Андрей Зоилов. Качество за счёт (статья)

Позвольте сначала маленькую историю рассказать. В 1991 году я был женат и учился в Москве, в Литературном институте. Время было голодное, после занятий приходилось браться за любую подработку, в частности – книжками торговать. Возвращаюсь я в общежитие поздно, с пачкой разных книжек, а в нашей комнате у моей жены сидят  за чаем пятеро её подружек, все поэтессы, все – подающие большие надежды. Я распаковал книжки – среди них оказалось девять разных стихотворных. Тогда, кто помнит, действовало такое издательство «Прометей», в котором впервые можно было заказать издание за счёт автора. Вот книжки такими и были. Внешне они различались несущественно, а по тексту – две получше, шесть чуть послабее, а одна – совсем косноязычная, с портретом автора в галстуке-бабочке. «Вот, — сказал я, выкладывая книжки, — может быть, вам будет интересно посмотреть, что конкуренты пишут?..»  Девчонки бегло взглянули на книги, некоторые пролистали, вцепились в косноязычную, захихикали, столпились вокруг, зачитали вслух несколько особо корявых фраз, подхватили книжку и вихрем унеслись. Как оказалось, понесли по другим комнатам показывать. Так эта книжка и канула в недрах общаги, больше я её не видел.

И я задумался: что же случилось? Книжки не жалко, но почему этих весьма искушённых в жизни и литературе женщин заинтересовала именно она? И понял: их учили – и они умели — готовить складные, выверенные, точные художественные тексты. При этом собственная книга была показателем статуса, наглядным свидетельством успешности автора. Прежде такая убогая книга просто не могла появиться на свет. Но вот же она, в руках. Оказывается, вполне можно быть косноязычным и при этом обладать очевидным свидетельством авторского успеха! Такая своеобразная инициация: если уж эти тексты вошли в океан мировой литературы, то обязательно войдут и наши.

С тех пор прошло почти тридцать лет. Косноязычные книжки уже не удивляют ни литературных студенток, ни продавцов книг, ни читателей. Все участницы того чаепития живы, работают по специальности; двое в провинции редакторами на телевидении, одна пишет сценарии для «мыльных опер». Все они выпустили свои книжки – кто две, кто три или четыре; в основном стихи, и ни одной косноязычной. Но и ажиотажа среди читательниц эти книжки пока не вызывали.

К чему я рассказал это? А вот погодите минутку, сейчас объясню.

Всю литературную деятельность можно условно разделить на теорию и практику.  Теоретики – те, кто занимается литературоведением, то есть те, кто в рабочее время изучает великий океан, именуемый литературой, или рассказывает о его свойствах учащимся. Теоретики — от сотрудников самых престижных университетских кафедр до последнего преподавателя литературы в средних классах местной школы. Практики – те, кто обитают в этом океане, вводят в мир новые тексты и в рабочее время обеспечивают тот феномен, который называется литературным процессом. Это редакторы и корректоры, авторы и типографы, издатели и работники книжных складов; имя нам легион. Понятно, что деление это приблизительно и границы размыты; но только к учёным теоретикам практик может обратиться с вопросом: «Почему  жизненно важный для меня процесс происходит именно так?»

Я – муравей или навозный жук практической литературы. Работая в маленьком русскоязычном издательстве  в Израиле и сотрудничая с другими столь же небольшими издательствами, я способствовал увеличению литературного океана на сотню книг. Тактика маленького издательства – стимулирование писательской активности. Приходится убеждать имеющего деньги потенциального клиента в том, что положение писателя в обществе почтенно и полезно — независимо от способностей автора к написанию текстов и от качества самих текстов. Приходится убеждать, что книга как материальный предмет, как артефакт, гораздо ценнее рукописи, живущей только в компьютере автора – иначе не видать комиссионных при работе с типографией. Приходится уверять, что художественный вкус читательской массы настолько разнообразен, что на любой литературный товар найдётся свой покупатель… Тут мне на помощь приходит рассказанная история – и действительно, выбрали ведь молодые поэтессы одну книгу из девяти. Сам не понимаю: говорю я клиентам правду или лгу им? Тем более что литературного клиента обмануть нетрудно, он сам обманываться рад.

И спросить некого. Спросил бы теоретиков  — отмалчиваются  теоретики. Посмотрел в Интернете и перечитал множество книг по теории литературы – самые популяризуемые из них говорят о том, как должно быть, как следует быть, как зарождалась и развивалась литература, как построены лучшие произведения… Да ведь лучшими произведениями литература не исчерпывается. Для моих клиентов их собственные произведения и есть лучшие – видите, куда их художественный вкус заскочил. С лучшими произведениями всё в порядке, они потому и лучшие, что сумели понравиться квалифицированной аудитории; их авторы, применив невоспроизводимое другими писателями усилие, сделали текст увлекательным для многих читателей. Исполать им! Но их писательскую активность не приходилось стимулировать; а бывало и так, что государство или другие злыдни её сильно ограничивали и даже убивали самих писателей. (Тут в подсознательный спор вступают две цитаты: «Нет человека – нет проблемы» против «Рукописи не горят». Которая победит?)  Вот бы мне подсказали: добро я делаю, за умеренные деньги переводя разрозненные безграмотные и бездарные тексты в вид приемлемой книги и тем самым рождая у начинающих авторов несбыточные надежды,  или всё-таки зло?

А то ещё возьмут и походя обидят в Интернете, даже не замечая этого. Ничего личного, разумеется.  Например, так: «Издательство – важнейшая характеристика книги, порой способная стать если не исчерпывающей, то самой весомой рекомендацией. Случается, что важные и любопытные книги выходят в издательствах, скажем так, сомнительных или просто малоизвестных, но это скорее исключение: чаще всего хорошие книги публикуются в хороших местах».  Так написала Галина Юзефович в своей новой книге «О чём говорят бестселлеры. Как всё устроено в книжном мире». В социальных сетях её прямо так и рекомендуют: «ведущий российский литературный критик». Однако обидела походя, не заметив, работников  мелких издательств, скажем так, для неё сомнительных и просто ей малоизвестных – мне-то такие издательства несомненно и очень известны. Но хуже всего, если она права; если всё так и устроено в книжном мире: «хорошие» издательства выпускают хорошие книги, а «сомнительные» — не хорошие. В смысле – плохие. Смею спросить: а зачем последние так делают? Разве сами они не хотят выпускать вместо «плохих» книг – «хорошие»? Что же им мешает? Спросил бы теоретиков – отмалчиваются теоретики.

Нас, практиков, приучили в конечном итоге сводить оценку качества текста к качественной оценке: «хорошо» или «плохо». Разумеется, для литераторов моего поколения «хорошим» признавалось то, что шло на пользу предполагаемому когда-нибудь коммунизму и единственной руководящей партии, «плохим» — то, что могло повредить их репутации. Существовал даже такой раздел науки: научный коммунизм —  и со временем испарился. А ведь конспектировали, изучали, экзамены сдавали. Сродни ли российское литературоведение российскому научному коммунизму? Надеюсь, что нет; что литературоведение – всё-таки действенная наука, пусть и неточная, но необходимая и полезная практикам.

По-видимому, современная литература на русском языке переживает некий кризис, как экономический, так и психологический. Литература – плод кропотливого труда очень многих людей. Казалось бы, это банальность. Погодите минуточку, дальше есть вопросы. Нынешний массовый переход от  типографской книги к электронной, от бумажного носителя к электрическому, несомненно, приводит к определённым изменениям в тактике издателей и распространителей печатной продукции. Косвенно это влияет и на тексты: любой автор может самостоятельно разместить произведение в Интернете на том или ином сетевом ресурсе и таким образом считать себя сопричисленным к великому океану литературы. Поэтому суммарные трудозатраты всех участников литературного процесса в пересчёте на один текст — снижаются, среднестатистический его объём сокращается, экономическая ценность его в среднем уменьшается, а время от написания до опубликования в среднем также сокращается. Но оценивать литературу «в среднем» столь же безнадёжное дело, как оценивать в период эпидемии среднебольничную температуру: один пациент умер, у двоих температура 40, а в среднем по больнице – 36,6. Типографские книги ещё не стали раритетом и анахронизмом, а работа редактора и корректора — что в крупном издательстве, что в мелком – остаётся востребованной даже в условиях кризиса. Возникает вопрос: перманентный ли это кризис? Не оказывается ли он нормальным бытованием литературы? Было ли когда-либо в литературе состояние полного здоровья и благоденствия? Ведь улучшение нынешней ситуации всем практикам на пользу пойдёт.

Ответ подсказал замечательный и весьма добросовестный литературовед Борис Эйхенбаум: «Можно сказать решительно, что кризис сейчас переживает не литература сама по себе, а ее социальное бытование. Изменилось профессиональное положение писателя, изменилось соотношение писателя и читателя, изменились привычные условия и форма литературной работы — произошел решительный сдвиг в области самого литературного быта, обнаживший целый ряд фактов зависимости литературы и самой ее эволюции от вне ее складывающихся условий. Произведенная революцией социальная перегруппировка и переход на новый экономический строй лишили писателя целого ряда опорных для его профессии (по крайней мере в прошлом) моментов (устойчивый и высокого уровня читательский слой, разнообразные журнальные и издательские организации и пр.), и вместе с тем, заставили его стать профессионалом в большей степени, чем это было необходимо прежде. Положение писателя приблизилось к положению ремесленника, работающего на заказ или служащего по найму, а между тем — самое понятие литературного «заказа» оставалось неопределенным или противоречило представлениям писателя о своих литературных обязанностях и правах. Явился особый тип писателя — профессионально-действующего дилетанта, который, не задумываясь над существом вопроса и над самой своей писательской судьбой, отвечает на заказ «халтурой». Положение осложнялось встречей двух литературных поколений, из которых одно, более старшее, смотрело на смысл и задачи своей профессии не так, как другое, младшее. Случилось нечто, напоминающее нам положение русской литературы и русского писателя в начале 60-ых годов, но в гораздо более сложных и незнакомых формах». (Цитирую по: Борис Эйхенбаум «Литература и литературный быт»; журнал «На  литературном посту», №9 за 1927 год). Что приятно: Эйхенбаум имел в виду 60-е годы не ХХ века, а XIX, но – будто вчера написано.

Переходя из внеочередного кризиса в очередной, литература постоянно, еженедельно пополняется новыми текстами и новыми фамилиями авторов. Тексты могут быть хорошими или плохими, остроумными или унылыми, связными или косноязычными, но фамилии авторов плохими быть не могут. Автор опубликованного текста может заболеть и даже умереть  — на его произведении, заключённом в обложку или размещённом на сетевом ресурсе, это никак не скажется. Проявляются два течения в схеме литературного моря: материал, востребованный издательством из художественно-экономических соображений, который удастся, может быть, выгодно реализовать; и качественно иной материал, появившийся по инициативе самого автора и служащий для него, в частности, одним из наивных способов достижения духовного бессмертия. И экономика процесса создания и публикации произведения, и психологические проблемы авторов для обоих течений, при кажущемся сходстве и родственности, наверняка  имеют существенные различия. Но в теории литературы об этом я пока не нашёл ни слова. Вероятно, плохо искал…

А вот о работе крупных издательств кое-что нашёл. Вот цитата напоследок:

«…Я беру на себя руководство Финансовым издательством. Оно издаёт финансово-экономическую литературу. В нём работает 184 человека. На первом же заседании коллегии издательства, где присутствуют все руководящие работники — и заведующий оперативным отделом, и бюджетным, и издательским, и редакторским, и ещё Бог знает каким, и секретарь ячейки, и председатель месткома и т. д. и т. д., я пытаюсь разобраться, что делает Издательство и как. Все ответственные работники на мои деловые вопросы несут утомительную чушь насчёт бдительности, партийной линии, а когда я настаиваю насчёт фактов и цифр, никто ничего не знает, и в конце концов спрашиваемый обращается к очень пожилому человеку, скромно сидящему в самом конце стола за углом: «Товарищ Матвеев, дайте, пожалуйста, цифры». Товарищ Матвеев сейчас же нужные цифры даёт. Через час я убеждаюсь, что это сборище паразитов, которые ничего не делают, ничего не знают и главное занятие которых — доносы, интриги и подсиживание «по партийной линии». Я их разгоняю и закрываю заседание. Прошу остаться только товарища Матвеева, у которого хочу получить некоторые цифры. Товарищ Матвеев — беспартийный, спец. Держится ниже травы. Единственный человек в издательстве, который всё прекрасно знает и во всей работе прекрасно разбирается. Он в чине технического консультанта. Через полчаса я имею ясную и точную картину всего положения дел в издательстве. Я удивляюсь поразительной осведомлённости товарища Матвеева и его глубокому пониманию дела. «А что вы делали до революции?» Ёжась и стесняясь, товарищ Матвеев сознаётся, что он был буржуем и издателем и издавал как раз ту же финансово-экономическую литературу, будучи практически в России в этом деле монополистом. Выясняется, что его издательский объём был примерно тот же, что сейчас у нашего Финансового издательства. Я интересуюсь, как велики были штаты его издательства. Так же стесняясь, он объясняет, что штатов никаких не было. Кто же был? Да он — издатель, и одна сотрудница, она же и секретарша и машинистка. И это всё. А какое помещение вы занимали? Опять же, никакого помещения не было. Была комнатка, в которой за конторкой работал издатель и за столиком машинистка. И выполняли они ту же работу, что сейчас 184 паразита, занимающие огромный дом. Для меня это — символ, картина всей советской системы».

Из книги Бориса Бажанова «Воспоминания бывшего секретаря Сталина» (цитирую по: https://www.rulit.me/author/bazhanov-boris-georgievich).

С тех пор советская система исчезла, как и научный коммунизм. И нет в живых ни товарища Матвеева, ни Бориса Бажанова, ни всех участников того совещания. Но только не говорите мне, пожалуйста, будто в крупных издательствах больше нет паразитов – всё равно не поверю.

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.