянь подзаборная.

̶   Не втирай мне мозги, хуторских-то я знаю,   ̶   иронично улыбнулась Марья.  ̶   А сам-то ты не закодированный ли случайно? А то что-то сильно правильный.

̶   Вот я и говорю, что ты как столичная штучка рассуждаешь: мол, сельский мужик   ̶   полный отстой! Он или алкаш, или дебил, или недоносок, – спокойно излагал Иван. – Можно подумать, что вы, райцентровские, такие уж горожане-прегорожане!

̶   Можно подумать, что вы, хуторские, такие уж трезвенники-претрезвенники,  ̶  парировала Марья.  ̶   Ладно, хватить фантазировать, у меня мать на вашем хуторе живёт, чтоб ты понимал.

Иван, конечно, изредка, по праздникам или по особому случаю, употреблял. Однако в меру, до поросячьего визга не набирался …  Но он уж точно не закодированный! Мастеровому захотелось сказать Марье народную непечатную мудрость, но он сдержался, с клиентами надо быть вежливым, особенно с капризными бабами. Тем более с перспективными клиентами. Ему надо всех этих мелких купчиков сорок восьмой гильдии заселить в светопрозрачные павильончики. Но перед этим, конечно, их, павильончики, собственноручно сделать. И срубить хорошее бабло.

̶   Ладно, что мы тут устроили агитацию за трезвый образ жизни. Давай работать,  ̶   примирительно сказал Иван.

̶   Давай, я всё-таки сначала расторгуюсь, а потом ты свою халабуду будешь строить.

̶   Нет,   ̶   категорично заявил Иван. – Всё одновременно будем делать. Ты   ̶   своё, а я своё, на параллельных курсах. Время – деньги!

Чтобы не притеснять торговку, Иван прихватил территории буквально сантиметров по двадцать по бокам от павильона и заступил слегка вперёд.

̶   Самозахват земли,   ̶   оценила прирост торговой площади Мария, удовлетворённо улыбнувшись.

̶    Это только чтоб мы друг другу не мешали работать,   ̶   невинно развёл руками мастер.

Так, параллельно, и трудились они целый день. Марья, когда появлялась пауза в торговле, с интересом наблюдала за манипуляциями мастерового. Тот ловко управлялся с работой, используя диковинный инструмент и легко перенося своё полноватое тело из одной плоскости в другую. Ей нравилось, как Иван работал. «Человек труда»,   ̶    пафосно, как-то по-газетному подумала Марья о мастеровом. Между прочим, так писала местная газета о Марьиной матери, передовой вязальщице с местной гардинно-тюлевой фабрики  – «Человек труда». Вырезки из газеты до сих пор хранятся в альбоме с грамотами. И удостоверение к медали «За трудовое отличие». Матушка Марьина теперь на хуторе почтальоном работает, хотя и глубокая пенсионерка. Ведь человек труда, как иначе. Вот и Иван   ̶   трудяга. Видно, мужики на селе ещё не перевелись.

Эх, мужики, мужики…  Марье не понравилось, что она слишком хорошо начала думать о мастеровом. Но заклубились вдруг какие-то чувства – на стыке романтики и физиологии. На этом благоприятном фоне пунктиром стала проступать перспектива их совместной с Иваном жизни. Ну, бабонька, ты загнула! Она пресекла себя и нарочито грубо обратилась к Ивану:

– Эй, архитектор, закругляемся? А то тебя жена домой не пустит.

Иван не обратил внимания на тон заказчицы и пропустил мимо ушей про жену. Это дешёвый способ выяснить его семейное положение.

̶   Время ещё есть, я поработаю!

Марью он воспринимал не более как заказчика, клиента, но не как женщину. Иван окинул взглядом сооружение – ему понравилась строгая геометрия лёгкого каркаса.

А Марью предательски пропитывала необъяснимая химия любви (или алхимия?), которая обещала привлекательную перспективу. Перспектива эта смешивала в однородную массу несовместимые, казалось бы, субстанции: нерастраченные чувства женщины бальзаковского возраста и прагматизм мелкой торговки. Это как родниковая вода и подсолнечное масло.

Иван между тем собрал инструмент и заготовки алюминиевого профиля, чтобы до завтра схоронить это в контейнере. На следующий день предстояли стекольные работы.

̶   Завтра будем остеклять твой теремок,   ̶   подвёл черту мастеровой. – Вот тебе и будут светоносные конструкции.

Марья внимательно осмотрела мерцающий серебром алюминиевый каркас и осталась довольна.

̶   Хорошо, поработаем и завтра.

Её уже не смущало, что предстоит ещё один взбалмошный день «торгово-конструкторской деятельности». Напротив, Марью радовало то, что она будет рядом с Иваном…

Торговка с энтузиазмом грузила остатки пестицидных огурцов с символикой банановой республики в отремонтированную мастеровым тачку. На сегодня хватит!

Нехитрая арифметика подтвердила неплохую выручку от продажи пупырчатых огурцов, выторгованных Иваном у ядрёной молодухи нынче утром. Цифры радовали. А вот баланс по продаже вялых парниковых мутантов был отрицательный… Ну всякий там «хабур-чабур» тоже копейку приносил. С учётом того, что Иван со своим «люминием», в общем-то, мешал торговать, день можно было считать удачным.

А химия любви предательски клубилась в душевном пространстве Марьи. «Пора бы и успокоиться», ̶   иногда говорила себе Марья. Не везло ей с мужиками по жизни! Сходилась с ними легко, расставалась – мучительно больно. Давала себе зарок после очередного негодяя: «Всё-ё-ё! Больше никаких кобелей!..». Но боязнь одиночества рулила её подсознанием. Потому возникал очередной красавчик. Но чаще – не красавчик, а забулдыга, и даже не кобель, а так… кобелёк-пуделёк с ограниченными способностями и ответственностью.  Говорят же, что хороших мужиков разбирают ещё щенками.

По большом счёту, был у неё только один настоящий красавчик. Весь на шарнирах, резкий и весёлый, сгусток энергии, с лермонтовскими усиками. И главное – умный! Между прочим, когда вспыхнула любовь, был он ассистентом кафедры истории в пединституте. Успел съездить на научный симпозиум студентов, аспирантов и молодых учёных в Москве. «Симпозиум!»  ̶   звучит-то как красиво! Марья уже в одно его «наименование» тогда влюбилась. Для хуторской девчонки-пэтэушницы Симпозиум (так она в след за бабушкой его назвала для себя) казался небожителем.

А возник  Михаил Юрьевич со стайкой студенток на полевом стане колхоза в хуторке, где жила Марья с бабушкой, так. Студенток нагнали в их коллективное хозяйство на уборку кукурузы. Царица полей выдала в тот год какой-то сумасшедший для зоны рискованного земледелия урожай. Это полуразрушенные к тому времени колхозы не обрадовало: кто непредвиденные центнеры урожая будет убирать? Более или менее дееспособные колхозники уже разбежались – кто в райцентр, кто далее. На хуторе остались или старики, или какой-то некондиционный народец.

Губернатор региона, бывший первый секретарь обкома партии, принял волевое решение: мобилизовал всех студентов и пэтэушников на уборку урожая. Эту практику, когда город поворачивался лицом к деревне и помогал в сборе урожая, в постперестроечное время уже и забыли, но…начальство вспомнило.

Вот так оказалась группа студенток, будущих училок в колхозе на уборке кукурузы. А к кухне на полевом стане приставили нескольких девчонок-пэтэушниц с отделения поваров. В их числе была и Марья.

Почему ассистент-историк обратил внимание на тростиночку Марью – сие неведомо. Ну, допустим, симпатичная была она, но не более. Так симпатичных, а то и просто красавиц-студенток там водилось целое стадо. Может, и правда путь к сердцу мужчины лежит через желудок? Нет, очень примитивно. А может, потому, что Марья была трогательно наивной? Нельзя же подумать, что доступной.  Наверное, это была всё-таки химия любви.

Так или иначе, но с Михаилом Юрьевичем у Марьи на зависть студенткам случилась большая, настоящая и взрослая любовь.

Он называл её Марианной   ̶   не Машкой какой-нибудь и не Маруськой. А она своему небожителю самозабвенно жарила по ночам картошку. Ассистент кафедры покуривал сигареты с ментолом и блаженствовал. Марье тоже давал покурить. Это было так по-взрослому, так по-городскому, что поднимало самооценку Марьи аж до самого неба, романтического и звёздного!

В ту осень большую часть кукурузы при помощи студентов кое-как убрали, но что-то осталось под снегом.  Студентов вернули в институтские аудитории, пэтэушниц – в училище, к кухонным разделочным столам.  В результате у 18-летней Марьи к концу учебы в ПТУ появилась… дочка по имени Белла, практически лермонтовская Бэла. А какое ещё может быть имя у дочки Михаила Юрьевича с лермонтовскими усиками?!

Новоиспечённый отец приезжал в роддом несколько раз. Но перед выпиской сообщил:

̶   Марианна, меня срочно отправляют в Москву на симпозиум!

̶   Опять на симпозиум? Да ты что!  ̶   в очередной раз Марья очаровалась красивым словом.  ̶   Конечно, поезжай!

В итоге у дочки Беллы в графе «отец» свидетельства о рождении появился прочерк, а из роддома Марью забирали передовая вязальщица мать и ворчливая бабушка.

Волну нахлынувших душевоспаляющих воспоминаний расплескал Иван:

̶   Хозяйка, о чём мечтаешь? Арифметику сверхприбыли подводишь? – окликнул её мастеровой, уже умостивший в морфлотовский контейнер тачку и ящики с остатками даров заморской природы. – Замыкай свою темницу.

Мария, застуканная врасплох наедине с романтическими мыслями, на мгновение растерялась.

̶   Тебе-то что до моей арифметики,   ̶  нарочито грубо ответила она, компенсируя свою «застуканность».  ̶   И вообще, нормальным человеческим языком можешь говорить? Строишь из себя умника.  Были у меня умники похлеще…

̶   Я не строю умника, я строю тебе павильон. Не загружайся. Всё будет хорошо или отлично. У нас вариантов нет…

Они отправились к выходу с Гортанного, уже угомонившегося рынка. У входа должна была стоять маршрутка Романа.

 

10. Про эклектическую окрошку, Мелиоратора с Певуньей и тайный плод их любви

У Дарьи в академии цивилизации сегодня был перенасыщенный день. Она металась с лекции на лекцию. Забегала в деканат и студсовет. И её все время сопровождали наслоения сегодняшних событий. Администрация губернатора с мраморными ступенями во власть бдительно охранялась парадным полицейским,  (? был и до неё). Социальный дизайн с огородами на крышах от кандидата философии соперничал с ногтевым дизайном от акриловой столоначальницы.  Соседка-пассажирка из маршрутки, похожая на клавиатуру, оказывала устойчивое неравнодушие мужичку-боровичку. (Это Дарья ещё не знала, что у плоской тётки был в юности роман с тем самым кандидатом философии Умищем, которого та называла Симпозиумом). А мужичок-боровичок, кажется, Иван, неуловимо становился похожим на отца – может, примерным ростом, может, близким возрастом.  А ещё ей постоянно предлагал транспортные услуги маршрутчик Роман с дворовым фольклором и рекламными окнами. Блин, винегрет какой-то в голове у Дарьи.  «Эклектическая окрошка»,   ̶  сказал бы по-умному об этом отец.

Её батя нередко удивлял заумными выраженьицами, колдуя у себя в огороде над капельным орошением парниковых огурцов. Высчитывал себе пропорции нитрофоски, сульфата калия, сульфата магния и коровяка, а потом вдруг выдавал: «Продукт жизнедеятельности крупного рогатого скота». Вместо коровьих лепёшек. А этот «продукт жизнедеятельности» попробуй ещё найди, когда и в частном секторе коровы совсем перевелись. Тогда Дарье становилось неловко за отца, который хотел, как ей думалось, быть «шибко грамотным» и таким образом виртуально оградиться от коровьего навоза. Вот уж точно   ̶   «эклектика». Эх, блин, батя…

̶   Папа, ты опять неприлично выражаешься при детях,   ̶  пробовала Дарья перевести в шутку своё недовольство неуместным в парниковой влажности лексиконом  отцом.

Тот принимал правила игры:

̶    Дарьюшка, божий ты мой дар, как же я не заметил, что ты всё ещё дитя!

Он действительно считал Дарью божьим даром, потому что это был поздний и любимый им ребёнок, причём у него   ̶   единственный.

̶   Смотри, не путай божий дар с яичницей,   ̶  холодно говорила мать Угрюм-река.  –  У неё было своё понимание эклектики.

Муж не вступал в дискуссию с женой, хотя знал происхождение этого ленинского, кстати, выражения и верил, что этот ребёнок точно Божий дар. Дарья безоговорочно оставалась папиной любимой дочкой. Хотя статью и внешностью она походила больше на мать. Но дочь не мамина. Дарья возникла случайно, когда в семье после традиционных усилий врачей от Бога и траволечений от народных целителей уже перестали ждать ребёнка. Но случилось в  процессе исполнения дежурного супружеского долга, а не по любви.  А вот сын Эдуард у Дарьиной мамаши, которая теперь Угрюм-река, был плодом искренней девичьей любви. Лидия пожизненно испытывала чувство вины перед сыном, потому что… в своё время хотела избавиться от него.  Но это отдельная тема.

Дарья сейчас вырвалась из потока сознания: администрация  ̶  социальный дизайн  ̶  соседи по маршрутке  ̶  капельное орошение…  Девушка погрузилась в запретную для неё тему о старшем брате Эдуарде.

При Дарье в семье никогда о нём не упоминали. А может, и вовсе не говорили. Но у Дарьи по обрывкам разговоров между взрослыми вне семьи, по вздохам и причитаниям давно умершей бабушки, по отголоскам бабских сплетен сложилась вот такая мозаика. Молодую выпускницу музыкально-педагогического училища с роскошным голосом и формами, обещающими стать роскошными, распределили в хуторскую школу. Директорствовал там бывший мелиоратор развалившегося колхоза «Дружба народов» Василий Яковлевич. До этого он преподавал в райцентровском сельхозтехникуме, кстати, там же был парторгом. После развала местного агропрома его взяли в школу, когда-то подшефную колхозу. Так мелиоратор стал учителем истории. Во-первых, он всё-таки имел педагогической стаж   ̶   преподавал в техникуме. Во-вторых, как бывший парторг считался идеологическим работником и по случаю заочно окончил 3 курса истфака областного пединститута. Тогда установка такая сверху была – партийным работникам начального звена получить историческое, считай, политическое образование.

Вот так к мелиорации присовокупилась история. Но не дотянул парторг до диплома историка – грянула перестройка. Об идеологических кадрах уже не думал никто. Однако же в хуторскую школу мелиоратор в качестве историка воткнулся. Работать где-то надо было. Не в кооператоры же идти бывшему парторгу! Лучше – в школу.

Кое-кто из новых коллег-учителей иронизировал:

̶   А что, мелиорация от истории не сильно отличается.

̶   Да! – парировал историк-мелиоратор:   ̶  История, как мелиорация, где-то осушить, где-то оросить, и всё вокруг заколосится!

Однажды после какого-то районного совещания учителей, где бывшему парторгу-мелиоратору доверили выступить в поддержку происходящих перемен, он произнес фразу, усадившую его… в директорское кресло:

̶   Историю пишут победители, а преподают – её учителя!

̶   Как это понимать? – насторожился в президиуме совещания начальник из регионального центра  ̶  Статграда.

̶   Понимать надо так: как победители напишут историю, так мы её и будем преподавать! Конечно, с учётом особенностей нашего региона. У нашей малой родины богатейшая история, ещё с пятого века нашей эры. Вот на ней и сосредоточимся.

Начальнику из Статграда, который причислял себя к победителям с региональным уклоном, речь школьного историка-мелиоратора понравилась.

Вскоре его назначили директором школы, пусть и хуторской. К тому же он был всё-таки человеком из обоймы районного партийно-хозяйственного актива. Да и кадровый голод на мужчин в образовательных учреждениях ощущался всегда.

Короче, когда в эту школу пришла новая учительница пения и музыки, 45-летний директор с региональным уклоном не мог не обратить на неё пристального внимания. Пристального   ̶   не от слова «приставать». Боже упаси! Всё романтично. Случился служебный, но искренний роман. Возвышенные чувства директор органично сочетал с естественными инстинктами. Певунья, как  стали называть Лидию Петровну ученики и коллеги, была фатально влюблена в представительного мужчину с благородной проседью. Это потом Певунью станут называть Угрюм-рекой. А пока она, юная и восторженная, была восторженной Певуньей, любила бескорыстно, но по-взрослому, по-серьёзному. Она величала мужественного и начальствующего возлюбленного «Мой парторг». Хотя вся школа продолжала называть директора Мелиоратором.

Всё бы ничего, но школьный женский коллектив восстал против Певуньи.  Педагогическая общественность безоговорочно приняла сторону многодетной жены директора, которую он успел трудоустроить в школу библиотекарем. Только усатый трудовик, бывший колхозный бригадир, осторожно проявлял мужскую с директором солидарность.

̶   Певунья моя,   ̶  ласково и с любовью обратился к своей юной  возлюбленной директор, пригласив её в кабинет,  ̶  видишь, они все взбесились. Завидуют, сволочи…

̶   Пусть завидуют, это их трудности,  ̶  хорошо поставленным голосом сказала Певунья.

̶   Это и наши трудности,   ̶  парировал бывший парторг. – Дойдёт до районо, аморалку пришьют.

̶   Сейчас нет парткомов.

̶   Зато есть друзья-завистники.

Тут юная Певунья решилась и выдала:

̶   У меня второй срок нет месячных. Я ездила к гинекологу в соседний район.

Директор онемел, потом выдавил:

̶   И-и-и?..

̶   Ребёнку уже шесть недель.

̶   Мы же вроде бы предохранялись,   ̶    развёл он беспомощно сильными руками. – Но шесть недель   ̶   ещё не поздно…

̶   Что не поздно?

̶   Не поздно избавиться от плода.

̶   Убить ребёнка?

̶   При чём тут убить? Почиститься.

̶   У него уже сердце бьётся.

̶   Это пока эмбрион, – директор пытался разъяснить Певунье ситуацию и стал перечислять народные методы, как избавиться от плода.  ̶   Можно просто горячие ванны принимать, молоко с йодом, отвар лаврушки.  Да мало ли…

Директор, который для Певуньи был Парторгом, сразу превратился в Мелиоратора   ̶    «осушай, орошай, и всё заколосится».

̶   Я подумаю,   ̶  сказала холодно Певунья.

̶   Ласточка моя, надо подумать, надо что-то предпринимать.

̶   А как же наша любовь?

̶   Певунья золотая, у меня трое детей. Моя жена, если что, грозилась повеситься.

̶   Как повеситься?

̶   А так… Я уже один раз вытаскивал её из петли. Она склонна к этому делу!

̶   Что ж…  Не будем сиротить троих детей.

Певунья, в мгновенье ока преобразившись в гордую и неприступную, с силой хлопнула дверью. Но штукатурка не посыпалась и мир не перевернулся.

В учительской написала заявление «по собственному желанию», демонстративно бросила его на стол в приёмной. Секретарша, дочка трудовика-бригадира, испуганно взяла заявление и, скользя по-над стенкой, юркнула в кабинет директора.

Певунья развернулась на низеньких каблучках и пошла за своим перламутровым аккордеоном.

̶   Всё! Финита ля комедия! – произнесла она артистично и уже знала, что завтра уедет устраиваться артисткой в театр музыкальной комедии в областной центр.

Там работал её преподаватель по вокалу из музыкального училища с творческим псевдонимом Вертинский. Он был платонически влюблён в небесталанную выпускницу и прочил той творческое будущее.

Маршрутчик Роман как раз сейчас проезжал мимо музтеатра, ностальгически слушал: «Ах, какая женщина…» и думал о Дарье. Даже увечная нога сейчас его не беспокоила. Он притормозил на светофоре. В глаза водителю бросился преображённый к какому-то фестивалю фасад очага культуры. На гигантских баннерах красовались манерные персонажи из телевизора, которые, случалось, «заходили не в те двери». Однако сейчас они, упакованные в дизайнерские камуфляжи, обещали правильные песни о главном. Роману всё так же хотелось перебраться в этот красивый, культурный и статусный город. Но вот эти манерные, напялившие камуфляжи   ̶   зачем они здесь? Почему их так восторженно собирается принимать преисполненный достоинства город, сыновья которого сейчас рубятся на исторических землях? И случается, гибнут… А вот таких трудяг, как Роман, бывших эсвэошников, Статград не особо привечает.

Так думал Роман, стоя на светофоре перед феерическим зданием. Он не мог и предполагать, что за красивым фасадом музтеатра хранилась давняя тайна неудачного трудоустройства в артистки его потенциальной тёщи  – Дарьиной матери,  в юные годы – Певуньи, а теперь – Угрюм-реки.

Роман зазевался на светофоре, ему раздражённо засигналили – «не щёлкай клювом»! Он второпях неловко выжал сцепление, увечная нога заныла. Роман отправился дальше, собирать по городу своих разнокалиберных пассажиров, записавшихся по телефону на вечерний рейс.

Дарья в паузе между мыслями о парламенте и недружественных звёздах мировой политики позвонила маршрутчику, забила себе место.  Роман по случаю Дарьиного звонка на очередной остановке навёл глянец на панели машины полиролем. Потому что рядом будет сидеть эта красотка!

Дарья тоже старалась завершить в академии все дела, намеченные на сегодня.   В паузах между лекциями продублировала своё обращение в виртуальную приёмную губернатора – акриловой столоначальнице она не доверяла, хотя документ официально зарегистрирован. На руках у неё копия обращения, помеченная красным штампом.

В деканате и студсовете узнала про перспективы попасть в молодёжный парламентский список – оказалось, в кандидаты рассматривают только волонтёров. Прослушала фрагментик записи про социальный дизайн – как создать жизнеспособные социальные системы. Подсказала девчонкам из общаги, где на крикливом Гортанном рынке дёшево купить «фруктозу». Хозяйка лотка –  плоская тётка – хотя и не нравилась Дарье, но девчонок она направила именно к ней. Сто раз вспомнила отца, столько же – неожиданно много   ̶   мать и её Мелиоратора, директора школы. А также – неведомого брата Эдуарда.

Скоро должна подъехать Ромкина «Газелька». Дарья любила выбирать для себя место на последнем сиденье, чтобы обзирать обозревать весь салон. Но теперь решила сесть рядом с водителем – надо широко распахнутыми глазами смотреть вперёд и глобально мечтать. (Блин, она прямо так о себе: и про широко распахнутые глаза, обязательно в пушистых ресницах и про глобальные – в масштабе региона – мечты).

 

Глава II

1. Про разночинный антураж, Заиндевевшую женщину и всепоглощающую скорость

Сумерки уже сопроводили последних покупателей базара за пределы торговой площади и загустевали по окраинам Статграда. И если, допустим, в фибры души мелкой торговки Марьи настырно проникала химия любви по отношению к Ивану, то вечерняя региональная столица напитывалась химией пищевых добавок. Доминировали ароматизаторы шашлыков из нейтральной бразильской говядины, а вовсе не из австралийской недружественной кенгурятины, как некоторые говорили.  Сквозь шашлычный аромат просачивались высокооктановые выхлопы представительских авто.

Канцерогенный шашлычный дымок вытеснялся духом лапши быстрого приготовления, витавшим по бытовкам неутомимых мигрантов, работавших в три смены на точечных застройках. Гастарбайтеры вдыхали аппетитный аромат и сосредотачивались для решений своих эмигрантских задач.

А местную надменную публику дымок, щекотавший ноздри, побуждал её выбираться из своих обустроенных квартир на праздный вечерний воздух. Потому дорогостоящий поток транспорта всё чаще вспарывали драгоценные авто эксклюзивного исполнения.

Город менял своё состояние.  Окраины Статграда опускали натруженные за день руки и вытягивали гудящие от беспрерывной гонка ноги. Хотя «опустить руки» и «вытянуть ноги» звучит не особо оптимистично, но –  как есть… Сосредоточенные мигранты –  не в счёт. Они работали во вторую смену, надо – будут работать и в третью.

Центр статусного города концентрировался вокруг увеселительных заведений разного статуса – от академической сцены с заслуженными и межрегиональными артистами до удушливых полуподвалов стриптиз-аутсайдеров с инокультурными кальян-барами.

Роман делал последний на сегодня рейс, который из-за всеобщего суеверия называл «крайним».  Он сосредоточенно преодолевал закупоренные улицы, продираясь на оперативный простор. Вдоль маршрута его сопровождали рекламные конструкции.

Да, к юбилею Победы возникли краснознаменные баннеры, трепетали георгиевские ленточки, устремляли с плакатов жерла пушек на Запад легендарные Т-34. Но это было как-то дежурно и даже инородно (опять фига в кармане от пятой колонны?).

Социально значимая реклама «Наш регион – территория безграничных возможностей» затмевалась рекламой досугово-туристического содержания. Специфическая прослойка общества неназойливо зазывалась в порочный мир тайских массажей, к разграбленным пирамидам египетских фараонов, на корыстолюбивые турецкие берега. И всё это сильно диссонировало с камуфляжными баннерами, призывавшими на контрактную службу.

Роман от этого диссонанса чувствовал досаду. Такую, что аж засаднило увечную ногу.  Вообще, эта культя, блин, живёт своей жизнью и подчиняет Романа своим прихотям. Он нянчится с ней как с ребёнком. Нынче, когда ещё стоял «на якоре» возле вокзала, Роман закрылся в «Газельке» и даже зашторил окна, подавив сиюминутную жалость к себе – нет, он не калека!  – дополнительно обработал специальными салфетками и культю, и культеприёмник. Роман заставлял себя привыкать к этой процедуре – понимал её необходимость. Потому сейчас чувствовал себя достаточно комфортно, но левую ногу берёг. Виртуозно перескакивая только правой между педалями «муфта  ̶  газ  ̶  тормоз», Роман почти вырвался из плотного потока. Он подобрал возле скорбного дома заждавшуюся пассажирку –  женщину в тусклом парике и солнцезащитных очках. В их чёрных стёклах противоестественно отражалось буйство вечерней неоновой рекламы. Женщина в солнцезащитных очках намеревалась сесть на переднее свободное сиденье – возле Дарьи. Но Роман упредил её желание:

̶   Вам будет удобнее в салоне, там меньше трясёт. Вон место свободное,  – перенаправил Роман ослабленную химиотерапией и заиндевевшими воспоминаниями женщину внутрь салона. Таким образом он избавился от невдохновляющего соседства.

Заиндевевшей женщине пассажиры уступили самое удобное место   ̶   за водителем. Роман, впрочем, тут же через спинку сиденья ощутил притупленные буравчики усталого взгляда этой женщины. Он, взгляд, проникал через нелепые, в пол-лица, солнцезащитные очки, через металл спинки водительского сиденья, через вязкий синтетический каучук.  Ощущение зябкости пробежало по позвоночнику Романа, всколыхнув, казалось, спинномозговую жидкость.

Переднее сдвоенное сиденье, справа от водителя, оставалось свободным – для Дарьи. Та ему второй раз позвонила и просила подъехать за ней к академии цивилизации.

А вот и она, Дарья. Резво вскочила в кабину «Газельки», поудобнее умостилась.

̶   Привет, вот и я, – дежурно сказала она, дежурно же улыбнулась Роману и извлекла телефон.

Надо проверить почту. Дарья не такая уж и наивная и не думала, что губернатор молниеносно ответит на её утреннее обращение. К тому же это послание она отправила ещё и в «личку», и в его виртуальную приёмную. Не думала, но надеялась: а вдруг. Но увы… «Увы» отразилось на резном профиле Дарьи, чего не смог не заметить Роман.

̶   Что, полковнику никто не пишет? – попробовал он, как ему казалось, сострить, понимая, впрочем, некорректное сравнение Дарьи с героем Маркеса. Да и о Маркесе, если честно, Роман не подозревал. Просто фраза болталась в виртуале, он её и ввернул.

– Полковнику – нет, а мне – да, – ответила с некоторым вызовом Дарья.

Сравнение, впрочем, ей понравилось своей значимостью – «полковник» для Дарьи нынешней   –  нехило. Это для неё – среднесрочная перспектива с дальнейшим переходом в высшую генеральско-депутатскую лигу. Она знала, что, по статистике, из десяти депутатов женщин в лучшем случае – только две. Тем это весомее – одной из них будет Дарья! И не станет она сейчас свои амбиции драконить недружественными Казимирами, Меркельшами,  Тэтчершами и прочими Сиримаво Бандаранаиками. Но нежданно-негаданно в мыслях возникла Диана, которая не принцесса и которой незаслуженно досталось такое имя. Закон контраста, что ли?

Роман, поняв, что в ближайшее время эта красотка будет поглощена телефоном, мысленно отшатнулся от Дарьи. Ещё раз бросив взгляд в её сторону, он отметил, что Дарья в профиль – просто принцесса! Хотя он и не знал, что Дарья была в своё время вице-мисс муниципального района, но понимал: девушка – супер!  Роман постарался сосредоточиться на дороге с её всё более безалаберным и темпераментным движением. Трудовой люд в основном завершал ненормированный рабочий день и двигался домой. Праздная прослойка, предпочитающая ночной образ жизни, интенсивно готовилась броситься с головой в буйство, разгул, а где-то и в разврат.

Роману надо было сделать ещё одну остановку – возле крикливого рынка, потому он держался на дороге крайней правой неторопливой полосы.  На рынке маршрутку забил до отказа базарный народ с неподъёмными баулами и изнемогающими от усталости телами.

Марье и Ивану, тоже возвращавшимся этим рейсом в свой пыльный и славный трудовой доблестью райцентр, достались места на задних сиденьях – с минимумом удобств. Вместо людей там громоздились безразмерные баулы. Иван кое-как освободил два места, забросив один баул на другой. Конструкция оказалась зыбкой и травмоопасной.

– Ничего, поместимся, – успокоила Марья, втискиваясь между баулами и Иваном, который занял место возле окна.

– В тесноте, да не в обиде, – согласился мастеровой, ощутив нешуточное притеснение со стороны Марьи.

Баул трагически нависал над нею, Иван пытался придерживать его. А получилось – как бы приобнял хозяйку овощного ларька.

И Марья осознанно подалась под размашистое «крыло» попутчика. «Оба-на! Да это почти интим», – усмехнулся про себя Иван.

«Газелька», вынесенная безалаберным транспортным потоком вон из Статграда, наконец-то оказалась на оперативном просторе. Лопасти придорожных рекламных щитов, зная, что реклама – двигатель прогресса, упруго встречали завихрения от транспортного потока, придавая импульс этому самому двигателю.  Креативные ионовые может, неоновые? блики стремились навстречу транспорту, полируя лобовые стекла, зрение и подсознание вперёдсмотрящих, в том числе – Романа и Дарьи.

По новому, уложенному к предстоящим выборам асфальту, «Газелька»  шла уверенно и плавно, не уступая в скорости более статусным особям автотранспортного племени.

– Не надо лихачить, – неуверенно подала голос Дарья, тревожно косясь на спидометр. Стрелка завалилась далеко за 100 км/ч, показывая беспредел возможностей отечественного автопрома.

– Не бойся, – вымолвил Роман, хотя у него чуть не вырвалось: «Не мохай!».

Довольный, что красотку заставил испугаться, Роман небрежно положил ладонь на рычаг переключения передач. Рука оказалась в личном пространстве Дарьи. О, если бы она знала, какой магнетизм сейчас испытывает Роман, борясь с желанием «слегка соприкоснуться рукавами». Хотя какие рукава – он в футболке, позволяющей демонстрировать, кстати, приличные бицепсы. А она тоже ведь в легкомысленной блузке, и говорит в ответ на присутствующий магнетизм абсолютно неуместное:

– Мне не надо безрассудного экстрима, – наконец-таки пристегнула Дарья на всякий случай ремень безопасности. – У меня другие задачи в этой жизни.

Она с укором посмотрела на азартного водилу. Сказала про жизненные задачи – и вновь погрузилась в свои мысли: о перспективе выборов в парламент, о послании к губернатору. Так и думала – «о послании». Улыбнулась про себя, подивилась официозно-протокольному выражению.

– Мне тоже не нужен экстрим, – сказал Роман, пропустив мимо ушей «другие задачи»  Дарьи. – Мне надо быстрее добраться до дому.

Аргумент был благопристойный. Однако Роман таким образом пытался избавиться от двух неравновеликих, но тревожащих сил: тупого, буравящего через спинку сиденья взгляда заиндевевшей женщины и Дарьиной неприступности, сопряжённой примитивным образом с эротическим его мыслями. А ещё на периферии сознания присутствовал самосвал с бедолагой-водителем. Роман как бы стремился оторваться от незримого «Зила» с выгоревшей мордой. Теперь водитель был поглощён движухой на трассе. Скорость избавляла его от озноба, вызываемого сверлящим взглядом заиндевевшей женщины, который чувствовался через спинку сиденья. Скорость же нейтрализовала эмоционально тёплые волны, исходящие от рядом сидящей Дарьи. Скорость в конечном итоге окончательно сбросила с хвоста самосвал с выгоревшей мордой и бедолагой за рулём.

Да и не особо дружелюбный, но манящий своими преимуществами Статград оставался позади.  С вожделенной квартиркой, ещё не приобретённой и даже не найденной в газетных объявлениях. А впереди Романа ждали пост ГИБДД с мелкотравчатым прапорщиком полиции и другие злоключения.

2. Про опупевшего маршрутчика, острый нюх «ламборджини» и застрявшую «Газельку»

Роман нажал кнопку радиоприёмника, качнув микроавтобус в сторону встречного транспорта, тем самым чуть было не создав аварийную ситуацию. Левая нога в протезе как-то не слишком живо среагировала, непроизвольно зацепив педаль тормоза. Никто из пассажиров не заметил неловкости, которая могла привести к столкновению на встречке. Но всё обошлось.

Из динамика полилось знакомое и жалостливое – не соответствующее скорости:

«Я в советском родился бараке,
Познакомился рано с нуждой… ».

Незримые клавиши аккордеона, непременно перламутрового, душещипательно вылущивали эмоциональные всхлипы. Мотив, искажаемый свистом приоткрытых окон, струился по салону, концентрировался узорным сгустком над задним сиденьем.

Возможно, от этого, но скорее от очередного манёвра «Газельки» угрожающий баул свалился-таки на плечи Марьи. Та ещё теснее прильнула к Ивану. Её взбудоражили чувства, выпукло описываемые в женских любовных романах.

Мастеровой Иван, не читавший женских и вообще никаких романов, среагировал по-своему. Он водрузил баул на место. Устремил взгляд в окно – небо уже покрылось гороскопической татуировкой созвездий.  Иван не обращал внимания на символику поднебесья, а лишь покорялся тупой усталости, накопленной за долгий световой день. И мысленно дорисовывал совершенную геометрию светопрозрачных конструкций, которые преобразят торговые ряды Гортанного базара. У него были свои задачи. Однако их выполнение зависело и от недвусмысленно прильнувшей Марьи. Мастеровой приобнял усталой рукой овощную торговку, чем способствовал течению её эротичных мыслей, перетекающих в перспективу семейных уз.

А вот о его семейном положении Марья, впрочем, так ничего и не узнала. Хотя, что тут гадать, хороших мужей разбирают ещё щенками, пришло ей в очередной раз на ум услышанное где-то. (дословно: «Хороших мужиков разбирают еще щенками» сказала любимая мною Лариса Гузеева в передаче «Давай поженимся»)

Музыка утихла и началась реклама светопрозрачных алюминиевых конструкций.

– На самом нужном месте выключил, – с некоторой досадой сказал монтажник металлических конструкций.

– Так всегда бывает, – Марья тоже вздохнула, как будто ей так не хватало рекламы поворотно-раздвижных окон, и вдруг добавила: – и хороших мужиков разбирают ещё щенками.

– Про выкладку овощей не забыла? – быстро съехал с темы Иван. – Я самую вместительную полку монтирую на уровне глаз, – продолжал он.

– Ты к чему этот ликбез устроил? – иронично спросила Марья, укладывая по-хозяйски голову на плечо Ивану.

Она вдыхала мужской дух, настоянный на алхимии алюминиевой стружки, рабочего пота и ещё на чём-то неуловимом, что делает человека родным и желанным. «Флюиды», –  догадалась Марья.

«Газелька» подъехала к шлагбауму возле поста гаишников. Этот шлагбаум всегда с готовностью поднимался для тех, кто «оказал уважение» стражам дорожного порядка. Он вытягивался, словно новобранец перед злобным ефрейтором-«дедом», не дослужившимся до младшего сержанта. На сей раз шлагбаум не поднялся. Роман не понял ситуации: он же утром «оказал уважение» в размере 100 рэ!

К Роману неспешно подошёл худощавый прапорщик, из телефона которого раздавалась душещипательная мелодия:

«Я в сердце заглушаю боль

    И грусть-печаль гоню долой…

А я приеду за тобой,

А я верну тебя домой!».

Прапорщик выключил неуставную песню, испытующе посмотрел на Романа.

– Командир, что случилось?  ̶   спросил маршрутчик.

– Ты, брат, забыл уважение оказать, – добродушная улыбка прапорщика полиции сулила, однако, незапланированные затраты.

– Я утром уже сделал взнос в фонд поддержки страждущих, – попытался отшутиться Роман.

–  Шеф, ты неправильно разговариваешь, – сказал «командир» лениво. – Это не взнос в фонд страждущих, а штраф за нарушение ПДД. Надо бюджет государства и региона пополнять,  ̶   со значимостью сказал гаишник.

– Не… Подожди, командир, за что штраф?

– Будем выяснять, – равнодушно сказал тот. – Например, за нарушение требований по обеспечению антитеррористической безопасности на транспорте.

– Я платил утром, – начал взбычиваться Роман.

– Да отдай ты ему ещё, – вмешалась Дарья.

– Сейчас высадим пассажиров, проверим паспорта, – рассуждал мент. – Вдруг ты везёшь террористку? – кивнул он на Дарью.

– Водитель, ну поехали, – подала голос заиндевевшая женщина, – мочи нет терпеть…

– Слушай, командир, у меня там пассажирка после химиотерапии.

– Вот и побеспокойся о ней, не затягивай процедуру, – последовало в ответ разъяснение.

–  Давай, составляй протокол, – сказал Роман, едва сдерживаясь.

– Правильно, – поддержал «командир», – бюджет страны надо пополнять. Наши ребята в Донбассе на спецоперации, беспилотники армии требуются.

Эта «забота» о беспилотниках разздраконила Романа окончательно, «Ну, сволота, я вам устрою пополнение бюджета!» – подумал он про себя и решительно направился в помещение КПП. Увечная нога, однако, мешала его решительности.

В свете фонаря недалеко от шлагбаума беспокоилась собака с человеческими глазами, а рядом с ней – начинающий кинолог.

– Видишь, нам подкатили собачку с кинологом. Заточена на взрывчатку. Умная до безобразия. Если не найдёт взрывчатку, подкинет сама тебе в карман 250 грамм тротила, – засмеялся довольный своей шуткой «командир». – Её зовут Юна, порода – ламборджини.

– Лабрадор! – зло поправил Роман.

– Так я и говорю – ламборджини.

Лабрадор Юна по-серьёзному обеспокоилась, учуяв даже на приличном расстоянии взрывчатку. Если бы самодельное взрывное устройство, упрятанное в полости задней двери, было одушевлённым существом, оно бы скукожилось от страха разоблачения. Но это был просто пластид с электродетонатором и часовым механизмом с батарейкой, перевязанный скотчем.

Кинолог засмеялся:

– Смотри, это она на коррупцию реагирует.

Протокол, оказывается, был заготовлен, внесли только ФИО Романа и номер водительского удостоверения.

– Подписывай…

– Давай!

Роман размашисто написал на протоколе: «Подписывать отказываюсь. Вымогали взятку в размере двух тысяч рублей, всё записано на телефон, есть свидетели».

– Майору Лукавченко лично от меня привет! – тихо, но максимально внятно процедил Роман, развернулся через левое плечо на протезе и вышел.

– Э-э-э, ты что, опупел, водила?!.. – крикнул обескураженный страж дорожного порядка вслед Роману, прочитав написанное в протоколе.

Тот, вскочив в кабину, резво обогнул шлагбаум. Маршрутка с пролетарской ненавистью и пробуксовкой гребанула огорошенную обочину – ещё не лысые колеса подняли маскировочное облако пыли и выбросили «Газельку» на асфальт. Роман знал, что делать – он будет звонить прямо помощнику начальника по работе с личным составом майору Лукавченко. Этому, который в газете напечатался.

– Ну что они там? Ты что такой дерзкий? – спросила Дарья.

– Всё норм. Написал на протоколе, что вымогали взятку.

– Ну ты даёшь! Это поступок! –  восхитилась Дарья.

Она сняла весь дорожный триллер на недружественный айфон. Но пока не знала, что с этим делать. Пассажиры наблюдали за происходящим с любопытством, но активного участия не принимали.

Иван да Марья, теснимые объёмистыми баулами, каждый по-своему оценили ситуацию. Мастеровой, тело которого легко ныло от усталости, решил, что вся эта затея контрпродуктивна. И как такое книжное словечко затесалось ему под черепную коробку, где были только строго уложенные алюминиевые конструкции да думки про бычков-кабанчиков? Опять же конструкции – светоносные.

–  Нас тормознут на первом же посту, – сказал он, обращаясь к Марье. – С ними бесполезно бороться.

– Ну, как сказать, – ответила Марья с интонацией, отягощённой тайными знаниями борьбы с мздоимцами.

Иван, однако, не придал значения загадочным интонациям – его занимали иные проблемы. Он пораскинул мозгами, несколько разжиженными от усталости: как завтра завершить остекление павильона и перекинуться на других торговцев.

Мастеровой вёл внутренний диалог и с несговорчивым начинающим Буржуем. Потому понял, что тот – лишнее звено и лучше самому напрямую выходить на хозяина оконной фабрики. Иван упрекнул себя, что совершает маленькое предательство по отношению к своему работодателю. «Ничего личного – только бизнес», – успокоил он себя расхожей фразой.

Роман, чтобы объехать пост ГИБДД на въезде в райцентр, свернул на просёлочную дорогу. Он выключил фары и потихоньку, почти на ощупь, поехал вдоль выгоревшей минувшим летом лесополосы. В народе этот просёлок называли «дорогой жизни». Ею пользовались и незаконопослушные маршрутчики, и ушлые мигранты, завозившие на рынок контрафактный товар, и даже весёлые наездники на своих «Приорах» с заниженными подвесками. Последним было особенно сложно – они елозили днищами по грунтовке, нередко срывая глушители. Но у всех был свой резон пользоваться этой дорогой.

Роман ехал осторожно, по гребню разъезженной дороги. Если попадёт колёсами в глубокую колею – точно застрянет.  Народ в салоне притих. Только заиндевевшая женщина периодически спрашивала:

– Ну когда же мы приедем?

– Потерпите, тётенька, скоро.

Но тут, чёрт побери, случилось то, чего опасался Роман. Микроавтобус задними колёсами на очередном изгибе дороги всё-таки съехал в колею. Роман попытался вырулить, но тщетно…

– Всё, приехал наш трамвай – станция «Вылезай», – попытался шутить Роман.

Все безропотно вышли, но такое облегчение маршрутке не помогло.

Роман вытащил сапёрную лопату и начал раскапывать колеса. «Солдат, вооружённый сапёрной лопаткой, – непобедим, а вооружённый сухим пайком – практически бессмертен», – вспомнил Роман армейское прошлое. Про сухпай, это он, конечно, зря, потому что проголодался. Но не время сейчас думать о «хавке». Иван между тем деятельно начал собирать в лесополосе обгорелый сушняк и заполнять колею. Другие пассажиры – твердолобые колхозники и крикливые торговки – последовали его примеру.

Роман, слившийся в порыве с сапёрной лопатой, лишь краем уха услышал, как к ним подъехал грузовик.

– Давай дёрну. Трос далеко?

Роман обернулся.  Над ним стоял водитель-бедолага, поодаль – его «Зилок» с белесой даже в сумерках мордой. Львиное сердце бывшего бойца сжалось, он, в свою очередь, сжал черенок сапёрной лопаты.

– Дяденька, помогите,  – попросила по-детски Дарья.

Она коснулась плеча пожилого водителя-бедолаги и только потом вспомнила про язык жестов.

А из распахнутой кабины «Зилка» доносились знакомые всхлипы аккордеона. Странно, и у бедолаги этот шансон…

 

3. Про расплющенную ногу Романа, дым сигарет с ментолом и биологического отца Беллы  

«Зилок» с выгоревшей  мордой под управлением бедолаги благополучно вытащил «Газельку» из рытвины и сопроводил на буксире до надёжной гравийки. Роман подозревал подвох, но не мог понять, откуда ждать подлянки.

Это чувство было сродни тому, когда их колонну «Уралов» батальона материального обеспечения Росгвардии, где он служил водителем-контрактником, вводили в ДНР.  Там в первый же день, ещё до серьёзных боестолкновений, Роман получил увечье.  На этом война для Ромки закончилась – остались культя и вполне себе добротный протез.

А тогда его с раздавленной в лепёшку ступнёй, перетянув жгутом ногу и вкатив в плечо тюбик противошокового промедола, отправили в тыл в сопровождении пацана из санитарного взвода. Молоденький, но вполне себе крупный солдатик, подписавший контракт буквально перед участием в СВО, ошалел от мясо-костного месива вместо ступни. Он едва дотащил «уплывающего» от промедола Романа до санитарной «буханки» и сам потерял сознание.

– Детсад, блин, – неодобрительно и непечатно, но очень спокойно сказал возрастной фельдшер из «буханки» и сунул бедолаге под нос нашатырь. Солдатик взбодрился, а Роман окончательно «уплыл» и очнулся только в медицинской роте.  Нынешний бедолага-водитель, лицом невероятно похожий на возрастного фельдшера, не вылез из кабины, когда дотащил «Газельку» до гравийной тверди. Роман отцепил от фаркопа трос, и «Зилок» укатил восвояси. Озабоченный маршрутчик пытался отделаться от болезненных воспоминаний про потерянные фаланги, пяточную кость, предплюсну и плюсну, но тщетно. Культя разнылась не на шутку.

Душа Романа тоже ныла. Поздние пассажиры молчали. Он, конечно, решил развезти всех по домам – «за причинённые неудобства».

Первой на высадку оказалась Марья. Иван помог ей вытащить объёмную сумку. Она хотела было пригласить мастерового на чай, но принародно не стала этого делать. Иван и не пошёл бы – надо скорее домой.

Марья поднялась на свой второй этаж ветхой трехэтажки. Много лет назад на окраине райцентра их дом возник вместе с ещё несколькими такими строениями для рабочего класса …. фабрики? – флагмана местной промышленности. Двухкомнатная квартирка-«паровозик» досталась в то благословенное время и ударнице коммунистического труда Пелагее – матери Марьи. Флагман в пучине товарно-денежных отношений уже давно и прочно сел на мель. Но трёхэтажки, заселённые бывшими вязальщицами и вышивальщицами, всё ещё плывут в буйной зелени и в бурливое время. Марья обитала здесь с детства, хотя надолго съезжала жить на хутор, к бабушке. Мать её работала по сменам – не до Марьи ей было, да и личную жизнь пыталась устроить.

Вот сейчас Марья обитает здесь, в квартире, заработанной усердным трудом матери-многостаночницы. А мать Пелагея переехала в осиротевший после смерти бабушки домишко на Вольном хуторе. Работает там на четверть ставки почтальоном в свои семьдесят пять лет.

Торговка на скорую руку соорудила ужин быстрого приготовления с китайской родословной. Достала пачку сигарет с ментолом, прикурила сразу две, оставила их дымиться в пепельнице. Чтобы сигаретный дым наполнил её обиталище. Такой ритуал она часто исполняла – пусть, хоть пахнет мужчиной. Именно этот аромат напомнил Марье девичью любовь, возлюбленного историка, похожего усиками на Лермонтова. Ну и его ментоловые сигареты и т.д. Потому она прикуривала именно две сигареты, одну – за Михаила Юрьевича. В унисон тонким струйкам дыма от двух ментоловых сигарет, благостно тлевших в массивной пепельнице, воспарялись к потолку и Марьины воспоминания.

Как только она родила дочь Беллу – плод их с Михаилом Юрьевичем любви, он приехал из Статграда в роддом с оригинальными подарками. Это были живые полевые цветы, сорванные вдоль дороги у автобусной остановки – недалеко от полевого стана, где буйствовала их любовь и жарилась картошка. А также – лощёные журналы про столичных киношников, коими бредила Марья.

Ассистент-историк, такой весь на шарнирах, взобрался на выступ фундамента одноэтажного роддома и просунул под решётку свои подарки.

– Ой, спасибо! – обрадовалась Марья, с трудом опираясь на подоконник.

Слабость подкашивала ей ноги, она не знала, что делать с цветами и лощёными киношниками. В палате для рожениц запрещалось иметь что-либо такое.

– А как всё-таки назовём дочку? – перекинулась Марья на приятную тему.      –  Мы так и не решили.

– Надо ещё раз подумать, – глубокомысленно произнёс будущий учёный, который вообще-то хотел сына, а может, и никого не хотел.

– Ты же историк, давай как-нибудь по-исторически.

– Например?

– Вот как богиню истории звали?

– В древнегреческой мифологии муза истории – Клио.

– Вот! Клеопатра!..

– Ты что, хочешь ребёнку жизнь испортить? – нервно засмеялся Михаил Юрьевичи и спрыгнул с выступа фундамента.

– Или Екатерина Вторая.

– Ну да, вторая… Давай назовём, как раньше хотели, Беллой!  – И без перехода: – Марианна, тебе надо после училища поступить в техникум советской торговли. Я тебе помогу. Там у меня есть знакомые.

Поскольку к тому времени советской торговли уже не было, вопрос как бы сам собой снимался. Но Марья воскликнула:

– О! Классно! – а потом добавила: – Сейчас дочку обещали принести на кормление. Покажу в окошко.

– Да?  Ну хорошо,  – сказал со сдержанной радостью новоиспечённый родитель. – Но мне на автобус не опоздать бы. Ты же знаешь, этот симпозиум…

– Да, конечно! – согласилась Марья. – Какой ты у меня умный! Настоящий историк!

– Ну, так получилось, –  засмеялся довольный Михаил Юрьевич и исчез в направлении автостанции.

…Ментоловые сигареты в пепельнице дотлели одновременно с окончанием этого эпизода. Марья взяла ещё пару и продолжила прокручивать кадры воспоминаний. Акушерка ещё до родов инструктировала, как правильно приложить младенца к груди. И вот сразу после трудных, но благополучных родов акушерка уложила Марье на живот сморщенный комочек под названием дочка. Та сразу же поймала сосок и жадно начала сосать грудь. «хороший признак», – сказала акушерка.

И сейчас, 25 лет спустя, Марья ощутила те же самые неповторимые чувства. Да, 25 лет спустя… Прямо кино из телевизора. Молоденькая врачиха, у которой Марьины роды были первым самостоятельным приёмом новорожденного, загодя, с умным видом вещала про выработку окситоцина и пролактина. Эти мудрёные слова Марья почему-то запомнила на всю жизнь – окситоцин и пролактин. Наверное, это химия материнской любви.

До родов она не успела расписаться с ассистентом. А потом законному бракосочетанию фатально мешали симпозиумы, конференции, работа над диссертацией. У Марьи симпозиумы необъяснимо ассоциировались с самим возлюбленным. Конференции – с конфорками газовой плиты, недавно появившейся на кухне у них с бабушкой, и считавшейся на хуторе высшим уровнем цивилизации.  А диссертации, конечно же, – с шоколадными десертами.

Бабушка смотрела на вещи безо всяких ассоциаций:

– Надсмеялся над тобой твой Симпозиум и бросил! На алименты надо подавать.

– Ты что, бабушка!..

Мать, продолжавшая гнать «на-гора» гардинно-тюлевое полотно, не вмешивалась в дочкины дела, но по мере возможности помогала. Зарплату им выдавали как раз тем самым тюлем. Ну она и подсобляла дочке соответственно.

В ситуацию вмешался как бы отчим Марьи, с которым мать пыталась устроить личную жизнь после его ходки на зону.

Отчим и Марьина бабушка добрались до общежития пединститута, вычислили, где живут аспиранты-ассистенты, дождались, когда появится объект их внимания.

Разговор был короткий, но мужской. Крутые кулаки с наколками отчима в основном не достигали цели – ассистент был вёртким, как на шарнирах.  По мере возможности уворачивался и пытался отбиваться. Их разняли студенты-физруки.

В итоге Михаил Юрьевич не стал писать заявление в милицию на нападавшего, который имел уже отсидку за хулиганство и ему грозил рецидив. Но и алименты ассистент не собирался платить. Бабушка изловчилась позорно огреть Симпозиума-ассистента хозяйственной сумкой, вот и всё… Нулевой вариант, так сказать.

Больше всех расстроилась Марья, когда узнала о происшедшем.

– Ну кто вас просил вмешиваться в мою личную жизнь? – рыдала она, представляя, как бывший зэк избивает историка-ассистента. – Бабушка, как ты могла! Я же его люблю!

– Эта ваша любовь-морковь приходит и уходит, а после неё остаётся безотцовщина.

Дочь Белла, понятно, выросла безотцовщиной, но с утончёнными чертами лица биологического отца Михаила и его пытливым умом.

…Вторая пара сигарет с ментолом истлела, вечер воспоминаний у Марьи завершился. Она украдкой бросила взгляд на верхнюю полку книжного шкафа. С потемневшей иконы, доставшейся ей от бабушки, на Марью с сочувствием, как ей показалось, смотрел Спаситель.

Марья стыдливо забросила в шкафчик ментоловую пачку с предупреждением «Курение убивает» и убрала массивную пепельницу. Подумала: «Надо бы иконки перенести в восточный угол квартиры».  Так когда-то советовал батюшка из Троицкой церкви, купола которой издали мерцали в ночи.

Как раз мимо этой церкви проехал Роман, который продолжал развозить пассажиров по домам. Сюда он иногда завозил лишнюю «копейку», которую передавала мать. Здесь, в хозпостройке на церковном дворе, бодренькие тётушки организовали кустарное производство блиндажных свечей. С благословения батюшки и с молчаливого согласия пожарного надзора. Невольно вспомнился беспредел наездников – надо перебираться в Статград. Рано или поздно они заполонят райцентр.

Дарья между тем сосредоточенно слушала через наушники лабуду про социальный дизайн от маркетолога-политолога. Трудно представить, но это он –   Умище в академии и Симпозиум в ассистентской молодости – был любовью Марьи. Дарья, конечно, об этом и не подозревала.

А самодельное взрывное устройство, пережившее дорожные злоключения вместе со всеми и избежавшее обнаружения лабрадором Юной, безмолвствовало за обшивкой задней двери маршрутки.  

 

 

4. Про Угрюм-реку, Диану-не-принцессу и хлорированный хлеб

Роман, устав опасаться гаишников, методично развозил пассажиров по адресам. Уже почти никого не осталось.

Дарья обернулась, всмотрелась в полупустой салон – кто-то там ворковал по телефону. «А, это ёжик, Иван, кажется, – удивилась она. – Наверное, со своей соседкой Марьей любезничает. Он ведь уже дома мечтает под дым сигарет с метолом? На отца чем-то смахивает…». Дарье почему-то не понравлюсь, что работяга похож на её политически подкованного технического интеллигента папу. И сам факт, что они, старпёры Иван да Марья замутили какие-то отношения, Дарью возмутил: «Сидели б, сопели в тряпочку, пенсию дожидались бы. А то воркуют там что-то. Смешно и грустно». Хотя, к чему это она? Ну, да. По возрасту этот мужик почти как её отец или как мать. «Но они – не такие», – высоконравственно подумала Дарья о родителях.

Маршрутка подкатила к аккуратному Дарьиному домику с палисадником. Окна не светились.

– Пока, герой! – сказала Дарья Роману, имея в виду инцидент на посту с гаишниками. – Уверена, ты справишься с ситуацией, – как-то по-книжному выразилась Дарья.

– Справлюсь, конечно. Это мелочи жизни, – ответил Роман. – «Никто, кроме нас!» – браво сказал он, присвоив себе девиз десантуры.

Он небрежно скользнул ладонью по черенку сапёрной лопаты, торчавшему между сиденьем и рычагом коробки передач.

Мастеровой Иван, который недавно ворковал в полумраке салона, дал о себе знать:

– Ты что, в десантуре служил?

– Нет, в Росгвардии.. А к чему вопрос?

–   Думал, из ВДВ, там же крутыши. Гаишников вон кинул. Зря ты всё это замутил.

–  Сам разберусь.

– Всем пока! – бросила Дарья и, соскочив с подножки «Газельки», пошла домой, вся в мыслях о родителях. Они сейчас точно копаются в теплице   приглушенно мерцающей инопланетным светом. Папка, приземлённый оптимист, наверное, колдует с капельным орошением. Как же Дарья хотела рассказать отцу, что она была в администрации губернатора, поделиться планами по выборам. Он же мудрый, хотя и осторожный. А может, потому и осторожный, что мудрый?

Мать своими музыкальными пальцами наверняка сейчас сосредоточенно подвязывает огуречные плети. Лучше к ней не подходить со своей «политикой». Потому что она – Угрюм-река. А почему Угрюм-река? Так бабушка, папина мать ненароком её назвала. Фильм, говорят, такой был во времена её молодости. Вот она неулыбчивую сноху так и перекрестила.

И было за что – за испорченный судьбой характер. Когда-то Угрюм-река была любимой Певуньей директора хуторской школы. Дарья это знала. А потом случилось то, что случилось.

После разрыва с директором школы, которого называли Мелиоратор, молодая учительница пения рванула устраиваться в областной театр музыкальной комедии. Она всё-таки не без оснований считалась подающей надежды.

Певунья по телефону с местной почты позвонила преподавателю музучилища, не так давно бездеятельно любившему свою ученицу. Он подрабатывал ещё и в музыкальном театре. Услышав просьбу Певуньи, сначала как  будто обрадовался:

– Прослушивание устрою, – но предупредил: – Дальше сама.

– Хорошо, спасибо! – сказала юная Певунья, уловив, однако, нотку недовольства в голосе препода.

И уже назло преподу из музучилища, Мелиоратору, а также всему миру она захотела покорить саму Москву. «Хотя, ладно, всему своё время, – уняла Певунья свой пыл. – Надо штурмовать пока областной музтеатр».

Прибыв на следующий день в Статград, она с волнением перешагнула порог музкомедии. Её равнодушно встретил пожилой учитель, провёл к помощнице худрука. То ли волнение зашкаливало, то ли шестинедельный ребёнок дал о себе знать, но Певунью стошнило прямо в крохотном кабинетике помощницы худрука. Будущая звезда мюзиклов бросилась к открытому окну, перевалилась через подоконник, и успела-таки не опозориться окончательно.

– Ужас… Извините… – лепетала Певунья.

Помхудручка взглядом опытной женщины всмотрелась в юное дарование, подала вафельное полотенце и поставила диагноз:

– Ты, милочка, беременна.

–  Немножко, – ляпнула глупость разоблачённая Певунья. – Но я решу эту проблему.

– Вот когда «немножко» решишь, тогда и приходи. Хотя у нас тут есть претендентки и после консерваторий.

Певунья, обескураженная и подавленная, поехала обратно на хутор. В дороге у неё зрел план, как избавиться от беременности. Идти в местную амбулаторию за направлением в районную женскую консультацию – не вариант. Сразу у фельдшерицы, которая даёт направление, возникнет вопрос: от кого забеременела? А может, и не возникнет – местным нетрудно догадаться, от кого. На хуторе все про всех знают. Посоветоваться было не с кем, мать её за тридевять земель жила в глухом таёжном посёлке. На ум Певунье приходили только рецепты от Мелиоратора.

Вернувшись к себе, а Певунья снимала у местной бабульки комнатку во времянке, она увидела… приставленную к стенке домика лестницу. Решение созрело молниеносно. Вот как она избавится от плода! Певунья взобралась на лестницу повыше и… спрыгнула! Да так неудачно, что случился двойной перелом голени.

На пронзительный крик Певуньи от боли выскочила хозяйка. Бабулька не растерялась, пристроила какие-то подручные дощечки к перелому, перетянула бельевой верёвкой и позвала соседа с машиной. Это был усатый трудовик из их местной школы.

Отправились на тряском «Уазике» в больницу. Трудовик по дороге ничего не спрашивал. Сдал Певунью в приёмный покой, ногу её загипсовали, потом уложили в травматологию на вытяжку. Ну какой теперь может быть аборт, какой музтеатр?!

Вот так и выносила сына Певунья. В театр музыкальной комедии, естественно, не поступила. К матери перебраться не смогла, ехать было некуда. Оставшись без работы, когда развалился местный леспромхоз, мать сама подалась невесть куда. Только сказала в глухой телефон из глубины «сибирских руд»: «Оставайся там, у вас хоть тепло, абрикосы растут, арбузы. А тут…».  Вот и всё, вот и «финита ля комедия». И началась у Певуньи сплошная драма, которая заставила стать её по жизни Угрюм-рекой. Но сын родился крепышом и, очевидно, красавчиком. Это и был старший брат Дарьи – Эдуард.  Закрытая тема в семье.

– Привет, родители! – заглянула Дарья в теплицу к предкам.

– Закрывай дверь, не выветривай тепло, – ответила мать.

– Привет, политолог! – отозвался отец из недр теплицы. – Голодная?

– Угу, как зверь!

– Вот только без зверств, – откликнулась мать.

– Нет, я всё-таки пошла зверствовать, – парировала Дарья и удалилась в дом.

Не успела она загреметь кастрюлями, как позвонила Диана-не-принцесса:

– Привет, Дарька! Есть срочное дело.

– Привет. Говори.

– Не по телефону. Надо пересечься.

– Военная тайна, что ли? Сейчас, хоть чего-нибудь поклюю.

– Я тебя накормлю. Давай, через 10 минут возле пекарни на чугунолитейке.

– Почему там?

– Я тут на практике, выскочу на 5 минут. Перетереть надо кое-что.

– Ок.

Пекарня пыхтела канцерогенным дымком и благоухала ароматом свежего хлеба. Она расположилась в чреве бывшего чугунолитейного цеха, где когда-то отец Дарьи руководил литьём фасонины для канализации – всякие там сгоны, муфты, тройники и крестовины.

Теперь на пекарне заправлял какой-то мутный тип. Хотя поговаривали, что реально она принадлежит главе соседнего с райцентром хутора – Валентине Ивановне. В народе её «партийная кличка» –  Сиримаво так и не прижилась.

Диашка выскочила из пекарни в весеннюю вечернюю прохладу, разгорячённая и возбуждённая. Сунула ломоть свежеиспеченного белого хлеба Дарьке:

– Грызи!.. Вкусно?

– Угу, вкусно! – сказала оголодавшая Дарья.

– Вот ты и попала! – всплеснула руками Диашка.

– В смысле?

– В том смысле, что ты сейчас проглотила порцию хлора, калия, натрия и ещё пригоршню всякой химии.

– Ты что пургу несёшь? Зачем звала?

– Вот для этого и звала.

– Не въезжаю. Объясни по-человечески.

– Дарька, ты же умная?

– Ну, допустим. В отличие от некоторых, здесь присутствующих неокрепших умов.

– Ладно, прощаю твою наглость. Убивать не буду, ты мне нужна живая, – Диашка картинно жестикулировала руками. –  Короче, рассказываю. Хлеб, который мы печём, это – сплошная химия: разрыхлители, отбеливатели…

– Это ты мне так говоришь «приятного аппетита»? – Дарья перестала жевать корочку хлеба.

– Слушай сюда. Я тебе не буду рассказывать, например, про химическое отбеливание муки хлоргазом, – говорила пафосно Диашка. – Но от этого люди болеют раком. Понимаешь? Учёные доказали.

– Эти учёные из твоего сельхозтехнаря? – натужно засмеялась Дарья, вспомнив, однако, заиндевевшую женщину после химиотерапии, ехавшую с ними в маршрутке. – Не пойму, к чему ты все эти страшилки нагоняешь на меня?

– А вот к чему! Я скоро техникум окончу. Уже дипломную пишу – «Организация технологического процесса приготовления хлебобулочных изделий». Между прочим, без трёх минут – технолог.     

– Ну да, я помню. Взрыв на макаронной фабрике. У тебя он всегда был и в голове, и на голове. Зря прячешь под колпаком.

– Смеётся тот, кто смеётся последним, –  сказала не-принцесса-Диана, тщательнее заправив под белый колпак свой «взрыв на макаронной фабрике». – Короче, я решила после технаря запустить линию экологически чистого хлеба по бабушкиным рецептам. И бизнес выгодный, и народ химией не буду травить.

– Мечтательница… Кишка тонка и кошелёк пустой.

– Насчёт кошелька – у меня его вообще нет. А насчёт того, что кишка тонка. Я тебе не тощая модель, в отличие от некоторых, здесь присутствующих. Я жизнью уже закалена так, что мама не горюй!

– Ближе к теме.

– Рецептов у меня куча: закваска из хмеля и отрубей, опара, русская печка, ну и так далее. А теперь про кошелёк. У нас информация прошла в технаре: под собственное дело начинающие предприниматели могут выиграть грант губернатора – целый миллион! Но это должно быть именно реальное производство, а не всякий там креатив типа: два прихлопа, три притопа, дизайн ногтей или татуаж. Врубилась?

– А я при чём? – удивилась Дарья, хотя про губернатора, может, и не случайно всё.

– Ты же вроде как умная с виду, продвинутая. Надо правильно проект написать. Ну, короче, бизнес-план, анализ, риски. Ты же в академии учишься.

– Это вообще не моя специализация.

– Ты в отказ пошла?

– Нет-нет… Я думаю.

– Короче, я тебе скину ссылку. Там всё про этот губернаторский грант, про проекты.  Ну, я побежала, сейчас замес теста будем готовить.

Дарья стояла в ночи несколько обескураженная, переваривала белый хлеб и всё, что выпалила Диашка. Да, она хоть и не принцесса. Однако… Воздух полнился   запахом хлеба, а может, ароматизатора? Звёзды казались уж очень звёздными, с разрыхлителем, что ли?  Дарья обнаружила у себя в руках надкушенную горбушку белого хлеба и не знала, что с ней делать. Потом подумала: «Губернаторский грант – это знак. За сегодня – два события, связанных с губернатором».

От Диашки-не-принцессы на телефон пришла ссылка про губернаторские гранты и какой-то непонятный музон под аккордеон:

«Черная роза — эмблема печали –

                                     Мягко упала на чёрный гранит.

                                     Конь одичалый, весь пепельно-чалый,

                                     В минное поле без всадника мчит.

Конь одичалый, весь пепельно-чалый,

В минное поле без всадника мчит» …

 

«К чему это – «чёрная роза»? – озадачилась Дарья. — Может, фейк какой-то или ЦИПСО (? что это) так работает? На фиг, на фиг…».

Про губернаторский грант Дарье что-то уже не думалось.

 

5. Про Заиндевевшую женщину, Ядрёную молодку и похищение вьетнамца Зыонга

Когда маршрутка Романа, уже почти пустая, остановилась на другом конце райцентра – у тупика, где жил Иван, в салоне кроме него оставалась только заиндевевшая женщина.  Дорожное полотно к тупику было разрыто, потому Роман попросил:

– Мужик, помоги больной женщине. Я не могу ближе проехать, видишь, разворотили всё.

– Помогу, конечно, какие проблемы.

Маршрутчик, осторожно ступая на увечную ногу, вышел из кабины, распахнул задние двери своей «Газельки». Он достал небольшую поклажу, плотно прикрыл створки, где мирно покоилось самодельное взрывное устройство. Иван подхватил сумку, дождался, когда выйдет заиндевевшая женщина.

– Куда вам?

– Мне пора уже на курган вперед ногами, –  с тоской ответила женщина.

– Туда успеем все. А сейчас?

– Мы во втором тупике с год назад хатёнку купили. Хотели – под снос, думали с мужем строить дом. Но эта зараза-болячка прицепилась, все деньги выкачала, а здоровье не вернулось.

–  А я в первом тупике дом строю, – уточнил Иван. –  А всё хозяйство на Вольном хуторе, там и жена. Считай, живу на два двора. Что-то я вас тут не встречал.

– Так я всё по больницам.

– Ясно.

– А вон и наша хатёнка…  О, кто-то сидит на лавочке, –  переводя дух, удивилась заиндевевшая женщина. –   А, это племянница моя.

У-п-с! В свете тусклого фонаря оказалась ядрёная молодка с рынка, у которой утром Иван выторговал огурцы.

– Привет, племяшка. Что так поздно?

– Так некогда проведать тётку: огород-дети-муж-скотина… Вот вырвалась.

Ядрёная молодка тоже узнала Ивана. Кивнула, сдержанно улыбнулась. Иван   ей ответил и пошёл прочь, в свой тупик. Задумался об ядрёной молодухе, у которой в одном пакете «огород-дети-муж-скотина».

Вдруг в уме возникла песня: «Ах, какая женщина… Мне б такую». Конечно, ядрёная молодка ни разу не была похожа на ресторанную фифу. Тем и интереснее. Да и муж есть у неё, хоть и скотина. Или – и муж, и скотина? А вообще, все мы, мужики, скотины, – самокритично подумал Иван.

Вот говорят же, у мужчин на восемьдесят процентов мысли заняты женщиннами. Иван, как ему думалось, не такой. Он живёт по принципу разумной достаточности и безаварийности. Есть жена – этого достаточно и это безаварийно. Ну, может, и скучно, зато без потрясений души, костей и челюстей, и всякой постыдной заразы, передающейся известно каким путём. Но вот ядрёная молодка вдруг зацепила.

Иван строил дом в глубине двора. Он мог делать своими руками практически всё – от фундамента до кровли. Этим и занимался. Но потом понял, что самому лучше сосредоточиться на чём-то одном. Да и элементарно деньги надо зарабатывать на стройку. Хотя Иван с женой на хуторе и выращивал бычков-кабанчиков на убой, но денег как всегда не хватало. Надо же ещё троим детям-москвичам помогать. Тоже все в ипотеках, кредитах, хотя всем под тридцать… Иван решил: строительные работы пусть делают те, у кого получается дёшево и быстро. В их райцентре такими прослыли заезжие вьетнамцы, целая бригада. Часть из них торговала на рынке, часть выполняла всякие земляные, разрушительные и строительные работы.

Вот и сейчас при свете фонарей неутомимые вьетнамцы штукатурили внутренние стены дома. Их бригадир Зыонг давал короткие команды, работники  выполняли своё дело лучше свою работу молча и скоро.

– Холосо? – обвёл руками фронт работ Зыонг.

– Да, хорошо, – согласился Иван, внимательно осматривая идеально гладкие стены.

Придраться было не к чему, но что-то Ивана внутри тревожило. Он поймал себя на мысли, что завидует вьетнамцам, как те быстро и хорошо работают. Лучше, чем он сам, лучше, чем его земляки – хуторские мужики. Хотя есть среди нашего брата настоящие мастера и великие труженики. Часто, конечно, встречаются среди золотых рук и лужёные глотки.  А так-то все с руками, растущими не из заднего лучше из правильного места, и с головой на плечах. Однако молодёжь с хутора вся разъехалась, даже и немолодёжь. Иван с женой тоже переберётся в райцентр. Вот только достроит здесь дом.

Но кто в нём будет жить?  Дети-то разлетелись, из Москвы их никакими сельскими благами не соблазнишь. Да и что они здесь будут делать?  Но Иван упорно строил новый просторный дом. Хотя, кстати, уже и на недостроенный покупатель находится – бывший директор хуторской школы. Раньше он мелиорацию в сельхозтехникуме преподавал. Ещё успел Ивана комсоргом поставить на излёте комсомола. Первая и последняя «политическая» должность мастерового.

Встретил директора недавно на остановке, он постарел, осунулся, даже, показалось Ивану, толстые стёкла очков его потускнели.  Сказал ему школьный директор:

– Иван, ты, я слышал, дом строишь в райцентре?

– Да, пока силы есть и копейка водится – строю.

– А для кого?

– У меня трое детей.

– У меня четверо,  –  сказал в тон бывший директор школы.

Иван не стал задавать вопросы, только вскинул брови, слегка удивившись.

– Да, четверо, что удивляешься? Весь хутор знает, что у Певуньи от меня сын, а ты как будто не знаешь.

– Знаю, не знаю. Какая разница. Меня свои дети интересуют.

– Это правильно, и меня – свои. Я никогда не отказывался от младшего сына, помогал, как мог, – вдруг разоткровенничался бывший директор, как бы оправдываясь.

– Вы это к чему?

– Хочу дом купить для младшего сына Эдуарда. Уже тридцать лет, а у него ни кола, ни двора.  В общежитской комнате где-то скитается.

– А где он хоть, ваш младший сын, если уж зашла речь.

– Знаю где, всему своё время.  – И вдруг резко переменил тему: – Ваня, а ты помнишь, взносы мне комсомольские передавал в техникуме? Так вот, они, запечатанные в конверте, до сих пор у меня в сейфе.

– А про взносы это вы к чему? – удивился Иван, хотел сострить – посоветовать продать нумизматам советские рубли и копейки.

Но тут подъехал хуторской автобус, школьный директор тяжело взобрался на ступеньки:

– Иван, ну ты подумай насчёт продажи дома, – дверь захлопнулась, автобус тронулся, а Иван остался в недоумении.

Это он сейчас недавний разговор вспомнил, когда обходил стройку, идущую к завершению. «Странный мужик, для сына незаконнорожденного внебрачного дом хочет. Хотя, конечно, правильно. Но почему именно мой? Почему именно…». Размышления Ивана прервал шум внутри двора – послышалась тревожная вьетнамская речь.

Иван поспешил во двор. Возбуждённые вьетнамские работники сгрудились внутри. Там человек пять брутальных наездников, которые рассекали по райцентру на «Приорах» с заниженными рессорами, скрутили бригадира вьетнамцев Зыонга и поволокли к выходу со двора.

– Эй, вы что творите! – закричал Иван.

– Мужик, свали, пока живой, – рявкнул громадный наездник, походя корпусом оттолкнув хозяина двора.

Иван хотел оставаться живым –  в неравную потасовку не ввязался.

Зыонга затолкнули в одну из трёх «Приор», стоявших поодаль, у развороченной траншеи, и увезли.

̶   Что случилось? – Иван пытался расспросить у рабочих о происшествии.

С трудом выяснил, что Зыонга забрали на другую стройку, работники тоже уходят. Ещё он понял, что вьетнамцы не хотят, чтобы тот сообщал  в полицию.

– Полиссия  не, полисссия не… – махали они руками.

Вьетнамцы куда-то звонили. Через минут через десять подъехал по пустырю с тыльной стороны Иванового участка, старый «Зилок» с белёсой мордой. За рулём сидел Бедолага со скорбным лицом. Вьетнамцы загрузили бетономешалку и другой инструмент, сами забрались в кузов самосвала и уехали.

Иван был озадачен: что делать? Связываться с беспредельщиками – рискованно. Но на его глаза практически похитили человека.  Иван всё-таки позвонил в полицию и сообщил о происшествии в дежурную часть. Ему перезвонил участковый, сказал, что сейчас подъехать не может – на вызове. Но заверил, что он в курсе всего и всё решено. Что решено, Иван не понял. Человека похитили, а у них «всё решено»…

Мастеровой смачно выругался вслух: «Ну, блин, и денёк сегодня!».  Только после этого он почувствовал, что голодный до головокружения.  Пережёвывая нехитрую, но полезную снедь, Иван вспомнил недавно встретившегося директора хуторской школы, который хочет купить его недостроенный дом для внебрачного сына. «А к чему это он вспомнил про комсомольские взносы? Хотел сказать, мол, он такой честный или что?..». Может, Ивану и правда продать недострой и вернуться к себе на хутор, потихоньку выращивать с женой бычков-кабанчиков на убой, шабашки сбивать по мере возможности, помогать детям-москвичам? Те никак не выйдут на самоокупаемость… Одно хорошо: в Москве, когда частичную мобилизацию объявили, сыновей не дёргали.  Хотя те караваном приехали домой на хутор, чтобы отсюда уже через Верхний Ларс и…

Но отсиделись месячишко на сельских харчах, поработали дистанционно. В столице про них и не вспомнили. Оба как бы в IT-сфере числились – таких не призывали. Короче, вернулись в Москву. А зять, придурок, всё же рванул через Ларс, сейчас в Армении ошивается. С дочкой они не расписаны и то хорошо. Эх…

С такими мыслями о детях Иван и заснул. А снились ему почему-то ядреная молодуха-колхозница?, её заиндевевшая тётка после химиотерапии и маршрутчик, сбежавший от гаишников.  И Марья снилась в новом павильончике, как киношная сказочница в тереме. А ещё эта студентка, зазвездившаяся непонятно с какого перепуга. Откуда Ивану было знать, что Дарья хочет воспарить с промятого до пружин сиденья «Газели» в умягчённое привилегиями депутатское кресло. И спорит она мысленно по международному поводу с враждебными железными и янтарными леди и фрау, с экзотическими цейлонскими Сиримавами. И хочет Дарья написать самой Терешковой, заручиться её поддержкой. Во как! Это тебе не разборки нахрапистых наездников с миниатюрными вьетнамцами. И не ядрёная молодуха с больной тёткой. Эх, Иван, где ты со своим принципом разумной достаточности в этой жизни?..

 

6. Про роль пустоцветов, эликсир молодости и микрозелень с антиоксидантами

Утомлённый вечер давно уже накрыл сумерками трудовой районный центр. Окраины, не сильно удовлетворённые последними новостями про спецоперацию, тягостно засыпали.

Растяжка «Наш район – территория безграничных возможностей» пузырилась на центральной улице весенним ветром. Там же – рекламный щит призывал поступать на службу по контракту.

Ноющая культя напомнила Роману о его контракте, прерванном увечьем. Тут же в воображении возник конкретный протезист, который настаивал, чтобы Роман шёл учиться на механика протезно-ортопедических изделий. Клепай себе человеческие конечности – и гаишники тебе нипочём! Сейчас такие механики нарасхват. Не послушал Роман протезиста, жутковато ему стало, ресчленёнка привиделась…

По главной улице маршрутчик не поехал. Он опасливо проскочил перекрёсток под растяжкой о безграничных возможностях. Слава Богу, автопатруля там не было. Когда-то, после окончания техникума, Роману казалось, что перед ним действительно открываются безграничные возможности. Возвращались времена, когда от армии уже не косили, а как раз наоборот –  стремились туда попасть. Чтобы потом по дембелю можно было устроиться контрактником в местную воинскую часть или в полицию. Других рабочих мест для молодёжи в райцентре практически не было.

Ромка после техникума попал служить в Росгвардию. Служба как служба. Выполняй, что говорит «комод», то есть командир отделения, сильно не зашивайся и будет тебе счастье солдатское без дедовщины. Считай дни до дембеля, ни о чём не думай, ни о чём не переживай. За тебя думает сержант, а переживает мать. А может, и батя, кому повезло иметь адекватных отцов. Роману повезло, нормальный отец у него – трудяга, не бухарик.  Был знатным комбайнером в колхозе, сейчас где-то под Москвой на автопогрузчике на  складах работает. На пару недель после трёхмесячной вахты домой приезжает. На гармошке по-самодеятельному, когда застолье собирается, играет и поёт: «Черная роза  ̶  эмблема печали. Красная роза   ̶   эмблема любви…».  Ромке всегда эта ресторанная песня казалась такой заманчиво городской, что ему хотелось в город с ресторанной романтикой! А у матери любимой была доисторическая песня: «На горе колхоз, под горой   ̶   совхоз».

Может, к бате рвануть на своей «Газельке»?  Вот прямо сейчас, покидать шмотки в машину, предупредить знакомых в Москву? И не идти в ментовку, к этому правильному майору – свои права качать.  Роман не к месту вспомнил киоскёршу, которая подкинула ему газету с напечатанным майором.

Тревога в душе Романа только росла. Как поступить, что предпринять?  А подлое воображение уже рисовало ему мрачноватую картину. За несусветную дерзость полисмены его, конечно, повяжут, пришьют неповиновение представителям власти, кинут в камеру, подсадят к нему, например, бандюков-наездников, «навесят» нераскрытых преступлений. Не посмотрят, что он – ветеран СВО и инвалид. Роман за последнее время, наверное, впервые, подумал о себе как об инвалиде. Может так случиться, что придётся топтать ему зону своим протезом, вместо того чтобы бороздить маршрут дорогу из райцентра в Статград и обратно.

Зазвонил телефон, Роман остановил маршрутку в бездорожном переулке.

– Привет. Как ты? – это была Дарья, красотка из умной академии, которую он сегодня возил в администрацию губернатора.

Мелькнула мысль: а может, губеру написать про беспредел на дорогах? Дарье же Роман спокойно ответил:

– Привет, нормально. Что хотела?

– Тебе нельзя домой возвращаться. Тебя ищут гаишники.

–  Сам догадался, не тупой…

Об этом уже писали и маршрутчики на шпионском ватсапе в группе «Где ДПС» – предупреждали друг друга об облаве. Дарья, однако, продолжала, не обращая внимания на тон Романа:

– До нашего дома добраться можно по дороге через пустырь со стороны ремзавода. Там грунтовка.

Роман молчал.

– Мы с отцом на пустыре будем ждать. Минут через двадцать. Конец связи.

Она отключилась, не дав озадаченному Роману ответить. Он, раздираемый сомнениями, размышлял: куда ехать – к Дарье или к кому-то из подружек. Может, к матери на хутор рвануть? Решил, что всё-таки – к Дарье. Красотка же она, однако! А у дома его точно ждёт наряд полиции.

Роман без света проехал по белесой в ночи грунтовке за ремзавод. На обо-чине увидел две фигурки.

– Здрасьте, – слегка смущённо поздоровался Роман.

– Пап, это Роман, тот самый. А это мой отец, Леонид Ильич. Не путать с Брежневым, – предупредила она с улыбкой.

̶   Привет, молодёжь! Ну, наколбасили вы, – с энтузиазмом обратился щетинистый мужик к обоим. – Ладно, утро вечера мудренее.

Отец Дарьи стал энергично жестикулировать, показывая, как «Газельку» задним ходом загнать в неказистое строение между кустарником. Оказалось, это полупустой сеновал, где хранились прошлогодние тюки сена и соломы. «Газелька» мягко уткнулась задней дверью в подушку сена. Взрывчатка, которая покоилась за обшивкой задних дверей, осталась неколебимой.

– Ну вот, никто тебя здесь не найдёт,  – сказал щетинистый мужик. – Глуши быстрее агрегат, искрогасителя же у тебя, конечно, нет… Корову продали, а сено и солома вот остались, – зачем-то пояснил Ильич.

Для надёжности вход на сеновал заложили тюками. Работали молча, Дарья  ̶  наравне с мужиками. «Барышня-крестьянка»   ̶  подумал про неё Роман, вспомнив невесть откуда возникшую в его приземлённых думках классику.

– Теперь всё чин-чинарём! – заключил щетинистый мужик. – Пойдём, чего-нибудь, перекусим.

Дарья, взяв Романа под руку и слегка подталкивая, увлекла по тропинке, ведущей, как оказалось, к тылам огорода. По усталому телу Романа пробежал эротический озноб, он старался не показывать хромоты. Хотя, ворочая тюки, увечную ногу натрудил изрядно.

За добротной калиткой, ведущей в огород, в ночи фосфоресцирующим космическим светом мерцала теплица.

– Быстрее, молодёжь! – скомандовал Дарьин отец, отворяя дверь теплицы, – Не выпускайте тепло.

– Тут микроклимат, – пояснила Дарья. – Температура, влажность. Даже пчёлы есть.

– Пчёлы? – удивился Роман.

– Да, для опыления. Видишь пустоцветы? Это мужские цветки. Пчелы переносят пыльцу на другие цветки, где есть завязь, так и появляются огурцы.

– И от пустоцветов есть толк. У них своё предназначение, – философски пояснил народный агроном. – Без пустоцветов завязь не случается. Природой всё продумано.

– Папа у нас агроном-философ с инженерным образованием, – улыбнулась Дарья.

– Ну уж не ботаник, – довольно хмыкнул тот.

– Типа пустоцветы – это мужики? – уточнил Роман.

– Типа того.  Как в жизни, –  заключил доморощенный агроном с металлургической специализацией.

Подвязанные на шпалерах огуречные плети, отягощённые тропических размеров листьями, тянулись к искусственному солнцу люминесцентных ламп.

Нескольких минут пребывания в теплице Роману хватило, чтобы, как ему казалось, надышаться влажной огуречной атмосферой, насыщенной невидимой пыльцой. Роману захотелось быстрее вырваться из парника и избавиться от ощущения пустоцвета.

Вышли с другой стороны теплицы.

– Запарился? – спросила Дарья.

– Ну, есть такое. Я ж не тепличное растение.

– Да и мы не оранжерейные, – парировал Ильич. – Но париться приходится, есть жизненная необходимость.

Роман промолчал.

–   Переночуешь в летней кухне, – сказал Дарьин отец, когда через аккуратный дворик прошли к полуигрушечному строению; там же Дарья быстро накрыла на стол.

–   Давай поужинаем, – сказал отец Дарьи, – чем Бог послал.

Кроме традиционного набора на столе появилась миска с нежно-зелёными ростками. Дарья перехватила недоуменный взгляд Романа и пояснила:

–  Это микрозелень, пророщенные до первого-второго листка злаки. Очень полезная штука: витамины, минералы, антиоксиданты.

– Я экспериментирую пока, – включился в разговор тепличный агроном.  ̶ Народ у нас тёмный, непродвинутый, а вот в Статграде уже заказали кто заказали? микрозелень в магазине «Здоровая пища».

– Понял, – сказал Роман, хотя в микрозелени он ничего не понимал и не хотел. Своих проблем хватает.

Ильич плеснул в стаканы золотистой жидкости из фигуристой бутылки:

– Эликсир молодости, настоян на скорлупе ореха.

Дарья налила себе такого же золотистого, но чая.

–  Тоже целебный, – сказала она. –   Эликсир мудрости.

– У кого чего не хватает? – попытался сострить Роман.

На его доморощенный юмор никто не среагировал.

– Ну, давай по стаканцу за успех нашего безнадежного мероприятия! – подбодрил озабоченного Романа хозяин стола. – Утром никаких последствий   ̶   ни перегара, ни головняка…

– Утром будут последствия, – не согласился Роман, имея в виду сегодняшний конфликт на посту.

– Посмотрим, – многозначительно сказала Дарья, отхлёбывая «эликсир мудрости».

Ильич аппетитно закусил, в том числе микрозеленью, и вопросительно посмотрел на Романа.

Тот с маху опрокинул стаканец и… лишился возможность дышать. Выпучив глаза, стал судорожно искать, чем закусить. Опрокинул   фигуристую бутылку прямо в хлебницу. Хозяин, впрочем, быстро подхватил её, не дав вылиться всему «эликсиру молодости». Роман хотел было схватить пучок микрозелени, но даже в таком полушоковом состоянии понял, что это не его еда. Цапнул кусок хлеба, уже, как оказалось, пропитанного пролитым «эликсиром». Жадно грызанул и… Едрить твою за ногу!.. Но такого быка, как Роман, не свалишь даже неразведённым спиртягой. Он переборол шок и прожевал проспиртованный хлеб. Не выплёвывать же.

Дарья, пытаясь сдерживать смех, подала чашку с чаем.

– На, запей.

Эта влага оказалась спасительной.

– Ничего смешного, – с укором сказал дочке Ильич. – Просто шоковая терапия. Теперь стресс точно снят.

Роман был сконфужен.

По ходу ужина «шоковую терапию» повторили ещё пару раз. Роман поплыл.

–  Ну, засиживаться не будем, – сказал отец Дарьи, обращаясь к дочке: – принеси гостю постельное белье. Вот здесь мы его и уложим, – кивнул он на дерматиновый диван времён настоящего Брежнева.

Дарья вопросительно подняла брови, он пояснил:

– Не вести же половозрелого мужика в дом, где ночует девушка на выданье.

– Аргумент, – согласилась Дарья и ушла.

Роману не сильно нравились их какие-то шибко грамотные речи: «половоз-релый», «аргументы», «антиоксиданты-секунданты». Как-то не по-человечески они разговаривали. Да ещё эта «микрозелень», «эликсир». Хотя про эликсир тут можно поспорить. Это озверин, скорее.

– Ну располагайся, утро вечера мудренее,    ̶   сказал хозяин и ушёл.

Не успел Роман оглядеться, как вернулась Дарья с постельным бельём. В мозгу, разжиженном «эликсиром молодости», поплыли всякие эротические картинки. Он совершенно невпопад спросил у Дарьи:

– А зачем вы меня через теплицу провели? Обычай такой, что ли?

– Ритуал, – звонко засмеялась Дарья. – Просто от сеновала через огород нет другой дороги. Отец занял теплицей всю площадь. Он каждый клочок земли использует.

– Дарья, домой, – на пороге возникла её мать, она же Угрюм-река.

Роман неуверенно встал как бы в приветствии, уже не ощущая левой ноги в культеприёмнике:

–Здрасьте…

Угрюм-река не удостоила его даже взглядом.

Дарья выскочила, дверь захлопнулась.

М-да-а-а. Ну и семейка.  В черепной коробке у Романа гнездилась всякая всячина: «разрисованный» протокол гаишников, заиндевевшая женщина, «Зил» с бедолагой за рулём, странная парочка пассажиров – Иван да Марья, два Леонида Ильича – отец Дарьи и отец «застоя». Весь калейдоскоп обильно порос микрозеленью. А в тропиках теплицы заманчиво вырисовывалась эротичная фигура Дарьи. С таким набором «мультяшек» в голове Роман и отрубился, не сняв, однако, протеза. Даже в бессознательном состоянии он не хотел разоблачать себя, культяпого.

 

7. Про гаишника с ДЦП-ребёнком, инвалидность эсвэошника Романа и «нулевой вариант»

В это время, то есть в первом часу ночи, когда Марья, надышавшись ментолового дымка, блаженно почивала, а Иван после вьетнамских потерь видел тревожные сны, Дарье не спалось. Она, закрывшись в своей девичьей светлице и преувеличив свой статус до кандидата в депутаты парламента, позвонила в дежурную часть РОВД. Ответили на удивление быстро.

– Здравия желаю, – отчеканила Дарья.  – Я кандидат в депутаты регионального парламента Дарья Леонидовна Простецкая.

– Откуда звоните? Ваш телефон, адрес?

Дарья всё продиктовала.

– Как я могу поговорить с вашим замполитом? – строго спросила она.

– У нас нет замполита, есть помощник начальника отдела по работе с личным составом. А что такое?

– Хочу сделать заявление по инциденту, произошедшему на Дальнем посту ГИБДД. Вы в курсе происшествия?

–   Допустим. Приходите завтра утром, изложите в письменном виде, мы зарегистрируем всё как положено.

̶   Если завтра утром и в письменном виде, то я обращусь в ФСБ и прокуратуру.

Пауза на том «краю эфира» затянулась. Потом последовало:

– Это не компетенция помначальника по работе с личным составом. Да и спит он сейчас.

– Тогда до утра, тогда – в ФСБ, там не спят.  Ещё следственный комитет, – добавила для весомости аргумента Дарья.

– Он вам перезвонит.

– Когда?

– Как только мы до него дозвонимся!

– Жду, – сухо ответила Дарья, которую, честно говоря, колотило от волнения и даже страха.

Она под впечатлением от своей безрассудной смелости прилегла на диван, но сон не шёл. Дарью обуревали сомнения, мол, зачем она развела эту бодягу с защитой Романа? Он ей не сват, не брат, не бойфренд. «Хотя, как это зачем? – тут же возразила сама себе Дарья. – А справедливость как же? Ты же хочешь стать депутатом парламента. Борьба с коррупцией, защита интересов  избирателей. Это будет хороший месседж – обращение к избирателям, как говорил препод по политологии, он же Умище-маркетолог. Но борьба с коррупцией бесполезна, тут хотя бы Роману помочь. Он, конечно, симпатичный, даже, может, и красавчик. Но, во-первых, староват, ему уже наверняка тридцатник. Во-вторых, простой маршрутчик. Да ещё и походняк у него какой-то странный. А у Дарьи другой по жизни маршрут…».

Строгий звонок телефона прервал ход внутренних противоречий Дарьи.

– Да, слушаю.

–Майор Лукавченко, здравия желаю.

– Здрасьте… – подрастерялась Дарья, не ожидавшая, по правде сказать, звонка из полиции.

– Вы обращались в дежурную часть, хотели со мной поговорить.

– Ну да, хотела…

– Слушаю.

– Прямо по телефону?

– А ваши предложения? Может, утром?

Дарья хотела было согласиться, но неожиданно отчеканила:

– Нет, сейчас!

Она удивилась и обрадовалась своей решительности.

– Для пользы дела могу и приехать. Мы не какие-то небожители. Через 20 минут буду. Адрес ваш знаю, у меня серая «Гранта», – он назвал зеркальный почти крутой госномер машины.

Дарья запаниковала. Что делать? Прежде всего – разбудить отца, пусть Романа стаскивает с постели и отправляет через теплицы на сеновал. Туда, что ли? А куда ему ночью? Дарья ругала себя: зачем она замутила это? Лучше бы утра дождалась. Отца всё-таки надо разбудить, решила она. Дарья тихонько постучалась, приоткрыла дверь родительской спальни.

– Па-а-а… Спишь?

– Нет, не сплю. Ты кого там по телефону строила?

– Сейчас полиция ко мне приедет.

– Что за чушь?

– Пап, я объясню. Выходи, мать разбудим.

– Уже разбудили, с вами тут отдохнёшь, – сухо выразила своё недовольство Ургюм-река.

Ильич, наскоро одевшись, вышел с Дарьей во двор. Та вкратце описала ему ситуацию.

– Ну полный трындец! Дочка, ты же вроде бы мыслящее существо. Я же сказал, утро вечера мудренее.

– Папа, ты же сам говорил: взялась за дело – сконцентрируйся и не откладывай в долгий ящик!

– Я ещё говорил: включи сначала мозги, а потом берись за дело.

– Ну, папа…

Он пошёл в летнюю кухоньку будить Романа.

– Вставай! Сейчас здесь будет полиция!

Полураздетый Роман, прикорнувший на диване, молниеносно вскочил, словно мгновение тому назад не сопел, как промышленный пылесос. Хорошо, что не снял перед сном протез. А то бы припозорился со своей культёй.

– Что, уходим огородами? – спросил Роман, наскоро натягивая рубашку.

– Да, уходим именно огородами, – подтвердил   Ильич и добавил:  ̶  Классика жанра.

Роман даже спросонья и в критический момент подумал о хозяине: «Опять говорит не по-человечески, интеллигент тряпочный».

Ильич с Романом нырнули в огуречный тропический климат, спешно пересекли теплицу.

– Думаю, целесообразно перекантоваться на сеновале. Куда тебе ночью? Не домой же?..

– Да, целесообразно на сеновале, – согласился Роман, как бы передразнивая нечеловеческое наречие отец Дарьи.

– Именно целесообразно, – подчеркнул Дарьин отец и опустил брезентовый полог за закрывшейся дверью теплицы, замаскировав таким образом выход с тыльной стороны.

А в это время к Дарьиному дому подъехала легковушка. Девушка увидела её из-за шторы своего окна, но выходить не спешила. Раздался звонок:

– Дарья Леонидовна? Я майор Лукавченко, жду вас у вашего дома.

– Сейчас…

Она тянула время, ожидая, когда отец вернётся из теплицы. И ей не особо лестно было, что её назвали по имени-отчеству. А вот и отец.

– Пап, ты со мной?

– А есть варианты?

Они вышли в ночь. Фонари на столбах не горели, небо в гороскопических татуировках было недосягаемо высоким. Наверное, от этого Дарья даже при её модельном росте казалась себе такой маленькой и беззащитной. Хорошо, что отец рядом. С полицией ей не приходилось иметь дело никогда. Потому она волновалась, но собралась, взяла себя в руки.

– Доча, не переживай, – сказал обыденным голосом отец, тоже явно подавляя волнение.

Дверца служебной «Гранты» открылась. Им навстречу шагнул высокий сухощавый полицейский:

– Здравия желаю! Майор Лукавченко.

– Добрый вечер, –  ответил за двоих отец. – Если он, конечно, добрый.

–  И если час ночи – это вечер, – сказал ровным тоном полицейский. – Вы отец Дарьи Леонидовны?

– Да… Я буду рядом с дочкой, – как бы предостерёг полицейского Ильич.

–   Ваше право, это пока неформальный разговор. Что имеете заявить, Дарья Леонидовна? И почему именно мне?

– Ну вы же в газете выступали? И районный  телеграм-канал  перепостил.  Вы же за воспитание личного состава отвечаете?

– Допустим…

– Как к вам можно обращаться? – вспомнила про культуру речи из вузовских лекций Дарья.

– Товарищ майор.

– Так! – собралась с духом Дарья и выложила всё о недавнем происшествии.

– У нас видео есть и свидетели, –  заключила она свою пламенную, но сбивчивую речь.

Майор, не перебивавший её, задумчиво сказал:

– Я вас услышал. Хотя вы, Дарья Леонидовна, ещё не совсем кандидат в депутаты парламента, регистрации-то не было. Но сигнал тревожный. Впрочем, мы об инциденте знаем. И что вы хотите?

– Справедливого наказания, – выпалила Дарья, проигнорировав тот факт, что её нелегитимный статус кандидата в депутаты разоблачён.

– Справедливого и для нашего сотрудника, и для вашего, так сказать, подопечного?

– Справедливости вообще, –  уточнил Леонид Ильич.

– А будет ли справедливым лишить работы этого несчастного прапорщика, у которого на иждивении ребёнок-инвалид и от которого сбежала жена?

– Ребёнок-инвалид? – удивилась Дарья.

– Да, у мальчика ДЦП, – спокойно ответил майор. – И будет ли справедливым лишать маршрутчика водительского удостоверения и, соответственно, работы? У него хотя и нет детей-инвалидов, но мать больная и сам он – инвалид.

–   Инвалид?  – для Дарьи это оказалось новостью.

– Да, инвалид, участник СВО. Вроде как бы и заслуженный человек. Так что там про справедливость? – слишком буднично спросил полицейский замполит.

Повисла пауза. Её нарушил Леонид Ильич:

– Справедливым будет «нулевой вариант».

– То есть?

– А то и есть: пусть каждый работает на своём месте.

– Дарья Леонидовна, что скажете?

– Ребёнок-инвалид? – уточнила Дарья. – И жена бросила их?

– Именно. Не всегда отцы сбегают в таких случаях, бывает – и матери…  Но это другая тема.

– А что Роману будет?

–  Он вам кто?

–  Просто человек, который попал в беду, – несколько пафосно ответила Дарья.

– Если по справедливости, то он сам набедокурил, – заключил майор. – И если он такой правдоруб, пусть приходит ко мне в отдел. Поговорим по-честному.

– К вам в отдел? Ну, не знаю…

̶   Ничего не будет ему. Гарантирую. Тем более он – участник спецоперации. Я лично уважаю этих ребят, хотя далеко не все они идеальные, – как-то задумчиво произнёс майор и добавил: – А провинившийся сотрудник ГИБДД будет переведён в другое подразделение. Думаю, он урок получил хороший…

–  Мы Роману передадим, под ваше честное офицерское слово, – сказал Леонид Ильич, зная, что в полиции нет офицерских званий, есть – специальные.

– Под моё честное офицерское слово… У нас сегодня сложные сутки. Вон на вьетнамцев наехали эти весёлые наездники. Так что, уважаемый будущий кандидат в депутаты парламента, возможно, и вам придётся решать проблемы межнациональных отношений, – по-казённому предупредил Дарью майор. – Это посложнее, чем разбираться с отцом ребёнка-инвалида и инвалидом-эсвэошником.  До свидания!

Майор сел в машину и уехал в ночь.

– Пап, думаешь, правда у гаишника сын с ДЦП и жена ушла?

– Думаю, правда. Пошли спать, уже два часа ночи…

–А про Романа, что он эсвэошник?

– Точно эсвэошник… Трудно ему будет по жизни. Видишь, какой дерганный, резкий. А сколько их, проблемных, вернётся после СВО?! Будут правду искать: за что воевали? Как мы, «афганцы» в своё время.

 

– Заходите уже домой, правдоискатели тряпочное!.. – Угрюм-река, оказывается, стояла за прикрытой калиткой.

– Идём, – миролюбиво ответил Леонид Ильич.

Дарья позвонила Роману:

– Всё нормально. Был один замполит, который в газете печатался. Гарантировал, что тебя не тронут.

– Ага, знаю я эти гарантии, –  ответил Роман с сеновала.

– Надо завтра встретиться, то есть уже сегодня, – Дарье не терпелось расспросить его про СВО, про инвалидность, но не сейчас же.

– Я сам свои проблемы решу, – отрезал Роман, раздражаясь, что Дарья взяла на себя роль его защитницы.

– Пока…

– Пока… – маршрутчик достал из забаррикадированной «Газельки» сапёрную лопату как средство обороны и рухнул на сеновал, провалившись в глубокий сон.

 

8. Про собак Барбоса и Юну, природу Марьиной зависти и беса в ребре мастерового

Иван с утра обошёл строящийся дом. Всё думал о Зыонге – бригадире вьетнамцев и его соплеменниках, резко снявшихся вчера вечером с места. На хозяина преданно смотрел и радостно вилял хвостом Барбос – пёс дворянской породы, то есть дворняга.

Знакомые, когда узнали, что Иван нанял на стройку вьетнамцев, прозрачно намекали на особенности вьетнамской кухни. Кулинарные предпочтения Юго-Восточной Азии были угрозой для Барбоса. Но вот пёс продолжает нести сторожевую службу и даже вчера защищал вьетнамцев от набега наездников. Зря треплются злые языки, что, мол, когда внучата Хо Ши Мина завершают работы, вместе с ними исчезают и четвероногие «други человеков». Вьетнамцы вот съехали, а Барбос остался. О, как он отважно лаял на вчерашних непрошеных гостей, когда те волокли Зыонга! Пёс прямо кидался на них – но цепь не пускала, а то бы точно кого-нибудь цапнул.

Крутые наездники с опаской покрикивали на Барбоса: «Пошёл вон, пошёл вон, псина вонючая!». Они замахивались на собаку, но держались подальше. Да, эти весёлые наездники – народ своехарактерный. Не хотелось бы схлёстываться с таким безбашенным племенем, рационально подумал мастеровой. Пусть полиция с ними разбирается. Иван решил повернуть течение мыслей в нужное русло: так, отделка внутренних стен уже практически завершена. Может, действительно продать недостроенный дом директору хуторской школы? Пусть сына внебрачного сюда припаркует.  Ну да, что-то на хуторе говорили, что когда-то музыкантша школьная, то есть Певунья, от него нагуляла ребёнка.

Хотя ему, Ивану, всё равно, кто от кого нагулял и кому продавать дом. Но что мешает его достроить, а потом продать? Свои дети точно сюда не вернутся. Зависли в этой Москве, а толку особо нет. Опять же здесь сына могли мобилизовать на СВО, а там, в столице, военкоматы не так гребли. Теперь вон по контракту зазывают на службу. Это другое дело. Иван сам всё чаще подумывал пойти на СВО – возраст ещё позволяет.  Лучше пока добровольцем, через БАРС. Боевой армейский резерв страны, так это называется. А с хозяйством на хуторе жена сама справляется. Полгода добровольцем можно.

Иван вернулся к реальности: надо поспешить на первую маршрутку, сегодня хотелось закончить остекление павильончика торговки Марьи.

Она, Марья, в это время уже пила у себя в маленькой, почти игрушечной квартирке утренний чай. В пепельнице дымились две сигареты с ментолом и воспоминания молодости: она и её красавчик и умник Михаил Юрьевич. Женщина внимательно следила за струящимся, стилизованным под узоры хохломы дымом. Марья вдохнула поглубже ментола и подумала, что надо бы иконки с книжных полок перенести в восточный угол квартиры. Вот и угловую подставку под икону на маркетплейсе купила, да прикрепить некому. Может, старого трудовика попросить, что на хуторе живёт и к её матери Пелагее захаживает?  Хотя что он, с хутора будет переться сюда? Нет, лучше Ивана пригласить вечером, после торговли, а сейчас ему надо сделать ему контрольный звонок:

– Как и договорились, в Статград на первой маршрутке?

– Да, планы не меняются,  –  неестественно бодро ответил мастеровой.

Иван да Марья встретились на окраине райцентра, где кучковались маршрутчики. Группка водителей перетирала вчерашнюю заваруху на дальнем посту ГИБДД.

̶   Ну, звереют менты. Особенно этот прапор, у которого сынок калека. Отыграются они на нас на всех, – сокрушались водители ближнего межгорода.

– Не… Ну когда-то надо покончить с этим беспределом,  – кипятились самые несдержанные. – А то ихний замполит в соцсетях рассказывает, какая у них служба почётная, и в газете…

– Зачем кипеш поднимать? – возражали другие. – Плати копейку, живи спокойно!

–Теперь и Ромке проблемы, и нам.  Я вон даже сегодня маски пассажирам приготовил, – сказал пожилой маршрутчик.

– Да карантин уже отменили сто лет назад, проснись, дед!

– Как отменили, так и вменят!

Марья и Иван сели в маршрутку.

– Маски наденьте, вот свежие, – неожиданно для пассажиров предложил водитель.

– Что это ты, мужик? – удивилась Марья. – Пандемия закончилась.

– Положено,   ̶  сказал чересчур законопослушный пожилой маршрутчик.   ̶  Может, ковид уже вернулся. Обещали ведь! А как ты его увидишь, это тебе не дым из выхлопной трубы.

– Раз положено, значит, наденем, – согласился Иван.

Маски взяли, надели, но опустили на подбородки.

Как обычно, раннеутренняя маршрутка была полупустой. В числе немногих пассажиров Иван увидел заиндевевшую женщину, которую он вчера проводил до дома. Тут же вспомнилась ядрёная молодуха – её племянница.

Они кивнули друг другу. Заиндевевшая женщина, судорожно поправляя парик, заняла место прямо за водителем и через неуместные солнцезащитные очки сверлила спинку водительского сиденья, чуть подавшись вперёд. Но пожилой маршрутчик был слишком толстокожий, чтобы чувствовать эти взгляды.

–А где сменщик? – обратился Иван к водителю.

– Роман, что ли? У него рейс завтра.  Мы через день работаем. А к чему вопрос?

̶   Да так… Вчера же была заваруха, думаю, как он.

̶   Ну, была и была.  Проехали…

Водитель воткнул флешку в USB-порт, салон наполнили всхлипы аккордеона и жалостное:

«Я в советском родился бараке,

Познакомился рано с нуждой… ».

– Вы что все одну и ту же пластинку заводите?  – спросил Иван.

– А что? Нормальная песня, жизненная… Нам раздали флешки бесплатно, попросили погонять музыку, ну и рекламы немного…

Иван отметил, что пожилой водитель не кладёт руку на рукоятку коробки передач и не разбивает таким образом вилку и муфту трансмиссии. Это мастеровому понравилось – правильный водитель.

Маршрутка как раз приближалась к холмисто-увалистой местности. Умы-вальная чаша озерца между холмами освободилась от тумана. Ивану вдруг, невзирая на утреннюю прохладу, захотелось погрузиться в этот водоём, имеющий свойство возвращать восторг детства.  «К чему бы это?», – подумалось мастеровому. Ну да, в пионерское детство их вывозили сюда летом после прополки овощей в ученической бригаде. Вспомнилось…

Между тем после аккордеона в салоне маршрутки ожидаемо начала звучать реклама окон и светопрозрачных конструкций.

Ивану ход дела понравился. Ему нынче надо остеклить павильон Марьи и попробовать подтянуть других торгашей.

– Ну что, сегодня, думаю, успеем остеклить твою торговую точку, – обратился мастеровой к Марье.

–  Не торопись, – сказала она, поймав себя на мысли, что не хочет расставаться с Иваном так быстро. Да, про божницу не забыть бы ему сказать, чтобы прикрепил её в игрушечной полуторке.

– Думаю, успеем.  Но ты своих торгашей подбей на это дело. Пусть тоже нормальные павильоны поставят. А тот –  как цыганский табор.

– Попробую. Но они все прижимистые…

–Увидят твой теремок, думаю, захотят.  Жаба задавит: у тебя – цивилизация, а у них – отстой.

Подъехали к посту, где вчера Роман навёл шороху. Маршрутчик, надев маску, выключил музыку. Микроавтобус встретили начинающий кинолог и лабрадор с человеческими глазами, почему-то дежурившие второй день подряд. Вчерашнего прапорщика-гаишника и вообще никого из ГИБДД не было. А может, просто не вышли из своего бункера.

Хотя шлагбаум залихватского вида торчал открытым, пожилой маршрутчик остановился, сунул в сложенный вдвое путевой лист «уважение» номиналом в 100 рэ, протянул кинологу. Тот отпрянул от водителя, отрицательно замахал руками:

–Не-не… Ты что, ты что! Ничего не надо… Давай, мужик, проезжай быстрее!

Маршручик пожал плечами и пошёл обратно к маршрутке.

– Вот, блин, коррупционеры чёртовы, – обратился возмущённый кинолог к собаке Юне, вспомнив про вчерашнего прапорщика-гаишника, у которого теперь явные проблемы.

Потом с теплотой в голосе обратился к четвероногому другу, точнее – к подруге:

– Хорошо, что ты, Юна, не ламборджини, – он потрепал собаку с человеческими глазами за загривок.

Лабрадор Юна, которая была натаскана на обнаружение взрывчатки, проводила маршрутку противовзрывным взглядом и преданно посмотрела на молодого кинолога.

̶  Фиг их поймёшь, все такие принципиальные стали,  ̶   буркнул непечатно маршрутчик. – Или после Ромкиного взбрыка такие напуганные?

В салоне снова заклубился шансон вперемежку с рекламой лучезарных окон.

– Придумают же, лучезарные окна,  – хмыкнула Марья и  подумала про лучезарную студентку с резным профилем, которая ехала с ними вчера. Бегло позавидовала её красоте и юности. «Ещё с отцом щебетала вчера. Видно, полная семья». Мельком вспомнила про свою дочь Беллу, почти ровесницу студентки, такую же красивую, но с только биологическим отцом, хотя и умным.  Несправедливо…

Иван по-деловому разорвал паутину Марьиных завистливых мыслей:

– И у тебя будут светопрозрачные конструкции. Рекламщики сказали бы – светоносные!

– Друг Аркадий, не говори красиво. Тебе это не идёт. И рекламщикам передай. Что с того, что ларёк светопрозрачный? Это чьи слова?

Марья снова засомневалась, стоило ли ей затевать перестройку своего торгового места, какой толк? Хотя уже поздно дёргаться.

– Во-первых, у тебя почти в полтора раза увеличилась площадь выкладки товара. Во-вторых, самой будет приятно в такой красоте работать.

– В-третьих, бананы станут загогулистее, а огурцы – пупырчатее, – попыталась сострить Мария.

В связи с пупырчатыми огурцами Иван снова вспомнил ядрёную молодуху. Надо бы у заиндевевшей женщины попросить номер её телефона – типа, насчёт покупки огурцов. Но женщина в парике и солнцезащитных очках как раз вышла из маршрутки возле скорбного дома. Там после химиотерапии надежде дают умереть последней. «Зачем она в такую рань в этот «крематорий»?  – задался вопросом Иван.

А маршрутка уже остановилась у Гортанного базара. Пока продвигались по лабиринтам рынка к морфлотскому контейнеру, где находились отремонтированная вчера тачка и часть неиспользованных алюминиевых шин, Иван опять думал о ядрёной молодухе.

– Седина в бороду, бес в ребро, – поскрёб он проклюнувшуюся небритость.

– Ты о чём? – вопросительно глянула на него Марья.

– Да так, о своём, о пацанском…

– А о моём, о девчачьем, когда? – выразительно, может, даже с любовью заглянула Марья в глаза мастеровому.

– Ты сегодня за товаром на привоз собираешься? – ушёл он от ответа.

– А как же! Чем я буду торговать? Что ли, твоими люминиями и чугуниями?

– Я с тобой. Помогу.

Марья обрадовалась: она и сама хотела, чтобы Иван пошёл с ней. А мастер широкого профиля в свою очередь хотел увидеть ядрёную молодуху, с которой вчера он так выгодно сторговался.

– Иван, как дела? – это звонил Буржуй, который забывал здороваться.

– Нормально.

– Через час тебе с оконной фабрики привезут стекла для павильона.

– Принято, – ответил Иван и опять подумал, что надо уже самому выходить на директора оконной фабрики. Зачем ему посредник в виде жадного Буржуя: «Ничего личного, только бизнес».

 

9. Про пожар на сеновале Ильича, хутор Вольный на Невольке и какую-то расчленёнку

В это время на сеновале проснулся продрогший Роман – старая куртка, которой он ночью укрывался, сползла. Проснулась и тихо ноющая боль, спрятанная в культеприёмник. Рядом с собой Роман обнаружил сапёрную лопату, удивился. Стал смутно припоминать ночное приключение. Ну да…  Это для самообороны. Бывший росгвардеец осмотрел грозное противопехотное оружие и прикинул, смог бы он воспользоваться сапёрной лопатой при заварухе? «Если при самообороне – смог бы», – ответил сам себе Роман. Хотя от кого самообороняться? Надо спрятать, а то Дарья засмеёт, если увидит. Подумает, что он трус.

Роман привёл себя в порядок, благо в «Газельке» всегда есть фляга с водой, а в бардачке – зубная щётка и паста. Протез, правда, не стал снимать. Для Романа это пока ещё хлопотное дело – менять силиконовый чехол, обрабатывать конечность-калечность, протирать гильзу культеприёмника. Сеновал – не самое подходящее место.

Голова после вчерашнего «эликсира молодости» действительно не болела. Уже хорошо. «Не соврал Ильич. Однако, странная семейка», – подумал Роман о Простецких. Не дай бог такую тёщу – мрак! Хотя с чего это Роман решил, что он может стать их зятем и, стало быть, мужем Дарьи?

Она, А Дарья, птица высокого полёта,  сейчас приземлённо дрыхла как убитая. Ещё ночью отправила старосте группы голосовое сообщение: «Не сплю, болею. Краснознамённые дни. Видишь, 2 часа ночи. Завтра в академии не буду». Дарья впервые решила пропустить учёбу. Один день прогулять не критично, успокоила она себя и вновь погрузилась в сон, щекочущий её амбиции. А снилось Дарье, что она – уже депутат парламента и помогает Диашке-не-принцессе наладить работу пекарни. Типа – малый бизнес, нужна поддержка и всё такое.

Роман между тем разбаррикадировал «Газельку», уткнувшуюся задними дверцами в тюки соломы, завёл её, выехал прочь. Соскочил с подножки, начал закрывать символические ворота сеновала.

Ё-моё!!! От искры из глушителя начало гореть сено! Под рукой оказалась старая куртка, которой он нынче ночью укрывался. Роман начал бешено колошматить ею по языкам огня, но пламя торопливо бежало по сухому сену. Он метнулся к машине, распахнул заднюю дверь, где под обшивкой покоилось самодельное взрывное устройство. Молниеносно извлёк огнетушитель: пена сбила пламя, но тут же иссякла. Роман отбросил огнетушитель, снова схватил куртку, которая уже сама начала тлеть. С невероятной скоростью колотил ею тюки соломы, гася остатки пламени. Фу, слава Богу! Кажется, всё… Он взял сапёрную лопатку, которой ночью собирался рубить неведомых врагов, вытолкнул с её помощью за ворота тлеющий тюк, и там окончательно его загасил.

Вот теперь   ̶    всё! Чумазый и смертельно прямо смертельно? 2 час гасил что ли? уставший, он обследовал сеновал. Вроде бы нигде ничего не тлеет.

– Блин, надо искрогаситель поставить, – вслух подытожил происшествие незадачливый огнеборец. –  А что теперь говорить этому «эликсиру молодости» Леониду Ильичу про пожар?  И на фига он связался с Дарьей? Если честно, то и на посту Роман вчера замутил эту бодягу, чтобы на Дарью произвести впечатление. Это всё она: «От мужчины ждут поступков, поступков…». Вот тебе и поступок…

Маршрутка осторожно вырулила за пределы пустыря, который бугрился хаотичными свалками, не успевшими скрыться под сочной весенней травой.

Давно проснувшиеся окраины трудолюбивого райцентра уже сосредоточились на повседневных делах. Многие их обитатели поспешили из райцентра в Статград, куда Роман через день доставлял разношёрстный люд. Большой город, как пылесос, ежедневно поглощал райцентровских, фильтровал народ в зависимости от степени их умений и пробивных способностей. Вечером возвращал трудяг из-под пресса столичной соковыжималки восвояси.

А тем утренним временем не особо привередливый райцентр вовлекал в своё чрево непритязательный трудоспособный народец из соседних хуторов и отдалённых селений.

Вот и сейчас, проезжая мимо конечной автобусной остановки, Роман видел, как высыпали хуторяне, его земляки, из ушатанного «ПАЗика». Роман приостановился притормозил, приветливо помахал рукой знакомцам.

– О, Ромка! Привет!

– Привет, красотка! – он обрадовался ядрёной молодке, маминой соседке, выгружавшей из автобуса ящики с огурцами.

–Ты что небритый? Траур по мне носишь? – смеялась она задорно.   ̶   Я ещё очень даже не умерла!

– Да я вижу! Ты во все стороны живее всех живых!

– Я такая!.. К матери собрался?

– Ну да…

– Прибаливает она.

– Сейчас проведаю. Петьке, мужу твоему, привет передавай.

– Не, не передам…   Ревновать будет, – засмеялась ядрёная молодка.

– Ладно, не передавай. А то чужую семью разобью…

– Пора бы и о своей семье подумать. А то дохолостякуешься  докобелишься…

̶   Вот прям сейчас и начал думать.  Погнал я…

Роман, прежде чем отправиться на встречу с майором, решил проведать мать на Вольном хуторе. Хворала она, но исправно содержала огород и хозяйство, пока муж – Ромкин отец, на заработках в Москве. Три месяца – там, неделю – дома. Бывший колхозный тракторист переквалифицировался на водителя автопогрузчика. Работает на какой-то базе, то ли овощной, то ли строительной. Так что мать, считай, сама ведёт немудрёное хозяйство. Подсобляет продуктами Роману. Тот всегда сопротивляется, но снедь с матушкиных грядок и подворья берёт.

Роман тоже копейкой помогал родительнице.

Хутор Вольный, где Ромка родился и вырос, раскинулся вдоль оросительного канала, вырытого в позапрошлом веке невольниками. Ещё Ромкин прадед Платон рассказывал со слов старожилов, как рыли этот канал. Безо всяких астролябий – на глазок. Один опытный урядник из местных казаков ложился на спину в различных точках местности. Он смотрел через голову назад, потом через ноги – вперёд, не поднимая при этом головы. Так выяснял уклон и давал направление каналу. Во какие народные гидростроители были!

…Роман вспомнил, как сам лежал навзничь, очнувшись после болевого шока на полянке у дороги. Шевельнуться не мог, только глазами водил. Упёрся взглядом в окровавленную левую ногу. Отвёл глаза от месива – по дороге медленно тянулась колонна наших «Уралов». Роман хотел посмотреть через голову, но увидел только накренившееся серое небо.

– Всё, глаза подкатил… Капец ему, – послышалось Роману сквозь полуобморок. Над ним склонился мордастенький санитар.

– Не дождётесь, – простонал Роман, пошевелил окровавленной ногой.

Взводный санитар вкатил в правое плечо дозу промедола.  Ромка уплыл в безсознанку, не дождавшись обезболивающего действия препарата – от болевого шока. И привиделся ему лежащий навзничь урядник из позапрошлого века и речка Неволька, несущая почему-то воды Жёлтого Нила.  Потом были «буханка» с возрастным фельдшером, медрота, полевой госпиталь. И так далее…

А сейчас он ехал на свой хутор, пафосно называемый малой родиной. И ему было необъяснимо хорошо. Тревога улетучилась, даже нога перестала ныть.

Родные поля, где трудились и прадед, и дед, и отец, сочно зеленели, не зная, что они – частная собственность заезжих латифундистов. Местами выгоревшие лесополосы – остатки сталинского плана преобразования природы – не шибко справлялись с влагосбережением, но тоже зеленели. И Ромке почему-то вспомнилось: «Война от лесополосы – до лесополосы».

«Ну и пусть! Хоть обидно звучит, зато людей командиры берегут, как могут. Меньше двухсотых и трёхсотых… Да и пятисотых…»,   ̶  размышлял бывший росгвардеец.

Историческая Неволька, казавшаяся Ромке в детстве великой рекой, но почему-то без белых пароходов, сейчас обмелела до уровня воробью по колено. Только воды такие же, как в детстве – из Жёлтого Нила.

Рома машинально нажал клавишу на радиоле – хотел отвлечься музыкой. Зазвучал жалостливый аккордеон про голодное детство в бараке. У Романа было вполне себе нормальное сельское детство. Он отключил аккордеон, тем более знал, что сейчас последует реклама про светозарные окна.  Запарила эта реклама, хотя, конечно, неплохо бы в родительском доме поменять окна. Сделать сюрприз матери и отцу. Отец, впрочем, не так часто бывает дома – всё рулит на автопогрузчике в подмосковных складах.

Вот и родительский дом.

– Ой, сынок! Ты что ж не позвонил? Я б что-нибудь вкусненькое приготовила.

– Да ничего не надо, – отмахнулся Роман. – Чаю попью –  и хватит…

– Я сейчас яичницу пожарю, да молочка парного соседка занесла, – засуетились мать. – Ты что такой чумазый, и дымом от тебя несёт?

– Да всё нормально. Через свалку ехал, там какие-то дебилы подожгли мусор. Я потушил.

– Оно тебе надо было? Нашёлся мне пожарник. Иди в ванную, пока есть напор воды, колонка работает. Искупайся, приведи себя в порядок. Одёжку возьми свою в шифоньере.  Простирнула, выгладила…

Роман пошёл в комнатку, всё ещё называвшуюся детской. Когда-то здесь жили они с братом. Потом, когда разъехались, заселилась сюда младшая сестра. Роман взял стопку своей одежды – у матери всегда был приготовлен комплект.

С фотографии на книжной полке через выцветший глянец смотрели трое. Перед отправкой старшего брата Андрея в армию сподобились сделать семейное фото. Лица вроде бы весёлые, а Роману казалось, что смотрят они сейчас на него с укором. Андрея, оставшегося после службы в армии в смурном и дымном городе на Урале, зарезали в пьяной драке. Матушка выплакала все глаза.

Сестра Ромкина, Татьяна, живёт в Статграде. Она работает в кафешке, печёт фирменные пироги, снимает общежитскую комнату. Всё никак не устроит в свои двадцать пять лет личную жизнь.

Сейчас детская пустует – только групповой портрет из юности.

– Рома, шевелись, а то колонка погаснет, будешь потом… –  окликнула его мать.

– Бегу-бегу, – отозвался Роман и поковылял в ванную.

Он отчехлил протез, встал под тёплые струи воды. Встал – это, конечно, смело сказано. Стоял на одной ноге, опёршись о стенку. Рисковал поскользнуться и грохнуться, как это было несколько раз, когда только потерял ногу и привыкал балансировать на одной. Однако под тёплой струёй – благодать! Привёл себя в порядок. Тут как раз погасла колонка. Ну, нормально. Он и так всегда по утрам принимал холодный душ.

Сложнее было управиться с увечной ногой. Так он и не привык спокойно обрабатывать культю. Вроде и не так чтобы больно, но смотреть самому – мало радости.  Справился, однако. Мысли всякие лезли в голову. А надо ещё обработать культеприёмник. «Расчленёнка какая-то», – подумал Рома и порадовался за себя, что не послушался совета протезиста.  Не пошёл учиться на механика протезно-ортопедических изделий. А то бы каждый день –  металлические ноги в поролоне. Мересьев вон лётчиком служил без двух ног, Героем стал. А Ромка что? Механик по искусственным ногам?

Надо всё-таки прочитать «Повесть о настоящем человеке», а то в госпитале не сподобился, в школе в их время из программы её убрали.

Про геройство – проехали. Надо в ментовку к этому майору чапать. Мать приготовила сельский завтрак. Натюрморт, короче, но без Ильичёвской микрозелени. Б-р-р-р…

̶   Рома, а с Ниной своей хоть переписываешься? Может, сошлись бы?

̶   Мам, ну ты опять за своё… Перестань. Ты же знаешь, что не переписываемся с ней. Гордая она…  А я без ноги.

̶   Ну уж прям и без ноги. Ну, прихрамываешь чуть, – мать больше себя успокаивала. Может, на лето сына к нам отпустила бы. Ты же помогаешь ему? Это же и твой сын.

̶   Сын мой. Помогаю…

Блынькнул Ромкин телефон – эсэмэска от Дарьи. Она значилась у Ромы – «Академия», по названию остановки, где высаживал пассажирку. Дарья писала: «Привет. Это ты сеновал поджёг?».

̶  Ё-моё!.. – только и смог выдать Ромка, понявший, что какая-то искорка не затушенной осталась, и снова разгорелось…

Он начал судорожно набирать номер Дарьи. Та удивительно быстро ответила:

̶    Да, слушаю…

̶   Что, сеновал сгорел?

̶   Нет, только один тюк соломы, который оказался на улице…

̶   Я тебе сейчас объясню. Не стал сразу звонить.  А Ильича твоего телефон не знаю.

̶   Потом объяснишь… Сегодня тебя ждёт замполит полицейский. Помнишь?

̶   Да помню-помню…  А тебе-то всё это зачем?

̶   Как зачем? Я ведь договорилась с ним.

̶   Я не просил.

̶   Ну, ты, блин даёшь! – фыркнула Дарья. – Зачем проблему усложнять?

– Я не усложняю. Я собираюсь к нему…

̶   Ну ладно… А то я обещала.

̶   За меня не надо обещать, сам разберусь,  — злился Роман, накручивая себя.

В общем-то, из-за этой фифы на посту ГИБДД Роман и взбрыкнул – хотел показать Дарье, какой крутой, на какие поступки способен. Ромку окликнула мать:

̶   Сынок, иди уж перекуси, чем Бог послал!

̶   Иду, мам,   ̶    ответил Роман и добавил в трубку:  ̶   я занят. Пока…

̶   Что за детский сад,    ̶   возмутилась в трубку Дарья.

 

 

 

Глава  iii

1. Про резаную рану Ивана, биологического отца Дарьи и Юну, унюхавшую взрывное устройство

Иван и Марья добрались до униженного сухопутной судьбой морфлотовского контейнера в тылы рынка.  Замок лязгнул с базарным интернациональным акцентом.

̶    Давай, беги за огурцами к этой твердолобой колхозне,   ̶  скомандовала Марья, периодически ощущавшая себя прямо-таки городской бизнесвумен.

Иван пропустил мимо ушей пренебрежительную «колхозню», к коей причислял в общем-то и себя. Чай не графья! Мастеровой был рад, что на привозе должен встретить ядрёную молодку – далась же она Ивану. Со своей теорией разумной достаточности он понимал, что женщины, да ещё молодые и ядрёные – это лишние проблемы. «А как без проблем?»  ̶   вроде бы оправдал себя Иван. И тачка, толкаемая одной человеческой силой мастерового, бодренько побежала в строну привоза к ядрёной молодке.

Марья едва поспевала за Иваном, радуясь его энергичности. И правильно – он же ещё должен сегодня остеклить павильончик.

С павильоном никаких сложностей не должно быть. Как раз сейчас Ивану Кабан звонил насчёт стекла.

– Пусть завозят. Стекло – под мою ответственность. Через полчаса буду на месте! – И после паузы: – Да-да! Стекло – под мою ответственность. В счёт моей зарплаты.

– Какой ответственный, – подшутила Марья.

– Какой есть. – машинально ответил Иван.

Он глазами выискивал ядрёную молодку в ряду огуречников-привозников. Тех, кстати, базарный интернационал не пускал на рынок торговать своей продукцией – мест якобы не было. Ядрёной молодки среди огуречников не оказалось.

Марья попыталась что-то порешать с юркими, обосновавшимися здесь мигрантами и местным базарным интернационалом. В итоге у миниатюрныx вьетнамцев она взяла для пробы чёрный перец и орехи кешью. Вон даже крутые губернаторы балуются этими орешками. Мастеровой спросил у вьетнамцев про Зыонга – всё-таки человек исчез ночью из Иванова дома. Но его земляки только пожимали плечами и предлагали… вьетнамскую косметику.

̶   Возьми для пробы косметику, должна пойти,  ̶   посоветовал мастеровой  Марье.

̶   Ты что, кроме колбасных обрезков ещё и в косметике разбираешься?

̶  Не… Только в чугунии и люминии. Но у тебя же девяносто процентов покупателей – женщины. Вот они в косметике разбираются.

Марья машинально коснулась своиx пергаментных щёк и лучистых уголков глаз, облизнула тонкие губы.

̶   А что, возьму на пробу,   ̶   почти равнодушно сказала Марья.

̶   Расширение ассортимента.

̶   Ты и такие слова знаешь?

̶   А то! Вот, кажется, у нас ещё расширится ассортимент.

Иван увидел ядрёную молодку, разгружавшую свою продукцию, и с трудом сдержал волнение.

̶   Нам настоящие огурцы привезли,   ̶    крикнул он и поспешил к ядрёной молодке.

Она узнала Ивана издалека и сдержанно ему улыбнулась. У почти полувекового мастерового заколотилось сердце, как у подростка.

̶   Привет, что-то ты, красавица, сегодня подзадержалась.

̶   Да тётушке совсем поплохело, заезжала к ней в этот крематорий.

̶̶   Почём товар? – подоспела Марья.

Ядрёная молодка назвала стоимость огурцов – заметно выше вчерашней.

̶   Вчера цена была другая. Ты что, обалдела!  ̶   возмутилась Марья.

̶   И покупатель был другой,   ̶  она многозначительно глянула на Ивана. – А я с кем хочу, с тем и балдею.

̶   Стоп-стоп, не горячитесь вы!

Бабы были готовы собачиться друг с другом до посинения, но миротворец Иван загасил начинающийся скандал. При этом ядрёная молодка всё-таки немного уступила в цене и дала номер своего телефона Ивану.

–  Всё! Давай, в темпе! – поторопил Иван. –  Сейчас стекло привезут.

Как раз позвонил Буржуй. Что он говорил, можно было только догадаться. Но Иван только сказал: «Да, действительно, я сам звонил на оконную фабрику. Просто приценивался, у меня у самого стройка.  Xотел окна напрямую от производителя взять».

Стекло привезли как раз в то время, когда Иван притащил рикшу с товаром. Всё разгрузили.  Иван приступил к своей работе.

А в это время маршрутчик Роман всё оттягивал запланированную встречу с замполитом полиции или как его там. На выезде из xутора Вольного у бетонной скульптуры тракториста и доярки стоял статный старик. Роман сразу узнал бывшего директора местной школы-девятилетки. Все на хуторе его звали почему-то Мелиоратор, поэтому его имя-отчество сразу не вспоминалось.

Роман остановился:

̶   Вы в райцентр? Садитесь, подвезу.

̶   Да, в райцентр. В отдел образования. А ты чей будешь? Не рассмотрю. Зрение у меня совсем упало. Вот машину бросил водить.

Маршрутчик представился.

̶   Роман?  Говорили, что тебе на СВО оторвало ногу?

̶   Ступню.

̶   И как чувствуешь себя? Привык?

̶   Человек ко всему привыкает. Но я ещё не совсем… человек.

Культя в подтверждение этому заныла.

̶   А я вот почти ослеп. Тоже к этому не могу привыкнуть. А ты привыкнешь, ещё вся жизнь впереди. Я вот не успею.

У Романа зазвонил телефон – высветилась «Академия», значит, красотка Дарья.

̶   Слушаю.

̶   Роман, ты в полицию к этому майору собираешься?

̶   Собираюсь,   ̶  недовольно ответил водитель. – Я сам свои проблемы решу, я же просил не вмешиваться.

Дарья не отреагировала на Ромкины слова, а только попросила:

̶   Если есть возможность, заскочи к нам домой на минуту. Адрес помнишь?

̶   Помню.

Пришлось делать небольшой крюк. Ехали по гравийке, вдоль дороги лоснились кронами широколиственные тутовые деревья. Называли дорогу в народе «шелковый путь».

̶   Всем колхозам давали задания по сдаче тутового шелкопряда, – пояснил бывший директор, вглядываясь в ветвистые кроны. – Потому тутовник сажали вдоль дорог, вдоль всех оросительных каналов. Я же мелиоратор, я знаю. Это стратегическое сырье было.

̶   Раньше всё было стратегическое: и звезды ярче, и вода мокрее,   ̶  Роман почему-то вспомнил про стратегов со стоянки маршруток, которые и Херсон бы удержали, и Одессу с Харьковом взяли бы.

̶   Зря смеёшься. Ни одна отрасль в сельском хозяйстве не имеет такой рентабельности, как шелководство.  Я уже не говорю про тканевую инженерию и трансплантологию. Особенно сейчас, когда война… А, казалось бы,   ̶   гусеницы обыкновенные.

Про гусениц и тканевую инженерию Роману не хотелось слушать. Перед глазами мелькнули страшилки из госпиталя – всякого насмотрелся. Роман подумал о более приятном – о Дарье. Вот уже и подъехали к её дому.

Василий Яковлевич вдруг забеспокоился:

̶   А зачем мы сюда подъехали? – он с прищуром всматривался через окно в контуры аккуратного домика Леонида Ильича и его странной семейки.

̶   Здесь живёт моя знакомая, надо подбросить её в центр.

Тут выскочила из калитки Дарья. С удивлением обнаружила, что её законное, как ей казалось, место на первом сиденье занято каким-то седовласым старцем.

Дарья, вежливо поздоровавшись, тихохонько проследовала в салон, села на кресло за водителем. Она собиралась высказать Роману, который утром устроил пожар на сеновале, всё про его разгильдяйство. Но сейчас при необычном старике не стала этого делать.

̶   А вам куда, барышня?   ̶   спросил старец и, не дожидаясь ответа, продолжил:   ̶  Мне – в отдел образования. Ветеранов что-то собирают.

Дарья стала внимательно изучать профиль ветерана педагогического труда. Конечно, она его где-то, когда-то видела. Да, вспомнила! Когда Дарье было лет десять, бабушка, отцовская мать, показала местную газету с портретом этого человека, директора какой-то хуторской школы. «Хоть ты ещё и дитё, но скажу тебе, Дарьюшка, потому что я скоро умру. Ты про это должна знать. Вот этот директор, –  ткнула сердито она портрет в газете, –  отец твоего брата». Дядька был красивый, похожий на артиста. Вот и всё, что Дарья отметила для себя. А сказанному она по малолетству не придала значения. Бабушка вскоре умерла. Потом, когда Дарья захотела узнать подробности про брата, не у кого было расспросить. С матерью или отцом она не смела заводить об этом и речи.

Дарья ещё внимательнее стала всматриваться в черты лица седовласого старца. Боже, он же в профиль похож на неё, на Дарью!  Или, скорее она – на него? Это мог быть… мог быть… её биологический отец. Ужас!.. А как же папа – Леонид Ильич? Нет, этого не может быть!

Роман, наблюдавший за Дарьей через зеркало заднего вида, спросил:

̶   Всё нормально?

̶   Да, всё ненормально… – выдавила Дарья, которая вообще-то хотела ехать в полицию вместе с Романом и защищать его как общественница, как кандидат в депутаты парламента. Теперь же помощь, похоже, нужна была ей.

«Сегодня же всё расспрошу у матери»,   ̶   решила она.

Тем временем старец вышел из маршрутки у районного отдела образования.

̶   Роман, ты его знаешь?

̶   Бывший директор нашей школы. Немного знаю. А что?

̶   А дети у него есть?

̶   Кажется, есть. А что? Расспрошу у матушки своей, если надо.

̶   Надо…

Дарья даже забыла сказать маршрутчику про сгоревший тюк соломы.

У Романа зазвонил телефон. Оказалось, это та тётка, похожая на плоскодонку, которую он забирал вчера на рынке. С мужиком, говорившим, что с полицией связываться бесполезно.  Плоскодонка спрашивала, едет ли в рейс Роман завтра? Забила два места.

У Марьи планы были грандиозные! Вместе с Иваном, конечно. Неожиданно хорошо для овощного ларька пошла торговля вьетнамской косметикой. А мастеровой, видно, сегодня свою работу закончит. Очень симпатичный павильончик выходит, класс!

Как раз Иван установил очередной лист стекла и начал крепить его к раме. Вдруг подскочили три невесть откуда взявшихся наездника. Среди них выделялся гигант, скручивавший вчера вечером вьетнамца Зыонга. Ничего не говоря, он с неимоверной силой толкнул Ивана на стекло павильона. Мастеровой успел сгруппироваться, но корпусом пробил толстое витринное стекло   ̶   порезал плечо и щеку. Наездники в дополнение ко всему натренированными ударами ног разбили уже застеклённую часть павильона и так же молниеносно исчезли.

Всё это нападение заняло буквально минуты, никто не успел опомниться. Придя в себя, Марья закричала:

̶   Помогите!

Иван, весь в крови и ошарашенный, выбрался из амбразуры павильона. Плачущая Марья стащила с мастерового рубашку, порвала её на куски. Перетянула этими полотнищами Ивану плечо.

Появились полицейский, лаборантка в белом халате из мясного павильона в роли медсестры, какой-то базарный начальник.

̶   Что произошло? – спросил страж порядка.

̶   Все нормально,    ̶   подавляя боль, ответил Иван.  ̶   Несчастный случай, поскользнулся, упал.

̶   Надо соблюдать технику безопасности.

̶   Заявление пишем?  –  уточнил участковый.

̶   Нет!

̶   Помощь нужна?  ̶   спросила лаборантка в белом халате из мясного павильона.

̶   Нет! Скорую уже вызвали.

–  Ужас! – сказала Марья.

А Дарью в маршрутке у Романа не покидал ужас от мысли, что этот дед, который сидел рядом с водителем, может быть её биологическим отцом: «Ужас!.. Нет, такого не может быть!  ̶   сказала себе Дарья, невольно как бы ощупывая свой резной профиль. – Мой отец   ̶   это мой отец. Со смешным именем-отчеством, с седым ёжиком, с неуклюжей походкой, с капельным орошением, с микрозеленью, политической подкованностью. Он – такой! А этот дед, который, может, и правда отец старшего брата Эдуарда, пусть статный, пусть директор, пусть мать его любила, но он не может быть моим отцом. Нет, нет и нет! Но почему я на него так похожа?».

̶   Тебе, вообще, куда надо? – спросил Роман у Дарьи, которая опять машинально провела пальцами по своему профилю, как бы сверяя его с  абрисом  старца.

–  Мне?.. Я тебя здесь подожду.

– Зачем? Что, шефство продолжается?

–  Да не шефство! Как ты не поймёшь.

̶   Конечно, не пойму. Не для средних умов. – сердился Роман. – Всё, приехали. Я пошёл к майору,  ̶   сказал озабоченный Роман, остановив микроавтобус поодаль от полиции, у шлагбаума.

Дарья встрепенулась:

̶   Не быкуй там. Я здесь буду.

̶   Ну, сиди, если делать нечего.

Роман ушёл. Дарьино внимание, всё ещё занятое биологическим отцом, привлекла, однако, красивая белая собака.  Этого чудного пса она видела на злополучном посту ГИБДД, где набедокурил Ромка.  Собаку метрах в двадцати от маршрутки вёл молоденький кинолог. Она забеспокоилась, пытаясь тянуть своего вожатого в сторону маршрутки. Кинолог сказал своей четвероногой подруге что-то укоризненное, и оба скрылись за воротами полицейского отдела.

А в полости задних дверей «Газельки», между тем, продолжало таиться самодельное взрывное устройство, которое всё-таки учуяла Юна. Но её, заточенную на обнаружение взрывчатки, молодой кинолог всё-таки утащил восвояси – за ворота полиции.

 

2. Про заказчика стеклянного побоища, Беллу с биологическим отцом и сердобольную киоскёршу

Любопытный народец в лице рыночного интернационала от стеклянного побоища быстро разбрёлся – у каждого свои заботы.

̶   Надо для таких несчастных случаев обязательно иметь аптечку для оказания первой медицинской помощи,   ̶   строго сказал базарный начальник Марье и тоже ушёл.

Торговка не стала пререкаться с ним, не до этого. Она чуть оправилась от потрясения и начала собирать битые стекла в тачку. Даже через строительные перчатки умудрилась порезаться. А как всё хорошо начиналось! Вот и вьетнамскую косметику почти всю распродала. Почему именно у неё в жизни всегда такая непруха? Марья снова заплакала.

–  Это что за дебилы были? – спросила она сквозь слезы у мастерового.

Тот сидел бледный, потихоньку собирал одной рукой свой инструмент в старомодный саквояж.

̶   Это не дебилы, а бандюки-наездники,   ̶   негромким голосом  пояснил Иван. – У нас в райцентре промышляют. Но как они здесь оказались, как меня вычислили?

̶   А за что они на нас наехали, эти наездники?

Иван мог только догадываться. Про вчерашнюю заваруху с Зыонгом и его бригадой он Марье ничего не говорил. Зачем? Но полицейским-то мастеровой сообщил.  Может, это такая их ответка?  Но откуда они могли узнать, что он сообщил в полицию? Хотя, говорят, у ни везде завязки. А как не сообщить, если на твоих глаза похитили человека, пусть и вьетнамца?!

Иван промолчал, только ещё чётче воспроизвёл картинку, как наездники скрутили и поволокли вьетнамского бригадира к себе в машину.

За Иваном приехала неторопливая скорая помощь. Отвезла в приёмный покой больницы, на руку наложили швы, лицо не стали трогать.

̶   Повезло тебе, мужик, что сухожилия нигде не повредил и глаза целые,  ̶  сказал дежурный хирург.

̶   Повезло,   ̶   согласился Иван.

Мысли его о том, как добираться домой – одежды нет, денег нет – прервал звонок от Буржуя:

̶   Проблемы есть?

̶   Есть…

̶   А почему они появились, догадайся с трёх раз?

̶   Так это ты проблемы устроил?

̶   Ты лучше спроси, почему они появились, твои проблемы?   ̶   И, не дожидаясь ответа, продолжил:   ̶   Потому что ты захотел самостоятельности и у тебя ума хватило договариваться за моей спиной с моим земляком.

̶   Ничего личного, это просто бизнес,   ̶  ввернул Иван дурацкую в данном случае фразу.

̶   Не, мужик. У нас бизнес – это всё очень личное. И у каждого свой кусок пирога. У меня лично свой, у тебя лично твой, у наездников лично их. Вот они поработали хорошо, один звонок – и вопрос решили. А ты поработал плохо. Потому за битое стекло вычту с тебя,  –  сказал Кабан и отключился.

Иван с залепленной на щеке раной, с забинтованным плечом, в чужой накинутой на плечи робе выглядел как самодеятельный артист из сельского клуба.  Мастеровой, взрослый дядька, после такой передряги почему-то обеспокоился своим внешним видом. Вдруг он, весь такой несуразный, с брюшком и дрябловатыми мышцами, попадётся на глаза ядрёной молодке, с которой только утром балагурил? Хотя откуда она здесь, в больнице, может появиться?  Действительно седина в бороду, бес в ребро? Тут такие страсти-мордасти, а Иван о молодке думает. А думать надо, как не напороться ещё раз на наездников. И как отсюда выбраться. Ну да, на историческом трамвае он доедет до железнодорожного вокзала, оттуда  на маршрутке  в райцентр.   «Поеду зайцем, пусть думают, что я бухарик какой-то или бомж»,    ̶  решил Иван.

А о нём, об Иване, в свою очередь думала и очень даже непечатно Марья:

̶   Вот, блин, вляпалась! Такой весь из себя мастеровой, такой деловой:  «раскладка товара», «светопрозрачные конструкции»… Архитектор недоделанный,  – срывала она злость на Иване. – А я теперь как старуха у разбитого корыта!  Что делать?..

Позвонила дочь Белла, редчайший случай. Никогда первой не звонит, а тут…

̶   Мам, что там у вас стряслось? – обеспокоенно спросила она.

̶   А, Белла… Привет, а ты откуда знаешь?

̶   В соцсетях ролик гуляет с вашего рынка. Какие-то гориллы напали на твой ларёк. Я тебя видела. Мужик ещё рядом с тобой, весь в кровянке…

̶   Да всё уже нормально, не беспокойся.

̶   Я отпросилась с работы, подъезжаю на такси.

Дочь Белла, которая в Статграде окончила педагогический колледж, несколько лет пыталась было покорить Москву. И на рынке торговала, и домработницей устраивалась, даже гувернанткой пробовала. Но сериала о провинциальной золушке, покорительнице столицы как-то не получалось, и принц на белом коне до неё, понятное дело, не доскакивал.  Пришлось возвращаться снова в Статград. Не в райцентр же, тем более не на хутор к бабушке-почтальонше.

Вот она бежит, худая до прозрачности. Как подросток, а ведь ей двадцать пять! Давно пора и семью иметь, и детишек завести. Как она похожа на отца! Отец-то у неё – умище, а в личной жизни у него тоже «всё сложно». После оконного побоища симпатии Марьи отшатнулись от проблемного Ивана в сторону недосягаемого Михаила Юрьевича. Вот если бы её бабушка с отчимом не вмешались, может, у Беллы был бы отец, а у Марьи – муж.  Может быть…

̶   Мам, что случилось? – Белла запыхалась, не могла восстановить дыхание.

̶   Сама не поняла. Налетели на моего мастера, который стеклил павильон.  Толканули его лицом прямо в стекло. Тот порезался, весь в крови…

̶   Да видела. Ужас какой-то! Ролик гуляет по соцсетям.

̶   А ты как узнала? У вас же телефоны отбирают.

̶   Узнала уж,  – Белла чего-то не досказывала. – А этот твой мастер, что с ним?

̶   Скорая забрала.  Где-то он кому-то дорогу перешёл. А мне проблемы!

̶   Мам, давай я помогу,   ̶   Белла начала осторожно подбирать осколки стёкол.

̶   Тебе ж на работу.

̶   Отпросилась. Там у меня типа скачуха.

̶   Как это понимать?

̶   Ну блат – в переводе на ваш церковнославянский.

̶   Поясни, откуда блат?

̶   Не хотела тебя загружать. Короче, сейчас работаю в пункте выдачи заказов «Глобальный». Слышала про такой?

– Ну слышала, конечно. А блат в чём?

Белла замялась:

– Ну, отец устроил…

̶   Как отец? Какой отец? – Марья сняла строительные перчатки, приготовившись слушать.

̶   Мама, ты что, не помнишь, от кого я появилась на свет?

̶   Давненько это было.

Память угодливо подсказала Марье: «окситоцин, пролактин», «химия материнской любви». В мыслях всплыла опытная акушерка и молодая врачиха…  И конечно, он – который красавчик на шарнирах, умище и симпатяга   ̶   Михаил Юрьевич, короче.

̶   Не надо намекать на мой преклонный возраст,   ̶   улыбнулась несмеяна-Белла.

̶    Так, и что там отец?

̶   Короче, когда совсем прижало – ни жилья, ни работы и к тебе не могу вернуться,    ̶   вышла я через соцсети на своего биологического отца. Бабушка Пелагея его Симпозиумом называла.

̶   Ну, называла. И я его так называю. Красиво!..

̶   И мы с ним встретились. Ну, не как в кино про отцов и дочерей. Без соплей радости.  Но вполне так… Он позвонил своим знакомым, которые этот пункт выдачи заказов держат. Вот я туда и устроилась.

̶   А почему ты мне про отца не сказала?

̶   А ты не спрашивала. Ты же сама меня научила проблемы решать без тебя.

̶   Я тебя самостоятельности учила. Правда, не сильно получилось.

̶   Мам, сейчас не об этом. Давай, стёкла уберу. Ты вон порезалась…

̶   Не хватало, чтобы ещё и ты порезалась!

Марья была мало сказать, что озабочена, скорее, офигевшая. Тут это нападение с побоищем, тут отец Беллы Михаил Юрьевич, первая её искренняя и осознанно взрослая любовь. Конечно, Марья несмело мечтала, что случится чудо и семья воссоединится. Собственно, и семьи-то не было. Вот если бы не зэк-отчим и не бабушка.

̶   Белка, и как он?

̶   Что как?

̶   Ну, живёт?

̶   В гости пригласил. Кое-какие шмотки свои ему к нему? перевезла. Я тогда и квартиру не могла снять… Работает он в академии цивилизации. Преподаёт всё подряд. Их, кандидатов наук, там всего несколько. Потому нарасхват.

̶   Да, он умище… И красавчик был. Ты в него удалась.

̶   Раньше ты говорила, что я гадкий цыплёнок.

У Марьи заныло в груди, её время от времени грызла совесть: дочку вырастила бабушка, а Марья всё пыталась устроить личную жизнь.  После Михаила Юрьевича были такие закидоны судьбы, что едва выбралась. Докатилась до того, что анашу – весёлую травку коноплю – пробовала. Вовремя соскочила. Теперь даже сигареты с ментолом не курит, просто любит, чтоб дымились в комнате.

А дочку – да, называла «гадким цыплёнком», потому что из гадких утят вырастают белые лебеди. А в случае с Белкой белым лебедем и не пахло   ̶   потому и гадкий цыплёнок.  Стыдно вспомнить…

Белла росла, как придорожная трава без особого присмотра подслеповатой прабабушки. Могла ли старуха нормально воспитывать правнучку Беллу? Только всё приговаривала: им любовь-морковь, а нам безотцовщина. Это она так говаривала и про свою дочь Пелагею с её сожителем-зэком, и про саму Марью с ассистентом-Симпозиумом.

«Но теперь вот Белла, кажется, не совсем и безотцовщина», –  думала Марья со смешанным чувством. Вреде бы и радость у неё за дочку, и тупая ревность к Белкиному биологическому пока ещё отцу, и безнадёга от понимания, что их семья сложиться не может.  Тут ещё этот разгромленный павильон.

̶   А что с товаром делать будешь? – дала о себе знать Белла.

̶   Сдам местным барыгам,  – сказала она Марья с неопределённостью и вспомнила Ивана: что бы тот посоветовал, ведь из-за него здесь накуролесили.  ̶  Возьми вот, вьетнамская косметика, –  обратилась она к Белке.

̶   Не надо… Мам, ну я побежала, время поджимает, вечером созвонимся!

Белла умчалась. Тем временем Иван трясся на допотопном трамвае среди разномастного транспорта  в сторону железнодорожного вокзала. Там отстаиваются маршрутки в ожидании своего времени отправления.  Иван обречённо смотрел в окно, мимо проплывали архитектурно-исторические красоты большого города. Мастеровой, чтобы отвлечься от ощутимой боли в руке, стал примерять всякие архитектурные излишества к своему новому дому. Но строил-то он своё жилище по принципу разумной достаточности, без декоративных прибамбасов. Может, и правда, продать недострой Мелиоратору – бывшему директору школы?  И вернуться к себе на хутор, выращивать с женой бычков-кабанчиков, ждать в гости детей.  Может, и внуки ещё появятся. А то детей у них с женой трое, а внук один. Спасибо, дочь  назвала его Иваном. В честь своего мастерового отца, значит.

Подъехали к вокзалу. Иван вышел из трамвая, не заплатив за проезд. Кондуктор проводила его вопросительным взглядом, но ничего не сказала.

До отправления маршрутки в райцентр было около часа. Пожилой маршрутчик, который утром вёз их в Статград и который заставил надеть антиковидные маски, слушал какую-то запись под шансон:

«Чёрная роза – эмблема печали –

Мать не дождётся сыночка домой.

Он не вернётся к родному причалу –

Били в парнишку наводкой прямой».

 

Маршрутчик выключил звук. Иван спросил:

– Мужик, довезёшь до райцентра? Ни копья с собой нету.

– Без базара, – с пониманием ответил тот, ничего не спрашивая про забинтованную руку и залепленное лицо. Даже глаза отвёл от печального образа Ивана.

Чтобы не смущать привокзальный народ непотребным видом, Иван ушёл в глубину скверика, расположился за газетным киоском.

Из маршрутки снова донеслось: «Чёрная роза – эмблема печали…».

Мастеровой подумал: «Позвонить, что ли, Марье? А что ей сказать? Тоже бабонька влипла».

 

3. Про обнаглевшие беспилотники, новеньких волонтёров и сухари с Невольки

Роман вместе с почётной пассажиркой и его «спасительницей» Дарьей остановился у шлагбаума, перекрывавшего проулок, ведший к отделу полиции. Там наблюдалась какая-то чрезмерная суета.  Из ворот спешно выезжали машины с нарядами полиции и включёнными мигалками.   

Роман решился и решительно пошёл к КПП отдела полиции, открыл тяжёлую дверь в вестибюле.

̶   По какому вопросу? – послышалось из металлической утробы дежурной части.

̶   Мне к замполиту на собеседование,  ̶  ответил Роман.

̶   Какое ещё собеседование! Что, не видишь   ̶   тревога!..  

̶    А когда он будет?

̶   Ты что, неграмотный? Тревога! Это твоя «Газель» за шлагбаумом стоит? – посмотрел дежурный в монитор видеонаблюдения.

̶   Моя.

̶   Срочно убрать, пока на штрафстоянку не отправили! 

Роман метнулся к своей машине, насколько ему позволяла увечная нога.

Дарья уже стояла возле открытой двери и махала рукой:

̶   Быстрее, быстрее… 

Роман вскочил в «Газельку».

̶   Ты видел?

̶   Что?

Дарья показала ему на телефоне видео со сбитым беспилотником.

̶   На наш аэродром летел. Уже кто-то успел разослать

̶   Да ну?!

̶   Точно! Давай быстрее отсюда. 

Роман газанул, и микроавтобус нырнул в ближайший проулок.

̶  Упс!..  ̶   там со знакомого «Зилка» с выгоревшей мордой разгружали краном бетонные блоки и перегораживали улицу. Бедолага-водитель самосвала стоял поодаль, опёршись плечом о рекламную конструкцию с баннером «Служба по контракту – мужское дело». У Романа при такой напряжёнке мелькнула мысль: «Может, и правда – в военкомат зайти? Узнать: с его увечной ногой реально контракт перезаключить?».     

̶   Кажется, баррикадируются,   ̶   предположила Дарья.

̶   Не кажется, а точно!

Роман быстро врубил заднюю скорость, развернулся и поехал под запрещающий знак, вспоминая почему-то про лётчика Мересьева.

̶   А я, блин, вижу, какая-то движуха в полиции. Я же к майору хотел. А дежурный кричит мне: «Какое ещё собеседование!»

̶   Смотри, что рассылает отдел по чрезвычайным ситуациям: «Памятка населению по действиям при обнаружении БПЛА».

̶   И что там?

̶   Изучать надо.

Роман обернулся к Дарье:

̶   Тебе куда?

̶   К сельхозтехникуму сможешь?

Дарья хотела пересечься с Дианой-не-принцессой по губернаторскому гранту. Возникли кое-какие мыслишки. Студентка академии цивилизации звякнула будущей поварёшке:

̶   Привет, Диашка! Ты в технаре или на практике? 

̶   А, Дашка, привет.

̶   Так, красотка, ты же помнишь, что я не Дашка, я никому ничего не даю. Я   ̶   Дарья. Я дарю.

̶   Стопэ, что раздухарилась?  ̶   проявила Диашка миролюбие.  ̶   Ну да, я забыла. Ты у нас, конечно, Дарья Леонидовна.

̶   То-то же.

̶   Нас тут кураторша привезла на погрузку гуманитарки. Мы в церкви.

̶   В церкви, говоришь? Тут беспилотник прилетел. Что, грехи замаливаешь?

̶  Я безгрешная.  Говорю же: гуманитарку солдатикам грузим.

̶   Понятно, грузчики.  ̶   Дарья обратилась к Роману:  ̶  Проедем туда?

У Романа не было желания никуда ехать, ему тупо хотелось отоспаться. Но вспомнились Леонид Ильич с микрозеленью, пожар на сеновале и Дарьина «дипломатия» с полицейским майором. Как бы на нём должок весит.

̶   Поехали,  ̶   без энтузиазма согласился Роман.  ̶   Сейчас, наверное, на каждом шагу менты торчат. Такая заваруха.

̶  Ну, уже всё, заваруха закончилась!  ̶   успокоила Дарья.  ̶   Вот у губера в «телеге»: «Три беспилотника сбиты. Их целью был военный аэродром в Привольном районе.  Жертв и разрушений нет. Ещё раз напоминаю: категорически запрещены съёмка и распространение фото- и видеоматериалов с места падения дронов».

̶  Вот видишь, губер категорически запрещает, а ты распространяешь,  ̶  с напускной строгостью сказал Роман.

̶   У нас с губернатором свои дела.

̶   Опаньки! Какие вы деловые.

̶   Ну, такое за нами с губернатором водится.

Оба, Роман и Дарья, умолкли, думая о чём-то  своём.

Опасаясь встречи с дорожно-постовой службой, Роман решил объехать райцентр по окраинам. Бедная передняя подвеска «Газельки»! Водитель просто физически не мог избежать всех рытвин. А самодельное взрывное устройство, спрятанное в полости задних дверей, чувствовало себя при этом нормально. Оно же упаковано в поролон.

Подъезжая к церкви со стороны «шёлкового пути», Роман вспомнил о бывшем дерике школы, который давеча рассказывал про стратегический материал шёлк, гусениц шелкопряда и посадки шелковицы. Маршрутчик откуда-то знал, что люди со своими мыслями (и даже шелковичными червями) приходят в его жизнь неслучайно. Просто не всегда понятно, для чего они появляются на Ромкином горизонте. 

Может, бросить извоз и заняться шелководством? Потому что эти наездники своими наездами точно достанут. Шелковицы вон сколько вдоль речки Невольки! У Романа в очередной раз под черепной коробкой бурно зароились разнокалиберные мысли. То в военкомат он хотел пойти со своей увечной ногой, про контракт спросить, то к отцу в Подмосковье была мысль рвануть, то про гусениц шелкопряда задумался. Ну нет, только не черви! Лучше уж механик протезно-ортопедических изделий. Опять же расчленёнка какая-то. А куда податься бедному калеке? Так он себя ещё не называл…

 Чтобы отвлечься от всяких тревожных мыслей, Роман включил автомагнитолу. Из нервного динамика раздалось: 

                              «Я в сердце заглушаю боль

                              И грусть-печаль гоню долой…

                            А я приеду за тобой,  

                            А я верну тебя домой!»

Это как будто про Нину с Урала, про их сына Егорку. «А я верну тебя домой» —  ага, вернешь её… Роман с досадой выключил радио.

Дарья кинула вопросительный взгляд на водителя, но ничего не сказала.

Подъехали к церкви. Девчонки из сельхозтехникума и бодренькие пенсионерки, растянувшись гуськом, передавали друг другу коробки. Диашка помахала рукой Дарье: «Привет, я здесь. Присоединяйся!».

Дарье ничего не оставалось делать, как влиться в ряды волонтёров. Она в этой церкви была с бабушкой ещё в детстве. Храм тогда только начали строиться, священник вёл службу в подвале. «Это нижний храм»,   ̶  поясняла бабушка. Дарье запомнился этот подвал и терпкий, смолистый запах. «Благовония»,   ̶   с придыханием сказала бабашка. Но это красивое загадочное слово для Дарьи не имело значения. Она боялась подвалов с раннего детства. Вот такие впечатления.   Роман, оставшись за рулём, хотел чуть вздремнуть, пока перестала ныть нога. Посмотрел в зеркало заднего вида: что-то ни одного мужика в растянувшейся цепочке не увидел. Стало не по себе, женщины надрываются, а он, бык, отсыпается. 

Маршрутчик без лишних слов встал возле кузова «Урала», который загружался гуманитаркой. Заменил кураторшу из техникума   ̶   возрастная тётка совсем выбилась из сил.

̶   Отдохните.

̶   Ой, спасибо, сынок, притомилась!  ̶   призналась  женщина.  ̶   А ты откуда такой бравый?

̶  Это наш новый волонтёр и ветеран СВО Роман,  ̶  объявила Дарья, рассчитывая на какой-то эффект среди невзрачных представительниц профессионального образования и затрапезных пенсионерок.

 Эффекта не последовало. Дарья поняла, что это не та аудитория и не то место, где надо говорить о подобных вещах. Она с ещё большим рвением начала шуровать гуманитарку.

 Роману такое представление и вовсе не понравилось. Он точно не волонтёр, да и Дарья, кажется, тоже… Маршрутчик иногда копейку завозил в церковь, когда мать просила, отдавал денежку свечнице – и всё. Даже в сам храм стеснялся заходить, не разбирался особо: как себя вести в церкви, куда встать, что делать?  Хотя, когда колонной росгвардейских «Уралов» заезжали на Донбасс, когда ногу Роману размесило, в потом в госпитале, неумело, в мыслях, но молился. 

И какого фига Дарья представила Романа ветераном СВО?   Кто её за язык тянул, блин! Роман никогда не афишировал своё очень уж скромное участие в спецоперации. Опасался, что обязательно найдётся какой-нибудь дебил, который в лоб спросит: «А сколько ты «укропов» завалил?». А нисколько не завалил. По ту сторону такие же Романы и Иваны. Ну, есть и балованы?…

А то ещё какая-нибудь начитанная фифа начнёт выискивать в твоём поведении признаки посттравматического стрессового расстройства. Проще говоря, будет откровенно выискивать в тебе кровожадного долбанутого психопата. 

Вот Роман и обрадовался, что здесь на него никто не обратил особого внимания. Он удобнее опёрся плечом на откинутый задний борт, облегчив нагрузку на увечную ногу, и методично отправлял в кузов коробки. На них значилось: «Сухой душ», «Влажные салфетки», «Средства гигиены», «Письма от юнармейцев». В кузове машины деловито орудовали несколько ребят в камуфляжах. Все молчали, может, от усталости, а может, от своих серьёзных думок. 

̶  О, сама Сирина сухари свои привезла!  ̶   высказалась какая-то взрослая тётка, когда вплотную к гуманитарному «Уралу» подрулила на «Ниве» сама глава администрации хутора Вольного.

 ̶    Диашка, ты в курсе, что глава хутора  Сиримаво Бандаранаике?   ̶   захотела   поделиться тайными знаниями Дарья.

̶     Чего? Кто такая Сиримаво Бандаранаике? Сирима кто? — может так? Уж больно тяжеловесно полное имя.

  ̶    Сирину так назвал мой папа, они одноклассники.  А Сиримаво   ̶    первая в мире женщина премьер-министр.

̶   Мне фиолетово, кто там министр, кто магистр,   ̶   не впечатлилась Диашка.

̶   Фиолетово – это нормально, лишь бы не кисло.

̶   Вот именно. А то, что твоя начальница хутора нам, студентам, ничего не заплатила за целый месяц   ̶   это кисло.  А мы пахали на её пекарне, готовили из непроданных остатков хлеба сухари, а она нас кинула.

̶   Там же у вас начальник какой-то мутный мужик.

̶   Да все знают, что в литейном цехе на ремзаводе пекарня Сириной, она реальная хозяйка,  ̶  равнодушно сказала Диана.

̶   Ну, скоро мы её разорим,   ̶   с воодушевлением сказала Дарья.  ̶   Есть кое-какие идеи.

̶   Эй, девчонки, сфотографируйте меня!  ̶   обратилась глава администрации к студенткам-практиканткам. 

Никто не отреагировал. Глава сельской АМС картинно держала коробку с наклейкой «Нашим героям от жителей х. Вольного и пекарни «Белый хлеб».

̶   Пелагея, и ты здесь? А я думала, ты почту по хутору разносишь.

̶   Почтальоном я на четверть ставки работаю, а газеты разношу на сто процентов,    ̶  сказала опрятная бабулька в фартуке и с советской медалью «За трудовое отличие» на лацкане жакета.

Она надевала награду только по торжественным случаям. Отправка гуманитарного груза солдатикам для Пелагеи была именно таким мероприятием. 

̶   А ну-ка, щёлкни меня, Пелагея.

̶   Я не понимаю в ваших телефонах, у меня кнопочный.

̶   Давайте я вас сфотографирую,   ̶   вызвалась Дарья. 

Будущий политолог без труда вычислила простенький пиар-ход главы хутора. Да и заинтересовала Дарью эта самая Валентина Ивановна. Всё-таки власть, пусть всего лишь и хуторская!

 ‒ Вот спасибо, а то отчитаться надо, выставить в соцсети,  ̶  пояснила глава местной администрации Дарье.

̶   Веление времени,    ̶   с пониманием сказала студентка академии цивилизации.

Роман подхватил у начальницы главы хутора  коробку с сухарями и отправил в кузов. Он главу своего хутора её, конечно, знал, но пересекался с ней нечасто. Всякое говорили о ней… Хотя о ком не говорят? Вон хотя бы та же почтальонша с их хутора, благообразная бабуля с трудовой медалью. Ромкина мать говорила как-то, что гремела в своё время Пелагея на весь район – была передовой вязальщицей на гардинно-тюлевой фабрике. Планы перевыполняла так, что тянула на героя соцтруда. А вот с мужьями у неё не складывалось. Один так вообще был зэком закоренелым. Загремел на зону и биографию Пелагее испортил окончательно. Потому и не дали вязальщице ни героя соцтруда, ни даже ордена. А могли бы и медаль не дать…

 Роман припомнил и дочь её, Пелагеи, вчерашнюю пассажирку. Это Торговка с рынка, худая такая. Как он сразу не узнал её, дочку Пелагеи?  Марьей, кажется, звать. Она изредка появлялась на Вольном хуторе. А вчера всё к мужику этому клеилась на заднем сиденье. Тоже их, хуторской, Иван, вроде бы. Хотя пассажиров всех сразу и не упомнишь. Особенно после вчерашней заварухи на посту и пожара на сеновале Леонида Ильича голова у Ромки квадратная.

̶   Всё, погрузку завершили,   ̶  сказала кураторша из техникума. ̶   Всем спасибо! Кто участвовал, от занятий освобождается.

̶   Рома, ты же в центр?  ̶   спросила Дарья.  ̶   Меня и Диашку подкинешь?

̶   Поехали.  

Эти малолетки,  не стесняясь присутствия Романа, обсуждали свой будущий проект. А может, пытались произвести впечатление на водителя? Пекарню хотят замутить круче, чем у Сириной.  Ха-ха-ха…

̶   Надо пользоваться моментом! – рассуждала Дарья. – Диашка, наша пекарня будет бомбической! Можно проект не только на губернаторский грант подавать. Надо искать, где должны заценить нашу идею экологически чистого хлеба. Надо думать!

̶  Ну, ты думай, а я буду делать. Вообще нам уже давно дипломную работу надо было подготовить. Защита через месяц.

̶   Да, я буду думать. Отца надо подключить. Он, может, что-то с микрозеленью может придумает. Её можно добавлять в тесто, оригинально и полезно.

̶   Стопэ-э-э со своими предками! Ты ещё свою неадекватную матушкумашу подтяни. Она мне в тот раз чуть скальп не содрала, так в этот раз мозг вынесет.

̶   Да ладно, Диашка. Проехали. Матушка же у меня Угрюм-река. У неё такие сложности были в молодости. Вон с моим братом Эдуардом – тайна, покрытая мраком.

 На тайне, покрытой мраком, «Газелька» подъехала к дому Дарьи.

̶   Пока!  ̶   девчата выскочили.

Роман отправился домой. В небе стрекотали вертолёты, наверное, их подняли из-за беспилотников.

 

4. Про месть Кабана, жадность скопытнувшегося Ваньки и подожжённые линзами поля

Иван сидел, подавленный, в глубине привокзального скверика за газетным киоском. Всё его совсем недавно крепкое тело обволокла предательская слабость. Может, от стресса, может, от потери крови, а может, от голода. Да, мужчина элементарно хотел есть, а в кармане ни копейки и на сберкарте пусто. Распахнулась дверь газетного киоска с его тыльной стороны. Киоскёрша ополоснула чашку, видимо, после чаепития, выплеснула воду в сторону Ивана.

̶   Ой, извините!  ̶   встретилась она удивлёнными глазами с мужчиной затрапезного вида.

̶   У вас попить не найдется? А то так есть хочется, что переночевать негде,    ̶  попытался пошутить Иван. 

Шутка в его плачевном состоянии была явно кислой, но киоскёрша поняла правильно:

̶   Найдется, конечно!

 Она вынесла стакан воды, потом снова нырнула во чрево киоска. Вышла, постелила газету на лавочку, развернула пакет с какой-то домашней снедью. 

̶   Вот, угощайтесь. Извините, в киоске места нет. 

̶   Да я не хочу есть, спасибо,   ̶  Иван попытался отстраниться от импровизированной трапезы.

̶   Угощайтесь, я же вижу, хотите. У вас, видно, какие-то крупные проблемы.

̶   Несчастный случай на производстве. Стеклил павильон, оступился, упал на стекло.

̶   Погодите, это не на Гортанном ли рынке произошло?

Мастеровой поперхнулся:

̶   А вы откуда знаете?

̶   Так видеоролик гуляет по соцсетям. Какой-то придурок толкнул мужчину на стекло павильона. Вот смотрите.

̶   Нет-нет, это не я…

̶   Как же не вы? Надо в полицию заявить. Доказательства налицо!

̶   Домой доберусь, там посмотрим.

̶   А вы откуда?

̶   Из Привольненского района…

̶   А у вас там сегодня три беспилотника сбили.

̶   Да ну?!

̶   Точно! И в новостях сообщали, и губернатор выступал.

̶   Ну, блин, дела…

̶   Скоро ваша маршрутка.

̶   Да. Спасибо, всё было очень вкусно.

̶   Что Бог послал. У нас в Статграде напоить и накормить путника это святое дело. Так нас учили старшие.

̶   Правильные у вас старики. Пошёл я, до свидания!   ̶   Ивану не терпелось быстрее уйти с места разоблачения.

̶   Вот, возьмите в дорогу прессу. Молодежь у меня только энергетики покупает, а пожилые ещё интересуются газетами.

̶   Благодарю!

 Иван, которого киоскёрша причислила к пожилым, газеты из вежливости взял, хотя сам тоже их не читал. Он быстро удалился.

Маршрутка уже стояла на месте посадки пассажиров. Мастеровой устроился на заднее сиденье, на излюбленное место у окна. Вспомнил Марью, с которой ещё утром ехал в Статград на этой же маршрутке, на этом же месте. Да, влипла она. И Иван тоже влип. Он пока не мог ума приложить, как найти выход. Хотя сам любил говорить: «Даже если тебя проглотили, у тебя есть два выхода…».

 «Газелька» тронулась. Иван отправил Марье эсэмэску: «Как дела?». Больше ничего не мог придумать. Извиниться, что ли? Ей от извинений ни холодно, ни жарко. Неустойку заплатить? Может быть. Кое-какие деньги на свою стройку мастеровой откладывал. И по автокредиту хватит расплачиваться. Посмотрим…

Ивану не давала покоя мысль: как отреагировать на бандитский налёт наездников?  Хотя Кабан открыто сказал, что наездники выполняли свою работу и сделали её хорошо. Значит он, Буржуй, заказчик стекольного побоища. Ладно… «Месть это блюдо, которое подают холодным»,   ̶   вспомнил Иван расхожую фразу и согласился. Сейчас не до того. Боль от глубокого пореза на руке не давала сосредоточиться, да и щеку саднило.

Маршрутка приближалась к Холмогорью, отделявшему привольненские земли от основной части области. Чем дальше от региональной столицы, тем реже встречалась придорожная реклама импортных товаров из недружественных пределов через лукавых посредников. Потом и вовсе перестала мельтешить. Баннеры с патриотикой встречались тоже нечасто, но регулярно. В войска приглашали спецов. Возрастные ограничения до окончания трудоспособного возраста. «Ну, мне до пенсии как медному котелку,  ̶  думал Иван.  ̶   Этот вариант тоже надо иметь в виду».

Ветер шуршал газетами, которые киоскёрша дала Ивану. Мастеровой, чтоб убить время и отвлечься от мрачных мыслей, дежурно просмотрел заголовки, фото и объявления. Там тоже, кстати, набор по контракту, а также в полицию. Младший начальствующий состав   ̶   до 50 лет. Считай, можно вскочить в последний вагон уходящего поезда. Кстати, а вот это, может быть, иммунитет Ивану от возможных наездов наездников. Интересно, а как там Зыонг со своими вьетами? Участковый говорил, что в курсе.   

  Маршрутка плавно повернула. Возникла гладь Умывальной чаши озерца в ложбине между холмами. Иван ощущал, как к телу прилипли бинты с засохшей кровью, так захотелось их отмочить в озере пионерского детства. Вспомнилась ученическая бригада с прополкой овощей, бортовой «ГАЗ-51» с досками между бортами вместо лавочек и голосистыми старшеклассницами, певшими навстречу ветру: «Ой, цветёт калина в поле у ручья. Парня молодого полюбила я…». Блин, а вот его, Ваньку, девчата не любили. Наверное, потому, что был коротышкой и конопатым.  Но сам Ванька был влюблён во всех старшеклассниц. А как он работал на прополке свёклы! Хотел девчатам понравиться, да и лишнюю копейку заработать! На прополку все брали по одному ряду свёклы, а они с Вовкой Карпиком три ряда на двоих, по полтора на каждого. Один раз Ваньку жахнул солнечный удар. Пацанчик скопытнулся возле бочки с водой, когда пришёл попить. Очнулся, правда, сразу   ̶   кто-то плесканул на него ушат воды. А лучший его друг и соперник по рисованию Серёга Трунчик сказал: «Вот до чего доводит жадность!». Это точно, Ванька был жадным до работы!

Но вот теперь как он будет работать с порезанной рукой? Не к месту вспомнилась ядрёная молодуха, вдруг надо будет её ящик с огурцами перенести. Хотя что ему чужие овощи, когда своя работа стоит.

Блынькнул телефон, от Марьи пришла эсэмэска: «Надо вечером встретиться, поговорить». Да, надо, конечно, согласился в душе Иван.

А Марья, когда дочь убежала к себе на работу, решила: «Надо собираться домой». Товар сдала местному интернационалу за полцены. Даже остатки вьетнамской косметики.

    Но тут к ней подошёл упитанный мужчина, одетый не по-базарному. Как потом оказалось, это был Буржуй.

̶   У тебя стёкла хулиганы побили?  ̶   спросил он.

̶   Ну, у меня. Что, не видно? И не хулиганы, а бандиты. 

̶   Заявление писала?

̶   А ты что, следователь?

̶   Нет, не следователь. Моя фирма занимается монтажом. Здесь с утра Иван, мой работник, стеклил тебе павильон.

̶   Ну, допустим.

̶   Завтра другие мои работники придут, всё сделают. Ты с Иваном расплачивалась?

̶   Нет, работа же не выполнена.

̶   Ну и правильно. Договорились?

̶   Подумаю, надо ли мне это.

̶   Что думать, у тебя уже каркас стоит. Лишнего не возьму.

Кабан ушёл, как и пришёл  ̶  ни здрасьте, ни до свидания.

Марья, ссутулившись, побрела к выходу с Гортанного рынка. Подумала с некоторой ревностью о дочке Белле: «С отцом общается, а мне ничего не говорит. Интересно, какой он сейчас, её Михаил Юрьевич, симпатяга и умище? Видно, постарел. Хотя у них в возрасте лет восемь разницы. Должен выглядеть ещё ничего». Как же Марья его любила! Просто боготворила, а он…

Марья добралась на общественном транспорте до железнодорожного вокзала, откуда ходят через час маршрутки в сторону Привольного района.

Водители что-то бурно комментировали, уткнувшись в свои телефоны и оставив в стороне игру в карты. Марья подумала, что это смотрят видеоролик о стеклянном побоище на рынке. Дочка же говорила: ролик с окровавленным Иваном гуляет по соцсетям. Марья видео не смотрела, но, скорее всего, и она там фигурирует. Торговка быстро юркнула на заднее сиденье, чтобы её не опознали особо любопытные.

Народ в салоне, однако, обсуждал другой сюжет   ̶   атаку беспилотников на Привольненский аэродром.

̶   Было три беспилотника, я тебе отвечаю!

̶   А я говорю, вылетело их одиннадцать!

̶   Скинь мне видео со сбитым беспилотником. Я там местность хорошо знаю. Может, это фейк!

̶   Видео нельзя распространять, а то запишут в иноагенты. Даже губер выступал: запрещено показывать место падения дронов. 

̶   Главное, жертв и разрушений нет.

̶   У нас никогда нет жертв и разрушений.

̶   А пшеница у фермеров горела. Говорят, с беспилотников разбрасывают увеличительные стекла на поля, и на солнце получается самовозгорание.

̶   Сказки Андерсена…

̶̶   Сказки, конечно, Андерсена, а поля горят по-настоящему. Вот читай: «В МЧС подтвердили информацию о поджогах при помощи 50 луп, из-за чего сгорело несколько сотен гектаров полей».

̶   Туфта, это было прошлым летом. Сейчас даже ячмень в молочной спелости. Как он будет гореть?

̶    Да хоть и прошлым летом.  Это конкуренты-водочники друг у друга поля поджигают. А сваливают поджоги на Зелю.  

̶   Врагам невыгодно наши поля с пшеницей жечь.

̶   Это почему же?

̶   Очень просто. Чем больше пшеницы на водку переработают, тем больше народа споят. Что, не понимаешь? Людей тупо спаивают.

̶   Ну, стратеги собрались,   ̶   дал о себе знать водитель маршрутки.  ̶   Все уселись?  Поехали.

Марья отметила про себя, что Романа среди водителей не было. Это тот, который вчера шороху навёл на посту ГИБДД. «Ладно, фиг с ним. Сам кашу заварил, сам пусть и расхлёбывает,   ̶   подумала Марья.  ̶   А вот что с павильоном делать?». 

Если Иван да Марья не знали, что делать после побоища, а Роман в это время мертвецки спал в своей берлоге, то Дарья точно знала: надо действовать!

Цель определена: Дарья вступает в борьбу за депутатское кресло, умягчённое привилегиями и сулящее нехилые возможности. Все мы люди, все мы человеки и думаем сначала о себе. Не надо лукавить. Но если получается помочь ближнему, почему не помочь! Вот Роману же Дарья искренне помогает. Она сначала и не знала, что тот участник СВО и инвалид. Просто Дарья за справедливость. А про депутатство это не какие-то общие рассуждизмы и хотелки, была уверена Дарья.  Вот письмо же написала губернатору! Может за отвагу и молодость он сразу включит её в проходной список! Наивно? Ну, как сказать… Красота и молодость – страшная сила! Надо действовать! Ну и посоветоваться с папой. Он политически подкованный, он будет начальником её предвыборного штаба. А кто, кроме папы, поможет дочке?!

Господи, ещё сегодня утром в Ромкиной маршрутке Дарье в голову пришла дикая мысль, что её биологический отец тот статный старик. Мелиоратор, как его называют.  Ну, да   ̶   статный, ну   ̶   бывший директор, ну  ̶  отец её   брата Эдуарда. Ну да, мать Дарькина его любила. А Леонида Ильича, то есть папку Дарьи, наверное, не любила. «Дельфин и русалка не пара, не пара, не пара»…  «Дарья, стопэ-э-э, как говорит Диана-не-принцесса. Ты начала про выборную кампанию, а закончила единоутробным братом. Где логика, которая у тебя должна быть неженская?».

А Дарья всё-таки напрямую спросит у матери про своего биологического отца. Вот она, Угрюм-река, вышла из теплицы вся запаренная. Наверное, не время, но как раз, когда человек не готов к разговору, он может сказать правду. Дарья была слегка на «нервяке», так у неё случается каждый месяц на почве женской физиологии.

̶   Мам, а кто мой биологический отец? Мелиоратор?

̶   Чего???  ̶   мать так и осела…

 

5. Про оплеуху от Угрюм-реки, её предательство сына и чёрную розу печали

Угрюм-река долго молчала. Смотрела невидящими глазами сквозь дочку. Та стояла в растерянности. Такая вся будущая кандидатка в депутаты парламента региона, бывшая вице-мисс «Совершенство» муниципального района стояла перед матерью и потихоньку осознавала весь ужас сказанного ею.

Угрюм-река сняла резиновые перчатки, в которых работала в теплице.  Посмотрела на свои музыкальные пальцы, всё ещё могущие виртуозно извлекать из перламутрового аккордеона чудные для захолустного райцентра мелодии. И… со всей силы влепила дочери пощёчину! Удар был не по-женски сильным. Дарья влипла в стену летней кухни, стукнулась головой о кирпичную кладку и сползла вниз. Некрасиво разъехавшиеся ноги, безвольные плети рук, полуоткрытый рот и закатившиеся глаза   ̶   вот она вся, вице-мисс и кандидатка в парламент.

Угрюм-река бросилась к Дарье:

̶   Доченька!   ̶   она никогда в жизни не била ребёнка, но и никогда не называла её так ласково, всегда, ещё с пелёнок   ̶   исключительно «Дарья».

Дочь очнулась.

– Мам, извини, я не права, я не хотела тебя обидеть, только хотела узнать правду.  ̶   прошептала сквозь боль и сотрясение Дарья.   ̶   Я объясню. Просто сегодня ехала с Романом в его маршрутке. А там сидел старик. Бывший директор хуторской школы. Ромка называл его Мелиоратором. Он так на меня пристально смотрел, а я на этого необычного старика. Мне показалось, что я на него очень похожа. Он же отец моего старшего брата Эдуарда?

̶   Да, это отец твоего старшего брата Эдуарда. Тебе об этом рассказала моя свекровь, твоя бабушка. Я знаю. Это она прозвала меня Угрюм-рекой.

̶   Она не говорила, что я дочка Мелиоратора.

̶   Но думала.

У Дарьи гудела потрясенная голова.

̶   Вставай, Дарья. Пошли, приляжешь.

Они вошли в летнюю кухоньку, Дарья легла на дерматиновый диван. На затылке оказалась всего лишь шишка. Щека просто горела. Жизнь продолжается. В депутаты уже не хотелось, а хотелось плакать. И она беззвучно заплакала.

̶   Отдохни, дочь! Поплачь, говорят, это иногда полезно. Я вот не плачу… А потом мы позовём отца, и он сам расскажет, как я его вытаскивала из этого омута. Он же после Афгана пришёл не только полуглухой. Он был контуженный в полном смысле этого слова. А ещё эта конопля, ты же не знаешь всего.

̶   Анаша?

̶   Да…  Наверное, все «афганцы» через это прошли. Он себя потерял полностью. Я его не предала, я его вытащила. А ты говоришь – Мелиоратор. Мы годами таскались по врачам, его ещё надо было долго восстанавливать. Потом он окончил институт. На «отлично». Мы хотели детей, опять по врачам и по народным целителям…. И Бог нам дал тебя! Отцу уже было за сорок, да и я не молодая.

̶   Мам, но Мелиоратора ты же любила?

̶   Любила. Но тогда папы твоего и на горизонте не было.

̶   А он тебя предал.

̶   Всё случается по воле Божьей,   ̶  тяжко вздохнула  мать, не отличавшаяся особой набожностью и сентиментальностью.   ̶   Если бы не было того предательства, в конце концов не было бы тебя, вот такой.

̶   А была бы настоящая родная сестра Эдуарда. Мам, ты никогда о нём не рассказывала.

– А это… Это моё предательство. Расскажу… Но сейчас ещё не время.

Угрюм-река заплакала. Точно, она никогда не плакала. Так по крайней мере казалось Дарье.

̶   А бабушка про тебя ничего плохого не говорила, чтоб ты знала. Она только в церковь меня водила, в подвал. И то один раз.

Дарья тяжело прикрыла глаза и уснула. Телефон выскользнул из руки. Мать подняла его, отнесла Ильичу, только что вернувшемуся с пустырей, где собирал коровью органику для удобрения. Он и не догадывался о разыгравшейся здесь трагедии с рукоприкладством.

– А Дарья где? – спросил буднично Ильич.

–  Что-то устала она, заснула на кухне,  –  и добавила:  ̶   На, возьми. А то зазвенит, разбудит, её.  Свои телефонные тайны она доверяет только тебе.

̶   У неё нет тайн. Она даже телефон не запаролила. Дочке нечего скрывать, кроме желания как стать депутатом.

̶̶   О, Господи. Каким ещё депутатом?

–   Депутатом регионального парламента.

–   Самоубийца… Час от часу не легче.

В это время Роман силился проснуться, не понимая во сне, какое время суток. Проснулся. Оказалось, только начало вечереть. Проанализировал, что за последнее время произошло. Так, Дарью отвёз в администрацию губернатора; женщину в парике после химиотерапии в «крематорий», торговку и шабашника на рынок. Эти двое, точно, когда-то жили у них на хуторе Вольном.

Потом засада на посту ГИБДД. Вечером распили с Леонидом Ильичом «эликсир молодости». Ночью приезжал полицейский майор к Дарье и её бате. Остаток ночи досыпал на сеновале. С утра чуть не спалил Ильичу сено. Надо как-то пересечься с ним, утрясти. Потом ездил на Невольку к своей матушке. На обратном пути подобрал по дороге в райцентр бывшего директора школы. Тот втирал Роману про стратегического шелкопряда. С майором так и не пересёкся, помешали беспилотники. Потом ещё Дарью на погрузку гуманитарки отвёз и сам поучаствовал. Ну, жесть. Всё смешалось    ̶   кони, люди!

Завтра надо в рейс, водительское удостоверение-то при нём. Опять через этот чокнутый пост ГИБДД придётся ехать. Ну, посмотрим, что будет, то будет.  Как раз, если что, оттуда майору позвоню. Терять нечего, кроме водительского удостоверения. Если всё будет нормально, может, послезавтра доберусь до ментовки. Что там майор запоёт, как воспитывать будет?  Да, ещё этой красотке Дарье надо позвонить, спросить номер телефона Ильича.

Телефон этой красотки долго не отвечал, потом послышался мужской голос:

̶   Дарья  спит. Что передать?

̶   Здрасьте. Это вы, Леонид Ильич?

̶   Я. А ты кто?

̶̶   Роман, маршрутчик…

̶.  Ясно. Нарушитель ПДД и поджигатель сеновалов?

Роман не понял, это «эликсир молодости» так иронизирует или по-серьёзному?

̶   Я как раз хотел про сеновал сказать.  Там тюк соломы сгорел, Дарья говорила. Я возмещу.

̶   Поставь искрогаситель и проехали тему. Это всё, что ты хотел сказать?

̶   Ну да.

̶    А до майора доберись, пообщайся. ведь. Дарья беспокоилась. Мужик он, вроде, адекватный. Будь здоров!

̶   До свидания,    ̶   маршрутчик  хотел было передать привет Дарье, но благоразумно воздержался.

Роман только собрался включить музон и по привычке натрескаться перед сном, как зазвонил телефон.  Оказалось, отец!

̶   Сын, приветствую! Я проездом, дома пару часов.

̶   Пап, привет! Сейчас, конечно, подскочу!

Роман быстро оделся, причехлил протез. Снова поехал до хутора Вольного по местному «шёлковому пути», так быстрее. В прорубленном в сгущённой темени коридоре под колеса стелилась белая грунтовая дорога. И песня звучала в тему:

«Белые дороги, а белые дороги…

Исходили мои ноги все белые дороги».

Эх, с ходьбой у Романа сейчас не шибко. Теперь все дороги не исходишь. Его пешеходной жизнью рулит культеприёмник, даже не сама культя.

Роман издали увидел возле родительского дома огромную, как крейсер, фуру, всю в огнях, подобно новогодней ёлке. Просто какой-то межпланетный корабль.

Он подрулил к отчему дому. Навстречу вышел отец. Обнялись   ̶   полгода не виделись.

̶   Как ты, сынок?

̶   Нормалёк, батя!  ̶   не вываливать же на отца с дороги всю мутотень, которая свалилась на Романа за последние полтора суток.

̶   Ну, молодцом! Бриллиантовая нога как?

̶   Бегает впереди меня!   ̶   Роман источал оптимизм.  ̶   Пап, это твой крейсер бороздит наши степные просторы?

̶   Да щас! Был бы мой…

̶   Ты же на складе автопогрузчиком рулил?

̶   Вот подвернулась возможность в дальнобой сходить.

̶   Освоил вождение?

̶   Я как на зерноуборочном комбайне штурвальный, «вторым пилотом». А напарник у меня опытный.

̶   Что везёте?

̶   Фиг его знает. Через «Великий шёлковый путь» доставили какую-то недружественную бандуру. Мы её везём на завод в Подмосковье. Намекают   ̶ двойного назначения. Наверное, для важности прибрехали.

̶   У каждого свой «шёлковый путь». У нас вон тоже свой «шёлковый путь», ты же помнишь?  Самый короткий. То ямы, то канавы, тоже недружественные, блин.

̶    Сейчас, куда ни кинь, везде недружбаны.

̶    Так было всегда. Известно же, у России есть только два союзника: её армия и флот. Ну, ещё батька Лука!

̶   Так, политиканы, пойдёмте за стол,    ̶   кликнула мать, которая  хлопотала с ужином на улице под навесом.   ̶̶    Сами поедим, да комаров покормим на свежем воздухе.

̶   Пап, а напарник где?

̶   Спит в машине. Там полный комфорт, цивилизация. Мы только на полсотни километров отклонились. На пару часов заехали. И то целая волокита, чтобы взять разрешение. У нас же система навигации ГЛОНАСС. Шаг влево, шаг вправо   ̶   считается побег.

̶   Пелагея-почтальонша звонила,    ̶   подала голос Ромкина мать.  ̶   Сейчас тебе принесёт местные газеты.

Батя с уважением относился к районной пресс, ещё с тех времён, когда  «Ленинская правда» писала о нём: «Капитан степного корабля бороздит наши хлебные нивы!». Во как!

Он действительно был одним из лучших комбайнёров не то что в колхозе, а во всём районе! Потому соседка, местная почтальонша, собирала газеты и раз в три месяца, когда тот возвращался на побывку из подмосковных складов, приносила целую пачку. Теперь это был «Привольный вестник». Кстати, и саму Пелагею местные газетчики не обходили в своё время вниманием. Тогда она работала на гардинно-тюлевой фабрике, слыла передовой вязальщицей. Горбом и потом заработала медаль «За трудовое отличие». Хотя могли и орден дать.

Вот и сейчас пришла Пелагея, а вместе с ней усатый трудовик из местной школы. Деду уже за 70, а он всё пацанов в школе учит молоток держать в руках да гвозди забивать.

̶   Приветствую, сосед! Вот тебе все районные новости,   ̶  вручила пачку газет Пелагея.

Ромкин отец поблагодарил её. Пробежался, прищурив глаза, по первым страницам под тусклым светом ночной лампочки. Бранно выразился в адрес неместных земледеятелей, которые отжали у местных земледельцев поля и фермы. Теперь агробароны пиарятся на оказании спонсорской помощи детсадам в проведении утренников.

̶   О, блин! Раньше колхоз содержал и школу, и детсад, и клуб, и медпункт. А теперь они, блин, на утренник шоколадки купили и на тебе!   ̶   в газете пропечатались!  Какая щедрость, едрить твою налево!  ̶   негодовал батя.

̶   Да, так оно и есть. А на уроки труда у них не выпросишь и дощечки с гвоздём, чтобы детвора училась делать хоть что-то своими руками,   ̶  возмущался школьный трудовик.

̶   Ну, соловья баснями не кормят. Давайте, угощайтесь.

̶   Кто не за рулём, можно и по стаканцу:

«Чёй-то в горле деренчить-деренчить,

Надо горло промочить-промочить!».

̶   Ну, как там Москва, Кремль? Скоро эта канитель закончится? Что говорят в верхах?

̶   Что в верхах говорят, то мы все в телевизоре слышим. А вот что в низах говорят?

̶    То же, что и у вас.

̶   А что показывают-то по телевизору, срамота одна. Попрыгунчики да стрекозы,   ̶    поддержала почтальонша тему.  ̶   И что поют! Слушать тошно!

̶̶   А у нас сейчас вот что поют,   ̶  сказал весомо батя.  ̶   Мать, неси гармошку, сто лет меха не растягивал.

Роман сам быстро поднялся и, не обращая внимания на ноющую культю, поспешил в комнату за отцовской гармонью.

Батя пробежался пальцами по кнопкам, взял несколько аккордов, прислушался к басам.

̶   Ну, вот какая нынче песня…

И запел низким, чуть хрипловатым голосом:

 

«Чёрная роза   ̶   эмблема печали –

Мягко упала на чёрный гранит.

Конь одичалый, весь пепельно-чалый,

В минное поле без всадника мчит.

Конь одичалый, весь пепельно-чалый,

В минное поле без всадника мчит.

 

Чёрная роза   ̶    эмблема печали –

В землю сырую не пустит корней.

Однополчане сурово молчали,

Юные девы не встретят парней.

Однополчане сурово молчали,

Юные девы не встретят парней.

 

Чёрная роза – эмблема печали –

Мать не дождётся сыночка домой.

Он не вернётся к родному причалу –

Били в парнишку наводкой прямой.

Он не вернётся к родному причалу –

Били в парнишку наводкой прямой.

 

Чёрная роза – эмблема печали –

Старый отец шёл за сына на бой.

Стрелы стальные в заветном колчане.

Роза истлела, цветёт зверобой…

Стрелы стальные в заветном колчане,

Роза истлела, цветёт зверобой».

 

Роман как-то слышал эту песню на местном радио, но в другом исполнении. У бати – пронзительнее, что ли…

̶   Да… Вот и весь сказ: старый отец шёл за сына на бой,    ̶   подытожил трудовик.  ̶   Может, и правда пора?

̶   Вам, дедам, ещё не пора, а мне пора,    ̶   решительно сказал батя, шумно свернув меха гармошки.  ̶   Так, жёнушка, сынок! Соседи дорогие, мне пора в путь. Следующий раз, даст Бог, другую песню споём.

̶   Отец, ты бы взял с собой гармонь. Может, когда случится меха растянуть,   ̶   осторожно предложила Ромкина мать мужу.

̶   И то верно! Буду в мигрантский народ нести нашу народную культуру.

 

6. Про Ванькино донорство, смерть заиндевевшей женщины и Сталинскую премию Вертинского

Иван, приехав в райцентр на час раньше Марьи, решил подождать её на конечной остановке. Этот логистический пятачок, распределявший потоки пассажиров и транспортных единиц по окрестностям, имел ещё и магнетическое свойство управлять людскими судьбами.  В том числе, и судьбой Ивана.

Правда, сейчас он об этом не думал. Мастерового напрягали болючая рана и проступившая сквозь бинты кровь. Ему, конечно, надо бежать к врачу, а он здесь сидит, ждёт Марью. Иван тревожился, что потерял много крови. Переливают ли сейчас кровь, он не знал. Сейчас, наверное, и доноров-то нет. А кровь нужнее не шабашникам, которые проливают её в овощных ларьках, а реальным бойцам в прифронтовых госпиталях, критически рассуждал Иван.

Эта мысль заставила мастерового вспомнить, что он сам был когда-то донором. Конечная же остановка, магнетическое место управления судьбами,   ̶   оказалась начальным пунктом главного этапа и в его жизни.

А было так. Когда после армии Иван только устроился плотником в стройконтору, бригадир объявил: надо сдать кровь для их старшего товарища. Тот лежал в местной больнице с тяжёлым диагнозом и постоянно нуждался в переливании крови.

Иван, конечно, кровь сдал. На безвозмездной основе. Получил чай с лимоном, шоколадку и оплачиваемый отгул. И тот отгул для Ваньки оказался судьбоносным. Ну как парню отгул использовать? Очень просто! Если у тебя есть мотоцикл «Минск», ты, считай, король всех сельских дорог. Такие дороги сроду не знали гнёта асфальта, не были исполосованы дорожной разметкой и не ограничивались запрещающими знаками. Как раз по таким только и газовать на моцыке, рассекать бархатную пыль по обочинам да катать рисковых девчат на заднем сиденье! Можно и в райцентр проскочить по хулиганистым просёлкам. Как раз до конечной остановки.

О! А там Наташка-одноклассница стоит, дожидается автобуса на хутор. Приехала из знатного города в отпуск без содержания к бабушке – дарами натурального хозяйства поправить своё захудалое здоровье. Потому что за два года работы после ПТУ нанюхалась всласть канифоли на конвейере завода телемеханической аппаратуры. А завод тот, бац – и прикрыли. В девяносто третьем году никому не стали нужны приборы «Сигнал-31», предназначенные для охраны объектов. Нечего стало охранять. Радиомонтажниц в белых халатах распустили по домам без содержания. Вот и вернулась Наташка на хутор. Стояла на райцентровской конечной остановке, автобус ждала. А тут Ванька на моцыке:

̶   Натаха, привет!

̶   Привет, Ванёк! Так ты уже из армии вернулся?

̶   Давно, третий месяц как.

̶   Устроился куда?

̶   В стройконтору.

̶   А что сегодня не на работе? Тоже без содержания отправили?

̶   Не, отгул дали за донорство.

̶   О! Что, много крови накопил?

̶   Полным-полно! Изо всех ушей брызжет!

̶   Отцедил бы… А то мои братцы-придурки обзывают меня бледной поганкой.

̶   Хоть не бледная спирохета!

̶   А ты, я вижу, Ванёк, не придурок. Ты полный Иван-дурак! Хоть знаешь, что болтаешь?

̶   Ну, ладно, Натаха… Я пошутил. Садись лучше, прокачу на моцыке. Тебе же на хутор?

Одноклассница Наталья, приобщившаяся за пару лет к городской культуре в ПТУ и на заводе телерадиоаппаратуры, такие шутки никому ни в жизнь не простила бы! Такая она, вся строгая и правильная  – монтажница телерадиоаппаратуры  третьего разряда, почти техническая интеллигенция.

«Но прокатиться на юрком «Минске» прямо до бабушкиного дома всё же лучше, чем на чадящем автобусе, который, неизвестно ещё, подойдёт или нет,    ̶   трезво подумала Наталья. Тут ещё и сумки с общежитскими пожитками. Ладно уж, позволю этому Ваньке-колхозану довезти меня до места. Но я ему ещё это припомню».

Короче, вечером было кино. Точнее, в сельском ДК открыли видеосалон   ̶   под присмотром сельсоветских же депутатов. Всё пристойно. Не то, что сейчас по интернету. Иван и Наталья посмотрели какой-то фантастический ужастик. Не впечатлились. После этого по вечерам просто гуляли по берегу Невольки  или  катались на моцыке, если Ваньке удавалось наскрести на бензин. Ну а что гулять без толку? Решили через месяц пожениться. Родители, застуканные в врасплох, всё же заслали к невесте сватов, закололи кабанчика на свадьбу, подарили ковёр. Сельсовет нарезал земельный участок под стройку. За остаток лета подняли времянку из самана. Всё как положено!

Понятно, что Наталья в знатный город, в общагу и на законсервированный завод телемеханической аппаратуры не вернулась. Пошли дети, строительство большого дома, хозяйство. И так 30 лет…

Вот и сейчас, пока Иван сидел на конечной остановке, забинтованный, как самодеятельный артист, и ждал непонятную Марью, его Наталья дома привычно управлялась по хозяйству. Порезанная рука у Ивана несносно болела, хотя воспоминания чуть-чуть приглушили боль. А Наталья и не знает, что Иван теперь временно нетрудоспособный.

Подъехала маршрутка из Статграда, из неё вышла погромыхивающая костьми Марья. Ссутулилась, глаза опустошённые.

̶   Сидишь, ждёшь?

̶   Ну да.

̶   Что надумал?

А Иван и не думал. Он вспоминал про своё донорство и про то, что это донорство довело его до женитьбы. А сейчас ощущал потерю крови, голова кружилась.

̶   Поехали ко мне.

̶   Зачем?

̶   Чаем угощу.

Ивану надо было домой. Он даже ядрёную молодуху не вспомнил, хотя она, заноза, уже самостоятельно сидела у него в подкорке. Домой, домой. Решить, что с Марьей делать, и домой!

̶   Я тебе неустойку заплачу.

̶   Не надо. Приезжал твой хозяин, сказал, что завтра пришлёт рабочих. Застеклят павильон. Каркас же готов.

̶   Как знаешь, но  Кабан может кинуть тебя.

̶   У меня выхода нет.

̶   Даже если тебя проглотили, у тебя есть два выхода,   ̶   пафосно изрёк Иван тошнотворную фразу и сам сморщился. Но от боли неловко двинул рукой.

̶    Это не мои выходы. Так едем ко мне чай пить?

̶    Мне не до чаепития, сама понимаешь.

Марья поняла и ещё раз убедилась, что, кроме Михаила Юрьевича, она никого не полюбит. Все мужики себе на уме. Этот Иван такой же. Историк-асссистент хотя бы симпатяга и умище! И дочку Беллу, кажется, признал. Вон, помог на работу устроиться.  А этот Ванька, блин, наколбасил и в кусты. Калекой прикинулся.

Марья достала сигарету с ментолом и закурила – впервые за долгие годы. Вообще-то, у них в райцентре не принято, чтобы женщина  вот так открыто на улице курила. А она…

Иван да Марья разъехались.  Мастеровой позвонил жене – мол, остаётся ночевать в райцентре, на новостройке.

̶   Надо вьетнамцам нарезать задачи с утра,   ̶   соврал он Наталье.

А вьетнамцев-то со вчерашнего вечера и след простыл, только наездники и знают, где они.

̶   Что у тебя с голосом?    ̶   настороженно спросила жена.

̶    А что такое?

̶   Как будто три дня не ел.

̶   Да это связь телефонная такая паршивая.

Иван про травму жене ничего не сказал. Зачем?

̶   У тебя там, на новостройке, хоть есть что чем перекусить?

̶   Найду.

Доехал на маршрутке, опять же бесплатно, до самых тупиковых тупиков. Дальше дорога была раскурочена. Он пошёл по рытвинам к своему недостроенной дому. Издали, во втором тупике, увидел открытую калитку во двор возле маленького глинобитного домика, где жила заиндевевшая женщина. У ворот виднелось несколько скорбных силуэтов.   «Умерла тётушка ядрёной молодухи,   ̶    догадался Иван.  ̶   Завтра надо зайти, посочувствовать. Но не сегодня, он в таком отстойном виде».

Новый дом мастерового зиял пустыми глазницами не вставленных окон.  Пёс Барбос Ивана не встретил. Может, собачья свадьба поблизости. Барбос в таких случаях умудрялся невероятным образом высвобождаться из ошейника и присоединяться к брачным хороводам вокруг какой-нибудь четвероногой красотки. «Когда уже собачий приют построят? Запарила эта псарня»,   ̶  подумал Иван.

Первым делом он открыл капитальный гараж, где стояла кредитная «Гранта». Всё на месте. Завтра Иван на ней должен добраться до поликлиники, а потом на хутор в старый дом. Больничный лист, понятно, Ивану не дадут. Что ли, Кабан ему будет оплачивать листок нетрудоспособности?!  С ним ещё будут тёрки. Тут хотя бы перевязку назначат.

Иван перекусил всухомятку. Считай, весь день голодный. Да ещё потеря крови, да нервяк. Спасибо, сердобольная киоскёрша покормила. Ивану не спалось, мучила боль в руке, грезились заиндевевшая женщина в парике и солнцезащитных очках, колченогий маршрутчик Роман, который быковал вчера на посту ГИБДД. Потом мастеровой провалился в сон, где сражался с наездниками. За бойней внимательно следила ядрёная молодуха. А студентка Дарья с надменным резным профилем стояла за прилавком в остеклённом павильоне и торговала вьетнамской косметикой. Вот привидится же такой «мультик»!

А Дарья на самом деле в этот поздний вечерний час проснулась на   скользком дерматиновом диване в летней кухне оттого, что озябла. Сначала она не могла понять, что здесь делает. Потом вспомнила, как мать влепила ей пощёчину, как она хряснулась головой об стенку. Осторожно пощупала место ушиба: шишка оказалась внушительной.

Мать никогда ещё не била Дарью, для дочки было достаточно взгляда Угрюм-реки. А в этот раз… Что это у матери переклинило? Хотя, конечно, Дарья тоже хороша. Нашла что спросить прямым текстом! Накинув плед, она вышла из кухни и хотела направиться в дом, к себе в комнату. Но через матовую пленку в теплице увидела силуэт матери. Угрюм-река, присев на корточках у буржуйки, поддерживавшей по ночам микроклимат в парнике, жгла какие-то бумаги.

Дарья тихо зашла, окликнула, чтоб не напугать:

̶    Мам, ты чего не спишь?

̶     Господи,   ̶  встрепенулась мать. – Я?.. Да вот, предателей уничтожаю.

̶    В каком смысле?

̶    В прямом.

Она, оказывается, перебирала кипу бумаг – письма, нотные тетради, газетные вырезки, афиши, фотографии. Дарья увидела пожелтевшую газету с портретом директора школы – Мелиоратора.  Она вспомнила, как бабушка когда-то показывала ей газету с этим портретом. «Лучший директор школы», как гласил заголовок в газете, был похож на артиста. Да, это был Мелиоратор, которого Дарья нынче видела в маршрутке.

̶   Отец Эдуарда?

̶   Он самый,   ̶    и отправила старую газету с отличником народного образования в печурку. «Лучший директор школы» легко вспыхнул.

Мать осторожно развернула ломкую на сгибах афишу областного музыкального театра.

̶    Мой преподаватель вокала, теперь заслуженный деятель.  И в музучилище преподавал, и в театре музкомедии пел. На Вертинского похож, да?  Как Пьеро,   ̶   уточнила  мать.

Дарья, честно говоря, не знала, кто такой Вертинский и кто такой Пьеро, но согласилась:

̶   Да, похож. Но какой-то слащавый.

̶   Самое смешное, что он взял себе псевдоним Вертинский,   ̶   улыбнулась мать через силу, хотя она, кажется, никогда не улыбалась.  ̶   А когда во времена горбачёвской перестройки он узнал, что настоящий Вертинской был лауреатом Сталинской премии, псевдоним поменял. Представляешь?

̶   Противно,   ̶    искренне сказала Дарья.

Хотя о Сталине она, будущий политолог, имела смутное представление. В основном, со слов отца. Ну, ещё что-то в академии рассказывал кандидат философии Умище.

̶     Я знала, что он меня любил,   ̶  неожиданно откровенно призналась Угрюм-река дочери.   ̶   Но отношения между преподавателями и студентами в то время   ̶   это аморалка. Конец карьере.

̶    Но у него-то карьера не окончилась?  ̶   спросила Дарья, всё больше удивляясь тому, что её мать, эта Угрюм-река, так откровенна с ней, с дочерью. Такое впервые!

̶   У него – да, не окончилась.  А у меня карьера и не началась.  Вот в том числе из-за этой дамы.

Мать указала на заковыристую, ныне похожую на недружественную, фамилию помощницы худрука, скромно значившуюся внизу афиши в ряду прочих действующих и бездействующих лиц. Угрюм-река, а тогда ещё Певунья, не стала рассказывать дочке о том, как её стошнило перед началом прослушивания у помхудручки. И как та выпроводила Певунью. И без того Угрюм-река всю свою подноготную выложила дочке.

Псевдовертинский с помхудручкой тоже отправились в печку. Вспыхнули, как порох.

 

 ГЛАВА VI

1. Про осиротевший пост ГИБДД, толстокожих мужиков и инцидент-менеджмент   

Наступило утро следующего дня. Роман собирался в очередной рейс. По графику его очередь. Маршрутчики организованно выстроились согласно купленным лицензиям. Неорганизованные и бесцеремонные таксисты внаглую сманивали немногочисленных пассажиров с маршруток, чтобы потом развести их на лишнюю копейку «за скорость и комфорт».

Рекламные щиты беззастенчиво зазывали фанаток международного отдыха на золотые пляжи с бирюзовыми водами, в подводные коралловые сады и вотчины фараонов. Мистификаторы ПВХ-индустрии обещали индивидуальный подход, защиту от насекомых, а также изготовление окон по недружественным технологиям. У подножия рекламной конструкции уютно расположилась стайка собак. Всё это невзирая на кровоточащие изломы линии соприкосновения от Херсона до Купянска.

Мужественный воин с баннера «Военная служба по контракту» недоуменно взирал на всю эту клиническую картину.

Только блок баннеров с мужественными лицами из героического прошлого, краснознаменными танками и хрестоматийным замполитом как-то балансировали панораму.

Роман, ожидая пассажиров, думал про недавнюю заваруху на дальнем посту ГИБДД.  Может, прокатит…

Среди немногочисленных пассажиров «Газельки» была худощавая женщина, которую Роман про себя незаслуженно грубо назвал плоскодонкой. «Точно   ̶   вспомнил он, это дочка почтальонши Пелагеи с медалью, которая была на погрузке гуманитарки. Она ещё вчера вечером, когда отец заезжал домой на своём межпланетном монстре, приносила ему газеты в дорогу. Посидели, поговорили. Батя даже под гармошку песню на новый лад спел. Как там:

«Черная роза    ̶   эмблема печали     ̶

Мягко упала на чёрный гранит».

А в маршрутке надо было прямо с первых минут поездки, как просили рекламщики, включать дворовый фольклор вперемешку с рекламой окон. «Чтобы до аудитории лучше доходила информация»,  ̶  поясняли доморощенные маркетологи. Но Роман не стал включать дворовые песни с рекламой ПВХ-окон, не то настроение.

«Что-то сегодня дочь Пелагеи без своего напарника. Иваном, кажется, его звать. Надо уточнить, будет он или нет»,   ̶   подумал Роман и спросил:

̶   Все сели? Никого не ждём?

̶   Никого не ждём,    ̶  подтвердила дочь почтальонши.

̶   Поехали,   ̶  совсем не по-гагарински сказал Рома.

Ему на телефон в группу «Где ДПС» недружественного ватсапа пришло сообщение: «Один экипаж дежурит на центральной улице». Ещё кто-то добавил: «На дальнем посту наряда сегодня нет». Другой написал: «Какой-то маршрутчик там шороху навёл, они оттуда снялись, но отыграются в другом месте». «Вчера только кинолог с собакой там стоял»,  ̶  уточнил ещё один «народный корреспондент».

Роману это не понравилось, всерайонная слава ему не нужна. Но появилась надежда проскочить злополучный пост без потерь. Как раз он подъехал к месту позавчерашнего инцидента. И действительно, наряда там не было, шлагбаум открыт. Пост был какой-то осиротевший.

Роман послал в группу голосовое сообщение: «Дальний пост пустой, шлагбаум открыт». И удивился «собратьям по эфиру»: «Как они ещё успевают строчить эсэмэски в телефонах?».

Роман с облегчением вздохнул   ̶   проехали! Но за плавным поворотом на обочине стоял… «Зилок» с выгоревшей мордой, гружённый бетонными блоками. За буксировочный крюк был прицеплен жилистый стальной трос. Рядом топтался Бедолага, недвусмысленно ожидая: кто бы его отбуксировал.

Этот «Зилок» периодически появлялся на пути Романа как «летучий голландец». И ничего доброго это не предвещало ещё с того времени, как самосвал бампером изуродовал задние двери Ромкиной «Газельки». Не по-доброму вспомнились наездники, которые тогда высадили из-за руля Бедолагу и протаранили грузовиком микроавтобус. Непонятки с наездниками благодаря ветеранам из «Боевого товарищества» тогда, вроде, разрешились. Но осадочек остался. Роман понимал   ̶   рано или поздно продолжение последует. Но когда? Может, сейчас?

Маршрутчик всё-таки решил остановиться, Бедолага же позавчера его застрявшую «Газельку» вытаскивал из грязи.

̶   Чем помочь?  ̶   не  выходя из кабины, спросил Роман.

̶   А чем ты поможешь со своей «Газелькой»?  ̶   вопросом на вопрос ответил Бедолага.  ̶   Сейчас тягач  подъедет, отбуксирует.

̶    А блоки куда везёшь?

̶   Блокпосты укрепляют. Заказ хозяину поступил. Я сильно не вникаю.

̶   Ну, давай. Поехали мы.

Роман, проявив положенную водительскую солидарность, поспешил быстрее от «летучего голландца».

Марье, сидевшей на излюбленном заднем сиденье, не хватало всё-таки Ивана. Вчера, после побоища, она, конечно, сильно расстроилась и сто раз пожалела, что связалась с этим шабашником. На таком фоне опять завела пластинку воспоминаний о незабвенном Михаиле Юрьевиче. Радовалась, что дочь Белла с отцом в контакте. Сегодня, когда Марья опустилась на грешную землю, куда опустился и сладкий туман воспоминаний, она поняла: не хватает всё-таки советов практичного, уверенного в своей правоте мастерового.

«Вот пришлёт Кабан своих работников,   ̶   рассуждала она,  ̶  что они там натворят? И по цене работы непонятно. Сколько Иван будет болеть? Тоже неизвестно. Месяц – точно. Ну вот приедет сейчас на рынок Марья, и что будет делать? Ждать рабочих? Тупик. Позвонить Ивану, что ли?».

̶   Привет, говорить можешь?

̶    Я за рулем. Еду домой, на хутор. Что хотела?

̶    А почему не в поликлинику?

–  Тебе-то какая разница?

– Хотела спросить, что мне делать с павильоном?

̶   Стеклить, что же ещё. Можешь каркас сдать на металлолом – цветной металл принимается дорого.

̶   Ты серьёзно?

̶   Что за разговоры ни о чём? Я одной рукой машину веду, телефон – на громкой. Говори конкретно.

̶   Просто хотела тебя услышать.

Марья поняла, что здесь она с откровениями перегнула.

̶   Оба-на. Я что, служба психологической помощи по телефону? Я сам сейчас нуждаюсь в помощи. В материальной.

– Обращайся, если совсем обнищал.

Женщина отключилась первая. «Какие же мужчины тупые и непробиваемые»,   ̶  думала она с тоской.

Марья боялась себе признаться, что испытывает к этому толстокожему и твердолобому Ивану чувства, слишком уж не похожие на деловые отношения «заказчик-исполнитель». Может, это опять химия любви?

–  Странная женщина эта Марья, – произнёс вслух Иван. –   Делать ей не фиг, что ли?  Или чего хочет? –  о примитивной физиологии ему не хотелось думать – рука болела.

Иван действительно с утра решил съездить на хутор. Надо по-человечески одеться, чтобы в районной поликлинике появиться не в бомжатском виде.

Он вообще-то ждал звонка от фабриканта, который вчера хотел «исчерпать инцидент». Не позвонил. Они с Кабаном заодно. Ну ладно, подождём. Теперь мяч на нашем поле. Главное, пересечься с бывшим директором школы, поговорить насчёт продажи недостроя.

На хутор Вольный Иван ехал по короткой разбитой дороге, называемой по иронии судьбы «шёлковым путём». Единственное её преимущество было в том, что здесь никогда не встречались наряды дорожно-постовой службы, гаишники бы просто не проехали по рытвинам. А Иван веская причина не попадаться на глаза стражам дорожного порядка, так как страховка на автомобиль была просрочена. Всё никак руки не доходят. Ха, Иван представил, как его искалеченная рука «не доходит».

Жены дома не оказалась – оно и к лучшему. Меньше объяснять. Иван не без сложностей привёл себя в порядок. Пока нашёл необходимое, запарился. Неудобно всё-таки жить на два дома – и на хуторе, и в райцентре. Надо, наверное, определяться: или жену забирать в райцентр, или самому возвращаться.

Порезанная полудееспособная рука мешала ощущать себя полноценным.   Пустой рукав рубашки болтался очень уж по-инвалидски. Иван критически глянул на себя в зеркало. Вот ядрёной молодке на глаза в таком виде он не хотел бы попасться!

Ладно, далась ему эта молодуха. Всё равно лучше жены он не найдёт. Убеждался уже не раз. Хватит. Что-то у него мозг затроил, как неисправное зажигание в машине.

Поехал к Мелиоратору. Его дом напротив школы. Не обветшавший такой и размеров приличных – под стать фактуре и статусу директора, хотя и бывшего.

Василий Яковлевич вышел на шум машины. Ещё крепкий, статный, но с тростью. То, что сегодня ночью Певунья, она же Угрюм-река, сожгла его фото в печке у себя в теплице на нём никак не отразилось.  Да и не мог знать, что Лидия хранила его газетное фото. Хотя, конечно, была драма. Вспоминать больно и совестно. Певунья называла его Мой Парторг, это считай, как «ваше благородие». А потом стала называть, как и все – Мелиоратор. «Подпольная кличка», прилипшая к нему ещё со времён работы в сельхозтехникуме. Иван с трудом вспомнил его имя и отчество:

– Здравствуйте, Василий Яковлевич!

– Приветствую, Иван! Глаза мои едва светят, не пойму, что у тебя с рукой?

– Бандитская пуля.

– А, ну да.  Они, эти бандитские пули, по нашим степям летают ещё со времён Золотой Орды. Знаешь же, что здесь Тохтамыш с Тамерланом рубились? – старик присел на лавочку.

–  Хан Тохтамыш? Ну знаю, конечно, так сказать, мой друг детства. Историю родного края вы у нас преподавали, вбили в голову.

–   Тему раскрыл. Садись, пять! Теперь к нашим делам.

–  Василий Яковлевич, надумал я всё-таки дом в райцентре продавать. Первому вам говорю. Даже ещё жена не знает.

– Жён надо ставить перед фактом. Я так вообще молчу, не говорю никому, что хочу купить дом младшему сыну.

–  Так вы мне говорили…

–  Знаешь, мой младший сын Эдуард в Перми живет. По общагам скитается. А уже за тридцатник, пора крышу над головой иметь, семьёй обзаводиться.

– А он сюда захочет ехать, из мегаполиса? Там же цивилизация.

–  А здесь – экология. Я дом куплю именно ему, гештальт закрою, как говорится. А там будет видно.

– Созвонимся. Приезжайте, когда вам удобно. Приценитесь, сравните с другими домами.

̶   Договорились.

̶   Я сейчас в райцентр, в поликлинику. Наверно, с месяц придётся с рукой понянчиться. Время будет.

В райцентр Иван опять ехал по «шёлковому пути». В поликлинике он сроду не бывал. В регистратуре даже карты не нашлось. Иван рассуждал так: «Человек болеет три дня, а потом или выздоравливает, или умирает». Поскольку Иван никогда не планировал умирать, он всегда через три дня выздоравливал. На этот раз за такое время не получится.

Куколка на ресепшен (оказывается, даже в поликлинике так обзывают стол регистрации) повела архитектурой бровей и сообщила:

̶   Электронная регистрация пока не функционирует. Но начальник здравуправления обещал в течение месяца вопрос закрыть.

̶   Мне что, в течение месяца ждать регистрацию?

̶   Мы можем вам по месту прописки вызвать «скорую помощь». Тогда вас посмотрит врач.

̶   Мне что, ехать снова на хутор, чтобы вы меня оттуда забрали? Вы издеваетесь?

̶   Я предлагаю оптимальный вариант. При себе иметь паспорт, СНИЛС и полис.

̶   Полиса нет. Мне не нужен больничный!

̶   Тогда вам целесообразнее обратиться в частную клинику.

Куколка возвела к потолку архитектуру своих бровей и протянула визитную карточку хирурга-частника.

В клинике через дорогу очень вежливо, даже ласково, на грани эротического массажа, ̶обработали рану, сменили повязку и пожелали скорейшего выздоровления. Всё это быстро, качественно, хотя и не бесплатно. Сразу предложили месяц посещать – в два раза дешевле. Акция у них такая по предоплате.

Настроение у Ивана поднялось. На этой позитивной ноте он сел в свою любимую «Гранту». Что-то подумалось: а перевязки можно в хуторском медпункте делать? Блин, и здесь надурили, предоплату взяли.

Последовал звонок, это был хозяин оконной фабрики:

̶   Иван, что ты там на рынке натворил?

̶   Лично я, кроме остекления павильона, ничего не творил.

̶   Но видео с побоищем слили в соцсети.

̶   Как я это мог сделать, вы себе представляете? И причём тут вы?

̶   Ну, допустим, не ты слил. Главное, из самой администрации губернатора вышли на меня. У них там работает какой-то «инцидент-менеджмент».

̶   Я не знаю такого. И вообще, в администрации губернатора никого не знаю.

̶   Это у них такая система работает. А я вообще тут не при делах. Но профиль официально я на своей фабрике произвожу. Потому на меня и вышли.

̶   О, а говорят, чиновники не работают. Даже сбитые беспилотники не мешают вылавливать такие мелочи.

̶   При чём тут беспилотники? Нам надо встретиться, исчерпать инцидент.

̶   А при чём тут я? Вы решайте эту проблему со своим земляком Кабаном и с наездниками. Это они на меня напали, а не я на них.

̶   Вот я и говорю, надо встретиться. Порешать вопрос.

̶   Я в поликлинике, не знаю, когда выкарабкаюсь. Вам надо, вы и приезжайте.   ̶   Иван отключил телефон.

Он недоумевал: «Кто сообщил в администрацию губернатора?».  Это могли сделать в силу своей технической продвинутости и обострённого чувства справедливости и студентка Дарья, и дочь Марии Белла, и даже сердобольная киоскёрша. Может, видео слил в сеть просто кто-то из любителей «жареного». А может, и сами же эти дебилы-наездники выставили запись    ̶   типа самоотчёт о выполненном заказе. Ну, а эта самая система «инцидент-менеджмент» отмониторила «стеклянное побоище» и отправила информацию в администрацию губернатора. Да и какая разница…

 

2. Про ритуал сожжения, бредятину в Дарьиной голове и недееспособность Мелиоратора

Дарья, кажется, впервые за годы учёбы опоздала на лекции в академию цивилизации. Старосте группы написала, чтоб та её подстраховала, лекцию записала на диктофон. Нынче студентов опять отягощал излишними знаниями Умище, известный в узких кругах как Симпозиум. Чего он только своим подопечным не начитывал! Академия, скудная на настоящих профессоров, эксплуатировала кандидата философии на всех фронтах. А он философствовал, философствовал, философствовал… Хоть о прикладной политологии, хоть о социальном дизайне, хоть о партизанском маркетинге.

Что он, этот Умище, сегодня будет читать? Отечественную культурологию? На этой мысли пожилой маршрутчик, стоявший у входа в микроавтобус, предложил Дарье надеть медицинскую маску. Дарья захотела, было, провести параллель между культурологией и средством индивидуальной защиты, но только выразила своё удивление:

̶   Дяденька, на улицах летают беспилотники, а вы защищаетесь от позапрошлогоднего  ковида.

̶    А эти беспилотники как раз посыпают наши головы ковидом.

Дарье не хотелось спорить с зацикленным антиковидчиком и про культурологию уже не думалось. Её голова, возможно, уже посыпанная с утра вирусами ковида и стукнутая вчера о стенку, была занята другим. Дарья пыталась осмыслить всё, что с ней произошло за эти дни.

Конечно, удивила, даже поразила мать. Эта оплеуха, полученная от родительницы первый раз в жизни, оказалась для девушки шоком. Не только болевым. Дарью ведь никогда не били! Хотя, конечно, ей доставалось в школьном детстве, но не от родителей. Дарью, как самую красивую и умную, пробовали гнобить одноклассницы.  Даже как-то попинали в туалете и потаскали за роскошные волосы. Однажды в седьмом классе местная негодница Марга напрямую придралась:

̶   Ты чо из себя изображаешь? Чо, самая умная и красивая?

̶   Да, самая умная и красивая,   ̶   с вызовом ответила Дарья.  ̶  А что,  не видно?

̶   Видно! Вот щас будем твою красоту портить!  Щас твои патлы обкарнаю нах.

Марга извлекла портновские ножницы, приготовленные для урока технологии. Схватила Дарью за волосы и попыталась отрезать клок. У Марги было преимущество в весовой категории и в уличной закваске. Она выстригла-таки клок волос у Дарьи под недружное улюлюканье своих пресмыкательниц. Дарья вырвалась и убежала. А хулиганка приступила к ритуалу порчи Дарьиной красоты. Непонятно, она сама такой обряд придумала или где-то увидела? Но здесь же, в туалете, в раковине умывальника Марга совершила колдовское действо. Она подожгла собственной зажигалкой клок Дарьиных тёмно-каштановых вьющихся волос. Локон вспыхнул и затрещал к радости слегка осатаневших девчонок.

И в это время вернулась Дарья после того, как сбегала к себе в класс. Нет, Дарья не сказала классной, что ей выстригли клок волос, этого, в общем-то, и не было видно. Дарья извлекла из своего портфеля маникюрные ножницы, которые подарил папа «против траура под ногтями», и бросилась обратно в школьный туалет.

Стая Маргиных прихлебательниц была заворожена ритуалом сожжения клочка Дарьиных волос.

̶   О, как они горели!  ̶   с энтузиазмом сказала Марга.  ̶   Всё, трындец  красоте и уму Дарьки. Теперь она будет чахнуть и тупеть!

Дарья тоже увидела в раковине след от её сгоревших волос – горстку чёрного пепла. Больше всего ей не понравился горелый запах.

̶   А теперь будешь сохнуть ты, жирная скотина!   ̶   выпалила Дарья, сдерживая сбившееся дыхание, и…  не то чтобы вонзила ножницы в жирную ляжку Марги, но проколола её мешковатую одёжку.

Туалет огласился воплем:

̶ А!.. Зарезала, сучка!   ̶   верещала Марга, хватаясь за ляжку.   ̶   Мамочка…

Громадная Марга по-детски заревела и убежала. Девчонки тоже бросились врассыпную. Дарья, конечно, испугалась.  Представила себе какие-то ужасные последствия…  Маникюрные ножницы хотела выкинуть в туалет как улику, но было жалко, всё-таки папин подарок. Спрятала их под кирпич за туалетом и пошла на урок.

Учительница спросила:

̶   А где Маргарита?

̶   Она нечаянно поранилась. Села на лавочку, а там торчал гвоздь. Пошла домой, а, может, в медпункт.

Удивительно, но для учителей этот факт разборки между девчонками остался неизвестным. А второгодница Марга и вовсе перестала ходить в школу, к радости классной руководительницы и сожалению некоторых одноклассниц.

Дурацкий ритуал сожжения волос никак не отразился ни на Дарьиной красоте, ни на её успеваемости. В итоге волосы Дарьи остались такими же роскошными, она сама умной и красивой. Вон даже до звания вице-мисс муниципального района потом дошла. И в новомодную академию цивилизации на бюджет поступила легко и просто. Так что результат той девчачьей стычки был положительным. Но вот пощёчина от матери это совсем другое…

Что-то не к месту вспомнилось, как Диашка-не-принцесса укусила её мать за руку, когда та таскала девчонку за волосы.

Неожиданно позвонила сама мать:

̶   Дочь, как ты себя чувствуешь?

Голос её был ровный и тёплый, даже родной, отметила про себя Дарья.

̶   Всё хорошо, мам. А ты почему звонишь, что-то случилось?

̶   Просто хотела услышать тебя. Голова не болит?

̶   Спасибо. У меня все нормально.

̶   Вот и славно…

Обычно Дарье звонит папа, если она в дороге, а тут мать. Просто поинтересовалась. Да, мать оказалась вовсе не Угрюм-рекой. Дарью поразили вчерашние откровения. Интересно, это она так из чувства вины за пощёчину или ещё почему-то? Для чего она делилась с дочкой своими сердечными тайнами как с лучшей подругой? И какие разные у неё были мужчины, но все предатели. Кроме Дарьиного папы, конечно.

Теперь Дарья боялась узнать от матери ещё какую-то тайну. Ведь с Мелиоратором они расстались, когда ей было двадцать с небольшим. А с будущим Дарьиным отцом встретились, когда ей перевалило уже за тридцать. Это же целых десять жизней!  А в итоге её папа, Леонид Ильич, оказался самым лучшим, самым порядочным мужчиной, но…

Дарья продолжала трястись в маршрутке и всё больше боялась очередных тайн матери. Самая чувствительная   ̶   это тайна о сыне Эдуарде. «Пока мать ничего о нём не сказала. Но это дело времени, рано или поздно всё откроется»,   ̶   была уверена Дарья. А надо ли ей знать эти тайны, она не уверена.  Дарья, кажется, ещё острее начала ревновать родительницу к единоутробному брату.

«Вдруг (хотя с чего это – вдруг?) появится здесь Эдуард, он, конечно, захочет встретиться и с отцом, и с матерью. Ну, допустим, она вчера сожгла старую газету с Мелиоратором, отцом Эдуарда. Предатель, мол. Но предал он её 30 лет назад.  А зачем мать столько лет хранила газету с его портретом? Вдруг Эдуард захочет воссоединения семьи? Ну этому древнему Мелиоратору лет семьдесят пять. На ладан дышит. Хотя и мать уже не юная. Но всё-таки.  Она что, бросит отца?  Ради сына, которого когда-то сама оставила в доме малютки? Или кому она передала ребёнка? Дарья начинала верить, что ради искупления своей вины перед сыном   ̶   а это ведь предательство!  ̶   мать может оставить отца и уйти к Мелиоратору.

Вот такая бредятина лезла Дарье в голову, сотрясённую о кирпичную стену и «посыпанную» неочевидным короновирусом. А мимо проплывали вальяжные и изнеженные весенней зеленью холмы. Придорожные рекламные щиты завихряли полёт жизнерадостного ветра. На горизонте проступал урбанистический пейзаж Статграда.

Дарья обожала этот самовлюблённый, красивый, но и неприступный, как ей казалось, город. Любила безответной любовью. Как некоторые её подружки смиренно любят брутальных, харизматичных мачо, так она любила этот неприступный большой город. Считала его живым гигантским организмом. А Статград её пока не воспринимал. Дарья оставалась для большого города дитём зоны рискованного земледелия в фазе молочно-восковой спелости. И даже с межрегиональным дипломом политолога, который она скоро получит, у неё немного шансов здесь закрепиться. (Вариант удачного замужества она не рассматривала – это сюжет для дешёвых сериалов.) Только если ей предпринять что-то неординарное. Вот как раз мандат депутата парламента это аргумент, это мощно… Хотя Умище говорит, что в регионе один политик, это губернатор. И политологи ему нужны, как зайцу бакенбарды. Но она, Дарья, знает, что делает, знает, куда двигаться. Надо выстраивать коммуникации и грызть гранит науки!

Так, что там у них сегодня с гранитом? Отечественная культурология? Дарья на лекцию окончательно опоздала.

А Роман в Статград не опоздал, приехал строго по графику. Высадил по пути разномастных пассажиров, проехал мимо Гортанного рынка, где над входом тугим парусом вздувался баннер «Контракт – дело для настоящих мужчин». Худощавая торговка Марья сошла как раз у рынка. У неё сегодня должен быть сложный день. Кабан обещал прислать рабочих, которые будут стеклить павильон.

Она подошла к скелету павильона, тоскливо мерцавшему алюминиевыми рёбрами в лучах скудного городского солнца. Печальное зрелище. Ночной дождь растворил бурые пятна крови возле павильона. Дарья опять подумала об Иване: «Как он там?».

Базарный интернационал, который подошёл к Дарье, тоже спросил:

̶   Как он там?

̶   Живой…

̶  А то у нас ночью уже шороху навели. Ночью приезжали менты и какие-то в гражданке. Всё расспрашивали, мигрантов проверяли.

̶   А что это они так взбодрились? Никто заявления не писал.

̶   Говорят, губер на личном контроле держит. Попахивает межнационалкой.

̶   Ага, ему делать больше нечего, кроме как за шабашниками на базаре следить. Тут вон опять МЧС   сообщало, что беспилотники прилетали. Объявляли срочную эвакуацию.

̶   Это же фейк. Туфта, короче! Потом из МСЧ сообщили: «Не доверяйте фейкам! Не поддавайтесь провокациям!». Вот, читай…

̶   Зачем мне читать? Я не читатель, мне эту халабуду надо доделать, да торговать надо. О, кажется, это ко мне…

Меж нестройных пёстрых рядов осторожно продвигалась «Газель» с пирамидкой стёкол в кузове.

̶   Правду Кабан сказал,   ̶  слегка удивилась Марья.

̶̶   Кто-кто?

̶   Дед Пихто!

̶   Э, женщина Марья, говоришь мат-перемат! У нас не положено.

̶   А мы здесь у нас, а не у вас,   ̶   огрызнулась торговка.

Тут Марье как раз позвонила Белла. Удивила Марью: второй день подряд звонит первая.

̶   Мам, ты уже на рынке? Я сейчас подъеду.

Марья ещё больше удивилась:

̶   Что случилось?

̶   Приеду, расскажу.

В это время Роман отдыхал в своей маршрутке на приколе у железнодорожного вокзала. Листал ленту новостей в телефоне. Уж слишком часто беспилотники залетают. Их наглость Романа просто бесила.

А Ивана бесил старший сын Мелиоратора, с кем тот приехал посмотреть недостроенный дом мастерового. Такой же статный, видный   ̶   вылитый отец. Он без особого энтузиазма отнёсся к идее старика купить дом в райцентре.

̶  Батя  и зачем тебе на старости лет заморачиваться? У тебя на хуторе отличный дом. Там тебя все знают, уважают.

̶   Я не заморачиваюсь. А покупать мне дом или нет, сам разберусь. Ты лучше внимательнее смотри, как там внутренняя отделка?

̶   Так ты ещё и свой не продашь, кто в вашей глухомани захочет жить?

̶   А почему окна не вставлены?  ̶   обратился старик к Ивану, пропустив   мимо ушей слова сына.

̶   Загвоздка вышла,  ̶  пояснил мастеровой.  ̶   Сначала я хотел деревянные   рамы. Потом решил ПВх. Я сам собирался вставлять. Но вот руку порезал.

̶   Отец, что-то я не совсем понимаю, для чего тебе два дома? – насторожился старший сын Мелиоратора.

̶   Что ты завёл: для чего, для чего?..

Старику явно не хотелось говорить, для кого он присматривает дом.

̶   Так, я, кажется, понимаю,   ̶   нараспев произнёс старший сын.

̶    Вот и хорошо, что понимаешь. Значит, мне не надо объяснять.

̶   У тебя нас трое детей, шестеро внуков! Что, некому помочь?

̶   Никто из вас последний кусок не доедает. Давай не здесь выяснять.

̶   Не делай этого хотя бы ради памяти матери.

̶   Мать знала…

̶    Отец, подумай хорошо. Не позорь нас… Если что, нам придётся обращаться в суд, чтобы признать тебя недееспособным вследствие психического расстройства. Понимаешь?

Ивану было неудобно слушать выяснения отношений. Он вышел из дома во двор.

Потом старший сын Мелиоратора решительно выскочил из дома и бросил Ивану:

̶    Не вздумай ему продавать. Видишь, он невменяемый, недееспособный…

̶    Зато ты, вижу, сильно дееспособный.

Тот со злостью хрястнул калиткой и уехал. Мелиоратора на хутор Иван отвёз сам. Долго молчали…

 

 

3. Про внебрачного сына Эдуарда, забытые похороны и обнаруженное взрывное устройство

Василий Яковлевич заговорил первым. Видно, что ему хотелось выговориться, снять с души камень.

̶   Сколько у тебя детей, Иван?

̶   Я ж говорил, трое.

̶   У меня вот тоже трое, если не считать Эдуарда. А как я не буду его считать, если это моя кровь?! И родился он по любви.

̶   Но ваш старший сын, кажется, по-серьёзному намерен подавать в суд заявление, чтобы вас признали недееспособным.

̶   Я в любом суде докажу свою дееспособность. Конечно, позорища на весь район не хочется.

̶   Понятно. Вы человек известный.

̶   А сам-то, если продашь дом, вернёшься на хутор?

̶   Вернусь.

̶   Обоснуй.

̶   Чужие здесь, в райцентре, все… Вот вчера женщину со второго проулка хоронили. Онкология. В парике ходила. Моя ровесница.

̶   Ну… бывает и на хуторе умирают. Со всеми это произойдёт.

̶   Дело не в этом. Я не пошёл на похороны. Забыл, представляете? Разве мог я забыть, если бы на хуторе сосед умер?

̶   Мёртвым всё равно, кто на похороны пришёл, кто не пришёл. Я не верю в загробный мир.

̶   Мёртвым, может быть, и все равно. А живым не всё равно. Вот как представлю, что буду лежать в гробу в новом доме. А соседи забыли на похороны прийти! Да и никого я там не знаю. И меня никто не знает. А дети пока приедут из Москвы…

̶   Иван, тебе сколько лет?

̶   Сорок  девять.

̶   А мне семьдесят пять. Это я должен думать о смерти. Но я не думаю.

̶   У меня на хуторе всё есть. Скотины полный баз. Птицы как грязи. У моей жены рука лёгкая… Все цыплята-утята-индюшата естественным путём вылупляются. Без всяких инкубаторов. Инкубатор, это, считай, как из пробирки.

̶   Патриархальщина…  А я вот своих детей на хуторе не удержал. Это да… У всех троих по два высших образования, по одной комнате и единственный ребёнок на всех. Слава богу, дочка сподобилась. И тот кесарёнок. Но назвали Иваном.

̶   Да… А потом жалуемся, что конкурирующий этнос нас вытесняет, мигранты на рынках, а теперь и на полях. Зато наследство не будут делить, как у меня. — Невесело засмеялся бывший директор.

̶    Разве что это…

̶    Потому я хочу, чтоб всем поровну. При моей жизни.

̶   Этот ваш сын младший знает про вас? Вы с ним общаетесь?

̶   Общаемся, обещал приехать этим летом. А может, я к нему…

̶   Как нашли друг друга?

̶   А я его и не терял. Всё время помогал, чем мог. Говорит, вроде не в обиде.  А у меня на душе тяжело.

̶   Всё будет хорошо. Ну, поехал я, мне ещё на перевязку успеть. Видите, сочится кровь.

̶   Вижу, давай, поезжай. В общем, дом никому не продавай. Только мне. По цене сговоримся.

В райцентр Иван возвращался короткой дорогой по «шёлковому пути». Думал о заиндевевшей женщине, которую не проводил в последний путь, и о её, блин, племяннице, ядрёной молодке. Вот засела заноза…

А об Иване думала Марья. Мастеровой оказался не закодированным алкоголиком, как она поначалу предполагала. Но сам себе на уме. Это, видно, и стало причиной разборок, в которые он влип. А рикошетом досталось и Марье. Всегда кто-то кому-то где-то переходит дорогу. Вот и он перешёл, да, видно, не рассчитал свои силёнки.

Рабочие на рынке у павильона быстро и бережно разгрузили стекло. Их было двое. Явно неместные. Перебрасывались короткими фразами на неведомом певучем языке. С Марьей не говорили. Позвонил Кабан:

̶   Работяги работу работают?  ̶   спросил тот.

̶   Работают.  Мы по цене так и не договорились.

̶   Это подарок от фирмы. Так сказать, за моральный ущерб.

Марья поколебалась. Кабан отключился. «Ну, за ущерб, так за ущерб»,   ̶  согласилась Марья. Действительно же, натерпелась она этого морального ущерба.

Торговка стояла поодаль и ловила себя на мысли, что работники с певучим говором всё делают быстрее, чем Иван. Может, потому что вдвоём и молодые, может, потому что Иван делал всё «с чувством, с толком, с расстановкой». Стало почему-то обидно за Ивана.

̶   Мам, привет!  ̶   внезапно возникла Белла.

̶   О, дочь, откуда ты?

̶   Этот раз не с работы.

̶   А откуда?

̶   Всё по порядку. Я на пять сек. Короче, ваше «кино» с улицы разбитых ларьков смотрели внимательные зрители.

̶   Я его ещё и сама не смотрела. И не хочу. Как вспомню это побоище   ̶   дрожь берет.

̶   Мам, если тебя будут о чём-то спрашивать, скажи, что ничего не знаешь. Пусть сами разбираются.

̶   Я и так ничего не знаю. Налетели, как стая шакалов, накуролесили и разбежались.

Рабочие, говорившие на неведомой Марье певучем языке, завершили стеклить одну сторону.

̶   По цене договорилась, не обдурят?

̶   Хозяин сказал, что подарок от фирмы. Типа, за моральный ущерб.

̶   Никаких подарков от фирмы. Узнай, сколько, и расплатись.

̶   Ладно, Ивану позвоню,   ̶  Марья в душе обрадовалась, что есть повод обратиться к мастеровому.

̶   Всё, я побежала, вечером созвонимся.

̶   А прибегала зачем?

̶   Затем и прибегала, чтобы предупредить: ничего не знаю, ничего не скажу…

̶   Отец как?  ̶   вдогонку спросила Марья о Симпозиуме.

Дочь или не расслышала, или…

«Деловая такая,   ̶  с удовлетворением подумала о дочке Марья.  ̶   Заботится обо мне».

Она сразу же кинула гудок Ивану. Не ответил. Написала эсэмэску. «На перевязке»,   ̶  пришёл от него ответ.

̶   Сколько работа и стекло стоят?  ̶   отправила Марья голосовое сообщение, а сама подумала: «Если на перевязке, то как пишет эсэмэску»?

Через время пришёл подробный расчёт: что сколько стоит.

«Наверное, не хочет говорить,   ̶  подумала Марья.  ̶   Ну и фиг с ним!». Ответила ему: «Ясно».

Работяги завершили остекление. Вышло, конечно, симпатично.  Хоть новоселье отмечай!

Марья переслала Кабану расчёт работы, который сделал ей Иван, и положенную сумму. Вот так!

Всё, домой! На старомодном трамвае по историческому маршруту «базар  ̶   вокзал» Марья добралась к месту причала маршруток. Проходя мимо газетного киоска, она краем глаза увидела за стеклом … божницу. Да, да, полочку для иконок. Давно она хотела именно такую, простую, без излишеств. А то на маркетплейсе купила, но она какая-то… раскудрявая-резная, что ли.  Как-то несерьёзно. Да, иконы надо точно убрать с книжной полки. И книги там несерьёзные – женские романы. Марья, правда, сто лет их не читала.

̶   А можно вот это?

Киоскёрша удивлённо посмотрела на Марью и протянула энергетический напиток.

̶   Да нет же, не эту гадость. Вот, подставку под иконку.

̶    О Господи. Извините,   ̶   виновато улыбнулась киоскёрша.  ̶   А я поду-мала: ну сильно продвинутая женщина.

̶   На читателя газет я не похожа,   ̶   обе женщины понимающе улыбнулись.

̶   Киоск хоть газетный, но продавать приходится всё. Молодёжь энергетики покупает, старики – прессу. Вот даже такой необычный товар торговый агент предложил.

̶   Надо расширять ассортимент. У меня вон овощной ларек, а попробовала вьетнамскую косметику. Вроде бы пошла.

̶   Мне, наверное, тоже надо косметику.

Марья, довольная покупкой, но слегка обеспокоенная будущей конкуренцией по части косметики, пошла на остановку маршруток.

«Упс!»  – удивилась торговка, увидев на посадочной площадке «Газельку» баламута Романа.

Баламут, распахнув водительскую дверь, сосредоточенно  смотрел в телефоне. Видно, что-то писал. Аж губами шевелил. А писал он в отдел комплектования и кадров Росгвардии?

Почему Ромка всё-таки загорелся разузнать подробнее о контракте? Он понимал, что шанс восстановиться на службе у него невелик. Про Мересьева это только замполиты и психологи рассказывают. Всё-таки травма у Романа серьёзная, а обуза в войсках не нужна. Но у него в мозгу засели слова этой песни, которую батя спел вчера под гармошку:

«Чёрная роза – эмблема печали –

                               Старый отец шёл за сына на бой.

                               Стрелы стальные – в заветном колчане,

                            Роза истлела – цветёт зверобой…».

Про розу и зверобой – это красивости. А вот «…старый отец шёл за сына на бой»  –  здесь есть над чем задуматься.

Выходит, как сказал вчера древний трудовик, пора и старикам? «Логика в этом есть, – попробовал трезво рассуждать Роман. – Они уже пожили прилично. А кто жил неприлично, так можно красивую точку поставить в некрологе: «Геройски погиб в зоне СВО, выполняя боевые задачи». И детям-внукам денежка нехилая, и завершение биографии героическое. Хотя, конечно, какой толк от этих старпёров на войне?  У них в части, когда Роман служил, даже сорокалетние на марш-бросках выдыхались моментом.

А тут старики – «на бой за сына». Или вместо сына. Роману стало совестно перед полуслепым Мелиоратором, усатым трудовиком, перед Леонидом Ильичом – Дарьиным отцом. Конечно, перед своим уже немолодым отцом. Выходит, он посылает вместо себя на войну их? «Что я –  полный моральный урод? Так! Всё-таки точно надо узнать: есть шанс или нет. Если нет, со спокойной совестью буду рулить на «Газельке» из пункта А в пункт Б. Или, может, пойду учиться на механика протезно-ортопедических изделий. А что, полезное и прибыльное дело. И потребность растёт. Только бы вот к своему протезу привыкнуть».

Если скажут да, тоже хорошо, размышлял Роман. Но надо как-то с Ниной связаться. Официально оформить брак, пусть и фиктивный. Ну, если что… И сыну льготы хорошие, когда пойдёт учиться. Понятно, что Дарья в его сторону и не посмотрит. Потому надо с Ниной восстановить контакты. Сын ведь общий растёт у них. И перед дедами не совестно будет.

Маршрутка постепенно заполнилась. «Ну поехали уже, водитель. Время вышло», – подал голос кто-то из пассажиров.

Марья, которая была довольна покупкой, всё-таки тревожилась за Романа. Вдруг опять что-то у него переклинит, начнёт быковать на посту. А гаишники Романа рано или поздно подловят. Как это его до рейса допустили? Наверное, отмазался.

Роман завёл машину. Марья решилась осторожно спросить у водителя:

– Ну ты как?

– Как в Кокандском ханстве…

Марья была озадачена. Как в Польше она слыхала: «У кого больше, тот и пан». А как в Кокандском ханстве – нет.

Проехали изумрудную от майского буйства зелени Холмогорую. Между увалами сияло серебряным слитком озеро – Умывальная чаша.  За поворотом – злополучный пост ГИБДД. Если утром шлагбаум был открыт и пост казался осиротевшим, то сейчас под сенью маскировочной сетки сидели на лавочке несколько полицейских. Там же молоденький белобрысый кинолог с лабрадором, которого позавчера прапорщик-гаишник назвал «ламборджини».

Собака забеспокоилась. Кинолог без особого рвения направился к маршрутке. Роман не сильно напрягся, сразу вместе с путевыми документами извлёк «Памятку по обеспечению антитеррористической безопасности на транспорте».

– В салоне тоже имеется, – упредил водитель лишние вопросы, довольный, что среди полицейских не было того зловредного прапорщика, из-за которого начался весь сыр-бор.

Умная собака «ламборджини», которую кинолог ласково называл Юной, тянула своего хозяина, перебиравшего документы, к задним дверям «Газельки».

– Юна, будь человеком. Не суетись!

Собака с человеческими глазами, однако, усиленно виляла толстым хвостом и тянула полицейского за собой.

–  Ну пошли, – нехотя согласился кинолог. – Водитель, откройте задние двери, – последовала просьба.

– Начинается Кокандское ханство, – поняла по-своему Ромкину присказку Марья. – Я же сказала, что они отыграются. Смотри, чтобы ещё наркотики не подкинули, – шепнула она Роману.

Тот что-то по-народному трехэтажно буркнул, но заднюю дверь открывать пошёл.

Служебная собака восторженно крутила хвостом и совала нос под обшивку. Роман стоял рядом:

–  Что это она веселится?  На «ха-ха» пробило, что ли?

–  Здесь взрывчатка, – не очень уверенно сказал кинолог. –  Эта собака не может ошибиться.

– Всем покинуть салон, – дал команду пассажирам другой подоспевший полицейский.

Народ возмущался, вместе со всеми – Марья:

–  Так и знала, что они на Ромке отыграются.

А полицейские уже докладывали по инстанции:

– Есть подозрение, что обнаружен взрывоопасный предмет!

– Вы что к парню пристали, – попыталась заступиться за Романа Марья. –  Народ, что молчим?  – обратилась она к пассажирам.

Полицейские реагировали по-своему:

– Всем удалиться из взрывоопасной зоны. Вон туда, за бетонные блоки.

– Что у вас за игрульки такие! Мы пожилые люди.

– Граждане, соблюдайте спокойствие! – призвали всех полицейские, которые, похоже, и сами не слишком верили в террористическую угрозу.   –  Специалисты для обезвреживания взрывоопасного предмета уже вызваны. Всем отключить мобильные телефоны!

– Может, эфэсбэшники проводят контрольные мероприятия?

Роман сначала тупо злился. Потом был обескуражен. Но затем стал выстраивать логистическую цепочку: наездники – «Зилок» Бедолаги – новая дверь – самодельное взрывное устройство… Пазл, кажется, складывался…

 

4. Про скелет в шкафу, талант гаишника и любовь главы хутора к Лёнчику 

Прилежная студентка Дарья, опоздавшая на отечественную культурологию, похоже, сегодня вообще выпала из реальности. На следующей лекции она физически присутствовала, но явно витала за стенами аудитории. Дарья буквально разбегалась мыслями в разные стороны.

Тут Умище вопрошал: какие могут быть современные межнациональные конфликты и проблемы их урегулирования? А Дарья конфликтовала сама с собой – внутриличностный конфликт, понимаешь ли.  Она также мысленно спорила с матерью, которая уже теперь не Угрюм-река, но и не Певунья, а… А кто? Какие ещё у матери в шкафу скелеты? Дарья боялась широко улыбающихся этих скелетов в фанерных шкафах, звончато побрякивающих фалангами пальцев. Ух, как же она не любила эти пресловутые страшилки и ужастики! Но сегодня – это не мультики, а тяжеловесное реалити-шоу. Это сгущающая кровь и путающая логику история её незаконнорожденного брата Эдуарда.

Он был детдомовцем или у кого-то воспитывался? Мать ничего не говорила об этом, да вообще о нём, Эдуарде  –  всему своё время. Если детдомовский, то они как волчата загрызают слабых, и как шакалята – пресмыкаются перед сильными. Так почему-то думалось Дарье…

Хотя это не только за стенами детдома. Везде одинаково, но не так наглядно.  Вроде бы благопристойнее, всё в кружевах, рюшечках и атласных упаковках. А суть та же.

–  Дарья, что с тобой? – староста пихнула её в бок.

–  Конкуренция за любовь и внимание родителей волнуют.

–  А я думаю, что ты вся как светофор. То красными пятнами покрываешься, то зелёными.

– Сейчас ты тоже покроешься пятнами и матами, –  Дарья испытующе посмотрела на старосту. – Спроси у своей матери: зачем она твоего старшего брата оставила в роддоме?

– Ты что, стебанулась? – староста вытаращила глаза. – У меня нет старшего брата. Я вообще одна у мамы с папой.

– Спроси свою мать сейчас же, по телефону! – настаивала Дарья.

– Если старосте группы и лицу, восседающему рядом с нею, не интересны методы разрешения межнациональных конфликтов. Они могут покинуть аудиторию, – изрёк Умище, обращаясь к спорщицам.

–  Пока есть нации, конфликты будут всегда! – выпалила Дарья настоящую крамолу, продолжая мысленно конкурировать с Эдуардом за внимание матери.

– Нет, нет…  Мы не против межнациональных конфликтов, – невпопад пролепетала староста.

– Покиньте аудиторию! Вы как политологи уже вынесли себе приговор.

– Извините, но мы тут как раз поспорили по поводу путей разрешения межнациональных конфликтов.

– Не заставляйте себя ждать! – Умище был непреклонен.

Дарья и староста с позором аудиторию покинули.

– Слушай, Дарья, ты что такая проблемная стала? И ещё меня подставляешь.

– Ты всё-таки спроси свою маму, зачем она в детдоме оставила твоего старшего брата?

–  Ты что-то знаешь, или конкретно погнала?

– Я много чего знаю, но ещё большего не знаю. Всё, разбежались.

Дарье стало жалко старосту. Она ей записала на диктофон и скинула отечественную культурологию, а Дарья в ответку загрузила её своими проблемами. Наплела девчонке про её старшего брата. А та, кажется, конкретно загрузилась. Вот хохма будет, если староста начнёт свою мать терзать насчёт сданного в детдом ребёнка. Незаконнорождённого или с ментальными нарушениями. Дарья поняла, что такая её шутка – это полный зашквар.

Ну а каково ей, Дарье, у которой действительно есть старший единоутробный брат?! И о нём ничего не известно?! У этого старца, бывшего директора школы, напрямую спросить, что ли? А вдруг откроется, что и она сама дочь Мелиоратора? Эта крамольная мысль слишком цепко угнездилась у Дарьи в мозгу, чтобы её можно было вышибить одной материной оплеухой. «Какая ж ты паршивка. Как ты мерзко думаешь о матери! Не делай родному человеку гадостей!», –  обратилась она мысленно сама к себе.

Дарья поймала себя на том, что невольно движется на звуки гитары. Невдалеке кучковались подростки. Взгромоздившись на лавочку с ногами, они бренчали на гитаре. Подошёл наряд полиции. Старший сказал:

– Слезьте с лавочки и не издевайтесь над инструментом.

–  А то что?

–  А то заставлю по-настоящему учиться играть на гитаре. До кровавых мозолей на пальцах.

̶   А вы, товарищ прапорщик, сами, типа, виртуоз?

̶   Ты и в званиях разбираешься? Да, я, типа, того. Виртуоз в прошлом.

Дарья подошла поближе и узнала… прапорщика. Да, конечно, это тот гаишник, который сцепился на посту с Романом!

М-да… Дела… А майор слово сдержал   ̶   мелкотравчатого коррупционера перевели в другое подразделение. И даже в другой город. Хотя у них система-то одна.

Между тем прапорщик взял гитару и провёл пальцами по струнам.

̶    Расстроенная,   ̶  констатировал он.

Дарья подумала, что это причина не играть. Но нет, прапорщик покрутил колковый механизм гитары, прислушался, взял пару аккордов и… запел. Густой глубокий голос как-то не вязался с его худощавой сутуловатой фигурой:

«Здесь, над прудом, в убранстве золотом  

                                Мой сад встречает пасмурную осень. 

                               А ты покинула мой скромный дом, 

                              А ты уехала в край стройных сосен. 

                           

 Я в сердце заглушаю боль

                              И грусть-печаль гоню долой…

                            А я приеду за тобой,  

                            А я верну тебя домой! 

 

                          Ты думаешь, конечно, обо мне, 

                         Я знаю, хочешь от меня поступка, 

                         Я не на белом прискачу коне, 

                        А просто в дверь твою войду без стука. 

                                   

                                     Я в сердце заглушаю боль

                                 И грусть-печаль гоню долой…

                                 А я приеду за тобой,  

                                 А я верну тебя домой!  

 

                             Я снова утону в глазах твоих  ̶   

                            Мы чудным образом вдвоём спасёмся.  

                           И щедрый сад в убранствах золотых 

                           Подарит нам обоим слиток солнца!..  

 

                                    Я в сердце заглушаю боль

                                 И грусть-печаль гоню долой…

                                 А я приеду за тобой,  

                                 А я верну тебя домой!».  

̶   Офигеть!..  ̶   выдал юный владелец гитары, разбирающийся в специальных полицейских званиях.

̶   Как-то так,    ̶   сказал скромно прапорщик.

Дарья не сдержалась и зааплодировала, несколько человек, остановившиеся послушать песню, тоже присоединились. Подростки были в афиге.

̶   А ещё?

̶   Я на службе, не положено.

̶    Вопрос можно?   ̶   Дарье не хотелось портить невероятное впечатление, но она не могла не спросить: не он ли позавчера был на посту ГИБДД? В то же время так хотелось услышать, что она ошиблась. Дарья начала осторожно:

̶   А вы случайно не в ГИБДД служите, в Привольном отделе?

̶   Да… Сейчас в командировке. В батальоне ППС недокомплект. А почему вы спрашиваете?

̶   Был инцидент…

̶   Понятно. Я уже давал разъяснения по этому инциденту. Вы, собственно, кто?

̶   И у вас есть сын с проблемами?   ̶   вопросом на вопрос ответила Дарья.

̶   У моего сына нет проблем. У него ДЦП, мы справляемся,   ̶   полицейский упёр свой серый взгляд в переносицу Дарьи, та поспешно опустила глаза.   ̶    Слушайте, а почему я должен отчитываться перед вами? Если есть вопросы, не касающиеся моей личной жизни, готов ответить.  Нет, до свидания.

̶   У вас такая проникновенная песня. Очень личная.

̶   Я так понял, это вы общались с нашим замполитом?

̶   Я… Но при других обстоятельствах. Вы же понимаете.

̶   И он вам про меня всё рассказал. Жалостливый… Как вы меня нашли, зачем?

̶   Я случайно. Песню услышала. Очень понравилась.

̶   В мире нет случайностей. Короче, девушка, у наряда есть маршрут патрулирования. Я старший наряда. Мы должны нести службу неотлучно, от маршрута не отклоняться. До свидания.

̶   Так вас с сыном бросила жена?

̶   Она уехала. А вы беспардонная!

̶   Я вами восхищаюсь.

̶   Не надо. У нас с сыном всё хорошо. В отделении дневного пребывания для детей-инвалидов все условия. И вообще. Я не люблю, когда мне лезут в душу.

̶   Тем более, когда в неё плюют,   ̶  продолжила Дарья.  ̶   Простите…

Дарья пошла дальше по аллее деревьев-ампутантов. В этом мае они так мощно дали побеги и так искусно скрыли свои култышки, что оставалось только восхищаться совершенными формами их крон. Дарья искала в этом какие-то символы и тайные знаки. Пока не находила.

Она дошла до администрации губернатора. И что? Зайти, поинтересоваться у столоначальницы судьбой своего обращения к губернатору? Но есть порядок прохождения документов. Есть регламент. Бюрократка спросит у Дарьи: «А вы в своей академии цивилизации разве не изучали порядок организации работ по делопроизводственному обслуживанию?».

Из здания администрации повалил представительный народ. Видно, окончилось какое-то совещание.

̶   Заколебали эти бюрократы,   ̶  возмущалась монументальная дама, пытаясь запихать ворох бумаг в папку с партийной символикой.  ̶    Учат меня, как проводить выборы. Я за тридцать лет столько их напроводила…

Дарья узнала в монументальной даме вчерашнюю начальницу хутора  с погрузки гуманитарки.

̶   Здрасьте, Валентина Ивановна!

̶   Привет, красавица. Ты откуда меня знаешь?

̶   А вы вчера гуманитарку привозили от пекарни «Белый хлеб».

̶   Ну да. Ты меня ещё фотографировала.

̶   Ага…

̶   А ты что, тоже на этом совещалове была?

̶   Нет, мимо проходила. Я с учёбы, сейчас на маршрутку и домой.

̶   Давай подвезу.

̶   Если можно, до жэдэ-вокзала…

̶   Садись. Вот моя «Нива»-проходимка. Как раз для наших непроходимых дорог. Давай уж до райцентра. Всё равно по пути.

̶   Ой, классно!

̶   Поехали. Два часа трястись. Хоть узнаю, чем молодёжь дышит.

«Прикольная тётка,   ̶   подумала Дарья.  ̶   Но громкоговоритель. Опять же, тридцать лет в местной власти. Нехило. Не парламент, конечно, но всё же». Дарье как-то неловко стало, что отец когда-то назвал свою землячку Сиримаво. Она сначала не хотела признаваться, чья дочка, а потом не выдержала:

̶   А папа мой вас знает.

̶   Меня весь район знает,   ̶   без ложной скромности  сказала Валентина Ивановна.  ̶   А кто твой папа?

̶   Ваш одноклассник, Леонид Ильич.

̶   А, Лёнчик! Любовь моя в десятом классе. И после десятого,   ̶   весело сказала Валентина Ивановна.

Ничего себе, напряглась Дарья. Сейчас выяснится, что у неё есть не только единоутробный брат Эдуард, но и единокровная сестра Катерина, допустим.

̶   Ух, какой парень был. Огонь! И башковитый, и рукастый…

̶   Он и сейчас такой,    ̶  Дарья прямо-таки загордилась папкой, но что-то ревность взяла за мать.

̶   Я, между прочим, ждала его из армии. И дождалась ведь! Правда, у него после Афгана проблемы были. И роста своего невеликого он стеснялся. А жаль. Не сложилось. Потом мне ещё придумал кличку   ̶   Сиримаво Бандаранаике. Нет, чтобы Екатерина Вторая или Индира Ганди… Может, ты слышала?

̶   Не, про вас не слышала,  ̶    слукавила Дарья.    ̶    Но знаю, какая-то знатная тётка.

̶    Ну, да знатная. Первый премьер министр женщина, еще до Индиры Ганди. Так-то конечно, почётно быть Сиримамо, но сама посуди, что люди скажут.

̶    Люди всегда что-нибуть скажут,   ̶  ответила Дарья и вспомнила, что им на лекции сказал как-то Умище:   ̶   Если о тебе не говорят, значит, ты ни для кого не представляешь интереса.

̶    Это точно… Привет передавай Лёнчику обязательно. Вообще-то, надо встречу одноклассников организовать. Вот после выборов как замутим!

̶   После выборов, да!   ̶   согласилась будущий кандидат в депутаты парламента региона, хотя понимала, что встречи как раз надо проводить перед выборами. Ещё Умище на лекциях говорил: надо произвести неизгладимое впечатление до дня выборов, расположить электорат. Но Валентине Ивановне зачем это нужно? Она и так всех на хуторе впечатляет.

А вот Дарье следовало бы для своих избирателей проводить встречи. Но это потом, а сейчас возможному юному парламентарию подумалось о… любви. Вот Сирина, оказывается, папу Дарьиного любила, а папа до сих пор любит её мать, которая Угрюм-река. Хотя какая там любовь может быть в таком возрасте? А мать, когда была Певуньей, любила Мелиоратора, да и он её. А ещё маму любил псевдо-Вертинский. У Диашки есть какой-то Вася из техникума. Даже плоская, как клавиатура, торговка Марья, похоже, любит шабашника Ивана. (Это Дарья ещё не знает, что торговка Марья любит кандидата философии Симпозиума, который в их академии Умище. А шабашник Иван запал на ядрёную молодуху). А прапорщик полиции с ДЦП-сыном любит бросившую его жену. Надо же! Да ещё какие песни ей посвящает: «…А я приеду за тобой. А я верну тебя домой!». Маршрутчик Рома, кажется, неравнодушен к самой Дарье. Но это не вариант. К тому же он, как оказалось, инвалид.

Ну а что же Дарья? Почему она никого не любит? Такая вся из себя красавица с роскошными волосами, с резным античным профилем. Где её любовь?

У Валентины Ивановны зазвонил телефон по громкой связи:

̶   Внимание! Говорит единая дежурно-диспетчерская служба района. К сведению всех глав сельских поселений! По пути следования по маршруту «Статград   ̶   Привольный» в рейсовом микроавтобусе при досмотре на посту ГИБДД «Дальний» обнаружено самодельное взрывное устройство. На месте происшествия работают представители ФСБ, МВД, МЧС. Всем главам поселений при возникновении ситуации террористического характера действовать согласно имеющейся инструкции. Внимание! В связи с имеющейся террористической угрозой маршрут следования транспорта из Статграда  в Привольный  изменён. Транспорт направляется в обход, через хутор Вольный.

̶   Вот это поворот!   ̶   Валентина Ивановна остановилась, отключила громкую связь.  ̶   Кто-то слишком заигрался в войнушку…

Дарья начала судорожно набирать Ромкин номер телефона. По времени   ̶   это как раз должна быть его маршрутка. Телефон молчал.

Написала папе. Он ответил: «Паникёры – лучшие помощники врага».

 

5. Про героиню Юну, не взорванную Марью и звонок от возлюбленного из юности     

Марья оставалась за бетонными блоками вместе с другими пассажирами злополучной «Газельки». Никто уже не гадал: настоящее взрывное устройство нашли или муляж. Все поняли по озабоченным лицами многочисленных ответственных товарищей при погонах и без них, что всё по-серьёзному. Могли бы и взлететь, если бы адская машинка по чьей-то команде или самопроизвольно сработала.

Марья всегда старалась занять место на заднем сиденье. Может, это взрывное устройство имело какое-то магнетические свойство влиять на живой организм? Но на этот раз торговка сидела позади от водителя, кстати, на излюбленном месте заиндевевшей женщины, которую вчера похоронили. Хотя «отряд не заметил потери бойца»…  Но и на этом вакантном после заиндевевшей женщины месте у Марьи не было шансов, если бы адская машинка сработала. Ни у кого не было: по рядам ответственных лиц прошуршала информация о тротиловом эквиваленте взрывного устройства. Без шансов…

Марья, которая могла бы взлететь пару часов назад к праотцам на небеса, вдруг… залюбовалась собакой с человеческими глазами. Наверное, такая компенсаторная реакция на смертельную угрозу.

– Красивая, зараза! Будто перманентный макияж сделала.

– Ну, женщины, конечно, про красоту. А вы обратите внимание, какие умные глаза! – с гордостью комментировал белобрысый инспектор кинологической службы.

– Красота и ум у собаки не исключают друг друга. Она же не женщина.

Героиня сегодняшнего детектива Юна обнюхала всю пассажирскую рать и всю кладь. Ничего криминального не нашла.

– У неё ещё на алкоголь и никотин реакция отрицательная, –  пытался пошутить кинолог.

Мужики отреагировали адекватно, не посчитав пиво, выпитое пару часов назад, за алкоголь. А Марья хотела выбросить пачку сигарет с ментолом, которые, впрочем, не курила, а просто окуривала своё жилище, но её упредили:

–   Не надо так буквально всё понимать,    ̶    младший инспектор-кинолог, конечно, важничал.

Хотя он, разгильдяй, скрыл, что Юна ещё в прошлый раз, когда был инцидент с прапорщиком и этим водителем, рвалась обследовать «Газельку». Все посмеялись: мол, такая реакция на коррупционные проявления.

Потом на следующий день, когда Роман приехал к отделу полиции для встречи с замполитом, собака со сверхъестественным нюхом метров за десять от машины учуяла что-то неладное и тоже вела себя беспокойно. Но в тот раз всех подорвали по тревоге – беспилотники пытались пробиться к аэродрому.

Как раз тогда Роману не удалось поговорить с замполитом. Хотя это ничего бы не поменяло. Сегодня Романа увезли для дальнейшего выяснения обстоятельств. Остальных пассажиров на дежурном микроавтобусе отправили в райцентр.

Вернули телефоны и рекомендовали не болтать лишнего. Хотя информация уже гуляла по всему району. У Марьи были пропущенные звонки от Беллы и Ивана. Дочка прислала голосовое: «Мам, что у вас? Сообщи, как будет возможность». Марья сразу же отписалась: «Все нормально. Живая. Подробности потом».

Иван, видимо, не знавший о найденной взрывчатке, спрашивал про Кабана, вставили ли стекла, расплатилась ли она.

Блин, Марья только что, можно сказать, с того света вернулась, а он про остекление!  Хотя молодец, что побеспокоился. А может, у него свой интерес.

«Все нормально, ̶   ответила Марья Ивану.  ̶   Подробности потом».

На конечной остановке, где всех «неподорванных» высадили, к Марье подрулили таксисты, зазывая с комфортом отвезти её в любую точку района.

Марье не хотелось возвращаться в пустую квартиру, хотя у неё в упаковке ждала своего часа божница, приобретённая вместо энергетика в газетном киоске.

«А поеду я к матери,  ̶    вдруг решила Марья.  ̶    Сто лет не проведывала. Хотя поздно уже. Вечные гонки. Так взорвут, и не успеешь с родными поговорить».

Скоропалительный таксист залупил несусветную цену.

– Слушай, я с того света вернулась, а ты меня хочешь ограбить.

– В каком смысле?

– Нас вон чуть не взорвали.

– Так ты с той маршрутки? Понятно. Куда тебе?

– На Вольный хутор. Мать волнуется.

– За полцены отвезу, садись. Таксисты тоже люди.

Марья, конечно, сомневалась насчёт того, что таксисты тоже люди. Но на этот раз пришлось поверить.

–  И что там у вас взорвалось?

–  Как раз не взорвалось. Если б взорвалось, не катал бы меня!

–  А что не взорвалось? Какой тротиловый эквивалент?

–  Давай помолчим про экви… как его. Ты ж говорил, что таксисты тоже люди.

– Ну помолчим. Я ж сказал, за полцены.

Раздался звонок от Беллы.

–  Мамочка, что у вас случилось?

Белла впервые, кажется, с детсадовских времен, так её назвала: «Мамочка…».

–  Доченька, все обошлось, все живые, ничего не взорвалось.

У Марьи хлынули слезы. То ли от того, что ничего не взорвалось, то ли от того, что Белка назвала её мамочкой.

Белла тоже плакала в трубку. Марья едва успокоилась:

–  Сейчас еду к бабушке на хутор. Позже созвонимся. Связь плохая.

– Хорошо, мамочка, –  Белла ещё больнее надавила матери на слёзные железы. Марья захлебнулась и отключила связь.

Белка так называла Марью только тогда, когда приходилось её оставлять в детсаде на пятидневку: «Мамочка, не оставляй меня». Это была трагедия! Потом садик закрыли. Белка воспитывалась при прабабушке, которая, кстати, ездила с зятем-зэком к Симпозиуму на разборки.

Затем Марья стала челночить по всей стране, тюль продавать. А мать Пелагея в это время гнала погонные метры гардинно-тюлевого полотна. Все также как ударник коммунистического труда и кавалер медали «За трудовое отличие». Только труд уже не коммунистическим был. И расплачивались за него тюлем. И вот теперь: «Мамочка».

«Господи, сколько же я этому ребенку не додала, – корила Марья себя. – Как же я…».

– Ну,  приехали в твой хутор Вольный, вечно недовольный, – сказал таксист, который был человеком. –  Что плачешь, живая ведь. Вот если бы взорвали, тогда…

– Если бы взорвали, слава Богу, есть кому обо мне поплакать. Сколько с меня?

– Полцены, как договорились. Таксисты тоже люди, –  с гордостью за свой поступок произнёс водитель. –  Раз не взорвали тебя, радуйся!

В приземистом домике, в котором жила ещё Марьина бабушка, светились все окна.

Марья отомкнула калитку своим ключом. Потом входную дверь:

–  Мам, ты где?

–  Здесь я.

–  Что у тебя везде свет горит?

–  Что-то страшно стало одной, –  Белка звонила, всё рассказала. –  Поплакала вот над фотографиями, над грамотами, над газетными вырезками, над жизнью своей.

–  Что-то нас всех сегодня на слезу прошибло. Как я устала. Чаю попьём?

–  Тебе надо нормально поесть, да и выпить не помешает, стресс снять. Вишнёвка ещё прошлогодняя есть.

–   На ночь наедаться.

–  Господи, костями гремишь, а туда же. Диета у неё, –  по-доброму бурчала мать Пелагея. –   Давай, ешь по-человечески.

–  Надо точно стресс снять, мам. Что-то меня колбасит всю.

–  Давненько у нас за столом не наливали, уж и не припомню, когда.

–  Ну, за наше здоровье!

Женщины как-то неловко чокнулись.

–  Представляешь, мам, Белка звонила. Говорит «мамочка». С детского сада так не называла. А я давай реветь, и сама не знаю, чего.

–  Судьбы женские у нас какие-то… Всё нескладуха, да нескладуха. Но, слава Богу, жизнь продолжается.

̶   Мам, я тут тебе подарок привезла,   ̶  Марья извлекла из упаковки божницу  ̶  под иконки.

̶   Ох, ты!  Какая красота,  ̶   всплеснула руками Пелагея .  ̶  А то у меня срам-то какой, в серванте иконы стоят.

̶   Да у меня у самой на книжной полке. Руки никак не доходят божницу примастырить.

Зазвонил телефон:

–  Мам, сейчас отвечу. О, какой-то номер незнакомый.

–  Может, мошенники. Сейчас их развелось! Не говори ни «да», ни «нет». Нас участковый учил, если что, сразу бросай трубку. А то они гипнозом на расстоянии могут действовать.

–  Алло, слушаю…

–  Марианна, добрый вечер!

–  Это… кто?

–  Тебя ещё кто-то так называл?

–  Симпозиум? Извините, вы, наверное, уже профессор, как к вам обращаться?

–  Ну, это твоя бабушка так меня называла. Михаил Юрьевич я… Помнишь? Говорила, усики как у Лермонтова.

–  Да, помню, конечно! Хорошо, что я сегодня не взорвалась. Как я хотела тебя услышать, Михаил Юрьевич.

–  Понимаю, такой психологический шок. Белла сказала, что ты очень тяжело пережила этот случай.

–  Да пережила уж. Спасибо, что позвонил. Спасибо, что Беллу признал, помогаешь.

–  Жизнь всё расставляет на свои места. Не позже, не раньше, а всё в своё время.

–  Звони иногда.

–  На связи…

С Марьей происходило что-то невероятное. Она сидела выхолощенная и бледная как полотно.

–  Мам, это как же? И дочь мамочкой назвала, и Симпозиум позвонил.

–   Хорошо, что хоть не на похороны приехал.

–  Мам, я спать,   –  и Марья рухнула на заправленную кровать, на горку подушек под тюлевыми, с местной фабрики накидками, под знатный восточный ковёр, полученный Пелагеей за ударный труд.

Роман же эту ночь провёл в КПЗ.

– Я что, сам себя хотел взорвать, по-вашему?  – удивлялся он.

– Так положено.

– А замполита вашего можно?

– Это преступление террористической направленности. Не его компетенция. Даже не наша. Завтра вопрос решится положительно. А пока здесь. Целее будешь.

Роман расчехлил протез, поставил его у стены.

У дежурного полезли глаза на лоб.

– Помощь нужна?

– Нет.

«Ладно, утро вечера мудренее», –  успокоил себя Роман.

Дарья, оборвавшая все телефоны, и выяснившая, что Романа задержали, всё-таки дозвонилась до замполита отдела полиции.

– Случай особый, – пояснил замполит. – Не наша компетенция, это – ФСБ, Центр противодействия экстремистской деятельности… Уверен, завтра разберутся.

Иван, не дождавшись звонка или эсэмэски от Марьи, позвонил сам. Тем более что в сети пошла какая-то волна информаций по заминированной маршрутке.  «Газелька» была похожа на Романовскую, но номера – замыленные. Может, Марья что знает?

Марьин телефон долго не отвечал. Пелагея убиралась на кухне и настойчивый звонок слышала. «Может, Симпозиум по важному делу, а может, мошенник, – размышляла Пелагея. – Всё-таки возьму, вдруг Симпозиум». Она с трудом смогла включить телефон и строго так:

– Ты кто? Мошенник или Симпозиум?

– Нет, я – Иван. Мастер по монтажу оконной продукции. А вы кто? Марью можно услышать?

– Если ты не мошенник, должен знать, что её чуть не взорвали в маршрутке.

– Теперь знаю. А вы мать?

– Я тебе не собираюсь говорить ни «да», ни «нет». Может, и мать.

– Она, наверное, отдыхает?

– А ты как думаешь? Посмотри на часы!

– Спокойной ночи.

– Ага, с такими, как ты, она будет спокойная. Как же…

Пелагея кое-как отключила Марьин телефон: «Всё, спать!».

 

6. Про освобождение из КПЗ Романа, нарезку задач Дарье, патрульно-постовую перспективу Ивана

После того, как в Ромкиной «Газельке» нашли взрывчатку, его продержали в отделе полиции сутки. Люди в штатском с холодными головами, возможно, с горячими сердцами (Ромка не заметил) и суперэластичными руками работали с ним внимательно. Но Роман, отвечая на вопросы, думал больше о культеприёмнике, который руководил его поведением. На автомате подписывал какие-то строгие бумаги.

Выпустили без машины – «Газелька», типа, вещдок, осталась во внутреннем дворике РОВД. Ничего себе, поворот. Ещё и без работы оказался…  Хорошо, что телефон отдали.  А вот и первое сообщение в рассылке пришло: «Отбой беспилотной атаки. Оперативный штаб продолжает работать в круглосуточном режиме».

Что тут за сутки стряслось? Видно, опять беспилотники куролесили.

Первый звонок Ромка сделал матери:

– Мам, у меня всё нормально, еду домой.

– Не домой, а к нам на хутор, да отцу позвони. Весь извёлся.

– Хорошо.

Второй звонок – отцу, бывшему повелителю степного корабля: «Батя, всё ок. Еду к вам на хутор. Как твой космический крейсер? До связи».

Вдоль улицы самозабвенно цвели буйного нрава каштаны  –  параллельно режиму работы оперативного штаба и необходимости обработать культеприёмник.

Рома позвонил знакомому торопливому таксисту: «Отвези на хутор, расплачусь на месте».

Безлошадный маршрутчик, прихрамывая, зашагал прочь от казённого дома. На перекрестке увидел новую растяжку. Предлагалось приобрети…  баллистические шлемы. Ну, блин, придумали же. Ромка про такие и не слышал. А тут – арамидные, фиг выговоришь, волокна, полиэтилен высокой плотности. Мда…

А вот и таксомотор. Таксист, который позиционировал себя человеком, с дурацкими вопросами не лез. Вся маршрутно-таксомоторная тусовка про строптивого Романа узнала ещё после заварухи на Дальнем посту ГИБДД. Ну и обнаруженная в его машине взрывчатка прибавила внутрицеховой популярности.

Ехали по местному «шёлковому пути». Грунтовка на ином участке была сносной, но в основном «то яма, то канава».

Таксист, чтобы смягчить тряску, для фона включил магнитолу и полилось жалостливое:

«Я в советском родился бараке,

Познакомился рано с нуждой».

– А что-то другое жизненное есть?

Таксист молча переключил:

«Черная роза — эмблема печали –

Мягко упала на чёрный гранит.

Конь одичалый, весь пепельно-чалый,

В минное поле без всадника мчит».

Роман встрепенулся. У бати, конечно, получалось под гармонь пронзительнее, что ли… Но и это исполнение Роману понравилось. Он снова подумал о возвращении на службу.

Вдруг таксист после песни:

– Ты же не самоподрыв затеял? Ну, свою маршрутку заминировал.

– А я что, сильно похож на дебила?

– И я о том же, – убедился в своей правоте таксист. – А наездники в тот же вечер снялись из райцентра.

–  Потому что конные лучники, лёгкая кавалерия.

–  Чего?

–  Это я так… –  объяснил он неуместность вспыхнувшего вдруг вспоминания из уроков истории. Именно здесь, в этих эпохальных степях, рубилась кавалерия хана Золотой Орды Тохтамыша и непобедимого Тамерлана 600 (или сколько там?) лет назад. Это Мелиоратор,  директор школы им всем вдолбил: это –  судьбоносная (так и говорил) степь, колыбель истории.

Ромка, конечно, ни разу не историк, он сын комбайнёра, капитана степного корабля, как эпично писала когда-то районная газета. И эту историческую степь он воспринимал по-своему. Ромке даже посчастливилось в одно лето работать штурвальным с отцом на комбайне «Нива» СК-5. Хотя и цепи привода мотовила часто слетали, и гидравлический тормоз не работал, но батя, поругивая конструкторов, был доволен машиной! А Ромка – в восторге!

И вот сейчас возлежало оно – бескрайнее поле меж редких скифских курганов этаким молочно-восковым… бодипозитивом. Дурацкое словечко, засевшее в холостяцком воображение Ромки, почему-то склонило к такому восприятию.

Суетливый таксист, когда подъехали к хуторскому их дому, взял ровно половину от суммы, вынесенной матерью:

–  Хутор Вольный хоть и вечно недовольный, но таксисты тоже человеки.

– Зачёт. – Роман был благодарен собрату-конкуренту по баранке. Денег у него сейчас не было, кроме строгой сумму на кредит за квартиру, и не предвиделось. А материны рублики транжирить не есть хорошо.

–  Сынок, давай в душ, пока напор воды есть, а я завтрак приготовлю.

Водогрейная колонка благосклонно вспыхнула. Вода  – это жизнь. Рома  отчехлил гильзу культеприёмника. Он вспомнил, когда доставляли их, «разобранных», до госпиталя, как приходилось мучиться с гигиеной. Сейчас хоть сухие солдатские души придумали, а тогда и не слыхали о таких.

После душа маманя просто и сытно покормила сына, не донимая расспросами.

Ромка босоного проскакал в детскую, плюхнулся на кровать, под наблюдение группового портрета из предармейской юности: сестра Таня, брат Андрей и Ромка.

Всё, спать!

Но не тут-то было. Звонок от Дарьи:

– Не судьба сообщить, что выпустили? – прозвучала укоризна от красотки с резным профилем и амбициями парламентария.

– А что, могли не выпустить?

– Могли бы… Но ты же знаешь, я вмешалась.

–  А я просил тебя?  – Романа сильно злила опека этой малолетней поборницы   справедливости, которая возомнила себя вершительницей Ромкиной судьбы.

–  Короче. Есть предложение. Надо встретиться.

–  Я без транспорта.

– За тобой приедут. Ты же на хуторе?

– Да… Блин, не дадут спокойной помереть.

В проёме двери возникла мама:

–  Опять убегаешь?

Роман, невыспавшийся, но зачехлённый, только вышел из громкой металлической калитки, возник человек-таксист.

–  Слишком часто пересекаемся.

– Зафрахтовало «Боевое товарищество». Велено доставить целым и невредимым.

– «Боевое товарищество»?  – удивился Роман, ожидавший гонца от Дарьи. Или, может, самого Леонида Ильича на крепеньком оранжевом «Москвиче-412».

– Вопрос не ко мне…

– Может, ты от наездников?

– Перегрелся, что ли?

Перегретый Роман решился всё же позвонить этой малолетней манипуляторше Дарье:

– Что за детектив? Куда меня тащат? «Боевое товарищество» какое-то.

–  Ни какое-то, а нормальное. Можно доверять. Да ты их знаешь, и они тебя.

Так, на доверии, с человеком-таксистом отправился Роман обратно по местному «шёлковому пути» в райцентр. Вдоль дороги шелковица широколиственно лоснилась на солнце, предвкушая возрождение стратегического шелководства для медицины и оборонной промышленности. Впрочем, Ромка об этом и не подозревал. Это просто мифические идеи Мелиоратора колыхались в местной атмосфере.

В штаб-квартире товарищества, так сильно назывался полуказённый зал в ангаре на окраине райцентра, было многолюдно. Везде преобладал камуфляж. В двери мелькнул резной профиль и копна кудрей Дарьи. Ромка, злясь на себя, ждал, что к нему подойдёт эта красотка-малолетка. А она закопалась за приставным столиком в ноутбук. Ромка же к ней не подошёл –  что он, пацан какой-то. Сама выдёргивала его, сама пусть и подходит.

Майор-отставник в камуфляже скомандовал:

– Товарищи! – все встали. – При выполнении боевых задач в зоне проведения специальной военной операции погиб житель нашего района Ильичёв Пётр Павлович, 1984 года рождения. Похороны состоятся послезавтра. Сбор делегации у АМС в 12:00. Светлая память герою!

Через паузу:

– Теперь каждая группа за работу.

Он строевым шагнул к Роману и сказал прямо в лоб:

– Если ты не занимаешься политикой, политика занимается тобой. Ты нам подходишь.

– Я не политик, я простой водила, маршрутчик,  –  трезво ответил Роман.

– Вот-вот… Будет что водить, чем руководить. И маршрут свой будет.

Дальше шла пурга, которая маршрутчика мало трогала. Инициативная группа начала играть в игрушку под названием «танчики на местных выборах».

Короче, Ромку как бы назначили рубиться за пост главы хутора Вольного. Бред какой-то… Там же у них восседает Валентина Ивановна. Трудно произнести даже…

Но труднее всего ситуация с начальницей хутора была у Дарьи. Они с главой местной администрации только задружили на почве общей симпатии к Леониду Ильичу – Дарьиному папе и возлюбленному Валентины Ивановны со времён юности. А тут вдруг эти гиперактивные камуфляжи из «Боевого товарищества» налетели на Дарью (откуда узнали о неё?), молниеносно втянули в предвыборную гонку, которая ещё и не начиналась. Назвали Дарью политтехнологом, нарезали задач по-взрослому: электорат, стратегия, главная идея кандидата, его образ, медиа. Да ещё, чтобы она задействовала нейросети, дистанционное электронное голосование. Страшно и ответственно, хотя в масштабах района это художественная, конечно, самодеятельность…  Но всё на ней. Может, в академии с преподом Умищем посоветоваться, который её с лекции выгнал за неизбежные межнациональные конфликты? А сессия уже идёт. Да ещё этого Романа за Дарьей конкретно закрепили. Но тот что-то сдулся.

Дарья, на фоне эмоционального стресса опять вспомнила об… Эдуарде, старшем брате, вообще никаким боком к выборам не касавшемся. Фантасмагория! При чём тут брат, которого никогда не видела? Даже на фото. А есть ли оно, его фото у матери? И про «коллективный Запад» мысль у неё – как Европа будет влиять на местные выборы? Для Запада же жизненно важно, кто станет главой хутора Вольного на могучей реке Невольке в зоне рискованного земледелия. Когнитивный диссонанс, изрёк бы Умище. А майор Камуфляж ей сказал вот что:

– Дарья, надо учиться решать многоплановые задачи одновременно.

– Ага… Это как бежать одновременно в разные стороны.

– Садись на шпагат.

А в это время бежать одновременно в разные стороны предстояло и мастеровому Ивану. Мысль о продаже недостроенного дома, дети в Подмосковье, хозяйство, неподъёмное для одной жены Натальи, Кабан, хозяин оконной фабрики, Марья…. Но перво-наперво: самооборона от наездников. Иван от таксиста знал, что «лёгкая кавалерия» на заниженных «приорах» уже сорвалась из райцентра. Хотя, как легко сорвалась, так же легко и ворвётся обратно.

После перевязки в медцентре под контролем куколки с архитектурой бровей, Иван позвонил участковому, которого заочно знал по инциденту с Зыонгом и его вьетнамцами. Вечно занятый участковый объяснил, что надо обратиться в кадровую служу ОМВД, там всё расскажут подробно. Иван после перевязки направился в отдел внутренних дел. Приняли благожелательно: не алкаш, техникум окончил, гидротехником в колхозе работал (подробности увольнения из колхоза остались для истории), звание старший сержант, семьянин, троим детям высшее образования дал. Возраст, конечно, почти критический.

– Чем сейчас занимаетесь? – поинтересовалась миловидная кадровичка, удивительно похожая на ядрёную молодку.

– Ну… По шабашкам, если честно. Установка окон, монтаж алюминиевых конструкций. Общестроительные работы.

– На все руки мастер?

– Типа того,  –  Иван слегка поёжился от боли в порезанной руке. Промолчал про это. До медкомиссии заживёт. Если что – производственная травма. Про наездников – ни-ни.

– А у нас дома всё руки не доходят окна поменять. Муж на службе, я на службе.

– Дело не хитрое. Если надо, исполню в лучшем виде.

– Вот и славно. Мы заплатим. А в патрульно-постовую службу за пару месяцев оформим – там недобор.  Пока туда. Но это начальство решит.

На том и сошлись. Ивану дали пакет бумаг, бегунки всякие, в Статград ещё надо будет проехать. Короче, формальности.

Иван вернулся домой, сообщил жене Наталье про своё решение.

– Ты что, сдурел на старости лет?

–  Я не сдурел, я решил.

У Ивана зазвонил телефон – домогался директор оконной фабрики. Иван отвечать не стал. И на второй, и на третий звонок не ответил. Пусть…  А через пару месяцев он им всем ответит: «Слушает старший сержант полиции Иванов». Вот! Иван по-пацански щёлкнул пальцами и почувствовав себя защищённым и от наездников, и от Кабана, и от оконного фабриканта.

За смачным щелчком последовал звонок от Марьи.

–Тебя тут Кабан вызванивает, и с оконной фабрики хозяин.

– Пусть вызванивают.

–  Спасибо, что живой. А то и наш базарный интернационал всё спрашивает про тебя.

–  Интернационалу привет. Пошёл я на хоздвор бычков-кабанчиков своих кормить.

А Ромка, наконец избавившись от опеки Камуфляжа и Дарьи, добрался в свою холостяцкую берлогу, погасил текущий кредитный платёж через онлайн-банк, отчехлил культеприёмник и… не смог заснуть. Что-то задумался про баллистические шлемы.

 

7. Про коня императора Калигулы, бутылку водки на двоих и сорвавшуюся в Донбасс к сыну Угрюм-реку

У подножия монументальных рекламных конструкций, венчающих автобусную остановку, всё ещё спали миролюбивые, уже пробиркованные собаки. Непреклонные тополя на широколиственном наречии трепетали в унисон ветру о чём-то о своём, древесно-растительном.

Дарья, гонимая делами сессионными, а ещё более предвыборными, отправилась первым рейсом в эпический для неё Статград.

Пожилой маршрутчик, зацикленный на антиковиде, молча протянул Дарье медицинскую маску. Она снисходительно водрузила средство индивидуальной защиты на свою резную красоту – всё-таки вице-мисс «Совершенство муниципального района».

По дороге думала: как подкатить к Умищу, который вытурил её со старостой с лекции по случаю неизбежности национальны конфликтов? Ну, по обстоятельствам. А там и про выборные технологии с кандидатом философии, может, удастся поговорить. Зажечь его, вовлечь…

Комуфляж, конечно, нарезал ей ворох задач с этими выборами, ещё и на шпагат посоветовал садиться. Но Дарья не такая, она найдёт выход. По крайней мере, у неё есть папа – Леонид Ильич. Всем политконсультантам политконсультант. Посмотрим… Опять же Сиримово, в смысле – Валентина Ивановна… Как с ней быть? И папу она любила когда-то, и тётка харизматичная. Конечно, Ромка ей проиграет. Он как большой наивный телёнок. А надо быть быком огнедышащим! Землю копытом рыть, чтобы выиграть выборы даже в хуторе. Ну какое там у Ромки копыто, если это –  протез в кроссовке.

Дарья устыдилась, что вот так пренебрежительно – о симпатичном в общем-то человеке, об эсвэошнике, с которым придётся эти месяцы работать и общаться.

Завибрировал телефон. Это Роман, лёгкий на помине.

– Дарья, я в ваши игрульки с выборами не играю.

– Что так быстро сдулся? Ещё и не начинали.  –  Дарья по полупустому салону удалилась на заднее сиденье подальше от законопослушного пожилого маршрутчика.

– Я не пузырь, чтобы сдуваться. Я простой водила. Мне ваша политика на фиг не нужна.

– Ну, это твоё решение. Только Камуфляжу скажи.

– Понятное дело, скажу. Я к бате в Новую Москву рвану.

– А как ты без своей маршрутки? Наивный.

–  Не лезь не в своё дело, малолетка.

«Да и фиг с тобой, нужен ты мне был, телёнок кривоногий», – ругнулась Дарья и на эмоциях хотела было начать перекраивать предвыборные планы.  Но сначала надо разобраться с сессией.

Кстати, и с Диашкой-не-принцессой вопрос. Проект на губернаторский грант по экологичной хлебопекарне подвис. Вчерне-то она набросала, не дура, и прогнала через нейросети. Ха-ха! Сильно правильно получилось и экзотично, неправдоподобно. Как бы не завернули. Диашка вообще не рубит в этих проектах, схавала за чистую монету. Дарья решила ещё покопаться в проекте, все заготовки в телефоне, что время терять. Больше всего Дарью приколола генерация рецептов. Искусственный интеллект выпал в осадок своими виртуальными нейроволокнами, когда будущий политолог задала параметры: закваска из отрубей, дикий хмель, кукурузная мука. Ладно, пауза с рецептами.

Дарья собой гордилась. Вот так надо радикально ставить цели и бежать одновременно в разные стороны. Вот что значит –  сесть на шпагат, как говорит Камуфляж. Способность к многозадачности называется. Вот!

Дарья самозабвенно откинула гриву кудрей, на автомате поправила локоны над левым виском. Это у неё со времён, когда в седьмом классе эта дрянь Марга выстригла ей клок волос и ритуально сожгла. Иногда возникало такое впечатление, что волосы ещё не отросли. Но роскошь причёски была первозданной – всё на месте. Как-то не вовремя вспомнилась она, эта Марга…

Маршрутка упрямо взбиралась на перламутровые в утреннем свете увалы Холмогории. В лоне ложбины блестела Умывальная чаша озера, которое для Дарьи оставалось безымянным. Она ждала появления урбанистического пейзажа Статграда, напитанного парадоксально-хрустальным воздухом и инкрустированного архитектурно-историческими улочками. Дарья была физически влюблена в этот своенравный город. Сегодня она любила и себя, такую деятельную, целеустремлённую, решающую многоплановые задачи. Короче, красотка, достойная внимания региональной столицы.

В академии цивилизации завертелось: отечественная культурология, Умище, снизошедший и простивший дерзость малолетки, небесталанной, впрочем. Кстати, простил вместе со старостой, всё ещё озабоченной возможным наличием у неё старшего брата. Издевательская Дарьина шутка имела громкий выхлоп в благородном семействе старосты. Но это другая тема…

Умище дал Дарье несколько дельных и конкретных советов на предмет будущих выборов. Про неготовность Романа он сказал: главное не кандидат, а команда, диалог с избирателями, ключевые фигуры на территории. Император  Калигула своему коню Инцитату титул сенатора присвоил, и ничего, справлялся четвероногий.

– Так ведь то конь императора Калигулы, а Ромка – большой телёнок, –  пыталась парировать Дарья.

–  Не очень остроумно. Тебе ещё рано быть циником.

Дарья в целом осталась довольна результатами дня. И по сессии, и по выборным делам. Романа, конечно, рано списывать. Да и не её это дело. Скажет Камуфляж работать с ним, она и будет работать.

Новоиспечённый политтехнолог Дарья, уставшая, довольная и даже самодовольная, брела на остановку маршруток. Тротуарная плитка дружелюбно ложилась ей под ноги, не подъедая подмёток её дешёвеньких туфелек. Деревья аллеи после глубокой обрезки обретали правильные сферичные кроны.  Омоложение кроны называется. Дарья провела параллель с омоложением представительных органов власти. Она, конечно, держала на периферии своего сознания умягчённое привилегиями кресло регионального парламента. Хотя понимала, ещё не её время. Дарья написала чёткому майору из «Боевого товарищества»: «Роман отказывается от выборов. Уезжает к отцу в Подмосковье». Ответ пришёл тут же: «Разберёмся».

А в это время в доме Дарьи возникла необходимость… расчехлить аккордеон. Вот так неожиданно! Мать Дарьи достала это перламутровое чудо музыкальной техники из специального отсека в стародавнем шифоньере с резными дверцами.

–   И что это значит? –   поинтересовался Леонид Ильич, давно не замечавший за женой интереса к инструменту.

–   Услышала интересную песню. Попробую разучить. Слушай:

«Черная роза — эмблема печали –

Мягко упала на чёрный гранит.

Конь одичалый, весь пепельно-чалый,

В минное поле без всадника мчит».

–   Да, что-то в этом есть, – согласился Ильич.

Угрюм-река ушла в летнюю кухню и там продолжала музицировать, чем совсем сбила с толку мужа. У того, впрочем, была задача по капельному орошению микрозелени и подготовка товара для закупщика, который должен приехать рано утром. А ещё Ильича не покидала идея завести в теплице полезных насекомых –  божью коровку, златоглазку – против тли. Энтомофаги по-научному. Смешно, конечно –  божьи коровки и взрослый дядька, но там посмотрим.

Как раз вернулась Дарья:

–  Пап, что у вас за филармония? – спросила она с недоумением.

Дарья, имевшая массу всяческих достоинств, была напрочь лишена музыкального слуха и даже зачаточных способностей к музыке. Обидно, да?

– Не знаю, что с ней,  –  развёл руками Ильич. – Но мне это не нравится. Не музыка, а её настрой.

–  Лёня, давай сегодняшний сбор огурцов отправим с гуманитаркой. – Лидия зачехлила аккордеон. – У них и «Камаз», и «Газель» с рефрижератором.

–  Что так вдруг?

–  Все помогают.

–  И мы тоже помогаем в меру возможностей. Ты что-то не договариваешь.

–  Не договариваю…

Она опустилась на скользкий дерматин дивана и беззвучно заплакала. Лидия, которая всё ещё продолжала быть Угрюм-рекой, плакала исключительно редко. Ильич и не помнил уже, когда. Тем более Дарья. А тут…

Муж и дочь были в полном недоумении.

Потом Лидия выдавила:

– Эдуард нашёлся. Есть точный адрес, он на СВО, в Донбассе.

– Я так и знала… Я так и знала, что он появится в нашей жизни и всё разрушит, – сорвалась в крик Дарья.

–  Я тоже еду с гуманитаркой,   –   не обращая внимания на истерику дочки, сказала Лидия. –  Районный дом культуры «фронтовую бригаду» посылает, я с ними. Аккордеон вот беру.

– Что за бред… Какой аккордеон? –  всегда уравновешенный, рациональный и правильный Леонид Ильич был вне себя. – Кто сказал, что он нашёлся? Толком объясни?

– Долго объяснять.

– Понятно… Значит, Мелиоратор постарался. Старый козёл.

– Мама, ты всё рушишь!..

– Дочь, не рушу, а восстанавливаю.

– Это только слова. Теперь у нас всё по-другому будет. Я чувствовала, я знала…

Ильич взял себя в руки:

– Решение принято. Сопли радости размазали по своим природным красотам и за работу. Надо отбой заготовителю дать.

Ильич старался сохранять хладнокровие.

Долго и молча собирали огурцы в банановые коробки, тщательно перекладывая старыми газетами. Каждый думал о своём.

Между тем Камуфляж, не любивший, когда его планы расстраиваются, поехал без звонка к Роману на квартиру.

Недовольный спросонья Роман впустил его, проскакал на одной ноге на кухню. Маленький холостяцкий бардачок отставного офицера не слишком смутил, больше впечатлила гильза культеприёмника в кроссовке. Но виду он не подал.

–  Раз пришёл, гостем будешь. Как раз перекусим. Сейчас пельмени поставлю вариться.

В процессе ожидания еды возникла бутылка водки.

–  Я тут вчера у одного мужика эликсир жизни пробовал. Реально жить захотелось, когда проглотил ту шайтан-воду. А это простая водка, без угрозы для жизни.

– Если без угрозы для жизни, можно, – согласился Камуфляж.  – Что тут изображать институт благородных девиц.

– Тем более я от руля отставлен не понятно на какое время.

– С твоим рулём разберёмся. Ну, за успех нашего мероприятия!

Жахнули по стопарику, закусили пельмешками.

– Короче, ты понял про какое мероприятие.

–  Понял, но политика не моё. Тем более, там глава такая бой-баба. Сири-маво кликуха.

– Ты что, баб боишься?

– Меня на такие понты не возьмёшь. Просто я не понимаю, чем глава хутора занимается.

– Главное в драку ввязаться, а война сама планы строит. Хотя у нас всё по плану, мы не какие-то простаки.

– Это что, Академия, планы составляла? Ну, студентка Дарья?

– Зачем так о нас плохо думаешь? Мы серьёзная организация. Дарья только инициативная исполнительница.

– И граматёшки-то у меня не особо. Когда-то технарь окончил. Техник-механик по ремонту промышленного оборудования. Ну какая у нас промышленность, сам знаешь. С тех пор простой водитель.

– Есть курсы всякие  –  «Герой нашего времени» и так далее. Ты слышал, как эсвэошников называет руководство страны? Элита!

Роман про элиту слышал, но это слово ещё со времён колхоза «Великая дружба» для него обозначало сортоучасток «Элита» с невероятной величины яблоками и рекордно урожайными зернобобовыми. Хотя сейчас по телеку другая элита вихляет седалищами, в то время, когда пацаны на «передке» корячатся.

Короче, пельмени по второй порции были съедены, водка выпита, перспектива наездников, которые могут выдвинуть в главы сельского поселения своего человека, а потом в одночасье заселить хутор Вольный, обоим не нравилась. Роман согласился поучаствовать в выборах, но чтоб Дарья особо не командовала – шмакодявка ещё, хоть и красотка.

Обсудили, как забрать из отдела Ромкину «Газельку». Пока идёт следствие работать-то надо.

Камуфляж тут же позвонил замполиту из полиции. Тот обещал помочь.

Чёткий майор, уверенный, что теперь будет одна, правильная, элита, вызвал сына, чтобы тот сел за руль его «Уазика» и отвёз его домой.

– Для меня полбутылки водки, что слону дробина. Только запах как из самогонного аппарата, – пояснил Камуфляж. – Да и не останавливают меня гаишники. Но порядок, есть порядок.

Он уехал. Роман остался один на один с разномастными мыслями. Вот собирался квартиру свою поменять на жилье в Статграде или даже к отцу в Подмосковье рвануть. А теперь, выходит, обратно на хутор? Хотя, может ещё и не выберут главой. А вдруг выберут, что тогда? С чего начинать? А вот с чего! Роман пригласит на каникулы сына Егора, может, Нина приедет.   Погостить, конечно. А что! Фрукты, овощи, арбузы против уральского авитаминоза. Самый раз!

Надо отцу и матери сказать. Не одобрят, наверно, Ромкин «поход во власть». Короче, переезд в Стаград откладывается.

Зато в Статград спешно рванул с пакетом документов Иван – на собеседование в главное управление МВД по региону. Что тянуть… Ну и ещё кое-какие дела порешать в городе. Может, на Гортанный рынок к Марье заскочить.

 

8. Про учительство Беллы, Ивана, умолчавшего о Верхнем Ларсе и осиротевших Ильича и Дарью

Всегородской Гортанный рынок рьяно исполнял свою ежедневную миссию, выдавая на-гора долю регионального продукта в виде всяческой снеди. Случалось – с пестицидами, нитратами, тяжёлыми металлами и радионуклидами, а также с консервантами, разрыхлителями и усилителями вкуса и аромата. Однако программа продовольственной безопасности региона выполнялась.

Марья сделала «пилотную» фруктово-овощную выкладку в обновлённом павильоне, не забыла и про косметику. Покупательницы адекватно оценили и саму торговую точку, и ассортимент, и «жест доброй воли» в виде бесплатного бонуса не очень хрупкими теплично-промышленными огурцами. Торговля сопутствующей вьетнамской косметикой тоже шла бойко. Иван, конечно, был прав про всегдашний женской интерес. Марья в очередной раз добрым словом вспомнила недавнего компаньона.

Базарный интернационал периодически подходил, приценивающе осматривал «новостройку», интересовался судьбой Ивана.

– Не знаю ничего. На связь не выходит, – немного лукавила она, потому что как раз Марье Иван отвечал. Это на звонки Кабана и фабриканта он не реагировал. – Сами звоните, узнавайте, договаривайтесь.

– А как его здоровье?  – домогался базарный интернационал, непонятно по какой причине вдруг сильно обеспокоенный состоянием Ивана. «Может, наездники озаботились и гонцов заслали на разведку?», – терялась в догадках Марья.

– Я что, медкомиссия какая? Все вопросы к нему.

К счастью, внезапно появилась Белла, интернационал рассеялся.

– О, дочка! Что-то случилось?

– Все нормально, но неожиданно. Звонили из районного отдела образования.  Где-то телефон мой нашли. Приглашают на работу по специальности. В школу хутора Вольного, представляешь?

– Что это они вдруг?

– Уроженцев района собирают. Кадры молодые нужны.

– Там же копейки платят.

– Обещают региональную и районную доплаты. Жилье бесплатно при школе, в доме учителя есть свободная квартира.

– Так у бабушки можно жить. Ей только в радость. Одна скучает.

– Посмотрим, я ещё не решила. Вот тебе говорю, как думаешь?

– А отец знает?

– Знает и настаивает, чтобы я поступала заочно на исторический факультет.  Результаты ЕГЭ ещё действуют.

– Вам виднее, если отец говорит. И то правильно: в этом пункте выдачи товаров какой резон сидеть? Да и квартиру надо снимать.

– Правда, там в школе такая бюрократия…

– Ну, у тебя в Москве была аристократия. И домработницей попробовала, и гувернанткой… И что?

– Лучше быть головой мухи, чем задницей слона! – с тыльной стороны павильона внезапно появился… Иван.

На нём была широкая рубаха на выпуск с низко закатанными рукавами. Так он скрывал перебинтованное левое плечо.

– О!.. А ты откуда? –  изумилась Марья.

– Из главного управления МВД по региону, –  не соврал Иван.

– Начали таскать, что ли? И прямо наверх?

– Не совсем так. Потом расскажу, – уклончиво ответил Иван. – Я вот смотрю уплотнительные резинки как поставили, герметизацию монтажного шва.

–  И как?

–  Есть вопросы. Но я не из тех мастеров, которые своих конкурентов костерят. После дождя посмотрим. Если что, поправим. Это же я тебя в такую бадягу втянул.

– Втянул – не то слово…

– А Кабану на всякий случай отправишь фотки, – и резко сменил тему: – И как нашу юную учительницу звать?

– Белла… Михайловна.

– Правильно, учителей сразу надо по имени и отчеству величать.

– Ты на рынок заехал, чтобы только швы да резинки посмотреть? – Марье хотелось услышать что-то киношное про «соскучился», «беспокоился» и даже «не могу жить без тебя». И чтобы это слышала Белла, дочь Симпозиума. И чтоб как-то об этом узнал Симпозиум.

Конечно, Иван такого не сказал и не подумал. Он увидел отремонтированную им рикшу и вспомнил про ядрёную молодку.

– И швы, и резинки посмотреть. Всё-таки я же это дело затеял. Мы в ответе за тех, кого втянули в свои дела.

– Это, кажется, про собак. А я не…

– Их приручают, а я втянул в своё дело. Потому – ответственный.

– Помню, что ответственный. А в чём-то безответственный, – Марья хотела сказать «безответный». Да что с него, колхозана толстокожего, возьмёшь?

Иван на «безответственность» отреагировал по-своему:

–  Я сейчас в райцентр возвращаюсь. На своей «Гранте». Со мной поедешь?

– А меня возьмёте? – с некоторым вызовом спросила Белла, ещё не зная, поедет ли с этим мужиком мать.

– А как нам в пути без сельской интеллигенции?

– Только надо к отцу на квартиру заскочить. Вещи кое-какие забрать.

– Вещи? Так ты же сказала, что не решила ещё, идти работать в школу или нет.

– Мам, я что всё свое приданное забираю? А в отдел образования в чём пойду?

– Отец дома?

– В академии…

– Он что, академик? – с некоторой иронией спросил Иван.

– Нет, доцент, кандидат наук, – после паузы Белла весомо добавила: – философских.

Иван вопросительно глянул на Марью:

– Угу… Иногда бывает, – и, вся такая гордая, начала собирать остатки фруктово-овощного разнообразия.

По необъятному городу, с обилием запрещающих дорожных знаков кружили долго и вслепую – навигатор опять не работал.

– Ну понятно, вот рассылка на «телеге» губера: «В аэропорту объявлен план «Ковёр», возможны сбои мобильного интернета». – Иван старался скрывать болевые ощущения при многочисленных поворотах.

– Как твоя рука?  – Марья спохватилась, видя, как мастеровому трудно рулить левой. И все эти манёвры из-за Белкиных нарядов.

–  Жить буду, лишь бы до медкомиссии рана затянулась.

– До какой медкомиссии?

– Я в органы служить поступаю.

– В какие такие органы?

– Органы внутренних дел. Пока в патрульно-постовую службу. Там как пойдёт. Я же сказал сразу, что был в главном управлении МВД по региону. Предварительное собеседование.

– Ты так шутишь? Зачем это тебе?

– Не шучу, всё очень серьёзно. Зачем? Как минимум, для самообороны. А там посмотрим. С этими шакалами, которые стаей нападают на людей, как-то надо разбираться.

– Приехали! – радостно сообщила Белла, тоже ощущавшая неловкость из-за своих хотелок. – Я быстро, – и нырнула в первый подъезд панельной многосекционной девятиэтажки.

Мастеровой, пока ожидали Беллу, вышел размяться. Профессиональным взглядом пробежал по двух-  и трёхстворчатым окнам, П-образным балконам «брежневки». Да, ещё не все квартиры бликовали стеклопакетами на закатном солнце. Есть где разгуляться, думал Иван, чуть сожалея, что сейчас он не на вольных хлебах. Вот теперь без него – всякие «поворотно-откидные, светоносные конструкции», как впаривает реклама.

– Скромно, наверное, живёт твой академик, – Иван присел рядом с Марьей на резной лавочке дворовой беседки.

– Не академик, а доцент. И не мой. Ты сейчас это к чему?

– Так Белла реально ваша дочь?

– Реально…  Дитя любви. Он был красивый и умный. На симпозиумы ездил. Даже в Москву. Я его называла Симпозиум! Звучит-то как!

Марье хотелось говорить, говорить, говорить про Симпозиума, который сейчас Умище!  Пусть этот пожилой будущий мент завидует. Пусть!  Вот если бы когда-то не вмешались отчим-зэк и бабушка, может, у Марьи и Симпозиума всё по-другому сложилась.  Ну, ладно уж, зато Белла умница. Педагогический колледж с красным диплом окончила. И отношения у них с отцом налаживаются.

Иван хотел было спросить: если доцент такой умный, почему такой бедный? Ну, не особняк у него двухэтажный, а простая квартира в «брежневке». Но воздержался. Довольный, что, если всех своих бычков-кабанчиков вместе с птицей продаст, может, будет покруче Симпозиума, или как там его.

Марья, не выговорившись, молчала о своём. Сначала хотела Ивана попросить приладить божницу, которая ей не нравилась своей резной раскудрявостью. Теперь и вовсе пожалела, что согласилась ехать с ним. Разве что из-за Белки.

Вот и она с двумя пухлыми пакетами. Поехали.

Выбрались и без навигатора довольно быстро – Иван немного знал этот микрорайон. На выезде из города пробка. Иван обратил внимание на новый щит с рекламой «Баллистические шлемы. Арамидные волокна, полиэтилен высокой плотности». Но цены наглые.

– Хорошо, что баллистические ракеты не продают в магазинах, – вздохнул Иван. – Кому война, кому мать родна.

– Спрос определяет предложение, – попыталась сумничать Марья. – хотя сейчас всё должно быть по справедливости. Если пишем вон на плакатах: всё для фронта, всё для победы, значит – всё и всем по-честному!   А то одним баллистические шлемы, другим каски отечественной войны.

– Да нет таких касок сейчас в войсках. Тем более на «передке».

– О!.. Креатив, смотрите, смотрите! – Это возбудилась Белла!

Между «Грантой» Ивана и самосвалом нервно втиснулась полукукольная машинка с недоразвитой попкой. На заднем стекле аншлаг «Осторожно, за рулём никого нет» и гендерная туфелька вместо восклицательного знака.

– Это ж сколько можно было купить баллистических шлемов за такую машинку?! – не унималась Марья.

– Мам, ну тут ты не права. Ты же сама малый бизнес. Я бы тоже хотела такую машинку.

– Вот на учительскую зарплату и купишь.

– С чего-то надо начинать. Жильё, главное, есть. Мужа хозяйственного найти бы. И заживёте! Я для начала вам крольчиху сукрольную подарю. С десяток цыплаков – у моей жены рука легкая, будут плодиться без инкубатора.

– Иван, о чём ты говоришь? Она ещё и не устроилась в школу, а ты её хозяйством нагружаешь , – возмутилась Марья, скорее, не участью дочки, а упоминанием о «лёгкой руке» жены Ивана.

– На селе без хозяйства никак. Сама знаешь.

– Потому и сбежала в райцентр. Если бы хозяйственных мужей выдавали в придачу к хозяйству, может, сама жила на хуторе.

– Для такой красавицы как Белла, женихи найдутся.

– Да уж, найдутся, – горестно вздохнула Марья. – Вот начинают возвращаться её женихи. Кто без ноги, кто без руки, у кого кукуха поехала.

– Вот всем невтерпёж выдать меня замуж. Хоть за кукуху…

– Проблемы демографии в стране надо решать, – полушутя изрёк мастеровой Иван, вырвавшись на трассу.  – И миграции. Вон у нас на хуторе сколько приезжих! Кого будешь учить, Белла Михайловна?

– Учить буду всех, чему надо и как надо! – уверенно сказала Белла. – И с демографией справимся, если родина прикажет.

Такого пафоса от Беллы никто не ожидал.

– А твои дети где решают демографию? – вдруг яростно вступилась Марья за дочку. – В Москве небось?

– Ну в Москве, в Новой, правда. Там не так всё просто, – осёкся Иван. – Другой ритм, другой менталитет.

– Ты мне про ментов не рассказывай!

А Ивану и не хотелось рассказывать ни про московский менталитет, о котором он ничего не знал, ни про ментов, которые, вообще-то, сотрудники органов. Сыновья – в свободных отношениях, как они говорят. Один с молдаванкой из Приднестровья, другой с хохлушкой из Донбасса. Да ещё пунктик неоднозначный есть в их биографии. В 2022 году в период частичной мобилизации все рванули из Москвы своим ходом. Хотели через Верхний Ларс за хребет. Хорошо, заехали к отцу-матери, отговорили их. Вот такая петрушка, товарищ будущий старший сержант полиции.

Но всё равно Ивану надо идти служить в органы – как минимум для самообороны, а там как пойдёт.

В закатном солнце миновали Умывальную чашу озера меж плавными увалами. Иван опять вскользь вспомнил конопатое своё отрочество, рекордную с Вовкой Карпиком прополку свёклы и стойкое невнимание к себе опережающих в развитии сверстниц. Порезанная рука ныла, сквозь рубаху проступило бурое пятно крови. Больно.

Ивану ещё надо было как-то решить вопрос с Мелиоратором. Будет он покупать дом для младшего сына, не будет? Старший-то придурок грозился признать отца недееспособным. Вот тоже «кино и немцы».

А в это время, упаковав весь дневной сбор огурцов, Дарья с родителями поехала в Троицкую церковь перегружать овощи в гуманитарный конвой. Там было по-деловому суетно и многолюдно. Дарья видела и руководящую Сирину, и Диашку-не-принцессу. Ни к кому она не подошла. На душе муторно. Хотя интересно, Валентина Ивановна ведь поняла, что «фронтовая бригада» с Угрюм-рекой едет в Донбасс. Как она среагировала? К отцу-однокласснику не подошла, а всё трещала недавно: «Лёнчик-Лёнчик… Любовь моя в 10 классе». Дочери почему-то стало обидно за Ильича.

Дарья обратила внимание, что на каждой партии груза значилось: от кого гуманитарка. Она написала красным фломастером «Эдуарду от семьи Простецких». Овощи поместили в «Газель»-рефрижератор с колбасными изделиями от братьев Богатовых.  С матерью попрощались как-то   второпях, что ли. В семье у них не было принято демонстрировать чувства на публике. А может, их, чувств, и не было? – вдруг задалась вопросом Дарья.

Гуманитарный конвой тронулся в путь. Ильич завёл «Москвич», поехал с дочкой домой. Оба как бы осиротевшие. Инженер-металлург с агрономическим уклоном старался думать о рисках технологического отставания от враждебного Запада и коварного Востока. Но мысли не укладывались в матрицу. «Лёня, что ты фигнёй засоряешь свой черепок? Вот как раз без тебя технологическое отставание не преодолеют! От тебя жена уехала, семья, может, рушится, в ты Запад с Востоком хочешь догнать и перегнать с пчёлками и божьими коровками»,  –  так отец семейства возвращал себя в реальность. А ком к горлу так и подступал…

Дарья свернулась калачиком на заднем сиденье, ни разу не напоминавшем умягчённое привилегиями депутатское кресло. Она окончательно смирилась с решением матери, которая сейчас в ночь уехала к своему старшему сыну Эдуарду в кабине «КамАЗа». И ещё аккордеон взяла, странная… А, ну да, типа «фронтовая бригада». Как они встретятся – мать и сын?

А бархатистая ночь по-родительски заботливо укутала трудолюбивый райцентр магическим пологом безмятежности. Вот так в неопределённости завершалось нервическое течение нескольких суток. Всё в избытке напиталось событиями, страстями, надеждами, разочарованиями, ощущениями, песнями, ароматами, даже кровью и, чёрт возьми, вездесущей рекламой. Всё обещало продолжения сюжета, а может и целую эпопею…

 

   ЭПИЛОГ 

С того периода, когда влюбляющие в себя майские грозы отгремели над зоной рискованного земледелия, минуло целое лето. Солнце щедро светило над местностью, исторически обозначенной как солнечное сплетение края, напитывало пределы своей энергией и радиацией. Закаляло патетическими суховеями и жизнеутверждающими потрясениями простой народ. Он, народ, ничего такого эпического не подозревал в отношении себя и ежедневно бился как раз за место под этом самым нещадным солнцем.

И наступила благообильная дарами природы и людскими благодеяниями осень. А вместе с этим и… единый день голосования. А что! Сие событие для иных во многом потрясающее, как ветры противоречий для перезрелых, некогда элитных, а ныне заброшенных садов на славной речке Невольке. Настолько потрясающее, что, например, Валентина Ивановна Сирина, сошла с предвыборной гонки за место главы сельского поселения, упростив себе жизнь, а Роману – выборную кампанию.

Роман из «шёлкового пути» начал делать… гравийную дорогу 

Он, бывший эсвэошник, а в недавнем прошлом – собственник и рулевой пассажирского микроавтобуса, неожиданно для районных и региональных властей был избран главой Вольного сельского поселения. Таковым оказалось волеизъявление своевольных хуторян.

После эйфории от победы, пребывал он в раздумье, что с этим достоянием делать.  По-популистски, с подачи Камуфляжа из «Боевого товарищества» и по наущению будущего политолога Дарьи, он первым делом землякам наобещал заасфальтировать «шелковый путь» от хутора до райцентра. Хотя бы самые убитые первые километры. Наивный, не понимал, что это целая эпопея: инженерно-геологические изыскания, проектирование, само строительство. А ещё тендеры там всякие – за чей счёт банкет? Оказывается, это дело не местной власти, а региональной.

–  Ну, Роман, ты влип!  –  сказала доброжелательница Сирина.   –   Нельзя было в наглую дурить народ. Люди поверили, значит, теперь надо делать.

Сейчас она передавала дела приемнику и старалась тому «подстелить соломки».

–  Не мохай, Роман, –  сказал прибывший в местную администрацию по этому случаю Камуфляж.  –  Я ехал через ваши поля, там уборка кукурузы во всю идёт. Видел одного земледеятеля.

–  И?..  – новый глава поселения был весь во внимании, явно ждал совета.

–  Поехали знакомиться, на вашей же земле этот кукурузовод делает бабки. Он ещё и гравийный карьер разрабатывает за Неволькой. Так?

–  Ну да, –  как-то нехотя согласилась бывшая глава поселения Валентина Ивановна. –  Но у него есть лицензия на право пользования недрами.

– У меня есть сорвиголова, вернулся из СВО. хочет податься служить в Африканский корпус. Сидит сейчас в моём «Уазике». Пока у нас в «Боевом товариществе» работает, так сказать, физической защитой… Поехали к кукурузоводу…

– Роман, ты ещё обещал трудоустроить эсвэошников, – напомнила Валентина Ивановна – Всех в Африканский корпус не отправишь…

– Ну, одного на свою маршрутку точно смогу взять. Мне же теперь нельзя?

– Ладно, передвижной центр занятости, поехали в поля…

Так и сделали. В поле, на месте земледеятелю объяснили: с народом надо делиться. Если не зерном, то гравием. А то национализация в стране грядёт. Вон какие компании изымают в доход государства!

Земледеятель про национализацию слышал. Позвонил на гравийный карьер. Через час на «шёлковый путь» приехал первый «Камаз» с гравием.

–  Добрым словом и пистолетом в руках сорвиголовы можно добиться большего, чем одним лишь добрым словом, – сказал Камуфляж.

–  Круто начинаешь, – укоризненно покачала монументальной головой Валентина Ивановна.

Просто она не знала, что Умище недавно сказал своим студенткам, что в мире начинается радикализация. Прилежная ученица Дарья усвоила это, но не рассказывала никому. Она пока не может влиять на мировые процессы.

К концу рабочего дня к местной власти обратилась новая учительница Белла Михайловна. Заселилась в квартиру, а там нет воды.

Роман пошёл вникать в нужды сельской интеллигенции, думая о культеприёмнике, который пора было уже отчехлить и обработать, как и культю. Подачу воды наладил, там, у Беллы Михайловны, и остался. Люди взрослые…

А мать ждала его к ужину. Как ей объяснить, что он уже не мальчик?  Матушка всё хочет, чтоб он с Ниной списался. Вместе Ромкиной сестрой Татьяной, которая в Статграде печёт знатные национальные пироги, связались они в соцсетях с бывшей снохой. Внука Егорку на осенние каникулы выхлопотали. Сестра Татьяна готова поехать в Пермь за племяшом. Роман ждёт пацанчика в гости, сдержанно волнуется. Белла Михайловна знает о Егорке и тоже волнуется… Жизнь есть жизнь.

Но по большому счёту Романа тревожит только дело о взрывном устройстве, которое обнаружили ещё по весне у него в «Газельке». На главного наездника, заложившего тротил, пока не вышли. Однако известно, что он за хребтом, действовал в интересах недружественных спецслужб, а взрывчатка была предназначена для резонансного теракта. Но замполит из отдела полиции по-свойски передал через Камуфляжа: «Уже вышли на след главного наездника. Поимка – дело времени». Роман, кстати, в ходе своей предвыборной кампании всё-таки встретился с майором Лукавченко. Но воспитательная беседа не понадобилась. Обстоятельства поменялась.

Марья благодарна возлюбленному из юности, признавшему своё отцовство, и бьётся за справедливость

Рисковавшая взорваться вместе с маршруткой Романа самозанятая торговка Марья всё также бойко торгует в своём урбанистическом павильончике.

Базарный интернационал, окончательно укоренившийся в акватории Гортанного рынка, к Марье относится настороженно, но не притесняет. Потому что, кажется, догадываться, кто такой дед Пихто. Марья в свою очередь совершенствует выкладку товара и расширяет ассортимент. Даже предлагает пока экзотическую для базара микрозелень, произведённую, кстати, в теплице Ильича, отца вредной красотки Дарьи.

Раз в месяц Марья делает генеральную уборку у Симпозиума на квартире.  Боится при этом перепутать его папки и книги, где собраны материалы для докторской диссертации.

–  Как она, диссертация-то, будет называться? –  всегда уточняет Марья.

–  «Самоорганизующийся процесс социокультурного изменения в современном обществе», –  вежливо поясняет ей Михаил Юрьевич.

Такая заумь у Марьи вызывает восторженный трепет, который она испытывала в юности на полевом стане, когда только вспыхнули их романтические чувства.

– Марианна, мы тут с Беллой решили восстановить историческую справедливость,  – сказал Симпозиум после генеральной уборки.

–  Что установить? – не поняла Марья, уловив ключевое слово «историческая», памятуя что возлюбленный из юности сначала был ассистентом-историком.

– Признать моё отцовство в отношении Беллы, – буднично пояснил нынешний кандидат философии.  – Для этого нам с тобой надо обратиться в ЗАГС с заявлением об установлении отцовства.

– Господи, ты меня услышал, – пролепетала не особо набожная Марья, вспомнила, что так и не установила божницу в нужном месте у себя в квартире и разрыдалась.

Короче, процесс запустили. В ответ Марья основательно витаминизировала холостяцкий рацион Михаила Юрьевича за счёт, в том числе, микрозелени.

Матери своей Марья звонить про новость не стала, припасла «вкусняшку» для личной встречи. Белла тоже помалкивает. Теперь Марья часто бывает на хуторе, радуется, что рядом с Пелагеей Белла. Точнее, она теперь рядом с Романом. Вот тоже зятёк неожиданный появился.

А дома Марья по-прежнему практикует ритуал воскурения двух сигарет с ментолом.

При всём этом, Марья, зять которой Роман настоящий эсвэошник, всё громче «топит» за справедливость.

Но сначала внимательно выслушала, что думает об СВО Умище. Михаил Юрьевич в присутствии вновь обретённой дочери Беллы говорил не о спецоперации, а о ментальной войне. Об интеллектуально-психологическом насилии, порабощении сознания противника, разрушении национального менталитета. Марья из всего поняла, что это очень умно, а дальше боялась думать.

И продолжала выступать за справедливость. Вот и в спор таксистов-международников ввязалась перед поездкой на Гортанный рынок.

– Мы тут все притихли подальше от СВО. Не замечаем, что война идёт.  Это, мол, нас не касается. А это касается всех… Особенно тех, кто здесь рубит бабло, жирует по Европам и потом оттуда обгаживает нашу страну.

– А здесь таких и нет.

–  Они в других местах и всегда непотопляемые. Если что, покаются. Протезы купят какому-нибудь солдатику. Гуманитарку привезут бабулькам в Донбасс. Их по телеку покажут. И всё – грехи списаны. Снова свою «золотую молодёжь» отправят на курорты в Куршавель, а нашу в Донбасс…

– Ну, да! Ещё и артистов со всех экранов прикупят для веселухи.

–  Артистов, таксистов и проституток не трогать. Они служат любой власти.

– Э-э-э… С таксистами поосторожнее. Мы-то вообще кто?.. От хорошей жизни здесь?

– Вот у меня сосед вернулся из СВО. Устраивается таксовать. А что ему делать? Где у нас работа с нормальной зарплатой? А вдруг инвалидом вернётся? А после СВО их тысячи будут, и не все здоровые.

–  Об этом не мы должны думать. Нам надо думать о клиентах…

– Многие снова захотят вернуться служить, а с их опытом некуда. хотя, сейчас вот пожалуйста, в полицию…

–  Ну да… Мой знакомый мастеровой Иван. И не эсвэошник, под пятьдесят мужику. Монтажом окон занимался, сейчас пошёл служить в полицию.

– Это его выбор. Мы же не знаем, почему он так поступил…

Иван пару раз на горизонте у Марьи уже возникал. На центральной улице в райцентре столкнулись. Весь такой подтянутый, в полицейской форме, при погонах, Марья в них не разбирается. Главное, при пистолете. Сделал вид, что её не узнал. Может, по службе не положено болтать с посторонними. Но Марья-то не посторонняя. Ну ладно, она переживёт. От Ивана один напряг. Хотя, конечно, руки золотые и сам не дурак.  А после случайной встречи Иван прислал деньги за монтаж стекла. Ровно столько, сколько Марья отдала Кабану. Вот!

Иван, уйдя служить в полицию, задумывается о сверхприбыли от… стратегического шелководства 

Вот уже второй месяц, как Иван служит во взводе патрульно-постовой службы РОВД. Сутки через двое. Время есть. Пока непривычно ему вышагивать с напарником по райцентру.

Рука после стекольного побоища у него зажила. Правда, кадровичка, удивительно похожая на ядрёную молодуху, поспособствовала при сдаче нормативов по физической подготовке, когда он проходил комиссию по приёму в органы. А окна Иван ей рано или поздно поменяет на пластик.

Знакомые при патрулировании встречаются и недоумевают, удивляются. Никому ничего не объясняет. Так он для себя решил. А вот когда Иван пересёкся с ядрёной молодкой, обрадовался, сердце ёкнуло как у пацана.

– Привет, красавица! Как дети-муж-скотина?

– Здрасьте…  А вы вот какой! – подивилась ядрёная молодка. – Документы предъявлять? – хохотнула она.

– Можно. Хоть семейное положение узнаю, –  улыбнулся довольный своей шуткой Иван.

– Ничего не поменялось.  Дети-муж-скотина… Вот хозяйство распродаём. Уезжаем с мужем в Москву. Детей надо определить, что здесь в глухомани ловить? Я повар, муж сварщик, работа найдётся.

– О как! Ну, в добрый путь!  – Иван поправил форму, сдвинул удобнее кобуру с пистолетом и зашагал с напарником по маршруту.

Сам для себя Иван знает: пока форма и пистолет как самозащита, а там… Кстати, тех наездников, от кого мастеровой собирался защищаться, в райцентре нет.  Когда в маршрутке Романа нашли взрывчатку, их в одночасье смыло из райцентра, как летнюю пыль хорошим ливнем. Якобы иных аж за хребет.

Иван, поступив на службу в полицию, дежурил сутки через двое. Имея один «отсыпной» день, один выходной, сосредоточился на хозяйстве. Ну, бычки-кабанчики – это понятно. Но тут старший сын-москвич устроился айтишником в лабораторию биоинженерии, которая занимается регенерацией ткани на основе шёлка. А шёлк из Китая, Узбекистана.

– Отец, за державу обидно!  –  патриотично сказал он, хотевший когда-то свалить за хребет через Верхний Ларс.

– Правильные слова говоришь, сын. Созрел.

–  Отец, надо изучить тему. Сырьё у вас есть, вон вокруг хутора какие заросли тутовника! Там, где-то в ваших краях ещё существует какая-то научно-исследовательская станция шелководства. Узнай!

– Сын, ну, ты придумал: где я, а где биоинженерия? Мне бычков-кабанчиков за глаза хватает. Да и служу теперь в полиции…

– Отец, не зря же говорят: шёлк – легче облаков, дороже золота. Вдруг это наша ниша! Кто первый встал, того и тапки.

Шальная мысль, которую насаждал ещё Мелиоратор, бывший директор школы, о возрождении шелководства, Ивана зацепила конкретно. Только жена Наталья всплеснула руками: «О господи, ещё на мою голову червей не хватало!»

Надо всё-таки у Мелиоратора подробнее разузнать про шелководство. Вот когда куплю-продажу дома будут оформлять. Хорошо что сыновья его старшие не окончательно спятили, не стали через суд признавать отца недееспособным. Старик спешит: то ли в Пермь к сыну собрался ехать, то ли в Донбасс. Иван не понял.

Короче, пошёл старший сержант полиции готовиться к дежурству. Нынче маршрут патрулирования их наряда ППС по центральной улице до конечной автобусной остановки и обратно. Будет многолюдно.

Дарья из глубинного слоя совершает шаги… в сакральное место

Очаровательная Дарья, перешедшая на заключительный курс академии цивилизации и обогащённая опытом предвыборной кампании, нынче первым рейсом с конечной остановки отправлялась в возлюбленный и своенравный Статград. В деканате уже распределили на практику. Дарье заслуженно выпал золотой билет.

Ей ведь за подписью губернатора пришёл ответ на обращение. В нём было указано, что вопросы, связанные с выдвижением и регистрацией кандидатов, списков кандидатов на выборах в органы государственной власти субъектов Российской Федерации и органы местного самоуправления, отражены в действующем законодательстве и прописаны в методических рекомендациях.

В ответе указывалось, что ряд вопросов, поднятых в обращении, заслуживают внимания. На данном этапе Дарье рекомендовано принять участие в выборах в органы местного самоуправления.

Дарья так и сделала, прошла обкатку на выборах главы сельского поселения Вольного, помогла Роману выиграть выборы.

На этом их взаимоотношения завершились.  Какая-то романтическая искра, периодически пробегавшая между Романом и Дарьей, раз за разом уходила в толщу предвыборных сует и томлений духа.  Они всё более контрастно понимали, что «пингвин и русалка не пара».  И это было честно по отношению друг к другу.  Дарье вообще не до романтически отношений, любовей и морковей.  Главное, её после выборов заметили и отметили. Теперь она будет применять теоретические знания в отделе по взаимодействию с органами местного самоуправления администрации губернатора региона. Хорошо, что не под началом бюрократессы с акриловыми ногтями и со стильной архитектурой бровей. Дарья уверена: гранит карьерных ступенек администрации с готовностью пал под стопы её новеньких туфелек.

Парадный полицейский в вестибюле под камерами наблюдения только многозначительно ей подмигнул. Он, кстати, уже пару раз подвозил Дарью из Статграда в райцентр. Это не про любовь – просто  земляк.

Папу такое внимание к дочке, правда, не радовало:

– Что-то вокруг нас много полицейских сконцентрировалось!..

Это он сказал как раз тогда, когда на разгромленной его теплице работала группа сотрудников отдела полиции.

Короче, случилась такая история.  Какая-то пьянь ночью разгромила теплицу, только что обтянутую Ильичом особой этилвинилацетатной пленкой. Дорогущей, высокосветопропускной и долговечной.  В итоге трындец микроклимату и микрозелени, разлетелись из теплицы пчёлы, опылявшие пустоцветы. Опять же партию энтомофагов, божьих коровок против тли Ильич только выписал из Москвы, запустил в теплицу. Но об этом он полицейским не сказал. Засмеяли бы мужика с божьими коровками.

А теплицу, между прочем, пьянь разгромила в назидание… Дарье, которая под руководством Камуфляжа сильно раскочегарила выборную кампанию в пользу эсвэошника Романа. В том числе с помощью нейросетей, в соответствии с велением времени. Потом, когда теплицу раскурочили, на телефон Дарье с неизвестного номера пришла однозначная эсэмэска: «Дашка, тормози! А то после теплицы загорится твой дом!».  Дарья, честно говоря, перепугалась и рассказала об этом Камуфляжу. И папе призналась… Несостоявшегося поджигателя выявили.  Заказчика нет. Поджигатель якобы из ревности наделал Дарье гадостей. Разбираются. Но урон для Ильича приличный.

В тот период ему было особенно трудно. Жена Лидия Петровна, которая как бы уже не Угрюм-река, уехавшая в Донбасс с «фронтовой бригадой» и гуманитаркой, нашла-таки сына Эдуарда.

– Приеду, всё расскажу, –  сообщила она мужу и дочке. Но… не приехала.  Осталась музработником на лето в местном детдоме. Чтобы поближе к части, где служит Эдуард. Только и сказала: «Эдуард, он хороший…».

И лишь тогда Дарья решилась спросить отца:

– Папа, что ты знаешь об Эдуарде?

– Не многое… Мать этой болезненной темы боялась касаться. Она всю жизнь переживала своё предательство, как она это называла. Когда у неё родился сын, рядом никого и ничего не было. Ни родни, ни жилья, ни работы. Её уговорили временно сдать мальчонку в «Дом малютки».

– И так вышло, что не оказалось ничего более постоянного, чем временное? – Дарья испытывающее посмотрела на отца.

– Выходит… Тут мы с ней начали встречаться. Она обо всём честно рассказала. Я тоже не стал скрывать все свои заморочки. А были у меня и залёты, и приводы, и пьянь, и рвань, и травка. Да, доченька, стыдно и страшно вспомнить… Короче, она стала меня вытаскивать. Зачем, не знаю. Ну, я-то её любил. А она…  Но мать твоя постоянно отправляла четверть зарплаты в «Дом малютки». Музработкником в детсаду работала, в клубе кружок вела, даже уборщицей одно время работала. А потом Эдуарда перевели в другой детдом. Позже какая-то пара усыновила, фамилию пацанчику поменяли. Но… его снова вернули в детдом. А ему уже стукнуло восемнадцать. Парень, как говорится, отправился во взрослую жизнь. Если честно, в другой казённый дом. Сама понимаешь, куда.

– Куда? В какой ещё казённый дом?

– Дарья, почти половина выпускников детдомов попадают на зону. Ты взрослая, должна знать…

– А потом?

– Потом связь прервалась. Фамилия-то другая. И вот теперь как-то обнаружился твой брат Эдуард.

– У меня есть отец Леонид Ильич, – это прозвучало как альтернатива брату Эдуарду.

– Бесспорно, доченька моя ненаглядная.

И вот теперь она, Дарья, едет в маршрутке, которой рулит пожилой дядька в антиковидной маске, и думает про всё сразу. О маме, об отце, об Эдуарде, даже об его отце Василии Яковлевиче, сдался он Дарье…

А мать всё-таки возвращается. Буквально на днях сообщила. Без подробностей. Дарья знает, что всё изменится в их семье. Но она выдюжит, она же стрессоустойчивая и способная к решению многозадачности. Это у других мозги устроены так, что могут решать только одну задачу за раз. Дарья не такая!

Она вон даже продавила проект Дианы-не-принцессы по запуску экологичной пекарни. Диашка в афиге – теперь не знает, что с этим делать. Дура, хочет к Сириной обратиться. Та ведь теперь легально рулит своей пекарней в бывшем чугунолитейном цехе ремзавода. Дарье некогда вмешиваться, тем более на безвозмездной основе. Хватит…

Перед ней распростёрся самозабвенный, упоительный, бесподобный Статград. Сформировавшиеся после глубокой обрезки деревьев тенистые аллеи; изумрудные в осеннем насыщении подстриженные газоны; стилизованные резные лавочки с подростками, взгромоздившимися с ногами на спинки. Вспомнился Дарье прапорщик полиции с ДЦП-сыном. Песня под гитару, необъяснимо топовая нынче: «Здесь, над прудом, в убранстве золотом /Мой сад встречает пасмурную осень».

А у Дарьи осень феерическая. Потому что капризная и привередливая столица региона соблаговолила впустить на сакральную территорию – во власть –  студентку-практикантку Дарью. Девушку молочно-восковой спелости из зоны рискованного земледелия. Из глубинного, считай, народного слоя.

***

Изобильная урожаями и делами осень отягощала рынки вполне экологичными дарами арендованных полей и приусадебных огородов. Прятала остатки крупнозернистого асфальта на обочинах райцентровской жизни под новую асфальтобетонную смесь, трамбуя её тяжелыми катками. Так конечная автобусная остановка обретала стильный вид, заставляла саморегулироваться скоропалительные такси и работящие маршрутки.

Неприхотливые тополя, выполнив свою историческую миссию по озеленению великой страны и обвиняемые в распространении аллергии, молча, как настоящие деревья, умирали под недружественными бензопилами «Зеленстроя».

Всё понемногу менялось.

Лишь корыстолюбивая реклама оставалась верной себе: врала про подводные коралловые сады с фараоновской родословной, ложно защищала население параллельным импортом москитных сеток от насекомых, с ближневосточным лукавством сочилась с баннеров жирной шаурмой.

А так-то чистосердечный осенний небосвод добросовестно окормлял историческую местность, названную в репутационных целях местной прессой солнечным сплетением. Простой люд, сделав передышку от трудов праведных в виде перекуса на берегах Невольки, вступал в очередную гонку за место под солнцем – сегодня ласковым, а иной раз радиационно-штормовым.

Так и продолжается жизнь.

Моздок—Пермь, 2026 г.