Елена Гуненкова. Эксперимент (рассказ)

Вера в справедливый мир (англ. Belief in a just world) —социально-психологический

феномен, выражающийся в вере в то, что мир устроен справедливо, и

люди в жизни получают то, что заслуживают в соответствии со своими личными

качествами и поступками.

dic.academic.ru

Ирина не увидела, как этот человек подошел к их калитке. Она даже не услышала его шагов по тротуару, хотя иногда даже из своей спальни слышала, как кто-то проходит мимо их дома. Бывало, когда в каникулы привычка будила её около семи часов, она слышала, как кто-то на улице спешит, собираясь исчезнуть в густом летнем тумане или в синеватых сумерках зимнего утра. И одна счастливая мысль о том, что ей-то никуда не надо, не надо выбираться из кровати, одеваться, застегивая пуговицы негнущимися пальцами, запихивать в себя в кашу и отправляться навстречу школьным испытаниям, тут же усыпляла её. Но тут девочка ничего не услышала, потому что была занята цветами.

Когда в зимние каникулы она прочла книжку «Таинственный сад» (просто ей хотелось сделать перерыв на лёгкое чтение после «Превращения» Кафки) её охватило сильнейшее желание попробовать себя в цветоводстве. Ирина обратилась за советом к матери, и та, обрадованная, что у дочери может появиться нормальное хобби — ведь нельзя же болтовню с подружками считать за хобби, правда? — охотно выделила ей кусочек земли два на два между старой кряжистой яблоней и забором.

В апреле, когда начал таять снег, Ирина вытрясла почти все деньги из копилки и отправилась в магазин для садоводов. Там её ожидало несколько приятных сюрпризов: во-первых, семена цветов, что хотелось ей посадить (маков, резеды, нарциссов, словом, тех цветов, о которых говорилось в книжке), нашлись в магазине, во-вторых, там было ещё много других семян — левкоев, георгинов, бархатцев, калифорнийских маков, душистого горошка, дельфиниума. В-третьих, оказалось, что семена стоят совсем недорого, и девушка потратила едва ли треть своих сбережений, хотя купила по пакетику почти каждого вида семян. Таща домой охапку сверточков, она воображала себе роскошную клумбу, переливающуся всеми цветами радуги и источающую райские ароматы — такие, что прохожие будут останавливаться, дабы полюбоваться.

…Разумеется, ничего подобного не случилось. Георгины всходить отказались, левкоев взошло всего два цветка, да и те выглядели неважно, а на цветах душистого горошка появились странные пятна. Мама даже пригласила своего знакомого садовода, который был знаменит на весь район, и тот не смог определить, следствие это неправильного полива или не тех удобрений. Кроме того, душистый горошек почему-то не пах, что в самом деле расстраивало.

И всё-таки дело обстояло не так плохо. Например, маки выглядели именно так сказочно, как думала девочка, похожие на кусочки алого шёлка. И стоило завять одному цветку, как тут же распускались два других. Вся клумба была в красных искорках мака. Распустилась и скромная резеда, чей незабываемый запах немного утешил Ирину после неудачи с душистым горошком. Чудные апельсиновые бархатцы, распустившись, и не думали увядать. День проходил за днём, а они всё выглядели так, будто раскрылись утром. Но больше всего Ирина обрадовалась, когда распустилась аквилегия. На картинках цветок выглядел так экзотично, что девушка полагала, что именно с ним её поджидает неудача. Но ничего подобного. В начале июня неприглядные, будто бы привядшие бледно-розовые бутоны начали превращаться в удивительные цветы, состоящие из двух соцветий — одно с узкими, тоже будто бы подвядшими заостренными лепесками сиреневого цвета, а второе — с коротенькими закруглёнными лепетками, что с краю были белыми, а посередке лиловыми. Ирина не могла налюбоваться на аквилегию. И теперь она вместо того, чтобы пойти и заварить калиевую подкормку для душистого горошка, — ведь он цветет всё лето, а до конца лета ещё далеко, так что ещё оставался шанс добиться выздоровления цветка — уселась прямо на землю и стала смотреть на цветы.

Тут-то он и окликнул её:

— Добрый день, барышня!

Девочка вздрогнула так, что не удержала равновение и плюхнулась прямо на зад. Мелькнула мысль о том, что бы было, если бы она так и не переоделась в комбинезон, а осталась в бледно-зеленом платье с пояском, в котором сегодня с утра ходила в кино. Нет, платье бы не погибло, а вот выволочку от мамы она бы получила изрядную.

— Добрый день, сударь… — пробормотала Ирина, растерянно глядя на незнакомца.

— Красивые цветы. Сами их растите?

— Да, — чуть увереннее сказала девочка. — Этой весной впервые попробовала что-то посадить, и вот что получилось?

— Как, это ваш первый опыт?! — изумился незнакомец. — Тогда это просто потрясающе! У вас, что называется, зеленые пальцы. Есть такая английская поговорка.

— О, я сперва вдохновилась книжкой, а потом и сама увлеклась! — уже совсем свободно сказала Ирина. — Знаете, это же так приятно — заботиться о чем-то день за днем, холить, лелеять, книги читать, готовить удобрения, обходить людей ради советов, а потом смотреть, как оно отвечает на твою заботу неземной красотой.

Говоря это, девочка исподволь рассматривала незнакомца. У него не было никаких специфических примет. Темноволосый мужчина средних лет, уже начинающий лысеть, с внимательным, почти испытующим взглядом. Одет он был тоже совершенно обыкновенно — в синий пиджак фабричной покраски и брюки со стрелками. Тогда Ирина взглянула на его обувь, которая, как известно, всегда говорят правду — но тяжёлые коричневые ботинки с чёрными шнурками тоже хранили молчание.

— Так вот, барышня, — сказал мужчина, — меня зовут профессор Марк Браудо. И я бы хотел пригласить вас поучаствовать в эксперименте.

Наметившееся было дружелюбие по отношению к мужчине исчезло, слово его и не было. Ирина вскочила на ноги, невольно радуясь, что их с профессором разделяет забор.

— Что?… О чем вы говорите? О каком ещё эксперименте?!

— Социальном, — словно не замечая её испуга, сказал Марк Браудо. — Займет он всего час. Вам ведь уже есть пятнадцать, я не ошибся? Паспорт есть?

— Мне шестнадцать, — неохотно сказала Ирина.

— Очень хорошо. Ну как, вы заинтересованы? Если нет — так нет.

— А там… а там другие люди будут?

— Да. Всего двадцать человек разного пола, возраста и занятий. Если вы согласитесь, будете как раз двадцатой. Состоится он в здании Факультета философии и социологии, принадлежащем госуниверситету. Он на Александровском бульваре находится.

— Так это университет проводит эксперимент?

— Не совсем. Инициатор эксперимента — я, хотя его результаты мне понадобятся для докторской, которую я пишу под эгидой этого университета. Также я проведу эксперимент в здании университета с разрешения его директории. Вот так.

Ирина немного подумала. Страх мало-помалу угасал и просыпалось любопытство. Она спросила, есть ли у неё время подумать.

Профессор Марк Браудо достал из кармана пиджака пачку «Кента» и задумчиво закурил:

— Не стоит. Если опасаетесь, то я не буду вас принуждать. Я уважаю чувство страха. Верите или нет, но именно благодаря ему человечество смогло выжить в…

— Я согласна!! — перебила Ирина. — Хорошо… хорошо, я согласна, — добавила она, а где-то позади её сознания звякнуло: «Попалась».

Мужчина всё так же спокойно кивнул.

— Очень хорошо. В таком случае дайте мне, пожалуйста, ваш домашний телефон. Я сообщу вам день, время и номер кабинета. Заранее уверяю вас, что эксперимент состоится утром в выходной, так что он не помешает никаким вашим делам.

Затем он вытащил из кармана блокнот, похожий на миниатюрную книжечку и записал телефон, который продиктовала Ирина. А потом он слегка кивнул ей, попрощался и удалился.

Услышав рассказ Ирины, родители были удивлены, если не сказать напуганы — как и она. Они так же немного успокоились, когда узнали, что экспреримент проводится под эгидой университета. А отец, узнав, где находится факультет философии и социологии, почти обрадовался:

— Я знаю, где это! Ходил туда к знакомому, мы вместе чертеж делали.

— А почему у нас не делали? — отвлеклась, наконец, мама.

— А у него кульман есть, — косо улыбаясь, сказал отец. Он уже несколько лет хотел купить себе кульман, но места не было. Место можно было освободить, убрав из спальни трельяж, старый, некрасивый с мутными стеклами. Однако он принадлежал тётке, что воспитала маму, и маме было жалко его выбрасывать. А куда ещё его можно деть, придумать всё никак не могли.

Родители заспорили, и инцидент был исчерпан. Ирина поняла, что она свободно может отправляться на эксперимент. Потом она и вовсе позабыла о профессоре Браудо, усевшись смотреть по видику фильм «Маленькие женщины».

Ирина вообще не отличалась хорошей памятью. Когда спустя два дня домой позвонил молодой человек, представившийся ассистентом профессора Браудо, и сказал, что эксперимент состоится в эту субботу в половину десятого, на втором этаже, в аудитории 11, и что с собой надо взять бумагу и ручку, девушка не сразу поняла, о чем идёт речь. Поняв же, она снова заволновалась.

— А что мне надеть? — дрожащим голосом спросила Ирина, косо царапя на листочке время и кабинет . — Взять с собой еду и воду?

— Просто оденьтесь по погоде. Можете взять с собой воды. Эксперимент продлится максимум час, так что проголодаться вы не успеете, — ответил молодой человек, и было слышно, что он улыбается.

 

Улыбался студент явно добродушно, но Ирина не перестала волноваться. Потому в автобусе она не села, как обычно, у окна, дабы осматривать окрестности, хотя пассажиров почти не было. И она всё мяла в руках бумажку, так что, добравшись до места, надпись была почти нечитаемой. Впрочем, девушка уже помнила всё наизусть — половина десятого, аудитория 11.

Здание было довольно красивое: двухэтажное, из коричневого кирпича, с дубовыми дверями. На кованых скамейках у входа сидела ярко одетая молодежь, болтала и листала густо исписанные тетради. Многие уплетали мороженое, купленное явно на расположившейся поблизости серебряной тележке с полосатым навесиком (возле неё стояла изрядная очередь). Это зрелище почти успокоило Ирину, она даже подумала озабоченно: «Неужели и по субботам у них уроки?» Тем не менее, открывая тяжёлые двери, она оглянулась на улицу так, словно видела её в последний раз.

Внутри здание оказалось обшарпанным — ободранные перила, полы, покрытые щербатым паркетом, желтые потёки на беленых потолках, покосившиеся доски для объявлений. А когда Ирина заглянула на всякий случай в туалет, он показался ей очень похожим на подвал многоэтажного дома, в котором она раз проникла с подружками — темное место с потёками на стенах и разбитым бетонным полом, пропитанное запахом плесени и нечистот. И везде были студенты. Словом, вряд ли место, пригодное для продажи людей или вербовки в секту.

У аудитории 211 уже толпились люди. Были там и женщины средних лет с пухлыми сумками на плечах, и небритые мужчины в джинсовых куртках, девушки и юноши, что вполне могли затеряться в студенческой толпе, была даже пара дам явно за пятьдесят, что озирались, не вполне понимая, как это они умудрились сюда попасть. А пара сверстниц Ирины стояла чуть поодаль и о чем-то оживленно судачила. К ним девушка и подошла.

— Привет… — поздоровалась она, — ты на эксперимент к профессору Браудо?

— Ага! — сказала одна из них, темноволосая, с короткой стрижкой. — Вообще я согласилась по большей части потому, что мне ещё раз хотелось повидаться с ним. Потрясающий, правда? Какие глаза! И он будто знает всё на свете! Такое впечатление производит.

— Да? — перед глазами Ирины мелькнула её последняя пассия — английский актер Тобиас Шеффилд. У него была загадочная улыбка, белая шея и густые черные кудри. Эту фотографию Ирина повесила над своей кроватью и каждый раз перед сном предавалась разнообразным мечтам о полете в Англию и случайной встрече в кафе, на улице, или даже в музее… — Ну, не знаю. Я, когда он предложил этот самый эксперимент, просто испугалась, и потому не рассматривала, какие у него глаза.

— Ой, бедная! — брюнетка рассмеялась. — Думаю, это будет какая-нибудь ерунда с цветными полосочками.  Или с зефирками. Я видела по телевизору такой.

— Я бы не отказалась от зефира. Не взяли ничего пожевать? — вставила её товарка в джинсах и шикарном топике. Он был лавандового цвета, с завязками вместо бретелек. На завязках поблескивало несколько гранёных бусин белого цвета. В общем, не топик, а загляденье.

— Нет, только воду. Я специально спросила, не надо ли брать еду, а он сказал, что я не успею проголодаться… — и тут Ирина не выдержала и спросила: — Слушай, а ты где свой топ купила? Какой красивый, просто с ума сойти!

— В самом деле? — удивилась девочка. — Так… кажется, я купила его в «Красной магнолии».

— Звучит как салон нижнего белья, — сказала брюнетка.

Наконец они познакомились. Девочку в топике звали Ия, а брюнетку — Рита. Ирина уже хотела спросить, не сокращение ли это, как вдруг из-за угла появился профессор Браудо. Он был точно в том же пиджаке и брюках, в каких Ирина увидела его в первый раз. В руке он держал ключи.

— Добрый день, добрый день! — издалека поздоровался он. — Мы начнем через десять минут. Советую в это время посетить уборную, так как в течение часа у вас не будет возможности выйти, наш эксперимент не должен прерываться.

Разговаривая, профессор Браудо открыл дверь. Аудитория оказалась длинным помещением с высоким потолком, в котором сильно пахло мелом. Через единственное окно виднелась улица. Линолеум бугрился, перед партами, стоявшими в два ряда, висела битая черная доска, а над ней — телевизор с встроенным магнитофоном. Точно такой же, как в комнате Ирины.

«Только технику обновляют» —  поняла она, устраиваясь за передней партой у окна, пока одна — обе её новые знакомые убежали в уборную, попросив занять им места. Перед собой она поставила бутылку с водой. Люди спокойно усаживались, профессор Браудо, встав на цыпочки, колдовал с телевизором. Наконец по экрану прекратили бегать полосы, и появилась картинка — стол с двумя стульями, над которым висела включенная лампа под коническим абажуром. У стены виднелись большие горшки с растениями. Тут подоспели новые знакомые Ирины:

— О, уже что-то показывают! — воскликнула Рита,  увидев оживший телевизор. — Мы будем кино смотреть?

Не успели Ия и Ирина на это что-нибудь сказать, как профессор Браудо закрыл дверь и встал перед партами.

— Дорогие друзья, — начал он, — уважаемые участники! Прежде всего благодарю вас за то, что вы пришли. Это очень, очень важно.

Стало очень тихо. Казалось, люди перестали даже дышать. Рита стиснула руки, глядя на мужчину, и оставалось только гадать, любопытно ей или она просто им любуется.

— Прежде всего я вам кое-что объясню, — сказал профессор Браудо. — Эксперимент этот относится к образовательной сфере. Понимаете, друзья, согласно новейшим схемам обучения система состоит не из двух элементов — то есть ученика и учителя. Ученик и учитель не существуют в вакууме, процесс обучения — процесс социальный. А потому всегда есть третье лицо, что оценивает действия ученика и учителя эмоционально и логически, критикует, вносит свои предложения.

Итак, у меня уже есть первая выборка мнений о фигуре учителя, предложения, критика, всё, как я сказал. Вам же предстоит составить своё мнение о фигуре ученицы. Смотрите внимательно, оценивайте её со всех сторон, с каких сочтете нужным. Ибо в образовании мелочей не бывает. После вас будут ещё несколько отдельных групп, что оценят учителя и ученицу. Так у меня появится динамика, и я смогу отследить закономерности, что есть в таких оценках… Ага, вы уже выложили ручки и бумагу. Могли не торопиться, потому что фиксировать свои впечатления вы будете только после окончания записи. Вам понятно? Старайтесь не отвлекаться, смотрите внимательно.

Ирина ещё продолжала смотреть на учителя, а между тем в голове у неё уже зашевелились мысли. Мысли о том, что всё это как-то туманно… разве не должен ученый выражаться как можно яснее? Но тут профессор Браудо нажал кнопку, и запись пошла. В итоге Ирина решила подумать об этом потом. Как-никак, задание она поняла, — что надо оценить ученицу — а остальное не так уж важно. А потому она сложила руки на парте, словно усердная дошкольница, и стала смотреть запись.

 

Справа к столу подошли двое, и лампа осветила хмурого высокого мужчину и молодую женщину в блузке и юбке — учителя и ученицу. Ученица неловко оправила её, присаживаясь за стол. Учитель сел напротив неё, и раскрыл папку, которую до того держал под мышкой.

— Ну, Катя, посмотрим, как пойдут у тебя дела сегодня, — сумрачно сказал он.

Катя ничего не ответила на это, только заправила за ухо прядку. У неё были очень красивые волосы, длинные, густые, гладкие, и видно, что мягкие. Ирина невольно коснулась своих волос, что доставали только до середины лопаток и пушились.

— Всё выучила?

— Да. Думаю, да.

— А раз ты думаешь, тогда начнем, — всё тем же тоном сказал учитель и заглянул в папку. — Ярд равен трем футам и…

-…тридцати шести дюймам, — закончила Катя.

— Сухопутная миля составляет…

— …1760 ярдов.

— Ярд делился на…

— …две, четыре, восемь и двенадцать частей.

Тут учитель размахнулся и дал ученице пощёчину.

— Идиотка! — заорал он. — Ну сколько можно это с тобой долбить? Второй месяц, чёрт подери, и всё без толку!

— Простите, сударь, — пробормотала Катя, потирая покрасневшую щёку. — Мне очень жаль.

Тяжело дыша, Ирина поглядела на своих новых подруг. Рита откинулась на спинку парты, вцепившись руками в сиденье, Ия зажимала рукой рот. Другие же начали тревожно перешептываться между собой, Ирина слышала только отдельные слова: «…варвар… девушка… надо же… она же не… зачем…». Парень, сидевший с краю, обернулся и уставился на профессора Браудо — тот тихонько сидел в уголке аудитории, сложив руки на коленях. Выражение его лица было нечитаемым, и он словно бы не видел, что молодой человек смотрит на него. Мало-помалу парень снова повернулся к телевизору. А допрос между тем продолжался.

— Линк равен… — тыча пальцем в страницу папки, спрашивал учитель.

-… 20,1168 сантиметрам.

— Линк в дюймах…

— …будет семь целых восемьдесят две сотых.

И раздался звук очередной пощечины.

— Ты не различаешь восемь и девять, а? — едко и негромко, в противоположность предыдущему крику, поинтересовался учитель. — Восемьдесят две сотых и девяносто две сотых — это одно и то же?

— Нет, — пробормотала Катя. — Совсем нет.

— Да ну? А ты меня почти убедила в обратном. Хэнд?

— Десять целых шестнадцать десятых сантиметра.

— Или?

— Четыре дюйма.

— Сколько километров в сухопутной лиге?

— Две целых три десятых километра.

 

Ирина видела немного фильмов ужасов, это был не её жанр. Но ни «Вепрь», ни «Кошмар на улице вязов», ни «Суспирия» не смогли заставить её так болеть за главного героя. Стиснув руки под столом, она молча умоляла Катю напрячь все свои силы и вспоминать все эти  нелепые цифры совершенно точно, иначе этот…

— В фурлонге 201,115 метров.

Подскочив, учитель запустил пятерню в её волосы и дёрнул с такой силой, что ученица чуть не ударилась о стол подбородком.

— Чёртова кукла! — гаркнул он. — Тебя можно держать вместо аквариумной рыбки, такая ты безмозглая.

Едва не застонав, Ирина украдкой посмотрела на наручные часы. Оказалось, прошло всего десять минут из положенного часа.

«Как же я это выдержу?» — подумала девочка, чувствуя, как начинает колоть в носу.

Неохотно миновала одиннадцатая минута, двенадцатая, пятнадцатая. Ирина с облегчением подумала, что четверть этой странной пытки, наверняка лично изобретенной садистом Марком Браудо, миновала, но облегчение быстро испарилось. Где-то продолжалась нормальная жизнь. Мужчины смотрели телевизор, женщины читали журналы, ребятишки катались с ярких пластиковых горок, одетые в шортики и сандалики. В сине-белых киосках со снежинкой продавали мороженое, а на заправках — бензин и шины. Официанты в белых фартуках разносили заказы, архитекторы клеили бумажные модели своих проектов, механизаторы, поплевывая в ладони, налаживали тракторы, студенты листали конспекты. И только они, несчастные двадцать человек, изнывали от невозможности помочь Кате, которая страдала из-за какой-то чепухи.

Учитель медленно, но верно, расходился. Свирепо выкрикивая оскорбления, он вновь и вновь бил свою ученицу по щекам, и звук раздавался, словно от удара хлыста.  Потом он перешел к подзатыльникам, таким сильным, что Катя падала грудью на парту. А потом, когда ученица промолчала, ничего не ответив на вопрос «Сколько кубических дюймов в джилле», он положил широкую ладонь ей на затылок и от души ткнул её лицом в стол. Когда ученица медленно выпрямилась, оказалось, что из её носа потекла кровь. Тонкая струйка выползла из правой ноздри, смочила губу и скользнула Кате в рот.

И тут что-то изменилось. Может, солнце зашло за пышное летнее облако, и свет потускнел, может, в воздухе чуть заметно запахло кофе из автомата, что стоял в коридоре, а может, началась магнитная буря. Как бы то ни было, Ирина вздохнула и поняла, что больше Кате не сочувствует. И что теперь она вполне спокойно может смортреть на экран, не испытывая желания опустить глаза, словно деревенская невеста. Наслаждаясь охватившим её покоем, девочка удобно откинулась на спинку парты и стала наблюдать, как учитель, намотав на кулак волосы Кати, дергает её в разные стороны и кричит: «Ты издеваешься надо мной, мерзавка!»

В удобный момент она оглядела аудиторию и поняла — остальные чувствуют то же самое, в том числе Ия и Рита. С лиц исчезли ужас и возмущение. Кто-то, как и она, откинулся на спинку парты, кто-то прихлебывал воду из было забытых на партах бутылок. Тут Ирина вспомнила, что тоже уже захотела пить, и с наслаждением сделала несколько глотков. Потом она оперлась щекой о кулак и продолжила смотреть видео. Ей было любопытно — до чего может дойти учитель? Когда Ирина снова посмотрела на экран, он заламывал глухо рыдающей Кате мизинец.

Было трудно определить, больше стала она ошибаться или меньше. В общем-то, девочка уже не обращала на это внимания. Ирина смотрела, как сыпятся удары на шею и спину Кати, как лиловеют щёки, как расцветает под глазом синяк, как начинают пушиться её до того гладкие тёмные волосы, которые раз за разом наматывали на кулак. Ещё она прислушивалась к оскорблениям, которые безостановочно изрыгал учитель. Ей-богу, это было впечатляюще. Ирина считала себя в этом отношении скорее просвещенным человеком, но лексикон этого человека поражал. Как он только ни называл свою ученицу: «шавка», «дрянь», «паршивка», «гадина», «гнида», «лярва», «паразитка», «дешевка», «шваль», плюс множеством комбинаций. И, что удивительно, он ни разу не выматерился.

…Катя ошиблась снова, не сумев соотнести пек не то с американским сухим галлоном, не то с английской пинтой. И тут учитель медленно, с лицом почти ласковым, встал за её спиной и, сказав: «Задушить бы тебя, мразь!» сильно толкнул стул вправо. Он упал на пол, а вместе с ним и Катя. Вскрикнув, она распласталась на полу. Юбка её задралась почти до середины бедра, а в разрезе блузки показалась бретель лифчика.

И тут Ирина испытала отвращение к Кате. «Неужели нельзя было на урок одеться поприличнее? Одно движение, и всё видно, гадость какая!» — подумала она.

Отвращение это не исчезло, когда Катя села и привела себя в порядок. Ирина находила в ней всё новые и новые недостатки. Зачем так бубнить? Говорила бы громче, когда пытается отвечать. Только смысл ей отвечать? Всё равно же она явно не подготовила как следует, не выучила соотношения всех этих пинт и фарлонгов!А ведь знает уже, что учитель… требовательный (Ирина не сразу определилась со словом, но в итоге выбрала это) и нельзя его раздражать. Ни словом, ни делом, ни позой, ни взглядом, который, кстати, оставался до нелепого дерзким. Неужели она правда так глупа, что не смогла усвоить — держаться следует скромно. Кстати о скромности — ей следовало собрать волосы хотя бы в хвост. Тогда, может, и учитель не таскал бы её за патлы…

И тут, к огромному удивлению Ирины, запись кончилась. Профессор Браудо, о существовании которого она успела забыть, встал и выключил телевизор.

— Ну вот, — сказал он, оглядывая класс загадочным взглядом, — первая часть эксперимента закончена. Приступаем ко второй. Сейчас я раздам вам бумагу, ручки, и вы напишете ваше впечатление об ученице. Как я и сказал, фиксируйте буквально всё, что сочтете нужным. На это у вас оставшиеся десять минут.

Получив листок, девочка посидела, ожидая, пока мысли оформятся в голове, а потом одним махом написала следующее:

«Катя (ученица) произвела на меня неважное впечатление. Видимо, она глупа и ленива, раз не смогла за значительный срок выучить положенный ей урок. Почти непристойным был её внешний вид — ей следовало надеть другие юбку и блузку, дабы он так легко не задирались. Кроме того, она систематически совершала другие ошибки — отвечала слишком тихо, ёрзала так, что стул скрипел. По-моему мнению, это наглость по отношению к учителю. Ещё она совершенно точно должна была собрать волосы, дабы не мести ими стол…» Трудолюбиво наклонившись над партой, Ирина продолжала ругать Катю. Она вдруг сочла, что Катя, может быть, нарочно раздражала учителя, который надрывался не один месяц, пытаясь вдолбить ей систему мер и развить память — так что тот был, вероятно, прав, стараясь осадить её пощёчинами.

Завершила своё маленькое сочинение Ирина пословицей, старой, но не менее правдивой: «Корень учения горек, да плод его сладок». Всем нелегко учиться, но так Катя уж точно усвоит всю положенную информацию. И лучше ей потом поблагодарить своего сурового учителя.

К тому времени, как Ирина подняла голову, несколько человек уже закончили и ушли, сдав листки профессору Браудо, что стоял у двери. Девочка тоже хотела пойти сдать, но тут её за рукав ухватила Рита:

— Нет, погоди, давай вместе пойдем!

Ирина тут же опустилась на место, удивляясь, как она могла позабыть о своих новых подругах.

Оставшиеся люди тоже не торопились, так что вышли девочки в толпе. И все на пути до дверей продолжали честить Катю.

-…как только этот мужик не отказался её учить? — вслух гадал юноша в серой футболке. — Видно же, что полная дура.

— Может, он такой самоотверженный, что считает, типа, должен. Необучаемых не бывает, всё такое, а не получается, он сам виноват.

— А я где-то на пятнадцатой минуте видела, как эта сука ухмылялась! — ужаснулась девушка с зеленым бантиком на рыжеватых волосах. — Он надрывается, пытаясь ей что-то втолковать, а она ржет! Да я бы тоже ей за это наподдала!

— Я тоже так думаю! — встрепенулась Ирина. — Он просто пытался поставить её на место.

— Я вот ещё не понял, почему она первая в класс вошла, — задумчиво сказал человек в потёртой джинсовой куртке. — Разве не следовало учителя пропустить? У нас в школе всегда первым учитель заходил. Так было принято. Так было вежливо. А иначе, считай, хамство.

И все продолжали честить Катю. Снова и снова обсуждали её одежду, манеры и ужасную память, тут кто угодно бы разозлился.

А пожилая женщина подняла указательный палец и солидно сказала:

— Наказания без вины не бывает.

 

 

Ирина, Ия и Рита буквально выкатились на улицу, истерически хохоча. Они не знали, почему. Иногда в компаниях такое случается — маленькая смеховая эпидемия, словно рядом распылили веселящий газ. И даже когда начинают течь слёзы и болеть живот, не хочется прекращать смеяться — становится только веселее.

Толком не сговариваясь, девочки решили не сразу расходиться, а сперва посидеть на освободившихся лавочках возле университета, поболтать и поесть мороженого. Студенты почти всё смели (да, прикатить тележку к университету было умно), но Ирине всё-таки достался шарик ванильного, Ие — клубничного, а Рите продавщица, выскребя до блеска серебряный судок, вручила шарик шоколадного.

 

Потом торжествующая продавщица покатила тележку прочь, а девочки уселись на лавку и стали болтать, облизывая мороженое и обламывая хрустящие краешки рожка. Почему-то разговор зашел об их комнатах.

— У меня комната ещё совсем детская, — печально сказала Ия. — Обои в мишках, стол из фанеры, и беленькая этажерка с открытыми полками. Она подходит для игрушек, но ни для чего другого, даже книги там смотрятся как-то… лысо. Я так просила родителей ну хотя бы обои сменить, но они говорят — вот как будем делать ремонт, так и сменим. Я, конечно, наклеила плакатов, утыкала всё разными сувенирами, у меня их много, но что-то лучше не стало. Хотя мне на День рождения красивое красное, в цветах, покрывало подарили, оно немножко всё скрадывает.

— У меня тоже в комнате плакаты, — сказала Ирина. — Для них продаются рамочки, но они и так хорошо смотрятся. Я же живу, считай, на чердаке, и у меня там всё в стиле «деревенский шик» — ковер мохнатый, кровать железная, все книги на низких стеллажах, и стол из фанеры, вроде твоего, наверное.

— И потолок, наверное, наклонный, как говорится, А-формы? — заинтересовалась Ия.

— Точно, туда я и прикнопила плакаты.

— Хотелось бы посмотреть.

— Приходи!

Рита громко вздохнула и заложила руки за затылок.

— Вот вы какие! Либо вы свою комнату любите, либо вы точно знаете, что изменить. А я вот особо о комнате своей не думаю. Стоит мебель и стоит, лишь бы можно было ей пользоваться. Обои какие есть. В треугольничках, кажется.

— И ничего бы тебе не хотелось изменить? — спросила Ирина.

— Изменить — нет. А вот кое-что достать — да. Я хочу туалетный столик. Но вот новые — они, зараза, дорогие. Так что схожу-ка я на блошиный рынок с предками, посмотрю, что там есть…

Что-то дрогнуло в голове Ирины, где-то в районе затылка.

— А какой бы ты хотела туалетный столик? — медленно спросила она, прислушиваясь к этому ощущению.

— Да я же говорю, что мне неважно, какая мебель, главное, чтобы она работала! — рассмеялась Рита.

И тут Ирину осенило.

— Слушай! А знаешь… а знаешь, что? А хочешь…

Буквально в двух словах Ирина разъяснила Рите ситуацию с маминым трельяжом, которое она не хочет отдавать абы кому и уж тем более выбрасывать, и которое немного большое, но легко сойдёт за туалетный столик. Рита немедленно согласилась и потребовала адрес Ирины. Тут все три девочки обменялись адресами и телефонами и стали тут же планировать, когда встретятся в следующий раз.

Едва Ирина зашла в дом, навстречу ей выбежала мать:

— Бога ради, где ты была? Неужели эксперимент длился так долго?

— Нет, что ты! Просто мы потом немного с девочками погуляли. Кстати, я нашла, кому отдать трельяж.

При слове «трельяж» мать забыла обо всём на свете, в том числе и спросить дочь, что же это был за эксперимент, в конце-то концов.

 

Ирина ложилась в кровать счастливой. У неё появилось две новые подруги. Трюмо, наконец, нашло нового хозяина. Зло было наказано. Словом, день вышел прекрасный. И, закрывая глаза, она полагала, что мигом заснет глубоким сладким сном без сновидений. Однако этого не случилось. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, а сон так и не пришел. Перед глазами Ирины роились свежие воспоминания: вот её новые подружки, вот топик, вот бугристый линолеум, вот мороженое в хрустящем рожке… А потом перед её глазами появилась Катя. Избитая за незнание соотношений мер и весов, она глухо рыдала, и на её лице расцветали всё новые синяки. А потом расцветали аквилегии, маки, резеда и бархатцы, взлелеянные Ириной. Было в этом какое-то противоречие, ужасное, но от этого не более объяснимое. Девочка ворочалась, пытаясь понять, что тут не так, и не могла. Измученная этим, она заплакала — сперва тихонько, а потом и навзрыд.

Вытирая лицо, Ирина прислушалась — она вдруг испугалась, что могла разбудить родителей. Но нет, никаких движений ни в доме, ни в саду, ни на тротуаре… а как было бы хорошо, если бы там снова раздались шаги профессора Браудо, чтобы Ирина могла босиком сбежать к нему вниз и вырвать обьяснение — что же это был за эксперимент? Зачем он заставил их смотреть, как терзают Катю? И почему так изменилось их отношение?

Но никого не было слышно. Только тихонько шумел водопровод и поскрипывали дощатые стены. Тогда девушка отвернулась к стене и решила просто выкинуть всё произошедшее из головы. Ну что она ещё могла сделать? Да и вообще… ничего страшного не произошло. Катя серьезно не пострадала. Переживать не о чем.

Заснула Ирина быстро, и на утро уже не помнила, что, засыпая, плакала, да и эксперимент почти исчез из её мыслей. У неё была неважная память.

 

 

 

 

 

Елена Гуненкова. Эксперимент (рассказ): 1 комментарий

  1. Федор

    Рассказ, как художественное произведения, никуда не годится.
    Любительское изложение интересной самой по себе идеи — частая история графомана.
    Концовка абсолютно не оправдывает ожиданий от вступления и самой заявленной идеи.
    Воды больше, чем содержательного смысла (70/30)
    Критиковать отсутствие даже малейшего умения писать прозу — пустое занятие.
    Рекомендация — начинать с нуля, брать уроки мастерства, изучать методы и элементарные приемы сочинительства, нарабатывать навык и т.п.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.