Иллюстрация. Автор: Исаак Розовский (при участии Ская Ноора, языковой модели ИИ). Название: «Его последний день». Источник: newlit.ru
Произведение опубликовано в журнале «Новая Литература» 17.08.2026.
Читать: Исаак Розовский. Его последний день (маленькая повесть)
О самых лучших произведениях содружества
Здравствуйте, уважаемый автор! Прочитала ваш рассказ, и он меня тронул. Довольно сложная и трогательная история о личной ответственности человека перед лицом всего общества и перед собственной моралью. На ум сразу пришла теория окна Овертона о том, как в общество можно поэтапно внедрить даже самые радикальные и, на первый взгляд, безумные идеи. Очень душевно описаны последние часы человека, который пронес через всю жизнь груз своего труда. Фактически он был не одинок в конце пути, но всё же оставался наедине с самим собой внутри своего «муравьиного» мира. Ваша работа заставила меня погрузиться в историю и стать её участником, а это дорогого стоит. И окончание истории не ушло в пафос, чудо или потакание «хорошей концовке», оно осталось честным и логичным. Я не редактор, чтобы тонко оценить все художественные и технические приёмы, но как читателю мне очень понравилось, спасибо!
Повесть Исаака Розовского написана с безусловным литературным мастерством. Автор управляет словом как виртуоз. Тёплый, наполненный живыми деталями язык его произведения очеловечивает быт и делает героев близкими читателю. Сцены прощания, особенно диалог деда с внучкой или последний ужин, выписаны психологически болезненно. Можно поверить Ивану Ильичу и его чувству вины. Однако эта эстетическая безупречность делает заложенную в текст идею ещё более опасной.
Основной конфликт повести строится на «добровольном своевременном уходе» — механизме уничтожения пожилых людей ради экономического блага молодёжи. Розовский подводит нас к мысли, что общество не просто смирилось, но и безропотно приняло эту программу, превратив её в ритуалы прощальных ужинов. В этом и заключается главная нравственная пропасть произведения.
Сама идея, увы, не нова. Она восходит к классической антиутопии Уильяма Нолана и Джорджа Джонсона «Бегство Логана» (1967), где ради контроля над ресурсами ликвидировали людей, или к вечным сюжетам о «лишних ртах». Но если в «Бегстве Логана» это оставалось фантастической условностью, то произведение автора подводит под убийство стариков рациональное основание, превращая его в обыденность.
С точки зрения этики предложенный выбор неприемлем. В повести предлагается подвергнуть уничтожению самый уязвимый, слабо защищённый слой населения, и его аргументы пугающе напоминают логику евгеники — по сути, они близки к нацистской идеологии расовой гигиены. Мысль о том, что ценность человеческой жизни определяется её экономической производительностью, — это путь по скользкой дорожке. Представьте: сегодня мы сократим расходы на пенсионеров (даже если это антиутопия), что будет завтра? Обществу предложат избавляться от недееспособных детей и взрослых-инвалидов, онкобольных или каждого, кто пройдёт по вот этой трещине на асфальте? Каждый человек, независимо от возраста, имеет право на тот срок, который отпущен ему свыше, и никто не вправе этим сроком торговаться. Более того, повесть лицемерно утверждает исключения для «важных» людей, что лишь обнажает социальное неравенство, а не решает проблему.
В произведении даже не предлагаются альтернативы. Вместо того чтобы предложить гуманистическую модель, повесть заставляет принять жестокость как данность. Между тем выход есть, и лежит он в плоскости социальной справедливости: национализация ресурсов, повышение налогов для олигархов и справедливое перераспределение богатств могли бы решить проблему без кощунственных «проводов» живых родителей. Пожилые люди, проработавшие по 40–50 лет и платившие налоги, не менее полезны обществу, чем молодёжь. Они — носители уникального опыта, культуры и традиций.
Цель истинной литературы — не приучать нас к бесчеловечности, а формировать эмпатию, учить отличать добро от зла и искать высокие смыслы. Повесть автора при всём её художественном блеске выполняет противоположную функцию. Она делает безнравственность легальной и внушает, что человеческая жизнь — это всего лишь статья бюджета. На мой взгляд, это опасный путь. И именно против него должна восстать совесть читателя, в какую бы красивую обёртку ни была завёрнута эта идея.
В очередной раз повторюсь, что прозу Исаака Розовского (а это уже далеко не первый его текст на рассмотрении в «Новой литературе») отличают две главных черты.
Во-первых, это грамотность и хороший слог, что всегда немаловажно. В «Его последнем дне» мы вновь в этом убеждаемся. Во-вторых, это провокационность темы. В основе сюжета лежит какое-либо допущение насчёт ближайшего будущего, которое не столь уж фантастично и при определённых аспектах и событиях вполне могло бы воплотиться в реальность. Поэтому комментирование и публикация произведений данного автора – это в чём-то всегда вызов.
Слово «олдменбум» я специально проверил через поисковики – просто было любопытно, действительно ли это авторский неологизм или же я что-то пропустил, а этот антипод «бэбибума» уже гуляет где-то по сети. Неологизм удачный, вполне закономерный, имеющий объяснение и свою фактологическую базу. Правда, учитывая наличие людей солидного возраста в той самой комиссии, что работали с идеями главного героя вначале, заигрывать с этой темой (имею в виду геронтократию) – тоже весьма тонкая грань, как и шутка с аббревиатурой «Гражданского протокола ухода», отвергнутой самими же персонажами в силу понятных ассоциаций.
Восприятие проекта академика Степанова обществом тоже показано через вполне традиционные психологические механизмы вроде воздействия средств массовой информации и стандартные стадии от отрицания и гнева до принятия. Саму по себе идею повести комментировать не берусь, но вполне допускаю, что некое противостояние между поколениями присутствует во многих профессиональных сферах. С другой стороны, никто, конечно, не вправе определять длительность чужого жизненного цикла.
Но главное здесь даже не это, а то, что сам Иван Ильич в итоге неизбежно станет такой же жертвой проекта, как и остальные. Довольно быстро становится понятно, чей именно последний день вынесен в название, Да и произведение начинается с флешфорварда (забегания вперёд), в котором предчувствующий смерть дедушка (он же семидесятилетний Иван Ильич) прощается с внучкой Машенькой. Главный герой в целом может вызвать читательскую симпатию – он стоически выдерживает и гнев общества, и собственноручно подписанный приговор, не прося себе поблажек и не пытаясь купить дополнительный год жизни. Его уход тоже выписан довольно интересно и, хоть и сдержанно, но по-своему эмоционально.
В итоге выбор для редактора получается крайне сложным и странным: все художественные достоинства текста не отменяют и не перевешивают провокационность (а местами — опасность) идеи, поэтому от конкретных рекомендаций воздержусь.
Уважаемая Надежда, спасибо за такой подробный отклик.
С одним его принципиальным положением я ни как не могу согласиться. Повесть не предлагает уничтожение стариков как решение проблемы и не пытается «приучить» читателя к этой мысли. Она показывает, как идея, первоначально выглядящая рациональной и даже социально оправданной, постепенно становится нормой – и в конце концов уничтожает собственного автора.
И, разумеется, академик не получает авторской индульгенции.
Но то, что текст вызвал у Вас столь сильное нравственное неприятие происходящего, я скорее считаю важной читательской реакцией. Спасибо.
Моя героическая борьба с журнальной капчой, боюсь, может привести к дублированию моих комментов. Если это произойдет, заранее прошу простить.
А если по существу, то: Александр Козырев, большое спасибо за внимательное чтение – и отдельно за проверку «олдменбума». Я сам потом полез искать более ранние употребления и тоже ничего не нашёл. Похоже, действительно неологизм мой – приятно обнаружить это благодаря редакторской рецензии.
А Ваше определение повести как «вызова» мне, признаться, особенно понравилось. По-моему, текст такого рода и должен ставить редактора и читателя в несколько неудобное положение, а не заранее объяснять им, что именно следует думать.
Автор уже размышлял на эту тему, по крайней мере жесткое чувство дежавю есть. Может это вторая редакция, не суть. Как бы ни было автор заимствует у себя или у кого-то другого. Нет достаточного обоснования основной идеи в антиутопии, как и нет достаточной чистоты жанра самой антиутопии в тексте. То есть, старение общества решать эвтаназией по возрастному признаку. То ли это потакание своей кровожадности, то ли не знание никаких социальных механизмов, не знание законотворчества, даже вымышленного государства. С одной стороны проблемы интересные, с другой — неумелое, поверхностное их изложение и решение.
Удивительным образом эта повесть звучит удовлетворительно, гладко. Но не хватает какого-то напряжения, более развёрнутой рефлексии на тему смерти, у истории нет ни кульминации, ни мало-мальского катарсического исхода. При всей сухости и лаконичности, которые иной раз можно счесть за плюс, но, к сожалению, не в этом тексте (здесь развёрнутость и несколько ярких «срывов» добавили бы сложности к портретам героев), слишком много времени уделено маленькой Маше, что уже наводит на мысли о натужном сентиментализме (хотите разжалобить читателя — изобразите плачущего ребёнка, который, конечно же, больше всех любит именно дедушку и к которому, конечно же, этот дедушка на пороге смерти более всех хочет вернуться). Было бы интересно почитать развёрнутую версию. где во вселенной с подобным антиутопическим окрасом развернулось бы несколько историй разных людей, жанр повести позволяет.
Идею и сюжет этого произведения я воспринимаю в качестве инструментов, при помощи которых автор показывает трагедию главного героя. Так что говорить о вторичности идеи и предсказуемости сюжета не вижу смысла. По-моему, обсуждать здесь стоит не антиутопическую атмосферу (а она состоялась), и не то, кто прав и виноват, а то, в какой степени и как была осознана Степановым собственная роль в описанном повороте истории, в какой мере сделанное им было его собственным решением, насколько внятно и обоснованно ощущалась им реакция его окружения… И ещё много вопросов, и все они – к главному герою этого рассказа. Каждому человеку в своей жизни приходится сталкиваться с неразрешимой моральной дилеммой, и каждый решает её по-своему. Ведь не решать нельзя, т.к. это тоже решение. Ну, вот вам и пример такого выбора, выкристаллизованный посредством антиутопии. А как бы ты, читатель, прожил такую ситуацию? Боюсь, что многие, сделав свой выбор, решили бы, что выбора-то у них и не было. Вот для того, чтобы они так себя не обманывали, и создаются такие рассказы.