Платформа тянулась вдоль оштукатуренного бледно-жёлтого здания вокзала, возвышавшегося в середине, где был зал ожидания — с полом, выложенным серой гранитной плиткой, и с широкими  деревянными скамейками. Справа и слева от этой возвышенной части, как плечи при голове, располагались привокзальный ресторан, пахший щами и винегретом, и зал с кассами.

Ещё там, внутри, были высокие, тёмного дерева, лакированные двери с табличками: Начальник вокзала, Начальник смены, Старший диспетчер – золотом на чёрном фоне.

Одна дверь, как раз напротив касс, пучилась коричневым дермантином. Мебельные гвозди с потемневшими медными шляпками крепили дермантин по периметру и пронзали   крестом с двумя перекладинами его пухлое, набитое паклей, тело.  Табличка, прикрученная шурупами, отпугивала красной гранёной звездой, нарисованной над золотыми буквами: Военный комендант.

Никто из пассажиров не видел, чтобы  эта дверь открывалась и кто-нибудь входил или выходил. Но голоса оттуда, слегка приглушенные паклей и дермантином, разносились по всему залу.

— Без метрической выписи – даже думать не смейте! – орал из-за двери рокочущий бас.

— Партбилет положишь! – угрожал кто-то в ответ и стучал кулаком по столу.

И тонкий женский голос плачуще просил:

— Я тебя умоляю, ну не надо.

И неразборчиво бубнил мужчина. Потом был грохот, как от упавшего стула. И кто-то равнодушно сказал:

— Да ладно, фигня.

Люди в бесформенных очередях к кассам вздрагивали и оглядывались. Бабки в тяжелых зимних пальто, обмотанные пыльно-коричневыми и серыми шалями, крестились, с трудом сгибая толстые драповые рукава. Мужики, почти все сплошь в чёрных или защитного цвета телогрейках, тусклых  травянисто-зелёных галифе и в кирзовых сапогах – те, кто поглупее, матерились вполголоса, а те, кто поумнее, молчали и притворялись, будто ничего не слышат.

С платформы были видны выпирающие из медленных зимних сумерек оштукатуренные двухэтажные бледно-жёлтые и грязно-розовые дома, одно здание чуть повыше и пошире, сложенное из светлого кирпича, и пара пятиэтажек из беспросветно-серых панелей. Дальше тянулись улицы тёмных изб с огородами, покрытыми сугробами, за глухими дощатыми заборами. Из труб над  избами поднимался чёрный дым, будто живущие там люди безнадёжно долго пытались выбрать себе подходящего папу и ничего у них не получалось.

Половина окон уже жёлто светилась за занавесками и задергушками, и с платформы казалось, что находиться там, внутри жилищ, тепло, уютно и осмысленно. Что после рюмки водки в глазах селян появляется печальная мудрость, а груди селянок под вязаными кофтами обретают неизбывную притягательность, сродни всепрощающей материнской.

На другой стороне железной дороги, за широким замазученным и припорошенным пространством с тремя парами тусклых рельсов, были наметены сугробы, будто окаменевшие на морозе, и за ними мёрз празднично заиндевевший сосновый лес с редким включением голых берёз.

Снег на платформе был утрамбован ногами пассажиров и сер, а в наплывающих сумерках казался почти чёрным.

— Не сочтите за труд, господин полковник, — сказал высокий стройный мужчина в длиннополой шинели, перетянутой портупеей. – Пошлите кого-нибудь к начальнику вокзала узнать, когда прибывает состав.

— Виноват, ваше высокопревосходительство, — полковник поднёс к голове руку в кожаной чёрной перчатке, будто хотел отдать честь, но вместо этого поправил курчавую серую папаху с круглой блестящей кокардой. – Это никак невозможно. Начальника вокзала расстреляли.

— Пошлите к начальнику смены. К диспетчеру наконец, — мужчина слегка нахмурился.

Полковник расстегнул, не снимая перчатку, верхнюю пуговицу короткого светлого тулупа, сокрушенно покачал головой и повторил:

— Это никак невозможно. Бога ради, Александр Васильевич, неужели вы не понимаете? Они всех расстреляли. Начальника смены. Диспетчера.  Поездную бригаду – машиниста, его помощника, кочегара.   И стрелочника, конечно. Всех.

Высокий мужчина потёр указательным пальцем продольную впадину на подбородке, шумно вдохнул холодный воздух и выдохнул с лёгким стоном. На высоком лбу две продольные морщины под лакированным козырьком фуражки обозначились в слабом отблеске заходящего солнца.

— Да вон, извольте посмотреть, — полковник кивнул в сторону небольшой толпы, окружавшей широкоплечего военного в распахнутой синей шинели с красной окантовкой. Мундир под шинелью был увешан медалями и орденами так плотно, что издалека его можно было принять за кольчугу.

— Расстрелять, —  баритоном лаял военный, поднимая правую руку со сжатым кулаком, будто хотел кого-то ударить. – Опоздает эшелон  на  минуту – бригаду расстрелять, — его тонкие губы кривились, и пар изо рта медленно растворялся в жидких сумерках.

— Как же они ехать собрались, — пожал плечами  высокий мужчина. – Клоуны.

— Не могу знать, ваше высокопревосходительство, — отозвался полковник.

Проходивший мимо них невысокого роста штатский в кожаной куртке с рисованными на левой стороне груди золотой краской вензелями, похожими на те, что были на полевых погонах генерала, утешительно улыбнулся:

— Ехать лучше, чем не ехать, — и потёр красные от мороза щёки.

Генерал поморщился:

— Не имею чести знать, извините.

И отвернулся.

— Она у меня еще только кандидатскую запла… тьфу, защитила, —  оживлённо рассказывал тощему собеседнику пассажир в рыжей дублёнке, едва сходившейся на его выпирающем животе. — Вот колбасу продам – можно за докторскую браться. Не за колбасу – за диссертацию. Борис Вячеславыч обещал посодействовать. Только что-то эти скоты плохо покупают. Дорого им, видите ли. А колбаса-то честь честью – из настоящих свиней. Под Ростовым сделана. Так и написано: изготовлено в Германии. И всё равно не берут. Давно уже лежит, заплесневела вся. Не берут. Дата производства этим годом обозначена. Следующим месяцем. Её пока даже новорожденной не назовёшь. Свежайшая. Всё равно не покупают.

— Ну, ну, не расстраивайтесь, — тощий его собеседник в чёрном драповом полупальто и в кроличьем треухе с опущенными ушами сочувственно покачал головой. — Раскупят. Не звери же они. Народ-то у нас добрый.

— Добрый, как бы не так. Что ребёнку докторская диссертация нужна – к этому народ до крайности равнодушен. Им лишь бы колбасу жрать, да чтобы подешевле. А наука их не волнует нисколько, — толстый пассажир презрительно сплюнул на  серый утрамбованный снег. — Говорят, уже и сам подполковник отчаялся. С ними, говорит, со скотами, по-другому нельзя. По-другому они не понимают.

— Неужели так и сказал? — тощий посмотрел недоверчиво, склонив набок голову и слегка отстранившись, будто хотел рассмотреть собеседника повнимательней, как разглядывают картину.

— Естественно, не публично. Что вы как ребёнок. Он это тезисно так сказал. Кулуарно, конечно. Чтобы народу потом растолковали. Мол, столько-то процентов у нас скотов, а столько-то – приличные люди. Вот вы на меня, к примеру, смотрите и думаете: экой скот. А я на вас смотрю и точно то же самое про вас думаю. Каждого про него самого спроси – он вам скажет, что он-то как раз в тех малых процентах приличных людей, а остальные – скоты.

— Девчонки такие разные были, — говорил очкарик в бежевом пуховике солидному мужчине со слегка обрюзгшим и давно не бритым лицом. — И звали их по-разному. Одну, бывало, так назовешь,  другую эдак. Раздевай и сластвуй. А щас чо. Не то чтоб вовсе секс закончился. Скорей, затаился. Всё как-то надеешься – мало ли что.

— Кто бы жаловался, — небритый держал руку в вязаной перчатке на выпирающем из-под тонкого осеннего пальто мохеровом шарфе, будто надеялся сохранить побольше тепла.

Группа солдат в зелёных телогрейках, перетянутых ремнями, в валенках, в серых скудно-овчинных шапках с кокардами мёрзла отдельно от всех, поближе к вокзалу, и майор в добротной шинели, в шапке чуть попышнее и в хромовых сапогах втолковывал им что-то вполголоса – то ли наставлял, то ли выговаривал. Усы его, покрытые тонкой коркой льда,  торчали концами вверх.

— Вроде, мятой пахнет, — проходивший мимо юноша в тёмной синтетической  куртке и вязаной круглой шапке, из-под которой торчал, изогнувшись, конский хвост начавших рано седеть волос, втянул ноздрями воздух. – И ещё чем-то.

Его спутница, девушка в чёрной шубе и цветастом платке, тоже принюхалась и повертела головой:

— Странно. От солдат что ли пахнет? Мята, да. И ещё чо-то.

— Может, пачули? – предположил юноша.

— Нет, — девушка покачала головой. — Это базилик.

— Я ваще-то понятия не имею, чо такое пачули, — признался юноша. — Где-то у Чехова чо-то такое было: пахло пачулями. Я думал – чо-то вроде маринованной кильки.

— Ага, — кивнула девушка. – А мне базилик о веранде в детском саду  напоминает. Почему-то.

Сумерки, никуда до того не торопившиеся, вдруг начали сгущаться стремительно, оседать, как творог, оставляя тонкую мутную полоску пахты над самым горизонтом.

Из-за ближайшего пологого поворота появился и стал медленно надвигаться пугающе чёрный паровоз с красной пятиконечной звездой на круглом рыле. Центр звезды заслонял чей-то портрет в тяжёлом позолоченном багете, обвешанном разноцветными лампочками, и вились ленты, то ли праздничные, то ли траурные – цвет их было не разобрать. Дым из паровозной трубы неотчётливо темнел на фоне сумерек, вливался в них и сливался с ними. В череде вагонов только несколько окон были освещены, тревожно и тускло. Только верхний прожектор на паровозном рыле горел ровно и мощно, мешая рассмотреть детали. Ослепляя.

— Что это значит? – спросил высокий мужчина в длиннополой шинели с полевыми генеральскими погонами, даже не посмотрев на того, к кому обратился.

— Это то, что вы хотели узнать, ваше высокопревосходительство, — ответил полковник. Сдержанно. Будто отрапортовал.

Помолчал и добавил другим, более мягким, тоном:

— Полно вам, Александр Васильевич, терзать себя. Ведь всё уж понятно давно. А мы с вами тут мёрзнем.  Сколько ж можно.

— Не постигаю, — мужчина едва заметно качнул головой.

— Желаете каждого вблизи разглядеть, дабы постигнуть? – полковник хмыкнул, но не издевательски, а как-то сожалеюще. Сочувственно.

— Признаться, нет. Не желаю, — генерал вздохнул и повторил. – Не желаю. Нет.

 

(рис. Н.Сердюковой)