Архив автора: alexey1958

Об авторе alexey1958

53 года, образование - высшее медицинское, живу в подмосковной Коломне, сейчас на пенсии по инвалидности.

Двадцать пять процентов к плану (миниатюра)

– … сейчас дефьки, знаешь, какие пошли? – убеждённо говорит баба Груша. – Ты – стакан, она – два. И даже не поперхнётся! Ужас!
– Чего стакан? – я делаю вид, что не понял. Бабка смотрит на меня как на блоху. То есть, с нескрываемым презрением.
– Луманаду! – произносит с издёвкой. – Водки, чего ж ещё! И всю закуску сожрут! Мигом умахают!
– Девки? – продолжаю я ломать комедию.
– Нет, я! – обижается бабка Груша (поняла, наконец, что я перед ней ваньку валяю. Понятливая, хоть и не сразу!) и, кряхтя, поднимается со скамейки.
– Пойду Пашке щи разогревать, – говорит то ли мне, то ли куда-то в пространство. (Пашка это внук. Работает слесарем на заводе тяжёлых станков).
– Он сегодня в первую, что ли?
– Ага. Небось, опять в пивнушку зашёл. Всё никак этой водки поганой не нажрётся, козёл… (впрочем слово «козёл» произносится добродушно-ворчливо, почти что ласково). И куда в него только влазиит…

Она уходит, а через пару минут из-за угла дома появляется Пашка. Рожа у него довольная. Значит, действительно только что из «Василька».
– Здорово! – говорит громко и плюхается рядом на скамейку. Выхлоп от него действительно специфический. Хоть закусывай. Вот каков он, наш скромный, наш застенчивый современный герой труда, двадцать пять процентов к плану.
– Сейчас с бабой познакомился, – сообщает доверительно.
– В «Васильке»? – догадываюсь я.
– Ну. А где же! (Так вот почему у него рожа довольная! А я действительно глупость спросил. «А где же!». Понятно, что не в филармонии.).
– Она освежиться зашла после ревизии, а рядом со мной как раз место свободное было, – продолжает он. – Вот и разговорились. В «тридцатом» работает, в кондитерском отделе («тридцатый» это гастроном). Шикарный бабец! – он даже языком прищёлкнул. – Слаа-а-аденькая! ( понятно, если в кондитерском.) – и, чуть ли не мурлыкая, сощурил глаза. Натуральный котяра! Выдающийся самец!
– Сиськи – во! ( и Пашка выпятил локти далеко вперёд. Действительно, красота.) Звать Нонна. Завтра в восемь буду встречать её после работы.
– Ну, ты шустёр! – подлил я ему елея. Пашкина рожа расплывается в самодовольной улыбке. Дескать, а чего тянуть-то? Мы не какие-нибудь мопассаны ги и де. Консерваториев не кончали, политесу не обучены. Мы сразу раз — и на Кавказ! Чтоб сразу в дамках!
– С мужиком две недели как развелась, – продолжил он сообщать подробности. – Теперь одна в двухкомнатной. Детей нет. Сральня с ванной раздельная. Два зуба на прошлой неделе вставила. Во здесь, – он распахивает рот, оттягивает одним пальцем губу, а другим показывает где именно.
– В общем, всё о, кей! Как в песне: «Констанция, Констанция, Констанция!»
– А зубы ей бывший муж вынес? – догадываюсь я.
– А кто же! Да ты его, может, знаешь. Филька из рамнокузовного! («рамнокузовной» это цех на тепловозостроительном заводе. Как раньше говорили, «флагман индустрии». Может, и сейчас им остался. Имею в виду флагманом. Может быть. А может, нет. Может, уже не флагман. Может, уже просто старая потрёпанная баржа.). Он одно время в нашем дворе болтался. Помнишь?
Я отрицательно качаю головой. Филька, Петька, Машка… У нас здесь кто только не околачивается. Проходной двор.
– Ты никак жениться собрался? – осеняет меня.
– А почему бы и нет? – не возражает Пашка.- Третий этаж, тридцать восемь квадратных метров. Хоть в футбол играй!
– А этот Филька-то тебе по башке не настучит? – высказываю я предположение.
– За что? – удивляется Пашка.
– Что бабу у него увёл.
– Так я с ней только сегодня познакомился! – решительно возражает он. А Фильку я вспомнил. Такой облом! И кулаки у него – кувалды. И с мозгами – норма. В смысле, полнейшее их отсутствие. Так что насчёт башки – может… И запросто. Одним могучим сокрушительным ударом.
– А развелись они в начале месяца! Кого я увёл-то? Я никого не уводил! Всё по-честному! – продолжает Пашка убеждённо (а по глазам вижу: задал я ему загадку. Ох, задал! И убеждает он в своей невиновности не меня, а самого себя.). После чего непонятно хмыкает и поднимается со скамейки.
– Пойду щец похлебаю. Со свининкой! Бабка не выходила?
– Только что.
– Козлом обзывала?
– Само собой.
– Значит, разогревать пошла… Бывай!
– Бывай. На свадьбу не забудь пригласить!
– Какие вопросы! Готовь подарок!
Он скрывается в подъезде , а я поднимаю с асфальта ведро и иду к мусорным бакам. Ноябрь. Холодает. Скоро Ока замёрзнет и на лёд выйдут отважные люди – рыбаки подлёдного лова….

Сварим, поедим… (миниатюра)

Эпиграф:
— Бывают символические сновидения – и реальная жизнь, которую они символизируют. Или же наоборот: бывает символическая жизнь – и сновидения, в которых она реализуется. Символ – почетный мэр города, если смотреть на Вселенную глазами крохотного червячка. Во Вселенной Глазами Червяка никто не станет удивляться, зачем корове плоскогубцы. Раз ей так хочется, достанутся ей эти несчастные плоскогубцы – не сейчас, так потом. —
(Харуки Мураками, «Охота на овец»)

Валентин Петрович во второй половине дня получил зарплату и решил по такому случаю сходить на базар, свинины купить. Что? Да, свинины. А почему бы и не? Пальто у него есть, кепка тоже, галоши деверь подарил на день рождения, шарф сосед отдал за бутылку, крупы он купил ещё летом, на распродаже, картошки на «фазенде» выкопал четыре мешка… Так что всё у него есть. Свинины не хватает. Единственно-то.

Я чего-то вас не пойму: чего вы кривитесь и ротик свой ехидничаете? Чего я опять не так сказал? Или вы свинину не кушаете? Или вы ею брезгаете? И что? Я же вас не заставляю. Может, вы — эстет (эстетка). Может, вам духовное подавай. Возвышенно-моральное. С претензией на значимость и исключительность восприятия. Я вас в этих поползновениях понять могу, могу даже посочувствовать, но, с другой стороны, это лично ваши вроде бы непреодолимые трудности. Именно что вроде бы. Жрать захочите — мигом преодолеете. Уж сколько примеров-то…

В общем, Валентин Петрович пошёл на базар, купил там, поторговавшись с мордато-наглым мясником, полтора килограмма свинины, добавил к ним говяжьих обрезков, две луковицы и пакет риса, и уже на выходе из мясного ряда повстречал знакомую по имени Нонна. ( Несколько слов о Нонне. Нонна родилась обычной пролетарской девочкой в обычной пролетарской семье (папа – техник-осеменитель крупного рогатого скота, мама – маляр-штукатур) и по окончании школы (которую, кстати, закончила круглой хорошисткой) поступила на краткосрочные курсы стрелков-контролёров вневедомственной охраны, но по полученной специальности так никуда и не устроилась. Потому что для того, чтобы устроиться на приличное место, нужен блат, а блата у Нонны не было и быть не могло, ведь происходила она, повторяю, из простой пролетарской семьи (папа – техник-осеменитель… и так далее…). Поэтому она вынуждена была зарабатывать на жизнь проституцией и чего она сейчас делала на базаре, было совершенно непонятно. Тоже, наверно, зашла чего-нибудь купить поесть. Или даже выпить.)

Здорово, сказал Валентин Петрович и, не мигая, посмотрел ей прямо в глаза. Супу хочешь? Нонна ответно посмотрела на него, зарделась и чуть слышно вздохнула. Тогда пойдём ко мне, предложил Валентин Петрович, не мудрствуя лукаво. Сварим, поедим… Нонна поджала свои пухлые девичьи губы, подумала минут пять, кивнула, и они пошли к Валентину Петровичу, на улицу имени Победившей Демократии (бывшую Старых Большевиков), в угловой пятиэтажный дом (который справа от бани, а на первом этаже располагается противоэпидемическая станция), в его однокомнатную квартиру с маленькой кухней, но с просторным балконом. Там они сварили супу и, разлив его по тарелкам, молча поели. Нонна кивнула на тарелки: помыть? Валентин Петрович отрицательно мотнул головой: не надо. Сам. Тогда она полезла в карман кофты (кофту ей связала тётя, мамина сестра, милая и честная пролетарская женщина) и достала оттуда купюру в сто рублей. Валентин Петрович опять отрицательно помотал горловой. Нонна кивнула и ушла, неслышно затворив за собою дверь. Валентин Петрович проводил её властным взглядом, после чего разделся до трусов и майки, почесал себя в подмышках и подумал, что неплохо бы залезть ванну и помыться, потому что не мылся он уже три недели, а чесаться начал уже каждый день. Но не залез (лень) и лёг на диван, чтобы забыться сном для восстановления сил (а заодно и суп переварить в расслабленном состоянии). Силы же ему были нужны и даже необходимы потому, что Валентин Петрович работал трамвайным кондуктором, и на следующий день у него в рабочем графике стояла очередная рабочая смена. Выходить надо было к восьми. Рано. И не забыть по программе всеобщей диспансеризации сдать кал на яйца глист и пройти флюорографическое исследование, подумал он, засыпая. А то Филиппов, бригадир, опять будет орать. Козёл.

Про Филамеева, красавца эпохи (рассказ)

(по мотивам фильмов «Облако-рай» и «Коля-перекати поле»)

У меня сосед был, фамилия — Филамеев. Звать как — не помню. Кажется, Вася. Или Ваня. Может, Юра… Да и неважно, как его звали. Хоть Адольфом Макаронычем. Хоть Луизой Моисеевной. На хрен мне надо знать, как его звали? Я чего, замуж за него собирался, что ли, выходить? Звали и звали… Уж как-нибудь да звали… Чего не звать-то, если зовётся… А особенно, если отзывается… Собаки тоже на клички отзываются, а хрен ли толку?

Так что не это главное. Главное, фамилию помню: Филамеев. От какого слова – хрен его… Может, от какого-то Филамея…. Хотя тоже непонятно, что это такое… Святой, может, какой. Филамей преподобный. А чего? Запросто может быть. Какой-нибудь греческий. Или римский. Который древне. У нас же таких святых не бывает. Хоть древне, хоть не древне. У нас все больше Васи. Или Вани. Или даже Юры…

Да! Чего я сказать-то хочу? Этот самый Филамеев, внешне совершенно ничем не выдающийся гражданин (совершенно!), имел одну характерную особенность: очень любил ходить на нашу речку купаться. Опять же ничего особенного в этом занятии нет. Многие любят. Особенно с похмелья. У нас же на дне речки — ключи! Как нырнёшь, то сразу холодом от тех ключей в тебе дух перехватит, так что если выныриваешь, то совершенно протрезвевшим. Ну, совершенно! Если выныриваешь… А если не выныриваешь, то тебе уже тем более всё равно — протрезвел ты или так двинул, в не до конца протрезветом состоянии… Так что купаются многие, и выныривают тоже многие, но Филамеев из всех купальщиков самый был купальщик и из всех ныряльщиков — самый главный гусь! Потому что купался и нырялся круглый год, вне зависимости от времени суток, дня недели или месяца года, выпимши или не выпимши, на работе он сейчас должен быть (он кондуктором работал. Может, и до сих пор работает. В нашем городском трамвайновом депе имени Парижской Коммуны) или у него сегодня, как на грех, выходной. И каждый раз, как я его встречал и спрашивал, куда это он опять так бодро шлёпает, слышал один и тот же ответ: купаться. Чего ты пи…. обманываешь накой, говорил я ему с лёгким интеллигентским укором. Какое купаться? Февраль на дворе. Да к тому же у тебя на шее вместо полотенца сетка. И не на шее, а в руках. С пустыми бутылками (он очень любил бутылки сдавать. В пункт приёма стеклотары на проспекте Бонч-Бруевича, видного большевика тире пламенного революционера. И что удивительно и совершенно непонятно: пил вроде как все, ничем в этом увлекательном времяпрепровождении среди прочей людской массы не выделялся — а бутылок у него всегда было полным-полно. Откуда брал? Может, по помойкам собирал? По скверам и аллеям (особенно после праздников и дней получек и зарплат)? Занятие, конечно, достойное настоящих мужчин, но всё равно: вот же собака! Умел устроиться!).

Или наоборот. По осени, в конце сентября или начале октября, пока землю заморозками ещё не прихватило, мы всей нашей великолепной улицей на совхозные поля выходим. Картошки там, которую совхоз при уборке пропустил. подобрать, морковки, свеклы, капусты, луку с чесноком, прочих ананасов. Они же, поля-то эти, вота, прям через дорогу. Утром в окошко посмотришь: трактор, который пашет-убирает, уехал с поля или нет? Охрану видно или смылась? Если трактор уехал и охраны не видно, то хватай быстрее лопату, мешки и дуй на поле, пока другие не расчухались, а то хрен чего достанется. Народ-то сами знаете какой. Всё под чистую выметает. Всё жадность, всё никак не нахапаются, сволочищи проклятые…. Ну, вот значит, все бегут, все несутся, друг дружку обогнать стараются — а этот ферт выйдет на балкон в одних своих несравненных красноармейских, которые ядовито-синего цвета и до его тощих, зато волосатых колен, руку в них засунет, почешет яростно — и стоит, задумавшись. Ни дать — ни взять Наполеонус Буонапарте перед нападением на Ватерлоо с Аустерлицем. Козёл…

Чего стоишь-то, кричу ему. Надевай быстрей порки, галоши и телогрейку и дуй на поле, пока там капуста осталась. И хрену восемь грядок, на которые тракторист промахнулся. А он в ответ поморщится этак кисло-прекисло и башкой своей кондукторской мотает. Не-а, отвечает. На хрен мне этот ваш силос? Я мясу люблю. Беляши там разные. Бефсторгановы с антрекотами. Прочий стюдень-холодец. Лучше я сейчас купаться пойду. Прогребусь от берега до берега энергичными движениями типа кролль или брасс. Освежу силы, потешу стать свою молодеческую. И опять отвернётся, опять куда-то вдаль вщеперится. А то ещё и руки на груди сложит величественно. Как всё тот же Наполеон. Или даже Кутузов Михаил. Ну, не козёл он после этого, а?

Или третий случай, не менее характерный, но такой же показательный: в позапрошлом году перед самым Первым Маем Серёга Гуськов с отсидки вернулся. Ему пять лет дали то ли за вооружённый грабёж, то ли за крупное хищение (а может, наоборот, за мелкое. Я точно не помню. Если бы у него это была первая отсидка, тогда бы запомнил. А то уже третья. Или даже седьмая). Но он там, в колонии, работал как образцовый Серёга-пионер, вот его досрочно и отпустили. На улице, понятно, сразу праздник: не часто наши люди с отсидки раньше срока возвращаются. Остальные всё больше отбывают чётко-конкретно, от звонка до звонка. Даже несмотря на примерное поведение и ударный труд там, на лесоповалах. А этого раньше отпустили. И в прошлый раз тоже раньше. И все остальные раза. То ли пятые, то ли восьмые…. Вот чёрт какой счастливый, как ему везёт. Герой труда и зверского быта, грыбёнть. Только Звезды на могучей уркаганской груди не хватает. За воодушевлённый грабёж с радостным взломом… Да…

И, конечно, по этому великолепному поводу мы, обрадованные серёгины соседи, тут же замытились выпить. А как же! Серёга вернулся! Герой труда! Двести процентов к вооружённо-групповому плану!

И вот замытились, значит. Кепку по кругу пустили, деньги собираем на достойный гудёж, Филя Косой всех громогласно предупреждает, чтобы колюще-режущие предметы дома заранее оставляли (на всякий случай. Мало ли что…)… Смотрим — идёт. Без привычной сетки, без привычных пустых бутылок, зато при галстуке, в шляпе и с гармошкой. Подошёл, меха растянул и запел:

— Птица счастья завтрашнего дня!
Прилетела, крыльями звеня!
Выбери меня,
Выбери меня,
Птица счастья завтрашнего дня! —

Выбери его… Птица счастья… Орёл породы Филамей… С горных, неприступно-заснеженных вершин, которые в форме пустых бутылок… В общем, красавец писаный. Хоть щас под венец. Мы его, понятно, в нашу незатейливую компанию начали радушно приглашать. Дескать, давай, Филамеев, скидывайся в общую кучу. Праздник сегодня: Серёга вернулся. А эта пад… этот нехороший человек лишь губёнки свои этак брезгливо поджал и говорит: ну, и вернулся, ну, и что? Он чего. на курорт, что ли, ездиил? Было бы чему радоваться. Лучше я окунусь пойду. Для физического освежения тела. И вообще. После чего жо… задним местом этак по-бабьему вильнул и дальше пошёл.

Серёга такому его ответу сильно удивился. Хотел было догнать и в морду его отметелить, но мы не пустили: только что приехал – и с такими своими пожеланиями запросто может назад укатить. К привычным ёлкам строго режима с такими же привычными часовыми и собаками. Сдурел, что ли, совсем? Ты хоть малость отдохни здесь, на свободе-то, а уж потом, если есть такое непреодолимое желание, зарабатывай себе очередную путёвку на тот курорт. От которого, как говорится, не зарекаются…

Так что вот такой гнусный паразит этот Филамеев. Небось, до сих пор в своей трамвайке работает. Обилечивает пассажиров со всеми своими филамеевскими яростью и принципиальностью. Может, даже по-прежнему на Доске Почёта там красуется с глупым выражением лица, зато при галстуке. Но ничего определённого про него сегодня сказать не могу, потому что он с улицы нашей съехал. Сейчас на Пролетарской живёт, в доме, который рядом с бюро похоронных услуг. У него там баба (не в похоронке, а в доме). Нонной звать. Она буфетчицей в «Васильке» работает. Это так пивнушка называется, которая у вокзала. Её сколько раз в столовую тепловозостроительного завода приглашали шеф-поваром, и в ниточную фабрику тоже в столовку на такую же должность. А она им: да задавитесь вы и провалитесь со своим заводом и со своею фабрикой. Тоже мне, нашли дуру с такого хлебного места добровольно уходить! В общем, умная баба. И женщина шикарная. Такие бока! А грузя какие! Вообще сказка. И башка на танковую башню похожая. Такая же плоская и здоровенная. Особенно ближе к шее. Которой практически нет. Так что повезло Филамееву. Может, теперь бутылки по помойкам не собирает. Может, отказался от этой пагубной привычки. Да и действительно: на хрен ему эти помойки с их помойными бутылками, если у него баба буфетчицею в пивной? Что она, ему кружку пива, что ли не накатит? Или сто пятьдесят не нальёт? Да запросто! Другим не дольёт, а таким незатейливым способом съэкономленное, у других алкашей отжатое милому своему, плешиво-кудрявому, как два пальца об забор!

Ладно. Прекращаю я свой рассказ про Филамеева. Тоже мне, какой герой труда нашёлся… Пьянь подзаборная… Так что всё. Конец, как говорится, фильма. Побегу быстрей домой. Пока воду горячую не отключили.

Пива нет, но вы держитесь! (стихотворения)

Танцуют все!

Эпиграф:
— « Динамо» бежит?
— Все бегут. А вы из какого общества?
— «Трудовые резервы». —
( кинофильм «Джентльмены удачи»)

«Ешьте, дети, ананас!
Будете здоровы!» —
Так пропела малышам
Юная корова.
Повторил за ней бычок,
А за ними – тёлка,
На которую вчера
Обвалилась ёлка,
Что Федот с утра пилил
Для какой-то цели.
Потому и собралась
Детвора у ели.
И кричала: «Дед Мороз!
Приходи скорее!
И подарки нам неси,
Чтобы веселее!
И наверно, и накой
Фрукты и игрушки,
Чтобы вылез ананас
Утром из подушки!».

И такое прокричав,
Шли к корове прямо.
Та ж корова — чемпион
Общества «Динамо»!

Гутен морген, херр и фрау!

Я гуляю по-немецки
( Это значит — широко).
Пью баварские напитки,
Ем саксонское куко,
Заедаю шнапс сметаной,
Фрау томную щипаю.
Опустившись на колени,
Доберманом дерзко лаю.

А натешившись изрядно,
Открываю с крана вассер,
Подставляю хенде хоххи,
Чтоб на капать на пластмассер.

И сажусь на табуреттер
Иль ложуся на кроваттер.
Ах, грибёныть, доннер-веттер!
Я забывши к парикмахер
Чтоб зайтить, причёс поправить.
В мыслях весь, и весь в страданьях!
Посему афидерзеен,
Что по-русски «до свиданья»!

Пояснения:
«Гутен морген, херр и фрау!» (нем.) – дословно: «доброе утро, господа и дамы!»»
Вассер (нем.) — вода;
Хенде хоххи – утрированное от «хенде хох» («руки вверх»);
Донер-веттер (нем.) — дословно «гром и молния», привычнее и знакомее — чёрт побери» («шьорт побьери»);
Афидерзеен (нем.) — искажённое «до свидания».

Как непросто жить в стремлении желаний…

Я девушку красивую привёл сегодня в лес.
Той девушке красивовой в бустгалтер клещ залез.
И осерчала девушка. Взругнулась, матерясь.
И я на ей обиделся. Какая в этом связь?
Ведь клещ залезнул к девушке!
А я-то здесь при чём?
Иль выказал желание?
Ударил кирпичом?
Из с ветки спрыгнул к девушке,
Грозясь изнасил?
Иль из бутылки водочной ей много не налил?

Вывод:
Теперь красивых девушек ( а также прочих дев)
Чтоб вместо леса тОмного водить я буду в хлев.
Пусть там они рыдаются, бросают кирпичи.
Мне это ананасово. Кричи иль не кричи.

Опоэтизированный эпистолярий о храбром разведчике, постоянно ищущем себя окрест

Кто зовётся «мальчик славный по прозванию Ку-Ку»?
Это Гарька превосходный! На берёзовом суку
Он сидит и днём и ночью, смотрит в дАли без проблем,
Непрерывно наблюдая кто, куда, накой, за кем.

Для чего? Так он ж — разведчик!
Знать обязан всё и вся!
Кто пошёл с соседкой в баню,
Кто украл вчера гусЯ
Из совхозного из прУда,
Где купалась, гогоча,
Это птичия зверюга
( Не пора ль позвать врача
И пожарных, чтоб ссадили
Гарьку с дерева того?)
Досчитайте до четыре,
А потом бегом в село,
Поднимать народ с собакой,
Чтобы Гарьку изловить.
Он же хитрый, шустрый, вёрткий.
Запрост может убегить!

А тогда ищи годами,
Да и то найдёшь иль нет.
Так что всё сейчас обсудим
На собраньи в сельсовет.
Как ловить, и кто в засаде,
А кому итить в облав.
И опять же брать ль собаку?
Этот зверский волкодав
Ушатает, обкусает,
разорвёт и упростит.
У него ж такая морда!
Сразу виден аппетит!

Только чу! Пока сидели,
Упустили сбора цель:
Гарька снова влез на древо,
На высокий самый ель.

Объявление о конце света

«Пива нет!» — висело объявленье
На двери пивною «Василёк».
Я стоял как громом поражённый,
Изливая лбом обильный пот.

«Пива нет!». За что? Об чём причина?
Мне же надо! Я достиг судьбы!
Почему призывный глас желудка
Словно вопль бредущего в пустынь?

Отчего бездушная жестокость
Так гнетёт создание людей?
Где людское? Фатум — человечность?
Или я Золя не дочитал?
Иль не понял правильно Толстого?
Иль Экзюпери сначально плох?
Мне всего одну ведь кружку надо!
Нет, не две! Не надо даже трОх!

« Пива нет». И никогда не будет.
«Пива нет»- старо как этот мир.
Горблюсь я. Лижу сухие губы
И иду в молочный за кефир…

Вывод:
Люди мира, на минуту встаньте!
Дайте свой решительный ответ:
Пиву из Тамбова — ДА! ДА! ДА!
Гамбургскому шнапсу — НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Каша без курятины (миниатюра)

(по мотивам пьесы А.П. Чехова «Медведь»)

Судебный исполнитель (ему больше нравилось определение «судебный присяжный». В этом определении было что-то призывное, исконное. Пристяжное и лошадиное) Иван Силантьевич Зябликов приехал в поместье успешного бизнесмена Арнольда Лукича Поросятникова, чтобы взыскать с оного долг господину Черемисину Никифору Евстартовичу в размере ста двадцати семи тысяч рублей (можно ассигнациями). Но оказалось, что должник, Арнольд Лукич Поросятников, на днях скоропостижно скончался, то ли подавившись рыбной костью или куском шашлыка, то ли объевшись сметаны, то ли опившись портвейну ( в общем, что-то гастрономическое, связанное с культом еды — а покойный был большим любителем вкусно закусить!). В результате чего с ним случился апоплексический удар, и он, не приходя в сознание и так сказать… В общем, только вчера похоронили.

Новость Ивана Силантьевича несколько напрягла, но не обескуражила и не повергла в уныние. Потому что по характеру он был человек принципиальный, по должности – исполнительный, и считал, что случившееся с должником не повод для прощения долга (действительно, с какой стати?).

— В таком случае, мадам, — обратился он к супруге покойного, мадам Поросятниковой, — платить придётся вам.
— Никакая я вам не мадам! — вспыхнула благородным негодованием Поросятникова. – Я, как и мой покойный супруг, успешная бизнесменша! В смысле, бизнесвумен! Знакомо вам такое благородное слово?
— Знакомо, — подтвердил Иван Силантьевич. – Поэтому, как говорится, не будем тянуть кота за сами понимаете что. Прошу выдать. У меня ещё масса неотложных дел.
Бизнесувмен Поросятников задумалась. Отдавать деньги за просто так страсть как не хотелось. И вообще, она больше любила брать, нежели отдавать. Отдавать, это так неблагородно! Это, в конце концов, унижает её как Личность!
— У меня сейчас свободных денег нет, – сказал она. – Все деньги в обороте. Приезжайте на следующей неделе, тогда получите (и чуть было не добавила — «может быть. А может и не быть. Ишь, чего захотел! Этот алкоголик (так она о муже) долгов наделал, а мне расплачиваться? А ху-ху не хо-хо?»).
Мадам… пардон, бизнесвумен не угадала: Иван Силаньтьевич умел читать чужие мысли. Поэтому сразу понял, что деньги у этой стервозной бабы есть, и она их очень не хочет отдавать.
— Никак невозможно, – состроил он в ответ постную физиономию. — Деньги должны быть получены именно сегодня согласно поимённому долговому списку, а также расписке, которую ваш супруг выдал моему клиенту.

Бизнесвумен Поросятникова его словам, конечно же, не поверила. Иван Силантьевич расписку показал. Поросятников обиженно поджала губы. Вот же скотина, опять подумал она о супруге. Ещё и расписку написал. Мало ему одного лишь честного слова. Дурак какой. Бабник. Все бабники — дураки. Все дураки — бабники.
— Так чего? — вернул я её к действительности голос Ивана Силантьевича.
— Чего «чего»? — попыталась прикинуться валенком Поросятникова. Попытка заранее была обречена на провал: Иван Силантьевич видал и не такие предметы обувного туалета.
— Платить будете? Или везти вас на съезжую?
— К…к…как на съезжую? — начала заикаться Поросятникова. В тюрьму ей страсть как не хотелось. Почти так же, как и платить этому… облому иванычу. Да что там «почти»! Не почти, а также же!
— А так же, — услышала она в ответ. —Очень даже запросто. У меня и коляска наготове, и кучер — отставной жандарм. Не пойдёте добровольно — он вас силком скрутит и в коляску закинет. И к вечеру уже баланду будете хлебать. Постную жидкую кашу. И без всякой курятины.
И сообщив такие пикантные подробности, вздохнул притворно. Дескать, каша без курятины это не совсем вкусно. А если начистоту, то совсем не комильфо.

Через пять минут деньги были получены. Иван Силантьевич погрузился в коляску и поднял глаза. В окне мезонина увидел Поросятникову. Она рыдала, прижавшись широким лбом к оконной раме. То-то, довольно хмыкнул Иван Силантьевич. А то захотела меня передурить. Меня, лауреата конкурса судебных исполнителей! Начала амуры строить, лифчик демонстрировать и стать колена… Сиротою казанскую прикидываться (я б таких сирот да на одну верёвку)… Так что знаю я вас, кучерявых… Сам такой…

Он властно ткнул кучера в плечо, тот гикнул, свистнул — и тройка понеслась по широкой заснеженной дороге к очередному должнику…

Евстрат Евстратович — порядочный человек (рассказ)

Эпиграф:
— Эх, хорошо в Стране Советской жить!
Эх, хорошо Страной любимым быть!
Эх, хорошо Стране полезным быть,
Красный галстук с гордостью носить! Да, носить! –
( песня «Эх, хорошо в Стране Советской жить!». слова: Владимир Георгиевич Шмидтгоф. Музыка: Исаак Осипович Дунаевский)

Евстрат Евстратович Щупов, присяжный поверенный судебной палаты города Мухосдуевск шел привычной дорогой по междомовому переулку, когда сверху, прямо перед ним, на асфальт упало (точнее, шмякнулось. Или брякнулось. Или свалилось. Возможны и другие варианты) тело. Евстрат Евстатович немедленно остановился, достал из нагрудного кармана фланелевую тряпочку, протёр пенсне и снова водрузил его на свой выдающихся размеров пупырчатый нос. Перед ним лежал человек, то есть, не просто человек, а красивая молодая барышня. Она не двигалась, но еле слышно стонала. Евстрат Евстратович наклонился.

— Что с вами? — задал он совершенно глупый вопрос. Настолько глупый, что если бы барышня ответила «колбаса» или вообще послала его известно куда, то этот её ответ был бы совершенно логичен.
— А-а-а-а, — простонала несчастная. — Я вышла замуж за бандита.
— Это бывает, — охотно согласился Евстрат Евстратович. — Ничего не поделаешь. Любовь творит чудеса. Бандиты тоже люди. Им тоже ничего человеческое не чуждо. А чего вышли-то? По какой причине?
— О-о-о-о-о, — раздался очередной протяжный стон. — У меня как раз в это время был период половой распущенности.
— И это мы проходили, — сказал Евстрат Евстратович и даже собрался глумливо улыбнуться, но усилием воли сдержал эту совершенно неуместную в данном конкретном случае гримасу. Поэтому только лишь понятливо кивнул. Он вообще был по жизни очень понятливым. С самого, можно сказать, своего босоногого детства.
— … поэтому я выбросилась с пятнадцатого этажа…
Евстрат Евстратович тут же поднял голову. Высоко на балконе он увидел чью-то рожу. Рожа ухмылялась. Роже было весело. А чего ж ей было не веселиться? Не она же свалилась тире шмякнулась тире брякнулась тире свариантилась!
— Пятнадцатый это высоко, — подумав, опять согласился наш понятливый герой. – Вы же запросто могли разбиться насмерть. А вы не насмерть. Экий же у вас могучий организм! – не удержался он от похвалы.
— Спортом занимаетесь?
— У-у-у-у-у, — провыла барышня. – Какой спорт? Какой секс? Какие яйца? Я вся горю!
— Вам плохо? – учтиво забеспокоился Евстрат Евстратович. Он был сама галантность. И любезность тоже. Чудо, а не мужик!
— Да, плохо, — прошептали в изнеможении прекрасные женские губы. — Вы не могли бы оказать мне первую медицинскую помощь? Второй не надо. Только первую.
Евстрат Евстратович задумался.
— Нет, не мог бы, — признался честно. — Поскольку не обладаю для этого необходимыми медицинским навыками. К сожалению.
— О-о-о-о-о, — в очередной раз простонала несчастная. — Тогда вызовите хотя бы «скорую».
— Охотно, — кивнул Евстрат Евстратович. — Не подскажете, где здесь ближайший телефонный автомат?
— М-м-м-м-м, — промычала несчастная. — Откудова мне знать? Я вам чего – телефонист?
— Интересненькое дельце! — удивился Евстрат Евстратович. — Она не знает, а я должен знать! Я, может, вообще живу на Первомайской!
— Ы-ы-ы-ы-ы! – раздался отчаянный рык.
— Хорошо-хорошо, — сказал Евстрат Евстратович примирительно, — Если по пути мне встретится телефонный аппарат, то вызову. Если встретится. Если по пути. Если аппарат. Так и быть.

Он, наконец, распрямился и гордой походкой порядочного человека покинул место печального действа. Телефон-автомат ему по пути так и не встретился. (Всё-таки мало ставят у нас на улицах телефонных аппаратов! Преступно мало! А деньги-то наверняка списывают! В личных целях!). Поэтому вместо аппарата Евстрат Евстратович зашёл в знакомую рюмочную, где с удовольствием выпил сто пятьдесят граммов портвейна «Кубанский», заплатив за искомое шестьдесят пять рублей, закусил ириской «Кис-кис» (пять рублей одна штука) и опять вышел на улицу. Свежо, подумал он. Интересно, почём на базаре свинина? Потом подозрительно взглянул на небо (нет ли туч? Тучи были.). Инфернальность какая-то, огорчённо подумал Евстрат Евстратович. Вот так и живём. И жить будем. Да… Он то ли огорчённо, то ли просто прискорбно вздохнул и, высоко поднимая колени, зашагал дальше по своему совершенно порядочному жизненному пути.

Дас ист совсем не фантастиш! (эссе)

В последние месяц-два по телевизору часто крутят телерекламу, в которой некий слесарь-водопроводчик, своей колоритной внешностью поразительно напоминающий традиционного персонажа немецких порнографических фильмов, с лёгким укором спрашивает хозяйку квартиры — некую миловидную барышню характерной то ли грузинской, то ли армянской, то ли еврейской внешности:
— А чего ж вы меня про засор-то не предупредили?
Барышня делает ничего не понимающие глаза (похоже, ей что зазор, что запор, что помидор, что Чинганчук-Зелёный Змий — всё однохренственно, все одинаково). Дескать, эскьюзь ми, да что вы, гражданин слесарь тире водопроводчик, такое говорите! Откудова мне, высококультурной, практически высокоинтеллигентной барышне, знать, что в этой симпатичной дырочке какой-то непонятный засор-запор-затор-затвор? С каких это запорных помидоров и чинганчуков? Тогда этот порнографический слесарь-водопроводчик суёт ей под её выдающихся размеров носяру свой айпад (или айпед. Или гаджет. Или как их там? Я тоже в запорах как Чинганчук в помидорах!):
— Посмотрите сами на экран. Вот волосы, вот свиные шкурки, колбасные обрезки, куски х.повытирательной бумаги, закаменевши сопли, затвердевшие слюни, использованные презервативные хандоны… И всё это со временем наслоилось на стенки сливного отверстия, что и вызвало запор-засор-затвор-прокурор его диаметра.
— И чего ж теперь делать? — растерянно спрашивает барышня, озабоченно чеша свой выдающийся носопырий.
— Куды бечь?
— Бечь никуды не надо, — успокаивает её этот прогрессивный деятель слесарно-водопроводного искусства. – А надо взять таз, смешать в нём Тайд, Хеденьс и Шольдрис, Проктер энд Гембол, любимый стеклоочиститель гражданина Алибасова под названием «Крот» и портвейн марки «Плодово-жилистый» (сто пятьдесят два рубля — поллитра). После чего вылить всю эту жуть в засорившееся отверстие, и засор со змеиным шипением, петушиным клекотанием, пронзительным свистом и душераздирающим хохотом растворится враз, навсегда и на веки веков!
— Дас ист фантастиш! — бурно восторгается барышня, и сразу становится ясно и понятно, что хотя в засорах и прочих тонкостях слесарно-водопроводного быта она ни хрена не разбирается и разбираться никогда не будет ( и не хочет!), но тоже совсем не чужда немецкой порнушки ( а скорее всего, в ней же и регулярно снимается. На пару с этим самым слесарем тире водопроводчиком.).

Вопрос: к чему я развернул весь этот «апокалиптический дивертисмент»? Отвечаю: к посадке популярного артиста, случившейся буквально на днях. Потому что эта посадка – не дас исх фантастиш, а уже даст ист суровый реалистиш. То есть, не просто посадка, а шанс для нашего правосудия, чтобы показать, что оно именно правосудие (правовое судие), и что Закон един для всех. И оно, правосудие, этот шанс не просто не упустило, а совершенно блестяще реализовало. За что честь ему и хвала. И предлагаю не делать никаких конспирологических предположений, что через пару дней-месяцев-лет, когда утихомирится вся эта громкая, превратившаяся в самый настоящий фарс, история, артист преспокойненько выйдет на свободу и снова будет выступать в спектаклях и сниматься в кино (а почему бы нет?). Помнится, известная «оборонсервисная» Женюлька в назначенном ей узилище и суток не провела, хотя у неё и прегрешение было — хищение в особо крупных размерах. Хотя и в особо крупных, но хищение. Не убийство! Так что наш артист может, и выйдет, а может, и нет. Может, отмотает срок по полной. Кто сегодня это может знать? Если только трепачи на многочисленных телевизионных ток-« шовах», которые ничего никогда не знают, а всего лишь делают вид, что знаю и даже уверены, потому что за этот вид и за их пустопорожнее трепачество им и платят на этих «шовах» довольно приличные деньги. А единственное, чему я искренне рад, так это тому, что его папа (имею в виду Олега Николаевича) не дожил до сего дня. И вот это я пишу без всякого намерения покощунствовать.

И что совсем уж странное и совершенно необъяснимое: узнав о приговоре и сроке, мне почему-то (почему?) вспомнилось то место в «Похождения солдата Швейка». Где швейков сослуживец (кажется. Баллоун, хотя не утверждаю) говорит ему, что вот уже какую ночь видит один и тот же сон: как на него бежит здоровенный русский солдат с ружьём наперевес и примкнутым к дулу штыком, а под носом у него в такт бегу болтается здоровенная сопля. И что ужас вызывает не сам солдат, не ружье и не штык, а вот эта самая сопля.
Почему вспомнилось именно ЭТО — что говорится, хоть убейте… Мистика какая-то. Совсем не фантастика. Пора пить успокоительное.

Магазин «Кулинария» (стихотворения)

Алексей Курганов

Посвящаю доброй памяти Сидора Евлампиевича Записдулина-Селёдкина — дедушки нашего замечательного земляка, великолепного коломенского поэта, вынужденного для прокорма пойти работать трамвайновым кондуктором, Гаррия Бонифатьевича Ложкина-Записдулина. Сидор Евлампиевич помер в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, на День Космонавтики, опившись по случаю этого великолепного праздника домашней браги и закусив её солёными бочковыми огурцами. Отчего дедушкино нутро буквально взорвалось от переполнивших его бродильных газов. Он только успел сказать загадочно «Эх!» погрозить в космическое пространство кулаком, после чего замертво свалился с лавки в канаву. Хороший был дедушка. Добрый. Возможно, его именем назовут какой-нибудь пароход. Или космическую ракету, чего-то там бороздящую. А ещё лучше, нашу городскую общепомывочную баню номер три, что на углу Собачьего переулка и улицы имени Джордано Бруно, в которой Сидор Евлампиевич проработал сорок с лишним лет банщиком в мужском отделении (он бы не прочь был поработать и в женском, но до женского его не допускали, потому что он и без женского был четыре раза женат). Вечная память этому скромному труженику!

Любовь велика… Это сложное чувство…

Я в столовой взял салату,
Суп с свининных потрохов,
Вермишель с мясной подливой
И узбекский с хреном плов.
Пять кусок больших селёдки,
Три котлеты и морковь…

Это чувство аппетита
Называется ЛЮБОВЬ
К поеданью-пожиранью,
ЗакусАнью и поесть.
В чувстве этом есть отвага,
Доблесть, страсть, отвага, честь!

А любовь зовётся Груней.
Я давно её искал.
Потому что эта Груня —
Совершенства идеал.

Оглушительно красива
И могуча, словно лось!
( Взять ещё мне, что ль, концерву
Под названием «лосось»?).

У неё бока тугие
И шикарные грудЯ.
Лоб как камень пъедестальный,
А в загривке вижу я
Монумента капитальность
И скопленье умных дум…

Я на ей, наверно, скоро…
Хоть, вообще-то, тугодум…

О Гаррии Грёбовиче

Гаррий Грёбович Селёдкин –
Замечательный поэт.
Сочинит , шутя, поэму.
Или оду. Иль сонет.
Иль рулет свининный сварит.
Он к тому же кулинар.
У него к любому блюду
Поварской, грыбёныть, дар!

Гуляши, азу, подливы,
Вермишели и котлет.
Вот какой он презабавный,
Состоявшийся поэт!

Горькое

Вышла в поле приститудка.
Покачала головой.
Где вы, Феликс Апполоныч?
Где вы миленький такой?
Где обещанные деньги?
Где оплата за любовь?
Почему мои страданья
Не волнуют вашу кровь?

Приститудка повздыхала.
Зашагала тяжело.
И теперь о ней судачит
Всё прибрежное село.

++++

Коль стыдливый ты подлец,
Повинися, наконец,
Что свинину сам сожрал,
И подлец ты и нахал.

И обжора, вашу мать.
Где теперь котлетов взять?
Всю ж свинину ты поел.
Целых восемь килограмм!

Я от гнева весь трясусь.
Я трясусь, а этот гусь
Уж половник достаёт.
Щас борща с кастрюль пожрёт!

Отнимите у него
Тот половник. Иль его
Я побью вот этим стул.
У меня с работ отгул.
Я его нарошно взял,
Чтоб не верил сей нахал
В безнаказанность свою.
Щас пойду пивка попью,
Успокоюся душой.
Я же парень молодой.
И свининный съем рулет…
Мне ж всего семнадцать лет!

Апофейоз апофегея (по мотивам Кафки. Или Лорки. Или Колбасьева Игната, великолепного коломенского поэта земли русской)

Тоскую ли я по ревущему зверю?
Смотрю ль с наслажденьем в движенья его?
А может, я просто страдаю сомненьем,
Как словно собака? Как звать ничего?

Но нет! Неизбывны сравнений мечтанья!
Пошто трёхколёсен сей вело-сипед?
А не потому ли, что детство проходит,
Забытостью снов из сминаемых лет?

А также лошадка. Ведь тоже игрушка.
Пока что вертяще красуется в дверь.
Я в травы духмяны с разбега падАю
И снова я слышу ревущего зверь!

Он снова заходит. Он снова кругами.
Зовётся теперь он «большой паровоз»,
Что гонит состав с полустанк к полустанку,
И глух он к страданьям невидимых слёз!

Года вдохновенья, года ожиданья!
Я плАчу навзрыд. Я сижу навесу…

Ворона грибучая веткою скачет.
Уж, видно, склевала она колбасу…

Где я только не лежала…

Я в Америке лежала
На майаминском пляжу.
До сих пор ночами снится
Как морожень там лижу.
Шоколадное, с глазурью,
Запиваю пепсь-колОй.
А вообще-то проживаю
Я в Коломне, под горой,
Под какой Ока стекает
( Не стекает, а течёт!),
Где на пляже пролегает
Восхитительный народ..

Мужики лежат и бабы.
Дети, бабки, старики.
Кто там просто загорает,
Демонстрируя портки.
Кто с портков вылЕзши споро,
Демонстрирует трусы…
Также лифчики мелькают
Цвета вкусной колбасы.

Детвора сидит в песочке.
Рыбу ловят рыбаки.
Хороши вокруг просторы
Славной матушки Оки!
Не сравниться им с Майами,
С Касабланкою какой…
Иль пора мне выйти замуж?
Вот шагает молодой
И пока ещё не пьяный
( Или пьяный, но слегка).

А вода течёт неспешно…
Не торопится река…

Валерик

Посвящаю сей стихотворный опус моим давнишним товарищам, выдающимся коломенским поэтам — Боцману Сергееву и Гаррию Бонифатьевичу Ложкину-Сабиздулину, которые по воле обстоятельств, стечению мнений и року судьбы вынуждены трудиться славными трамвайновыми кондукторами, облечивая своих милых трамвайновых пассажиров направо и налево, совершенно невзирая на их возраст, пол, характеры, социальную и партийную принадлежность, а также источаемые ими эмоции. Как то обожание, равнодушие, рабская покорность или яростная, доходящая до бешенства, ненависть

По натуре он — холерик.
По призванью – весельчак.
Называется – Валерик,
Часто лазит на чердак,
Где духмяно, жарко, душно,
Где накрытая пальтОм,
Бражка в фляге поспевает,
Шумно пеняся при том.

Он с гвоздя снимает кружку,
Зачерпнув широким жест
( а внизу кудахчут куры,
Что уселись на насест).
Не спеша ко рту подносит.
Начинает вкусно пить.
Аж в зобУ дыханье меркнет!
Растудыть и раскубыть!

И напиток доглотавши,
Вниз спускается, во двор.
Где сидит на старой лавке
Престарелый дед Егор.

Он плешивый и горбатый,
Из носА сопля течёт.
Ртом беззубым улыбнётся
И на солнышко моргнёт.

—Ты чего, Валерик славный? –
Хитро шамкает ему.
— Уж хлебнул, небось, с устатку,
Разогнамши светом тьму?
Отсосал из верной кружки?
Утолил страданий быт?
Ишь как светишься морденью,
Несмотря, что совесть спит! —

Только нет ему ответа,
Хоть Валерик не глухой.
Просто он жениться хочет,
Потому что молодой.

Ведь всего-то тридцать восемь
Молодых прекрасных лет!
(На хрена тебе, Валерик,
Сей женитьбы винегрет,
Хоть невеста величава,
Кучерявиста душой,
А зовут её Агаша,
Тоже баба молодой.)

Ей всего-то тридцать девять,
Для невесты самый сок.
У её могучи груди
На грудЯх висит свисток,
Потому что в депе трамвайном
Трудитц целых восемь лет
Тем кондуктором в трамвае,
Что даёт в проезд билет
Разновсяким пассажирам,
Кои едут в разный путь.
Обилетит их Агаша!
Никого не позабудь!

А Валерик там слесАрит,
В том депе трамваи где.
На Доске висит Почёта,
В пиджаке, при бороде
( он тогда ещё не брился
И не стрыгся. И не пил.
То есть, был он настоящим
Ненормальновым дебил.)

Так что вышел он на фотке –
Глаз не свесть от красавцА!
Не сказать, чтоб с очень глупым
выражением лица.
Нет, не очень. Всё по норме.
Галстук в клеточку, значок.
Лоб, глаза, зубьЯ как шилы.
Брови, ухи, пиджачок…

Ся Доска висит у входа,
Что у самой проходной.
И портрет вполне достоин!
Ведь Валерик — наш герой!

Вот шагает он на смену,
Не тая голОв от плеч.
А чего ему таиться?
От кого парнишке бечь?
Нет таких. И впредь не будет
От Тамбова до америк.
Потому шагает гордо
Современник наш Валерик!

Шестьдесят рублей за килограмм (миниатюра)

— Ы-ы-ы-ы-ы-! И как только не стыдно! Уже по дворам начал шляться, выпивку выклянчивать! И до чего ж ты только докатился!
— До чего я докатился… Ни до чего я не докатился… Тоже мне докатился… Ни до чего я не докатывался…
— Ы-ы-ы-ы-ы! И где ж это у тебя только совесть-то? Я прям натурально удивляюся! Ишь ты, пришёл, молодец писаный! Налейте ему, у его жаба горит! И огурец ему дайте закусить! Я вот сейчас пойду всем расскажу, как ты по дворам ходишь, выпивку выклянчиваешь!
— Никакого огурца я не прошу… Чего наговариваешь-то… Огурец какой-то… Больно он мне нужен, огурец твой…

Этот разговор я слышу периодически и, можно сказать, даже регулярно. Этот высокоинтеллектуальный диалог ведут мои дорогие соседи: Гаррий Бонифатьевич Окуркин (шучу – Игорь Ильич. Или проще — Игорёк) и Клеопатра Семёновна Булкина (проще – Клёпка-огурешница). Окуркин обут в стоптанные армейские берцы (подарок знакомого прапора с полигона) и некогда шикарный ирландский свитер (чистая шерсть!), теперь совершенно истасканный, затрёпанный, с вытянутыми рукавами. На Клёпе – галоши (антиквариат!) и рабочий ситцевый халат. В руках – таз с бельём. Кстати, про огурцы в разговоре она упоминает не просто так: Клёпа дома засаливает их в огромных дубовых бочках ( у неё погреб размерами не уступит гастрономному!), чтобы зимой торговать ими на рынке. Шестьдесят рублей за килограмм, ближе в весне цену поднимает до восьмидесяти. Бизнес-вумен, едрёна вошь, но бизнес процветает: в этом году она покрыла крышу своего дома оцинковкой, поставила новый забор, купила «бошевскую» электропилу, электрочайник (мейд ин Хина. То есть, Китай) и овчарку – здоровенного мордатого пса по кличке Трезор. Сейчас Трезор сидит на цепи около будки и с интересом слушает разговор хозяйки с этим алкоголиком Окуркиным.

— И даже и не думай! – продолжает Клёпа решительно, и этим своим тоном напоминает мне артиста Каюрова в роли товарища Ленина из известного некогда фильма, забыл название. То ли «Ленин в Октябре», то ли «Человек с ружьём».
– И даже и не рассчитывай! И не налью и ни копейки не займу! А то ишь какой нашёлся фон барон! Поите его, красавца такого писаного! Тьфу! Прям зла не хватает!
Она демонстративно отворачивается от «фон барона» и преувеличенно тщательно начинает развешивать на верёвке бельё.

Окуркин смотрит на неё взглядом, который не выражает ни-че-го. Совершенно ничего. Такой взгляд бывает у опустившихся личностей, но опустившихся ещё не до конца. У тех, которые пока ещё в падении, но совершенно конкретно осознают, что дно – вот оно, на расстоянии плевка. Поняв, что взгляд никакого воздействия на Клёпу не оказывает и не окажет, он перемещает его на собаку. Трезор начинает выть. Так он выражает свою солидарность со страдальцем.

— Не трожь собачку! – тут же рявкает Клёпа (значит, она всё-таки за ним следит). – У, алкаш!
Трезор продолжает выть. Окуркин отходит от забора и , понуро опустив плечи, бредёт по переулку. Он устал от жизни. Ему хочется живого человеческого участия. Или хотя бы пива. Только что сейчас за пиво! Не пиво – моча…