Номер журнала «Новая Литература» за декабрь 2022 г.

Макс Гордон. Закулисье (повесть)

Макс Гордон. Закулисье (повесть)

Макс Гордон. Закулисье (повесть)

Аннотация

 

“Брось нож или буду стрелять!” – этот приказ звучит угрожающе. И хуже всего такое слышать от полицейского, тем более, что никакого ножа у профессора психологии при себе не имелось. Когда Ларинцев понял, что попал в руки обычных преступников, ему казалось, что хуже быть не может.

Он ошибался, опасный и таинственный эксперимент уже начался. Задача – выжить и вернуться обратно.

Макс Гордон

Закулисье

 

Глава 1. Черная метка

 

– Брось нож, стрелять буду!

Этот крик, громкий и ясный, разрубил тишину вечерних сумерек, как топор – неминуемо и грубо. Николай Васильевич обернулся, близоруко щурясь в попытке рассмотреть происходящее у себя за спиной, сквозь яркие фары тарахтящего автомобиля. Получилось не очень, вдобавок ко всему, мешали хлопья липкого снега, застывшие поверх выпуклых линз старомодных очков в роговой оправе. Уже тот факт, что автомобиль смог подкрасться незамеченным к замечтавшемуся профессору, напрягал сознание последнего, а силуэты двух человек, угадывавшиеся в свете фар, бьющих в глаза и давящих на психику, лишь усугублял его положение.

–«Интересно к кому они обращаются?» – подумал профессор, осматривая окрестности.

Любопытно, но кроме самого Николая Васильевича, никого из живых поблизости видно не было. На расстоянии в двести – триста метров от него возвышался угол старой пятиэтажки, пожелтевшей и облупившейся, с пугающим зевом темной подворотни, правее дома начинался карьер. Обрыв карьера терялся за снегом, но десятилетиями возвращаясь с работы по этому маршруту, профессор знал, что карьер есть. На другой стороне узенькой улочки выстроились в ряд три девятиэтажки, – новее, чем пятиэтажная «сталинка», но тоже наследие “того” времени. И никого на улице профессор не увидел. Все видимое пространство вокруг него, по обе стороны от ухабистой дороги, казалось пустым, даже автомобили в тот вечер не проезжали мимо. И тем не менее, крик повторился. Властный, надменный, мужской, грубый.

– Бросай нож, стрелять буду!

И вот тут Ларинцева прошиб холодный и липкий пот. По всей видимости, кричавший обращался непосредственно к профессору, вот только никакого ножа в руках у последнего уж точно не было. Николай Васильевич нерешительно замер, стараясь понять какую картину он представляет со стороны кричавших силуэтов, размытых фарами. Невысокий, чуть ниже метра семидесяти пяти, респектабельный с виду – в новой дубленке и с чистыми брюками, на меховые ботинки набился снег, но норковая шапка и портфель под мышкой должны были сгладить нежелательное впечатление, подпорченное заснеженной обувью. Он все еще не видел кричавших, хотя уже убедился, что их было двое.

–«Ну и кому я так плохо сделал?», – задал себе мысленно вопрос профессор, – на факультете прикладной психологии, конечно, учились нерадивые студенты, у которых экзамены и зачеты выходили не с того боку, да еще и со скрипом, но, чтобы мстить вот так своему профессору? Нет, это уже немыслимо! В конечном счете сдали‑то все…

– Бросай нож, стреляю на поражение! Последнее предупреждение, не бросишь – стреляю!

Ну, и что прикажете делать в такой ситуации? Смех – смехом, а ведь могут и выстрелить. Обдумав это, профессор решил расстаться с кожаным портфелем, откинув его на два метра в сторону, – дорогая вещь, но жизнь‑то дороже! И чудо, кричащий, как будто бы удовлетворился этим действием, следующий приказ прозвучал также грубо, но уже не так зловеще.

– Лицом на землю, руки за голову!

Профессор и этой команде подчинился. Кряхтя и охая, он опустился сперва на колени, а затем, расстегнув нижнюю пуговицу дубленки, мешавшей ему лечь на землю, расставив руки вверх ладонями, он повалился лицом в снег. Заводить руки за голову профессор не стал.

–«Как глупо я, наверное, выгляжу», – продолжал раздумывать Николай Васильевич, – «не иначе, как эти засранцы меня на видео снимают, чтобы потом в интернете все выложить! Сейчас посмеются над стариком и уедут… Ну ничего, на эту шпану и милиция существует!».

Тем временем, от машины по направлению к нему, звонко отмеряя шаги по заснеженному асфальту, затопали две пары ног. На ходу злоумышленники переговаривались отрывистыми смешками.

– Ну вот, лег, как миленький! А ты говорил, что в плечо стрелять придется.

– Это ты про плечо говорил, а я предлагал в ноги! – хохотнул второй говоривший, – да ты отсюда и в фонарный столб‑то промажешь, чего там про плечо говорить.

– Не бреши, в столб попаду! – обиженно произнес первый нападавший.

И в то время, когда профессор укреплялся в своих мыслях про шутников‑студентов, к нему подошли два человека, в одинаковых черных ботинках и одинаковой униформе, как профессор разглядел позднее. Первая странность этого жуткого декабрьского вечера заключалась в том, что оба бандита держали в руках черные пистолеты, поблескивающие профессору в тусклом свете уличного освещения. Вторая и более шокирующая странность заключалась в том, что оба нападавших были одеты в одинаковую полицейскую форму.

Испуг профессора ввел психику в подобие шокового состояния, когда все мысли разом замолкают и в голове наступает благоговейная тишина. Но нервный шок быстро перешло обратно в испуг, – «чего ему пугаться полицию? Налицо вышло обидное недоразумение и это недоразумение профессор быстро и сейчас разъяснит!».

Приняв мысль, что лежать больше без надобности, профессор принялся подниматься с заснеженного асфальта, перенеся весь свой солидный вес на еще крепкую правую руку, левой рукой он пытался нашарить затерявшийся портфель. Николай Васильевич уже было начал говорить полицейским про то, как он испугался их вначале, приняв за обычных грабителей, про то, как он посмеется над этим впоследствии, но ход его мыслей вдруг резко прервала нога одного из стоявших рядом с ним мужчин. С легкостью и завидным проворством, находившийся по правую сторону от него полицейский, резко выбросил носок своего казенного ботинка вперед, подбивая опорную руку профессора.

– Сказали лежать, так лежи, гнида! – смеясь, но со злобой произнес ему полицейский.

–«Я не гнида, у меня докторская по психологии», – мысленно возразил профессор, но будучи человеком здравым и рассудительным, Николай Васильевич Ларинцев вслух промолчал. И правильно сделал.

Тем временем, второй полицейский, темной тенью навис над профессором и что‑то твёрдое и отвратительно‑холодное сковало запястья последнего.

–«На меня в самом деле надели наручники?», – к удивлению самого профессора психологии, осознание этого факта затопило ужасом все остальное, как будто, наручники для него были хуже тупого пистолетного жала, еще недавно смотревшего ему, толи в грудь, толи в голову.

Два здоровых бугая, одетых в настоящую милицейскую форму, кряхтя подняли обмякшего профессора и потащили несчастного к тарахтящему драндулету. «Позвольте, позвольте, но что происходит?», – подумал профессор, когда увидел, что его грубо и умело запихивают в заднюю часть полицейского «уаза».

–«Неужели за взятки», – рассуждал оторопевший профессор. Он уже слышал и наблюдал, как у них в институте забирали пойманного на взятке декана, – «но ведь тот вымогал, а я нет», – пролепетал внутренний голос в голове у Ларинцева и тут же подумал, – «а могут ли считаться принятые им магарычи в виде коньяка и конфет той самой взяткой?». По всему выходило, что не могут, да к тому же и эти двое грубых полицейских не были похожи на тех подозрительных лиц в штатском, которые увели и забрали декана. «Но, если меня вот сейчас не за взятку, тогда, простите, в чем же дело?», – но и этот вопрос остался незаданным, профессор молча сидел в машине, расправив затекшие на снегу мышцы спины настолько, насколько это позволяло сделать тесная камера автомобильного салона.

Хлопнули передние двери машины и оба полицейских весло переругиваясь запрыгнули на передние сиденья милицейского «уаза».

– Ну что, будешь звонить диспетчеру? – послышался голос, с одной стороны.

– А че всегда я‑то? – раздраженно буркнул второй, я в прошлый раз ему докладывал, теперь пришла твоя очередь.

– Ну а кто из нас рыжий? – засмеялся все тот же.

– Да пошел ты, – огрызнулся первый, но все‑таки включил тумблер радио.

– Диспетчер, это Рыжов! Диспетчер, вы меня слышите?

– Слышу тебя, Рыжов! Чего у вас там? – отозвался динамик чужим, прокуренным голосом.

– Мы еще одного «подозреваемого» задержали на Пятнистой, возле карьера.

Профессор знал, что улицу, где его только что, с позволения сказать задержали, к слову – не выдвинув ему никакого обвинения и так и не пояснив причин задержания, называлась улицей Пятницкого и этот жаргон ему уже изначально не нравился. Да и та интонация, которой полицейский произнес свою, якобы, фамилию, не ускользнуло от натренированного уха профессора, – «он не Рыжев, это прозвище, и оно ему явно не нравится», – записал в мысленном блокноте в голове Николай Васильевич. Динамик на минуту замолк, собеседник на том конце провода перерабатывал услышанное. Ларинцев буквально слышал скрип его мыслительного процесса и этот процесс оставлял желать лучшего.

– Свидетели были? – осведомился из динамика все тот же голос.

– Никого, – на этот раз ему ответил второй полицейский.

– Никого? – удивился тот, кого называли диспетчер, – а ты в этом уверен, Лопатин? Или опять, как в тот раз будет?

На этот раз ухмыльнулся Рыжев, уже по его затылку Николай Васильевич понял, что тот ухмыляется. «Это не настоящие фамилии, – совершенно отчётливо подумал профессор».

– Уверен, – разозлился некто с фамилией Лопатин, – до ближайшего здания пятьсот метров, с другой стороны карьер начинается, а через дорогу – так и совсем далеко, а тут еще и снег валит, что ни черта не видно!

–«Врешь»! – мысленно усмехнулся Ларинцев и подивился себе, с каким цинизмом в голове прозвучало слово, – «там и через дорогу‑то до других девятиэтажек пятьсот метров уж явно не наберется, а соседняя «сталинка» и того ближе». Но диспетчер принял слова полицейского на веру.

– Ну хорошо, – протянула рация, – тогда везите его «туда» – к участковому.

И по его тону Николай Васильевич понял, что ни к какому участковому его не повезут, весь этот фарс с его якобы задержанием, окончится для него прямо здесь и сейчас. Пытаясь собрать остатки мужества, доктор по психологии едва не расплакался. К горлу подкатил опасливый ком и укрепился там намертво, дышать стало затруднительно, вдобавок начало тошнить.

– И вот еще что, вы меня еще слушаете? – снова ожила хрипловатая рация, – чтобы история, как в прошлый раз не случилась, уколите его сейчас по‑быстрому.

– Да он дед уже, а нас тут двое! – подал голос рыжий полицейский.

– Да вас и вчера двое было – колите, раз сказано! – закричал на него голос из рации, после чего в машине повисла тягостная тишина.

–«Вот и конец», – подумал профессор, стыдливо краснея, чувствую, как намокают тонкие брюки от паха и до коленей, но не в силах остановить начавшуюся течь.

Второй полицейский достал аптечку, – Николай Васильевич видел, как из черной коробки с красным крестом неумелой рукой мужчина извлекает на свет блестящий шприц с играющей жидкостью.

– Извини, дед! – обратился к нему рыжий, и в его голосе профессор почувствовал глубокое и неподдельное сочувствие.

– Ага, извини! – поддакнул ему полицейский с фамилией Лопатин, но тот уже безо всяких эмоций, – мне бы и самому не хотелось, но раз приказано – куда ж мне девается‑то?

В мозгу у Ларинцева крутилось множество извинений, – «хотя за что мне извиняться‑то?», – задала вопрос его рациональная составляющая. К извинениям примешались слова горечи и досады, фразы, окутанные просьбой и мольбой, прикрытые горькими слезами умиления. Но проклятый ком не позволил сложиться в слова бессвязным звукам.

– Да вы… это… да не то… не до… не на…, – запинался профессор, когда задняя дверь его тюрьмы приоткрылась и в мерцающем свете фонарного столба появились крупные головы полицейских.

И тут с профессором психологии случилось настоящее зимнее чудо. Еще недавно бесполезные, ослабевшие ноги, с теперь уже подозрительно мокрыми и пахучими коленями, вдруг резко выпрямились и ударили в скулу рыжего полицейского – один, второй, третий раз. Верзила смешно взмахнул руками и повалился на спину, издав громкий шум на всю улицу. Но к несчастью профессора не сплоховал Лопатин. Продолжая сжимать шприц в левой руке, его правый кулак сильно, но без замаха два раза врезался в подбородок профессора. Челюсть лязгнула, на смену семенящим мокрым дорожками, на щеки Николая Васильевича покатились крупные градины слез. Перед глазами заплясали круги с разбегающимися цветными искрами, а по левой стороне шеи и до предплечья, разлилась обжигающая, ледяная волна жгучей боли. Тело быстро начало неметь, уже через несколько секунд Николай Васильевич с трудом ощущал непослушные пальцы, а еще через полминуты, его разум погрузился в бесконечным, темный сон.

– Ну, вот и конец! – подумал профессор, успев мысленно отметить на прощанье, как за всем этим немыслимым представлением наблюдают с другой стороны улиц три пары любопытных мальчишеских глаз, кажется, один из пацанов держал в руках хоккейную клюшку. На этом разум профессора онемел и кончился.

 

Глава 2. Бункер

 

Сначала был свет. Неровный, пугающий, матовый. Но, даже в этом тускловато‑матовом освещении глаза профессора жгло и щипало, – «как с бодуна, ни дать – ни взять», – подумал мысленно Николай Васильевич. Во рту пересохло, в горле першило, но ком с гортани уже убрали, несчастный мог снова дышать полной грудью. Вдыхать он мог, только дышать было не чем – затхлый смрад подвального воздуха не давал организму достаточно кислорода, Ларинцев ловил ртом воздух, как занесенная на берег глубинная рыба, – «скорей всего у меня еще и глаза вот‑так вот вылезают», подумал профессор и с силой закашлялся.

– Ничего, это скоро пройдет! На, попей, вот, – незнакомец в залатанной телогрейке протягивал Ларинцеву алюминиевую кружку: «Чем больше выпьет комсомолец – тем меньше выпьет хулиган» – значилась на ней самодельная гравировка. Но, вопреки ожиданиям, в потемневшей посудине оказалась настоящая, холодная, живительная вода. Николай Васильевич одним залпом выпил все содержимое и жестом отказался от второй предложенной.

– Ага‑ага, сейчас полегчает! – снова послышался участливый голос и добродушный старик, сутулясь и шаркая, понес ведро с алюминиевой кружкой по направлению к следующему проснувшемуся.

Николай Васильевич заметил, что кроме него в небольшой комнате, потирая кулаками сонные глаза, жались и ютились еще четверо задержанных. Все четверо имели явные мужские признаки в виде щетины и взъерошенной шевелюры, и совершенно непонимающие, ошалелые глаза.

–«Неужели и я сам так выгляжу?», – подумал Ларинцев, ощупывая руками задубелую поросль у себя на щеках. Онемение в пальцах прошло, будто не было, но усталость и слабость брали свое. Вдобавок к усталости накатывал голод, но волнами, с тошнотой вперемежку.

– Все пройдет, организмы наладятся! – пообещал все тот же старик, в котором профессор угадал бывшего матерого зэка. А вечером я вам супчику принесу, – пообещал добродушный старик.

– Скорей бы, – пробормотал один из мужчин, расположившихся по соседству.

По его тону было сложно определить, чего так ждал этот страждущий – толи обещанную стариком баланду, толи обещанное «скоро пройдет». В этом мужчине Николай Васильевич угадал многообещающее спортивное прошлое, но одутловатое лицо и затекшие круги под глазами выдавали в нем хронический алкоголизм. Двое других мужчин, судя по виду, были братьями – с одинаково выпирающими кадыками на тощих шеях. Некрасивые, водянисто‑карие глаза придавало им одинаково отталкивающий, лихой образ и только прическа на головах разнилась. Короткий непослушный ёжик темных волос на одной голове и прилизанно‑русый череп второго. Четвертый присутствующий чем‑то отдаленно напоминал самого профессора, но старше на несколько лет и скромнее одетого.

– Слышь? Дай закурить! – разнузданно обратился один из братьев к спившемуся спортсмену.

– Не курю, – еле слышно ответил тот.

– Не бреши! – пихнул его в колено носком испачканного в земле сапога второй из братьев, с прилизанным чубом.

–«Интересно, где эта свинья грязь‑то нашла, когда сугробы на улице?» – подумал профессор, но тут добродушный старик, что раздавал воду в помятой алюминиевой кружке, вдруг резко локтем ударил обидчика в висок. Мужчина охнул и потеряв равновесие, откинулся затылком о бетонный пол. Его брат, предприняв робкую попытку подняться, втянул голову в плечи и испуганно засопел.

– А вот этого здесь не нужно! – неожиданно властно скомандовал в телогрейке, – вы здесь, мужики, не на долго, так что не портите друг – другу общество. Скоро вы все отседова разойдетесь.

После этих слов, старикан покинул узкое помещение, громыхнув на прощание металлической дверью. После его ухода за дверью явственно лязгнул засов, – «взаперти!», – подумал профессор и принялся лихорадочно крутить головой в поисках иного способа выбраться из этой душной и тесной комнаты.

Второй выход не замедлил себя выявить, но на вид оказался прочнее первого – тяжелая металлическая дверь, рядом с которой уходили в стену стальные толстые опоры. Будучи еще босоногим мальчишкой, Николай Васильевич насмотрелся подобных дверей на городских бомбоубежищах, – «интересно, что с ними сейчас стало?», – снова подумал профессор перед тем, как закрыв глаза провалиться в дремоту.

Лязг замка, стон несмазанных петель и громкое «кушать подано», отлетевшее эхом от ободранных стен, вытащили Ларинцева из счастливого забытья. В тесной камере ничего не изменилось, разве что воздух стал еще более едким, липким и назойливым. К своей радости и удивлению, Николай Васильевич ощутил, что за время сна брюки на нем практически высохли.

– Вот, мужики, подкрепитесь немного! Напутствовал старичок, раздавая миски с похлёбкой. В другой руке у него было все то же металлическое ведро с облупленной краской, только на этот раз, вместо воды из ведра он доставал нарезанные наспех толстые ломти хлеба. Нехитрое общество молча принялось за еду. Мешая ложкой густую жижу с бульоном, профессор с удовольствием отметил, что кроме макарон, картошки и перловки, в супе плавает большой кусок курицы.

– На хлеб не налегай, горбушку потом мне отдашь! – обратился к профессору один из братьев, но поймав на себе неодобрительный взгляд бородатого старика, который успел сменить телогрейку на такую же с виду залатанную безрукавку, помрачнел и осекся.

–«Хотя бы за еду можно не опасаться, не отберут», – решил Ларинцев.

– Я ушел, а ежели что – шумите! – последние слова бородатого старца, как уловил Николай Васильевич, предназначались именно ему…

После миски жирного супа организм профессора снова начал соскальзывать в сон, но усилием воли он заставил себя оглядеться по сторонам, – «на том свете отоспитесь», – шутил со студентами его коллега по правовому делу, Николай Васильевич в ближайшее время туда не планировал.

За время забыться тесная комната совершенно не изменилась, разве что лампочка под потолком светила чуть ярче, хотя и за это профессор бы не ручался. Шесть штук грязных матрацев, разложенных в два ряда поверх немытого пола, на которых теперь сидели толи заключенные, толи задержанные, добавляли уныние и без того замкнутому тесному пространству. Последний матрац ничем не отличался от пяти предыдущих, разве что, пока пустовал, – «но на долго ли это», – подумал профессор и его годами натренированный мозг принялся искать выход из незавидного положения.

Дома Николая Васильевича никто не ждал, даже животных в квартире не было, одни цветы, да и те – почти все кактусы или им подобные, но ведь остальных‑то должны схватиться. Ларинцев тайком разглядывал своих сокамерников, мысль о том, что он в тюрьме, почему‑то плотно укоренилось в голове профессора. За что и почему – эти вопросы его пока не волновали, больше всего угнетала безысходность и полное отсутствие понимания дальнейшего процесса, а в словах говорливого старика, о том, что все они здесь не на долго, Николай Васильевич совершенно не сомневался, вопрос в том – куда их определят потом.

Видимо, и сокамерники терзались теми же вопросами, но чувствовали себя они по‑разному. Самый старший из них, что был старше самого профессора, украдкой разглядывал остальных мужчин, собранных в помещении, бывший спортсмен уселся по‑турецки и сняв обувь, рассматривал свои дырявые, давно нестиранные носки. Но два брата‑разбойника свыклись с ситуацией и вели себя естественно, как будто такие похищения для них являлись привычным, обыденным делом. Один из братьев, тот, что получил нагоняй от разносчика еды, разжился сигаретами и с наслаждением пускал сизые клубы дыма в засаленный серый потолок. Дым от дешевых сигарет раздражал и без того осипшее горло профессора, к тому же вентиляционная решетка под потолком, судя по всему, была завалена и не справлялась с задачей, но никто не решался сделать замечание зарвавшемуся наглецу и тот бессовестно дымил, лишая собравшихся последнего кислорода.

– Ну что, мужики, может быть в козла партию? – весело спросил второй брат с зализанным чубом, забирая сигарету у первого и дерзко обводя взглядом лица присутствующих.

– Слышь, ты, давай с нами! – снова пнул ногой второй брат бывшего спортсмена.

Мужчина без возражений поднялся на четвереньки и угрюмо подполз ближе к играющим. «Что не так с этим человеком?», – подумал профессор, разглядывая, как широкоплечий спортсмен съежился и ссутулился, боясь окружающих. По мнению Ларинцева, от мог бы без труда одолеть двух братьев разом, но почему‑то не предпринимал никаких попыток защитить себя и свое достоинство, – «Все мы такие! Вместо того, чтобы собраться дружно и дать отпор уличным хулиганам, разбегаемся по одиночке и прячемся по углам, делая себя глупыми, беспомощными и беззащитными!».

Николая Васильевича слегка удивил тот факт, что один из братьев оглядел его, но пригласил четвертым оставшегося старика, хоть тот и сидел в дальнем углу от остальных присутствующих. В хулиганистых братьях не угадывалось ни силы, ни смелости, но в наглости им не откажешь, – подумал профессор и тут же ему в голову пришла шальная мысль с надеждой на спасение, – а что, если собраться вместе и напасть на разносчика еды, когда он снова появится? Помимо последнего, профессор видел, как минимум, двоих охранников, дежуривших за железной дверью, да еще те непонятные полицейские, которые доставили сюда самого профессора, но попробовать стоит, иначе не выбраться.

– За что тебя взяли, дед? – разнузданно спросил у присевшего старика один из братьев, прикуривая от бычка следующую сигарету.

– Сам не пойму! Я ничего такого не сделал! – оживился старик и тут же с опаской покосился в сторону металлической двери, – не услышат ли…

– А тебя за что? – спросил второй брат у бывшего спортсмена.

– Не помню, я пьяным валялся, – просипел тот, раскладывая карты.

Профессора бандиты в свой разговор не втягивали, и он был рад уже этому, наблюдая, как нагловатые, разнузданные братья ловко обыгрывают вторую пару, но этой партии не суждено было закончиться. С противным лязгом отворилась входная дверь и в комнату вошли двое охранников. Невысокие, но атлетически сложенные, к тому же с табельным оружием, висящим за поясом, завершал процессию старик‑разносчик. На этот раз Николай Васильевич не заподозрил в нем бывшего заключенного, скорей наоборот, в очках и в задумчивости он своим видом напоминал коллегу профессора, вот только знать бы каких наук и чем они здесь занимаются.

– Вот этого! – скомандовал старик двум охранникам и те подхватили под руки непонимающего, очумевшего спортсмена, подняли на ноги и поволокли ко второй массивной двери. Никто из остальных арестантов не предпринял никакой попытки помочь товарищу, когда братья поняли, что на них совершенно не обращают внимание, принялись перешептываться и даже посмеиваться.

Один из охранников, подергав рычагами, выдвинул из стены панель с кнопками и отошел в сторону, уступая место старику в очках. Профессор услышал, как четыре раза цокнули клавиши, после чего массивная дверь с шипением начала открываться. Все присутствующие завороженно смотрели, как толстая стальная дверь, весившая, по всей видимости, не меньше тонны, медленно отползала в сторону, освобождая проход в соседнюю комнату. Бедолага‑спортсмен, предприняв неудачную попытку вырваться, опустил голову вниз и несколько раз жалобно всхлипнул.

За дверью оказалась еще одна комната, лишенная окон и другого выхода, на сколько мог разглядеть профессор, находившейся дальше всех от этого представления. В помещении находился всего один предмет, но от одного взгляда на это зловещее, гротескное приспособление у Николая Васильевича заныло под ложечкой.

Когда автоматическая дверь открылась полностью, все присутствующие смогли рассмотреть, что в другом, новом помещении, расстояние между стенами не превышает двух метров, а низкий потолок способен пробудить приступ клаустрофобии даже у человека, не имеющего представления о том, что за болезнь скрывается под этим названием. И в этом замкнутом, тесном пространстве какой‑то ужасный, злокозненный гений установил большущее кресло, оснащенное всевозможными ремнями и зажимами, увенчанное сверху металлическим обручем для крепления головы.

– Допрашивать будут, – прошептал старший брат с зализанным чубом.

В его голосе угадывались разом и благоговейный вострого и немыслимый ужас. Ларинцеву пришло на ум таинственное заведение, увиденное ранее по телевизору, где допрашивали серийных убийц, шпионов и представителей террористических организаций, – «эти люди оказываются вне закона», – вещал с экрана пронырливый журналист, припуская к голосу зловещие интонации, – «их забирают и увозят в неизвестность, не давая ни малейшего представления о месте пребывания ни знакомым, ни родственникам, это не граждане, а опасные преступники и для их допроса специальные организации используют эффективные и действенные методы, но не пугайтесь, ведь все это направлено на защиту честных граждан!»

–«Но позвольте, позвольте!», – лихорадочно думал профессор Ларинцев, обводя взглядом своих сокамерников, – в чем могли заподозрить нас?

Если братья‑гопники еще походили на маньяков или серийных убийц, в чем Николай Васильевич искренне сомневался, то в чем мог провиниться спившийся спортсмен? А он сам и тот старичок с аккуратной бородкой, в чем могли заподозрить их?

В открывшуюся дверь ввели перепуганного, бледного человека и аккуратно усадили в одинокое кресло, развернутое лицом к публике. Пока охрана придерживала спортсмена, бывший старик – разносчик еды закрепил ремни, прижимая к креслу сидящего человека. Когда на голове бывшего спортсмена со щелчком закрепился металлический обруч, мужчина заскулил и заплакал в голос.

– Ничего‑ничего, все скоро закончится, – похлопал его по плечу старик в безрукавке и показал охранникам жестом, что им следует покинуть комнату.

Выходя из помещения последним, шустрый дед погасил выключатель, оставляя обреченного наедине с темнотой. Снова четыре раза цокнули клавиши и панель управления скрылась в стене, после чего проснулись и загудели моторы, приводящие в движения металлическую дверь. «А закрывается‑то она гораздо быстрее, чем открывалась», – ни с того, ни с сего подумал профессор и содрогнулся, пытаясь представить себя на месте спортсмена, привязанного в кресле и отрезанного напрочь от окружающего мира, да к тому же в полной темноте.

– Ну, чего пригорюнились? – весело спросил дед, обращаясь разом ко всем мужчинам, застывшим в одинаковых, испуганных позах. Расстреливать вас никто не собирается, – добавил он и весело рассмеялся.

Охранники, успевшие дойти до дальней двери – единственного выхода из странного помещения, обернулись и весело рассмеялись шутки своего старшего товарища. Один из них намеревался уже что‑то с казать, профессор видел, как тот открывает рот, пытаясь подобрать цензурные слова и тут в соседней комнате, сокрытой и спрятанной за массивной дверью, раздался приглушенный, но отчетливый взрыв.

Рациональный голос в голове у профессора тут же поправил, что это не было взрывом – ни резкого звука, ударившего по ушам, ни взрывной волны он не почувствовал, но зато Ларинцев явственно ощутил, как внутри у него на секунду все сжалось в тугой комок, от чего штаны профессора намокли снова, но внимания на это никто не обратил.

Все заключенные вдруг замерли разом, рассматривая запертую, зловещую дверь. Один охранник умолк на полуслове, другой обронил фразу, – «слишком рано! Так не должно быть!» – долетело до уха испуганного профессора, с лица их старшего, вместе с краской, сошла улыбка, оставив оголенный оскал зубов. В помещении повис запах страха, сдобренный запахом немытых тел. Но, больше всех, побледнели охранники, – они напуганы и сильнее нашего, – понял профессор и похолодел внутри.

Двое мужчин с надеждой уставились на старика в безрукавке, ожидая, что тот все разъяснит. К чести последнего, Николай Васильевич отметил, что тот сумел взять себя в руки и скомандовал подчиненным, теперь в иерархии охраны Ларинцев не сомневался, – нужно проверить, открывайте дверь!

На этот раз двое охранников самостоятельно выдвинули цифровую панель и набрали код, старик терпеливо стоял сзади, лишь немного выдавая нервозность монотонным покачиванием головы.

И снова все присутствующие в помещении замерли, провожая глазами, как металлическая махина двери не спеша, с шипением отползает в сторону, все больше открывая темную комнату с человеком, оставшимся внутри. Братья, как стервятники, выгнули шеи, спеша первыми заглянуть в помещение, заключенный дед с аккуратной седой бородой зашептал заговор и наскоро перекрестился.

Дверь остановилась, не дойдя на добрую ладонь до ближайшей стены, в соседней комнате царил полумрак, разгоняемый тусклым светом от потолочных лампочек из большой комнаты, – по сравнению с тесной соседней камерой, их общая комната теперь не казалась профессору такой уж маленькой. Охранники так и не решились первыми зайти внутрь и их старший, недобро хмыкнув, протиснулся в комнату и включил свет.

Бывший спортсмен в целый и невредимый сидел в кресле, молчаливый и безучастный, но живой – заметил Ларинцев, поймав отражение лампочки в его бледных, полусонных глазах. Но уже через несколько минут, когда охранники, пристыженные командой старшего, освобождали несчастного от ремней кресла, Николай Васильевич понял, что поторопился причислить спортсмена к слову «живой».

Тот факт, что бывший спортсмен худо‑бедно мог самостоятельно держаться на ногах, когда охранники попытались поднять его в вертикальное положение, еще не причислял горемыку к разряду живых. Как выяснилось минутой позже, тело спортсмена еще подавало вялые признаки жизни, но его мозг был мертв. Живой человек не разглядывает мир такими затуманенными, безучастными глазами. Ларинцев последними словами ругал себя за невнимательность, но так и не смог вспомнить какого цвета были глаза у бывшего спортсмена пятью минутами ранее, но точно помнил, что белесую пленку, появившуюся на зрачках после выхода мужчины из камеры, он ранее не замечал.

– Да он же зомби! – хохотнул второй брат с коротким ежиком и тут же выругался испуганно и обреченно.

Когда за охранниками, выводившими мертвого живого человека лязгнул засов, в общей камере повисла тишина.

 

Глава 3. Дверь в Закулисье

 

– Видал, дед, как его шандарахнуло? – спросил у старика зализанный брат.

– Ага… – протянул дед с аккуратной бородкой.

– Мы не хотим, чтобы и нас также! А ты? – присоединился к нему стриженный ежиком брат.

– Ага… – снова протянул дед.

От старика с бородкой толку не было никакого, Ларинцев это понял раньше, чем братья. Он не выдавал себя эмоциями, но докторская по психологии подсказывала профессору, что самый старший из них сломлен окончательно и бесповоротно. Этот человек добровольно выполнит все, что ему велят, а прикажут – так и в петлю сам влезет, – со вздохом подумал Ларинцев. Видимо, тоже самое поняли и братья, а по тому, оставили бесполезные попытки растеребить старика и принялись за профессора.

– Ты как, братюнь? – участливо спросил его брат с зализанным чубом.

– Закурить хочешь? – похлопал его по спине второй брат.

Теперь в их тоне были доброжелательные, дружеские ноты, да и глаза светились участием, но ничего хорошего от союза с ними Николай Васильевич не ожидал. Такие люди всегда и в любых обстоятельствах думают исключительно и только о себе – так уж они устроены, но сейчас они были настроены действовать и это полностью устраивало профессора.

– Ты хочешь, вот таким вот оттуда выйти? – мотнул младший брат головой в сторону двери, задавая вопрос второму брату.

– Я нет! – тут же подхватил младший, – а ты?

– И я нет! – с уверенностью в голосе отозвался старший, – а ты?

Этот вопрос уже адресовался самому профессору и оба брата в ожидании ответа уставились на него.

– «За дурака меня держат», – подумал Ларинцев, но вслух ответил, – Нет, не хочу!

– Уж лучше пулю! – закуривая продолжил зализанный брат.

– Ага, пуля лучше, чем так… – подтвердил ему второй брат.

По мнению Николая Васильевича – хрен был редьки не слаще, но он с готовностью подыграл. Профессор уже понял к чему клонят братья, как понимал и то, что в дальнейшем из этого выйдет – его примут в компанию, пообещав при этом бороться друг за друга в надежде на то, что первая пуля достанется ему, но у этой истории может быть и другой расклад.

– Втроем у нас есть шанс выбраться, – сказал Ларинцев и сам удивился, как убедительно его голос отразился от стен.

– Ага, втроем! Будем драться друг за друга! – обрадовался старший брат. А этого, – кивнул головой в сторону безучастного старика, – толкнем на них первым.

– Все равно от него толку ноль! – резюмировал второй брат.

Когда без предупреждения выключили свет в общей комнате, часы Ларинцева показывали половину одиннадцатого, соседи, чертыхаясь и шурша матрацами, разбредались по своим местам. Старик с бородой не проронил ни звука, о чем‑то перешептывались братья, обговаривая свои дела.

–«Интересно, что случилось с моим портфелем?» – в темноте размышлял Николай Васильевич, взвешивая мысль – подобрали ли его портфель липовые полицейские, последнее совершенно не отпечаталось в памяти у профессора психологии, как он ее не напрягал. И, если подобрали, то что с ними сделали? Выяснили ли они уже о том, кто он? «Да и кто они сами – вот что не худо бы разузнать», – подумал Ларинцев и неожиданно провалился в глубокий сон.

Во сне он смотрел на мир глазами мальчишки. Самого младшего из тех трех, которые застали его неожиданное и позорное задержание. Страх и азарт вечернего приключения разбежались по его жилам, разгоняя адреналин.

– Еще одного алкаша задержали, – прокомментировал Сашка, справа от него.

– Ага – алкаша, держи карман шире! Секите, поцы, какой у него портфель!

– Дорогой, кожаный, на юбилей, подаренный коллегами! – сказал Витька‑профессор и пацаны засмеялись.

– А ты по чем знаешь? – шутливо отвесил ему подзатыльник Славка.

– Слышь, поцы, говорят, что у Сеньки‑белобрысого вот так же отца задержали!

– Ага, слыхал! – подтвердил Славка, – только после этого его отца хрен кто видел и найти не смогли.

Пацаны отошли в сторону с пятака фонарного столба и продолжали наблюдать за полицией с безопасного расстояния. Через дорогу не далеко, но пока менты добегут до них на своих «козеножках», молодые и знающие соседские дворы ноги, унесут мальчишек легко и бесследно – ищи потом где захочешь, благо, что кругом малоэтажные арочные дворы.

И снова был свет. Он ударил по глазным яблокам еще раньше, чем Николай Васильевич успел разлепить уставшие за день, слипшиеся веки. Безопасный и явственный сон не спешил покидать измученный разум профессора, Ларинцеву казалось, что вот‑вот и он навсегда покинет свое обреченное, бренное тело и легко переселится в сознанье мальчишки. Навсегда сбежит, окажется далеко, за километры от этой убогой, прокуренной комнаты. Профессор снова закрыл глаза, пытаясь зацепиться, за эту шальную, но добрую мысль. И понял, что если и была у него такая возможность, то доля секунды безвозвратно утеряна.

– Вот этого ведите! – услышал он знакомый, повелительный голос, на этот раз охранников уже было четверо.

Старший брат, на которого старик указывал перстом, отполз на заднице, забившись в угол, затравленно озираясь по сторонам и непрерывно поглаживая и без того прилизанный чуб. Второй брат, отведавший локтя, отодвинулся подальше, не предпринимая попыток помочь ближнему, «– распалось наше братство мушкетеров!», – подумал Ларинцев и неожиданно для всех рассмеялся вслух. Ему на плечо легла мозолистая сильная ладонь, она не сильно сжало предплечье, но в этой предостерегающей дружеской хватке Николай Васильевич уловил непреклонную, сильную волю.

– «Да ладно, дед! Я за него не полезу!», – подумал Ларинцев и в который раз удивился произошедшей перемене внутреннего Я.

– Куда? За что? Не пойду! – запротестовал, вскочив на ноги, старший брат с зализанным чубом.

– Ага! Нам и обвинений‑то до сих пор не предъявили! – осторожно ввернул второй брат, по‑прежнему не делавший попыток прийти на помощь.

– Как на предъявили? – оживился старик, снова показавшийся профессору похожим на зека, – Сергей Сергеевич, так предъявите обвинение!

Он стоял боком к братьям, заслоненный четверыми охранниками и только профессор смог увидеть, что тот в руке сжимает шприц.

– Ах обвинение, – с улыбкой переспорил самый молодой из четверых охранников, и без замаха, но резко ударил прилизанного кулаком под дых. Старший со шприцом в руке подошел на шаг и замер, не успев сделать укола.

– Ну и за каким чертом, Серега? – укоризненно спросил он у охранника, намекая на шприц.

В его манере держаться и разговаривать, Николай Васильевич отчетливо увидел равного себе – человека, скорей из профессорской среды, нежели бывшего заключенного или охранника.

Обмякшего, задыхающегося мужчину поволокли в сторону открывающейся двери. Усадили на кресло и туго застегнули ремнями, после чего седовласый старший сделал ему успокоительный укол. Прилизанный дернулся и расслабленно замер.

– На этот раз должно все сработать, – непонятно к кому обращаясь сказал седовласый дед, наблюдая, как массивная дверь отгораживает тесную комнату от остального мира.

– «А если и с ним случится тоже самое, что случилось со спортсменом?», – подумал профессор, с ужасом понимая, что они не знали даже имени несчастного человека.

– Андрюх, Андрюха, ты как там, живой? – молотил в запертую дверь оставшийся брат.

За массивной дверью стояла полная тишина, как, впрочем, и за второй металлической, но тоньше. Старик с охраной ушли, оставив оставшихся заключенных пребывать терзаться страхами и сомненьями. «Кто мы теперь и, кто эти люди?», – подумал профессор, размышляя над ситуацией. В том, что их доставила сюда не полиция, профессор Ларинцев больше не сомневался. Не могут действовать подобным образом настоящие сотрудники правоохранительных органов, не должны действовать! Да и над второй странной комнатой предстояло помыслить посерьезней. Настоящая гермодверь, да еще и с кодовым замком – дорогая, наверное, штука, обычным бандитам такое без надобности. А с другой стороны, кто и для какой цели так надежно опечатал простую тесную комнату? Возможно из соседней комнаты есть еще один скрытый выход, через который, вероятно, уже проникли сообщники бандитов и теперь забирают бесчувственное тело Андрея. Но, опять‑таки, зачем эти сложности? Профессор все больше склонялся к мысли, что все они, вопреки своей воле, вовлечены и учувствуют в каком‑то секретном эксперименте, осталось домыслить – какова цель данного эксперимента и что после него станется с испытуемыми. Да и кто эти люди, удерживающие их здесь незаконно? На правительственную организацию они не похожи, с другой стороны, если правительство захочет скрыть свои действия, то станет действовать именно таким образом, разве не очевидно? Но почему‑то последнее вызывало сомнения.

– Андрюх? Андрюха! Ну чего ты молчишь? – снова принялся колотить в дверь второй брат.

– Бесполезно, он за дверью тебя не слышит… – старичок с бородкой хотел добавить еще что‑то к сказанному, вероятно, пояснить собеседникам, что через такую дверь кричать бесполезно, но профессор знал, чем это кончится.

Не нужно иметь степень по психологии, чтобы понять по глазам брата с ежиком, что сейчас он ударит старика и будет бить его долго. Чтобы как‑то разрядить обстановку, Николай Васильевич спросил у оставшихся:

– Кстати, мы ж с вами толком не познакомились. Николай, – представился он оставшемуся обществу.

– Тезка, – засмеялся брат с стрижкой «ежиком», – Колян я, а там вон Андрюха, – он с силой врезал по металлической двери.

– Виктор Сергеевич, – представился бородатый, – можно просто Виктор.

После беглого знакомства разговаривать снова было не о чем, и сокамерники разбрелись по спальным местам, три из которых теперь пустовало. Коля закурил и молча уставился на железную дверь, пытаясь пробуравить ее своим взглядом. Он не пытался более достучаться до брата и уже за это профессор испытывал благодарность. Заснуть этой ночью скорей всего не удастся, но уже приятно просто посидеть в тишине.

Тишина нарушилась после часа молчания. Ларинцев снова начал дремать, когда лязг засова на двери снаружи оповестил сокамерников, что к ним идут. В комнату вошли все те же четыре охранника в сопровождении разносчика‑старика, только теперь последний был одет при халате, а на носу блестело дорогое пенсне.

– Ну, как вы тут? – с улыбкой спросил вошедший у незаконно запертых.

– Жрать хотим, – огрызнулся Коля, бросив красноречивый взгляд на запертую дверь, за которой должен был находиться его брат, пристегнутый к креслу.

– Вот и хорошо, – обрадовался старик, – повидаешься с братом, а там и покормим. Там же брат твой, я правильно понял?

Стриженный ежиком ничего не ответил, но и сопротивляться не стал, когда его повели по направлению к запертой комнате, его желание увидеться с братом для Николая Васильевича было очевидным, – «вот только что теперь с его братом?».

– Когда тяжелая дверь остановилась и в тесном пространстве вновь загорелась лампочка, профессор Ларинцев несколько удивился, увидев пустующее одинокое кресло.

– А где Андрюха? Куда его дели? Ах суки! – выдохнул Коля на одном дыхании, когда вместо ответа ему в шею вонзился шприц.

Обмяк Коля быстро, а уже через несколько минут толстая дверь начала закрываться, отгородив пристегнутого к креслу человека, одинокого, в темноте.

– Вот‑вот, только во сне и ни в коем случае в бодрствовании! – весело произнес разносчик еды, обращаясь к себе, нежели к окружающим.

Впрочем, разносчиком еды он больше не был, вместо него утром еду принес один из охранников – все ту же похлёбку и черствый хлеб. Николай Васильевич отчетливо понял, что эту баланду он ест в последний раз, но, вопреки ожиданиям, его организм принялся за еду, – «даже если и так, какой смысл подыхать мне голодным?», – спросил себя профессор и снова подивился случившейся в нем перемене.

С обеда прошло три часа, прежде чем дверь снова открылась. Профессор боялся, ну просто панически. Страх ледяной волной накатывал на него от ушей и до пяток, от волнения начала сильно кружиться голова, вероятней всего – поднялось и давление. Его уже не удивил тот факт, что пристегнутое кресло оказалось пустое.

«Что хуже?», – размышлял профессор, – «остаться последним в этой запертой комнате, понимая, что в следующий раз придут уже за тобой, или оказаться пристегнутым в той тесной комнате, видя, как массивная дверь закрывается, оставляя тебя наедине с темнотой?». По его размышлениям – ожидание неизбежности было хуже самой неизбежности, и все‑таки, он был рад, когда к выходу потащили не его. Старик не сопротивлялся, он шептал какую‑то ерунду, когда его волокли и пристегивали к креслу. Он даже не вскрикнул, когда в шею вонзился шприц. Дверь закрылась, но профессор успел встретиться взглядом, и настоящая паника захлестнула его с головой.

Николай Васильевич понял, что он не выдержит долгого плена в ожидании момента, когда охранники вернутся уже за ним. Уж лучше с бандитами, с теми гопниками, но только не одному, не так. Ему хотелось молотить в дверь, стучать, молить, звать охранников. Просить, чтобы кто‑то из них остался с ним. И вот, когда моральные силы окончательно иссякли, в дверь вошел молчаливый старик.

– Бежать отсюда некуда и бессмысленно, единственный выход через ту дверь! – эти слова он произнес без эмоций, как будто просто констатировал факт.

Профессор не сомневался, что в этой фразе стопроцентная правда, навряд ли ему удастся бежать.

– Кто вы и что с нами делаете? – спросил он, понимая, что тянуть больше не к чему.

– Не могу вам ответить на этот вопрос, – старик почесал аккуратную бороду, после чего посмотрел Ларинцеву прямо в глаза.

– Охранников звать или сопротивляться не будете?

– Что там? – вместо ответа спросил профессор, кивком головы указывая на запертую дверь.

– Вы не поймете, но там новый мир! Все объясню, если пойдете со мной по‑хорошему, – добавил старик и профессор пошел…

Дверь открылась, обнажая пустое кресло и тесные стены, и одинокую лампочку, висящую под потолком. Николай Васильевич не сопротивлялся, чувствуя, как тугие ремни фиксируют его к огромному креслу. Последнее, к слову, оказалось удобным, – «как в салоне первого класса», – пояснил старик, прочитав его мысли.

– Будет больно? – без эмоций поинтересовался профессор, наблюдая, как у его шеи замерло тонкое жало шприца.

– Не так, чтобы очень, – честно ответил старик.

Шею Николая Васильевича снова обожгло едкой волной боли, но нужно отметить, укол старик делал умело, боль быстро сменилось теплом, а тепло стало жаром. Но не мучительно‑жгучим, а легким и приятным. Через пару минут профессор по психологии отошел ко сну.

– Николай Васильевич, вы меня слышите? – баритон слышался откуда‑то сверху, но в кромешной темноте Ларинцев не мог разглядеть совершенно ничего.

– Николай Васильевич, ответьте мне, это важно! – снова повторил настойчивый баритон.

– Я слышу вас, но ни черта не вижу! – отозвался профессор, машинально нащупывая очки.

Очки оказались на месте, но толку от них не было никакого, – «темно, как у студента где?», – вспомнил Ларинцев давнишнюю шутку. Большинство студенток от этих слов краснели и закатывали глаза, но правильный ответ был – в голове!

Умственный юмор немного смягчил обстановку профессора, тот перевернулся на другой бок и понял, что тугие ремни, пристегивающие его намертво к поверхности кресла, более не удерживают его в одной позе – свободен!

– Николай Васильевич, вы еще с нами? – настырный голос не хотел отступать.

– С вами! – со злостью отозвался профессор, – если вы скажете где вы есть?

– Я далеко, – из динамика раздался смешок, теперь Николай Васильевич был уверен, что собеседник общается с ним при помощи рации, или громкоговорителя, – я далеко от вас, очень! – ответил довольный старческий голос и снова от души рассмеялся.

– Я чем‑то рассмешил вас? – продолжал злиться профессор.

– Нет‑нет, что вы?! – немедленно донеслось из динамика, – просто мы тут все рады, что вы там живы и здоровы, ведь вы здоровы, не так ли?

– Мы с вами виделись пол часа назад, – ответил Ларинцев, прикидывая время, – что со мной могло приключиться?

Трудно сказать, как долго после укола его организм прибывал в забытье, но навряд ли это продлилось более часа.

– Больше, Николай Васильевич, в несколько раз больше! У нас с вами время течет по‑разному и приключиться могло с вами все, что угодно!

Как минимум две фразы из всего сказанного до крайности не понравились Ларинцеву.

– Что означает «у нас с вами время течет по‑разному»? – переспросил удивленный профессор.

– Послушайте, мой дорогой коллега, – голос из динамика стал доверительней, – ведь вы позволите мне обращаться к вам без всяких фамильярностей?

– Да уж извольте‑с, – съязвил психолог, – раз уж вы, с позволения сказать, меня похитили – так чего ж теперь фамильярничать?

– Ну что вы… – донеслось из динамика, – хотя, не буду скрывать, с вашей стороны все могло выглядеть именно таковым образом. Но для какой цели мы вас похитили!

– Не забивайте мне голову, – Николай Васильевич, понимаю всю тщетность и пустоту своего гнева, перешел сразу к сути, – потрудитесь, пожалуйста, ответить на вопрос.

– Да‑да, вы спросили про время… Что ж, думаю, что теперь я смогу вам все объяснить. Но для начала, поймите следующее – вы находитесь уже не на земле, а далеко за ее пределами.

После сказанного наступила тишина, его собеседник, – коллега? – давал Ларинцеву время понять услышанное.

– Как прикажете понимать? – спросил профессор с долей иронии.

– Натурально, коллега, прошу понимать именно так, как слышали. На самом деле мы не имеет точного представления о том месте, в котором вы теперь оказались, но со слов последних испытуемых, мы сделали вывод, что это не наша привычная планета Земля, в какой бы ни было временной рамке. Если верить хотя бы половине того, что рассказывали нам с того конца, – собеседник сделал паузу и принужденно рассмеялся, – так вот, если даже половина из всего правда, то судя по описанию местной флоры и фауны, это какое‑то совершенно иное измерение. И, как вы, наверное, уже догадались, за той бронированной железной дверью находится жерло или портал, разделяющий две наши реальности.

– Вы хотите сказать, что построили портал и не представляете, куда он выводит? – с издевкой произнес профессор.

На «том конце» наступила тишина. Собеседник, или собеседники, а Ларинцев почему‑то был уверен, что говоривший с ним находится не один, обдумывали свой ответ.

– Нет, коллега, совсем не мы его создали. Но, прошу более не задавать вопросы об этом – есть вещи, которые я вам не вправе рассказывать!

– И чего же вы от меня хотите? – устало и обреченно произнес Николай Васильевич. В словах собеседника сквозила небылица, но внутренний голос подсказывал Ларинцеву, что все, что сказано – чистая правда.

– Информации! Информации, – повторил собеседник, – попробуйте осторожно встать и прощупать правую стену. Только прошу вас, действуйте осторожно. Понятия не имею о том, что сейчас у вас под ногами. Само здание, то, в котором вы сейчас оказались, по своим размерам всегда одинаково, но предметы на полу могут отличаться от тех, что видели до вас.

Николай Васильевич осторожно спустился на пол, ощутив легкость в своем теле, – видимо последствия укола не прошли даром. Он помнил, что кресло стояло в тесной комнате два на два метра, ну может быть два с половиной. Но, когда он в полной темноте, осторожно меряя шагами пространство, пробирался к боковой правой стене, даже и через десять шагов его выставленные перед собой ладони натыкались лишь в пустое пространство, – куда делись стены? – с изумлением подумал профессор.

И только насчитав сорок семь шагов его левая ладонь ощутил прикосновение к твердому и сухому предмету, – деревяшка, – немедленно определил мозг.

– Вы уже нащупали стену? – послышался снова голос из динамика.

– Нащупал, – хмуро отозвался профессор.

– Замечательно! Крепление рам всегда одинаково, они наглухо забиты досками. Понятия не имею почему это так происходит, но все испытуемые говорили одинаково. Николай Васильевич, попробуйте нащупать край этой рамы и легонько потяните ее на себя, только осторожней – не уроните на ноги!

Рука Ларинцева и впрямь нащупала на уровне груди нижний край рамы, только легкий рывок профессора успеха не возымел. Попробовав снова, но уже основательней, Николай Васильевич почувствовал, как рама падает и инстинктивно отскочил назад.

По глазам немедленно ударил дневной свет, но непривычный, не яркий, а матовый, – мертвый свет, – машинально подумал профессор. На стене перед ним, чуть выше уровня глаз, виднелись два продолговатых отверстия, напоминающих окна в плацкартном вагоне, только в длину значительно больше последних. Но очередная загадка заставила профессора наморщить лоб – если в одном окне угадывалась многоэтажки привычного города, то другое – соседнее окно, выводило взор на бескрайнее море с ненатурально‑бледным песчаным пляжем. Если присмотреться внимательно, а уже через минуту Николай Ларинцев так и сделал, то и город, и море выглядели ненатуральными, как будто неизвестный художник перенес их на поверхность с текла.

– Разве бывает такое, чтобы волны не двигались, а стояли на месте? – вслух задал вопрос профессор.

На заднем плане накатывала волна, возвышаясь на два, а то и на три метра, относительно прочих, но и она замерла с пеной на гребне, как будто бы некий пароноидальный художник решил сотворить из волн горы – задумка удалась, но от взгляда на это делалось дурно.

Город выглядел не на много естественней: ровные крыши далеких высоток подпирали снизу тёмно‑синее небо. С незастекленного балкона взлетела ворона, но и она замерла, расправив крылья. И ни души – ни на улицах, ни в окнах, мертвый город, без признаков жизни.

– Николай Васильевич, вы еще с нами? – профессор уже позабыл про своего собеседника и от неожиданности развернулся на месте, больно ударившись коленом о стену.

– Да, я все еще здесь! – процедил он, сквозь сжатые зубы.

– Вот и славно, – донеслось из динамика, – итак, вы за миллионы лет от привычного мира, но не волнуйтесь, должен быть выход, раз имеется вход! К сожалению, мы понятия не имеем о том, что происходит за стенами инсталляции, пока еще ни один из подопытных не вернулся обратно. Но вы не отчаивайтесь, возможно, вам удастся то, что не смогли сделать другие, не все же имеют ученую степень! – рассмеялся собеседник, – есть информация, которую я обязан сообщить. Пока вы не покинете эти стены, вам ничто не угрожает, все, что нам удалось предварительно выяснить – мир за стенами останется мертвым до тех пор, пока вы не нарушите его границы. Я понимаю, коллега, – вздохнул голос в динамике, – вы желаете получить более подробную информацию, относительно того места, в коем вы теперь оказались. Не хочу вас разочаровывать, но у меня ее нет.

– Ну, а раз так, коллега, – внутри Ларинцев сотрясался от ярости, – как обладатель ученой степени, спрошу напрямую – зачем мне покидать безопасные стены, не лучше ли мне прямо тут подождать следующего?

– Не все так просто, дорогой профессор! – Ларинцеву почудилось, что в этой интонации он угадывает жалость и неподдельное сочувствие, хотя, как можно поручиться за это? – все дело в том, что мы не можем отправить следующего до тех пор, пока вы не покинете пределы инсталляции, иначе… иначе вы уже видели. Вспомните, что случилось с первый отправленным. И наше мнение, что эти перемены могут иметь последствия для обоих участников. Мы можем вас только слышать и не имеем возможности наблюдать что вы делаете, но знайте же следующее – через три часа мы вышлем к вам следующего, и, если вы по каким‑либо причинам вы откажетесь покидать это здание, все последствия лягут на вас, коллега, и не только на вас… К тому же, вас скоро начнет мучить жажда, осмотритесь вокруг, тут вам ждать больше нечего.

Длинный ангар, заваленный пустыми коробками и строительным мусором, – кто и зачем мог построить его? – Николай Васильевич понимал, что на этот вопрос ему навряд ли ответит динамик. Вся абсурдность и действительность ситуации заключались в одном – здесь и вправду ловить было нечего. Если неизвестный «коллега» был прав, относительно времени, а Ларинцев склонялся, что это так, он не имел никакого понятия о том, как скоро пройдут три часа. Нужно выбираться отсюда, иного выбора у него просто не было.

Голос в динамике продолжал разглагольствовать, наставляя профессора и желая удачи, но Ларинцев его более не слушал. В дальнем конце длинного ангара виднелся проем, с самой обычной деревянной дверью и профессор уныло направился к нему. Дверь открылась безо всяких усилий, за порогом лежал бледно‑желтый песок. Голос из динамика о чем‑то спрашивал, но отвечать на вопросы Ларинцев не стал. Не прощаясь с похитителями, он сделал шаг в новый мир, а еще через несколько шагов, мир полностью поглотил его.

 

Глава 4. Закулисье

 

За дверью не было ни жарко, ни холодно, как будто бы, такое понятие, как температура окружающей среды, в этом месте отсутствовало полностью. С воздухом тоже творилось неладное. Профессор мог вдыхать полной грудью, чувствуя, как легкие насыщаются кислородом, разгоняя его дальше по крови, но при этом не ощущал ни малейшего запаха, не было, даже намека на присутствие такового.

Ощущая непривычную, бодрящую легкость, Николай Васильевич шагал по песку в сторону моря. Он не случайно выбрал для себя именно это направление, улицы города показались ему непривычно‑чужими и давно покинутыми, но темные окна и пустые балконы, – кто знает, что таится за ними?

Песок не скрипел и не шуршал под ногами, подошвы ботинок совсем не ощущали, что ступают по сыпучему песку, мозг профессора машинально подметил этот факт. Но уже через несколько шагов мир вокруг Ларинцева вдруг ожил и переменился, как будто профессор заступил за невидимую грань. Шум далеких волн временами перерастал в мощный рокот, а внутрь ботинок то и дело засыпался песок. Нос защипало от запаха соли, а лицо и руки приятно холодили брызги разбивающихся о берег волн.

Николай Васильевич, закрыв глаза, остановился и замер за несколько шагов от прибоя, стыдно признать, но профессор не видел моря со студенческих времен. Умиротворение и юность, – какое блаженство! Широко раскинув руки на встречу теплому морскому бризу, Ларинцев улыбался, он не помнил, когда был так счастлив.

Но счастье профессора длилось не долго. Далекий, но нарастающий зловещий рокот заставили человека поднять веки. На горизонте разрасталась и крепла волна. Не волна – стена воды, – машинально поправил мозг психолога, – и движется она прямо на меня. Огромную волну, зародившуюся в глубинах темного моря, отделяли от профессора многие мили, но, будучи человеком здравым и рассудительным, Николай Васильевич понимал, что расстояние между ними продлится не долго – волна поднималась все выше и выше, медленно приближаясь к границе песка. «Зашибет», – понял Ларинцев, отчаянно приказывая бежать неподвижным ногам, но неумолимая и ужасная грация надвигающейся бездны мешало его телу сдвинуться с места, ‑«красиво‑то как, боже мой, как красиво!», – думал профессор, понимая, что вскоре погибнет. Еще несколько секунд ожидания сделает его конец мучительным и неизбежным, да и есть ли они эти несколько секунд?

Пронзительный вскрик невидимой чайки, раздавшийся где‑то над головой Николая Васильевича, вывел его из безмолвного ступора. Отталкиваясь с силой от сыпучего песка, через шаг норовившего засосать ботинок или вывихнуть ногу, работая локтями, как заправский спринтер, профессор понимал, что уже бежит, как никогда в жизни, наперегонки со смертью.

Шум догонял, пугающий и властный, но обернуться назад – значит скоро погибнуть. Не сейчас – решил Ларинцев, не так жутко – шептал внутренний голос. Сколько он уже пробежал? Метров сто или двести. С такой скоростью и по такому покрытию. Но усталости не было, как не пришла и отдышка, – как молодой, – подумал профессор.

Возможно все дело было в местном воздухе, а может быть притяжение в этом мире было вдвое меньше привычного, но удача была на стороне Ларинцева. Он понял это в тот миг, когда его уши перестали улавливать звуки. Окружающий мир снова погрузился в тишину и забвение. Обернувшись назад, профессор увидел, что позади него море снова посерело и замерло, но проверять последнее желания не было. Мир оживает вокруг только тогда, когда ты нарушаешь его границы, – так, кажется, сказал голос с динамика, – вот только замирает ли он вновь, когда ты обратно переходишь черту? Николай Васильевич не знал на что надеяться. Итак, если море его не приняло, остается одно – держать путь через город…

Ничего особенного – город, как город. Пустынные улицы и отсутствие машин. Последних не было везде и в частности, включая обочины и дворовые территории. Ни вывесок на домах, ни названия улиц – как будто все лишнее стерли, смели. Кое‑где на асфальте виднелись въевшиеся в покрытие черные следы шин, но опять‑таки, никаких машин профессор не слышал. Если на‑то пошло, он не слышал ничего совершенно, хотя, быть может, все дело было в том, что он еще не дошел до границы, отделяющей реальность города. Обернувшись назад, профессор отогнал от себя эти мысли. Песок и море уже давно исчезли из виду, со всех сторон профессора окружали похожие друг – на друга высотные дома. Но отчего‑то ему казалось, что этот город ему знаком, что он когда‑то уже бывал в этом городе.

На перекрестке Ларинцев остановился. Из мусорного бака тянуло гнилью, – что ж, запах есть, значит граница пройдена, – машинально отметила рациональная часть профессора. «Если сейчас повернуть направо, пойдет крутая дорога вниз, там супермаркет с подземной стоянкой», – Николай Васильевич был в этом полностью уверен, хотя не мог сказать – откуда он это знает. Жажды он не испытывал, как и молчал аппетит. Но лучше иметь воду и не нуждаться в ней, чем нуждаться и не иметь, – очередная здравая мысль заставила Ларинцева повернуть вправо.

Первое, что он заметил, повернув с перекрестка, это граффити на заборах и зданиях. Несочетаемые друг с другом цвета и узоры громоздились везде, забегая на стекла, забираясь ввысь на долговязые столбы уличного освещения. Машин по‑прежнему видно не было, но следы покрышек, пестрящие по асфальту, дополняли бессмысленную какофонию красок. Было что‑то неправильное в расписанных стенах, как будто неизвестный уличный ваятель, взявший в руки баллончики с краской, не имел ни малейшего представления о том, что, собственно, собирался изобразить.

Дикий крик, полный ужаса и боли, отвлек профессора от хаотичной мазни. Крик эхом отразился от стен, оборвался на ноте, но уже через пару секунд зазвучал снова с неистовой силой. Так могла стонать и выть, ну разве‑что, пожарная сирена, но Ларинцев понимал, что это кричит человек – живое существо, поглощённое болью. Лицо и лысину покрыла испарина, подмышки профессора промокли насквозь. Ни одна живая душа не смогла б так долго выдержать подобных мучений, но ужасный крик повторялся вновь и вновь, пока не оборвался, затихая вдали.

Эхо смолкло, затихли стоны, но мозг профессора, записавший услышанное, продолжал прокручивать его в голове. Только теперь Ларинцев понял, что не определил – с какой стороны исходил этот крик. Узкая улочка изгибом убегала вниз, подпираемая по бокам городскими высотками, в таких условиях звук мог слышаться и снизу, и сверху, – «иди ж разбери куда мне бежать?». Минуту подумав, профессор решил продолжить двигаться вниз – в любом случае ему предстояло пересечь город. За этой мыслью последовала следующая, – «раз имеется вход, то должен быть выход», – в голосе из динамика была своя логика, вот только он понятия не имел как выглядит выход из этого мира.

– «Трудно найти, если не знаешь где искать, еще труднее – если не знаешь, что именно ищешь», – продолжал размышлять Николай Васильевич, стараясь идти бесшумно, не забывая посматривать по сторонам. Супермаркет выпрыгнул за следующим поворотом – все так, как подсказывал мозг, вот только профессор не имел ни малейшего представления, каким образом это чужое воспоминание осталось жить в его голове.

Супермаркет стоял, широко раскрыв двери в приглашающем жесте, а справа от него чернел темный зев подземной парковки, но Ларинцев уже ненавидел себя. Кляня свою память последними словами, Николай Васильевич пытался заткнуть уши и закрыть глаза. Попытки, впрочем, остались безуспешны – да и кто б на его месте смог удержаться от подобного зрелища? На площадке перед супермаркетом, неподвижный и стонущий, с прямой спиной и подергивающимися ногами, сидел неподвижный живой человек, – пока еще живой, – поправил рациональный голос в голове Ларинцева.

Человек, заживо насаженный на кол, слившийся с ним до единого целого, издавал ртом гласные звуки, роняя на пах кровавую слюну.

–Эээээээ…. Ааааааа…. Ыыыыыыы… – слышал Ларинцев.

Лицо несчастного исказилось от боли, нижняя челюсть свисала до кадыка, помутневшие глаза взывали к профессору, а коротко стриженный ежик волос теперь не казался зловеще‑разбойничьим.

– Ох матушки, матушки! – залепетал профессор, пораженный немыслимым зрелищем, Николай Васильевич не сразу заметил вторую фигуру, оставленную в дверях.

Второму брату повезло больше – когда его обнаружил профессор, он уже оказался мертв, – «не просто мертв, а разорван на части», – шепнул голосок в голове у ученого. Торс прилизанного возвышался над колом, – особой фантазией злодеи не хвастались, руки и ноги изувеченного трупа, выдранные с мясом из плоти и кожи, крепились к тулову в неестественных местах: изуродованные ноги свисали с предплечий, но безумный скульптор не ограничился этим, вывернув наружу лодыжки убитого, с перекрученными, вывернутыми наизнанку ладонями, из живота несчастного выступали руки. Подобно уродливым, грязным клипсам, указательные пальцы воткнуты в уши, удерживая голову носом вниз. Два окровавленных, ржавых болта, смотрящих на мир из пустых глазниц и беззубый рот в нелепой улыбке завершали безумную фантасмагорию картины.

– Лишусь чувств или вывернет, – понял Ларинцев, ощущая, как тугой ком подкатывает к горлу, а по груди разливается тупое, щемящее тепло.

К счастью не случилось ни первого, ни второго, профессора отвлек посторонний шум.

– Николай! Николай, вы меня слышите?

Профессор медленно огляделся по сторонам, только теперь понимая, что представляет собой легкую мишень и может запросто разделить судьбу несчастного. Он не сразу заметил, что из темноты подземной стоянки выглядывает мужчина и призывно машет руками, обращаясь, видимо, непосредственно к нему.

– Николай, вы меня слышите?

Все еще борясь с подступающим к горлу комом, Ларинцев не решился открывать рот, кивнув в знак согласия незнакомому мужчине.

– Идите сюда, Николай! Они могут вернуться, нам нужно уходить!

Незнакомец махал обеими руками, подзывая к себе ошалевшего профессора, говоря полушепотом, что им нужно ускориться. И только подойдя вплотную к мужчине, Ларинцев понял, что это их дед.

– Николай, вы что, совершенно не узнаете меня? Это же я – Виктор!

Ларинцев молчал, рассматривая старика. От его опрятности теперь осталось не много: выдранный с корнем кусок бороды, и выбитые кем‑то передние зубы, не говоря о порванных брюках и грязной рубашке, поверх которой старик нацепил поношенный ватник.

Двое мужчин быстрым шагом спускались в подземку, бросая за спину опасливые взгляды и то и дело настороженно щурясь. Они уже успели проделать приличное расстояние, способное, по мнению Ларинцева, на время отгородить их от возможных преследователей, когда где‑то с улицы донеслось улюлюканье.

– Ах ты ж, мать, вернулись! – вполголоса выругался старик, ускоряя шаг, утаскивая за собой онемевшего психолога.

– Кто вернулся? – промолвил профессор и его чуть не вывернуло.

Вместо ответа, старик с неожиданной силой дернул профессора и потащил за собой, ловко пробираясь между стоящих машин. Николай Васильевич молча следовал за провожатым, то и дело ударяя колени о бамперы одинаковых автомобилей. Если подземная стоянка еще как‑то оправдывала свое название, то автомобили, расставленные на ней аккуратными рядами, на виденные профессором машины и вовсе не походили. С виду тут все было правильно: четыре колеса, блестящие стекла и руль в салоне, но по одинаковой вмятине на каждой машине и полное отсутствие видимых дверей напоминали, скорей неумелую подделку, чем настоящие внедорожники. К тому же, все машины красного цвета – как будто бы несмышленый ребенок, не понимая тонкостей и не видя различий, создавал, декорировал причудливый мир.

Со стороны входа до мужчин долетели обрывки фраз, но слышны были только отдельные звуки, смысл которых профессор не разобрал.

– Учуяли… – обреченно вздохнул Виктор, – они и в тот раз нас учуяли, ребят поймали, а я чудом ушел.

– Да кто ОНИ? – прошептал Ларинцев, не повышая тон.

И в этот момент многострадальное левое колено профессора встретилось и воткнулось в очередной автомобиль. Пронзительное эхо злосчастной сигнализации немедленно возвестило о их присутствии на весь молчаливый подземный мир, мигающие фары красного внедорожника ярко сигнализировали где беглецы.

= Оп! Оп‑оп! – услышал профессор и сзади них раздался топот множества ног.

Бородатый Виктор взвизгнул и полез под дно соседней машины, махая профессору, чтобы тот не следовал за ним. Погоня показалась через несколько секунд, профессор не успел сообразить, когда первый преследователь запрыгнул на капот соседнего внедорожника, расставив руки с радостным: – Оп!

Ничего страшного – обычный подросток, на широкие плечи нацепивший пиджак. Но добивавшего сзади дневного света профессору хватило, чтобы понять – перед ним не человек! Широкоплечее и сутулое обезьяновидное существо, ухмыляясь и подпрыгивая, извлекло за ногу побледневшего Виктора, мужчина закрыл глаза и тихо стонал.

– Оп! Оп!!! Оп‑Оп‑Оп!

Окружило профессора со всех сторон. Двое подростков‑горилл схватили под руки пошатнувшегося бородача и поволокли его обратно к дневному свету, другая особь толкнула профессора, заставляя того двигаться за ним.

Первого выволокли назад к супермаркету, подталкиваемый в спину профессор следовал за ним. «Насаженный на кол приказал долго жить», – отметил Ларинцев, едва не заплакав, – «кол свободен, пожалуйте на кол», ‑иного профессор не ожидал. Но, неожиданно для него, бородатого Виктора поволокли вперед.

Возле распахнутых настежь дверей супермаркета волосатые гориллы остановились, неуклюже подпрыгивая и хлопая в ладоши – приматы, втиснутые в одежды людей. Две других обезьянистых особи вынесли из магазина пустой манекен – деревянное туловище, свободно вращающееся на потертом деревянном шесту, судьба несчастных была решена.

Все похолодело в груди у профессора, мозг лихорадочно искал выход под возбужденные вскрики обезьян. Их было не много, всего Николай Васильевич насчитал шесть особей непонятного пола, но каждая из них превосходила человека по силе и ловкости. Выхода не было, оставался кол.

Душераздирающий вопль огласил пространство у супермаркета, ударил по ушам, отразившись от стен. Профессор видел, как гримаса ужаса исказила страданием лицо Виктора, видел, как широко распахнулся беззубый рот, как опустилась вниз смешная, клочковатая борода и тем не менее, прошло не менее пары минут, прежде чем в голове у Ларинцева соединились: человек и крик.

Виктор дернулся, закрутившись на месте и резко выпрыгнул вперед, ловко выскочив из трофейного ватника. «Они сильнее и быстрее», – подумал профессор, – «но куда их уму до нашего», – наблюдая, как человек уже успел преодолеть десять – пятнадцать метров, прежде чем приматы сообразили, что осталось в их руках. Обезьяноподобные тут же ринулись наперерез Виктору, отделяя бегущего от подземной стоянки, – «не успеет, ох не успеет», – понял профессор, наблюдая, как безобразные твари, помогающие руками себе на бегу, отрезают бородатого от подземных ворот.

В какой‑то момент это понял и Виктор. Увидев, что ему не удастся спрятаться в темноте, старикан развернулся и не сбавляя бега понесся на стену. Спину Ларинцева пропитал холодный пот, когда он увидел, как Виктор, не замедлив бега и не прикрыв себя руками, опустив голову врезался в стену. Человек упал, задергав ногами и только после этого до ушей профессора долетел сухой, короткий треск. Его преследователи застыли на месте не понимая, что увидели.

Четырехпалая лапа, сжимавшая руку Николая Васильевича, ослабила хватку – и это был шанс! Быстро повернувшись к противнику лицом, профессор Ларинцев сделал выпад ногой, чувствуя, как колено уперлось, а затем с силой врезалось в два тугих, упругих шара.

– Ох, – произнесло существо жалким, человеческим шепотом, после чего завалилось на спину.

Путь для спасения был открыт.

Николай Васильевич снова бежал. Не просто бежал, как бегут за автобусом, а мчался, не экономя сил, не жалея себя, ежесекундно рискуя вывихнуть ногу, или получить неминуемый сердечный приступ под старости лет. Последнее не казалось ему таким уж пугающим, профессора более удивлял тот факт, что сердечный приступ до сих пор его не настиг, более того – не было даже отдышки, – «а ведь я далек от физической формы», – машинально подумал Ларинцев. Он давно миновал злополучный перекресток, выводивший к дороге от кровавого супермаркета. И только теперь, пробежав два квартала – навряд ли менее, профессор понял, что свернул не в ту сторону. Ему следовало повернуть налево, где до границы миров, или локации, – мозг ученого даже перед лицом неминуемой гибели продолжал подбирать термины и строить гипотезы, – оставалось всего‑то чуть более километра, но он не задумываясь выбрал путь в противоположном направлении, углубляясь в город все больше и больше. Многоногий ликующий топот, сопровождаемый уханьем и сопеньем, говорил профессору, что преследователи не отстали. Более того, теперь к сопенью добавилось «опанье»: оп‑оп… ОПппп… оп‑оп‑оп, – его преследователи уже предвкушали расправу.

– Не уйти, – подумал профессор, – меня попросту загоняют до смерти…

Обидней всего было то, что погибал он по глупости. Когда он, подгоняемый адреналином и ужасом, только начинал свой забег от смерти, удивительно – но ноги профессора обгоняли преследователей на целые метры, продолжая увеличивать расстояние, несмотря на то, что бежал он в гору. Теперь же, продолжая бежать по ровной дороге, профессор устал, уступая преследователям. Николай Васильевич понимал, что его единственная надежда на спасение – сделать петлю, свернув таким образом в обратную сторону. Но для такого маневра не стоило сворачивать с автомобильной дороги, любой двор мог закончиться тупиком, обернувшись мучительной гибелью. Но перекрестка – большого, надежного, нужного, профессор так ни разу не встретил, продолжая бежать совсем не в ту сторону.

Мимо Ларинцева мелькали киоски, проносились кафешки, тянулись дома, но, как на зло, ни единого перекрестка. Вместо проклятого перекрестка, профессор перебегал уже через второй или третий горбатый мост, отдаляя проезжую часть от чего‑то ненужного. Бросив быстрый взгляд в обе стороны, Ларинцев пронял, что под мостом железнодорожные пути – металл с щебнем, сопровождаемые, как правило, электрическими проводами высоковольтной линии. Страшная, но быстрая смерть, вместо долгого и мучительного издыхания.

Но, несмотря на боли в колене и неприятное покалывание в области паха, несмотря на то, что случилось с хулиганами‑братьями, профессор Ларинцев так и не смог заставить себя спрыгнуть с моста. Натирали ноги непригодные для бега ботинки, дорогие штаны трещали по швам, но профессор продолжал бежать, стараясь не слышать преследователей, не думать о возможных последствиях. По усилившимся позади себя крикам преследователей, профессор понял, что что‑то меняется. «Нагоняют! Матушки мои, меня нагоняют!», – всхлипнул Ларинцев и в этот момент его левая нога угодила в яму, следующие несколько метров он преодолел уже катясь кубарем.

С бешено колотящимся сердцем и ободранными ладонями, человек средних лет лежал, распластавшись на холодном асфальте, ожидая своих мучителей, возгласов которых он не слышал уже несколько минут. Все еще боясь поверить в такую удачу, Ларинцев приоткрыл один глаз, а за ним и второй – обезьяноподобных людей, обступивших его со всех сторон, он не увидел. Более того, он не увидел их и поодаль от себя – у невидимого, но надежного барьера, отделяющего границу реальности в этом странном, неподдающимся человеческому восприятию, чужом мире. Все видимое пространство города и пустырь, к которому профессор успел подбежать, были начисто лишены всякой жизни – ни единого живого существа: ни мухи, ни бабочки, лишь пыльный асфальт и высотки домов, смотрящих на профессора пустыми глазницами.

Не спеша и мучительно Николай Васильевич поднялся на ноги, постоял пару секунд, ожидая, пока не утихнет головокружение, боясь снова свалиться на землю и медленно побрел прочь от города. При каждом шаге кололо в коленях, подошвы ног протестующе ныли, но все это были пустяки, по сравнению со жгучим огнем, зарождавшимся в почках. Вся ирония жестокой судьбы заключалась в том, что профессор шел на встречу погибели.

Местности вокруг себя Ларинцев не узнавал, но был уверен, что, сделав крюк, возвратился к пляжу. Все дороги ведут в никуда, – подумал профессор и эта мысль расшумелась в мозгу, разлетелась по нервам, заставив зубы обнажиться в улыбке, – не улыбка, оскал, – поправил голос в голове у Ларинцева. Но, чтобы удивляться, он уже слишком устал.

Песчаный пляж, пустынный и замкнутый, накрыл профессора запахом моря, а вместе с запахом принес шум волны.

– Не пугаться, только не испугаться бы! – подумал профессор, толи вслух, толи шепотом.

Волны били, хлестали о берег, порывистый ветер сыпал песком, иссиня‑черное, помутневшее небо разрезали короткие всполохи молний и из этого ада надвигалась волна. Еще далекая, но такая ужасная. Профессор видел, как на ее гребне образовывалась и бешено бурлила белесая пена, мчавшаяся к берегам. Как же было не пугаться подобного?!

Волна росла в высоту и в размерах. Пять метров над уровнем моря, а через минуту все десять. Вот уже на берег, где застыл Ларинцев, несся громадный небоскреб, состоящий из тонн черной жидкости. Вдоль этой чарующей водной пучины, подобно сверкающему копью, пронеслась молния.

– Красиво! Матушки мои, красиво‑то как! – подумал Ларинцев, ощущая, как снова намокли брюки, но не придавая этому никакого значения.

Уже через мгновенье одиноко‑стоявшую фигуру человека настигла и смыла гигантская волна, профессор умер для этого мира.

– Мама, мама, смотри! Дяденька плавает прямо в одежде! – указал в него пальцем загорелый мальчишка, бесстыдно ковырявшийся в носу указательным пальцем другой руки.

– Человек в море! Человек в море! – трое или четверо мужчин бросились к вечерней спокойной воде.

Всего этого Николай Васильевич уже не видел и не слышал, пребывая сознанием между миров.

– Не дышит! Ребята, он же не дышит! – выкрикну один из спасающих, приложившись ухом к профессорской груди.

– Я врач, разойдитесь! – высокая, смугловатая женщина, грациозно бежала по направлению к ним.

– Дверь находилась гораздо ближе, чем мы думали! – еще не придя в себя прошептал постаревший профессор онемевшими, чужими губами.

 

Как издать бумажную книгу со скидкой 50% на дизайн обложки

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.