Есть такое понятие — совесть!, или Хрен столовый. Банка — двадцать пять рублей (сборник стихотворений)

Содержание:
— Не рокот космодрома
— Есть такое понятие – совесть!
-Поорал? Иди сосни!
-Ветер дивных перемен
— Про соседа Стеклова И Ю
— Моё Ватерлоо
— Всё на свете так непросто…
— Кстати, про дятла
— А вот наглеть совсем не надо!
— Про соседа моего, Ананасова Кузю
— — Песня о Родине
— Кантата про депутата
— Мой друг – кондуктор из трамвая!

Не рокот космодрома (эпическое, но не заунывное)

Посвящаю моему лучшему другу, Гаррию Бонифатьевичу Уеву, который в детстве мечтал бороздить бескрайние космические дал,и а сейчас бороздит трамвайный маршрут номер восемь, потому что работает в трамвайном депе трамвайным же кондуктором. Зато пятого разряда! Не хухры-мухры-но пасаран!

Эпиграф:
— И снится мне не рокот космодрома,
А баня, баба и ларёк у дома! –
( парафраз известной песни про мужественных )

Космонавтий невломенный,
Я лечу к планете Зю
На железной на ракете,
Что зовётся «КОЛБАСА».

Третий год полёт мой длится.
Или пятый. Иль восьмой.
Восемь лет я не был в бане.
Восемь лет я не был с бабой.
Десять лет не пил я пива.
Очень хочется домой.

Говорил не раз по связи:
Ну, её, планету Зю.
Ведь опять набьют мне морду
Ино эти планетя!

Сколько раз уже бывало:
Прилетишь – «Привет, друзья!».
А тебе по морде тапком.
Иль андроидом каким.

Но в ответ я слышу грубость.
Дескать, много говоришь!
Ты лети заветно к цели
И не квакай! Понял, гнусь?

Я опять за пульт сажуся
И опять на кнопки жму.
И ракета продолжает
По известному маршру
От планету удаляться,
Что всегда звалась Землёй.
Мне зачем такое счастье!
На хрена! За что? Накой?

Есть такое понятие – совесть! (патетическое)

Снится страшный лозунг
Мне с давнишних пор –
«Совесть пассажира –
Лучший контролёр!».
С ним я засыпаю,
Утром с ним встаю.
Пожираю с хреном
Я кебаб люлю,
Еду на трамвае
Я во весь опор.
На хрен мне он нужен,
Этот контролёр!

Поорал? Иди сосни! (практическое)

Если ты не любишь пиво,
И не любишь колбасу.
Значит, выглядишь счастливо,
Ковыряяся в носу.

Если ж скАкал много кала,
Чтобы тяжесть потерять.
Станешь выглядеть красиво,
Утеряв и стыд, и стать.

Если матом безобразно
Ты орёшь зубов сквозь рот.
То засунь туда быстрее
С ветчиною бутерброд.

И тогда поймёшь, конечно,
Что такое суета.
Выпьёшь чаю с вкусной пышкой
И в кровать пойдёшь соснуть.

Ветер дивных перемен (патетическое)

Струится детство. Жизнь проходит.
Бежит сопливый паренёк.
Жуёт в бегу батон пшенишный
Что стоит двадцать пять рублей.

Жуй аккуратней, милый мальчик!
Соплю скорее утирай!
Не дай упасть ей на батоний!
Ведь он же хлебный всё ж продукт!

Меня не слушает парнишка.
В нём радость жизни! Счастье! Смех!
Дожрал батон, соплю утЯнул
Назад в ноздрю. Пришла пора
Естеств и чувств. Желанных дерзких.
Гуляй, народ! Верши ничтО!

А гражданин с огромным флагом
Шагает в кожаном пальто.
Он взглядом строг. И ликом честен.
Он, может, даже партий член!
И флаг несёт как жизни принцип.
Как ветер дивных перемен!

Про соседа Стеклова И Ю (нежное)

Посвящаю ему, соседу. Он знает за что

Кто меня послал сегодня?
Мой сосед, Иван Стеклов.
Он сегодня притаранил
Пять копыт и шесть голов.
От свиней. Он стюдьню хочет
Нынче много наварить.
Целый таз. А может, больше.
Чтоб нажраться, растудыть!

Я его в беде не брошу.
Вместе стюдень будем жрать.
Он кусок, и я кусище.
Раз-два-три-четыре-пять…

Моё Ватерлоо (сравнительное описательное)

Посвящаю Гарьке Оглоедову, тому ещё… полководцу-любителю

Петя Мальчиков – фигура.
Он – известный ловелас.
Из брони у Пети шкура,
Из стекла — лиловый глаз,
И походка поросячья,
И пиджак а ля фасон…

Если Петя наш – красавец,
Значит, я – Наполеон.

Всё на свете так непросто… (размышлятельное)

Эпиграф:
— Сарай не баня. Покроешь – не убежишь! –
( русская народная примета-присказка)

Хорошо трудиться летом.
Лучше, чем зимою.
Я сарай за две недели
Шифером покрою.
Сколочу там хлев для хрюшки
И насест курячий…

Хорошо трудиться летом…
Мне поллитр без сдачи!

Кстати, про дятла (будуарное)

Пылал закат. Играла балалайка.
Селянин в поле шёл косить свои овсы.
Графиня томно возлежала в будуаре.
Она поела много колбасы
На ужин, да! Щас чаю нахлебалась.
И графу в морду плюнув и послав,
Она с гусаром в рощу удалилась
Для половых физических забав.

А что же граф? Графином он утёрся
И бормоча проклятья о былом,
В свой кабинет неспешно удалился.
Там ждал его поместный агроном,
Который доложил о кукурузе,
О редьке, репе, тех же всё овсах,
О видах на пшеничные раздолья.
Он, агроном, от радости пропах
Полями здешними с богатым урожаем.
А граф сидел, упёршись взглядом в пол.
И на камзоле, бисером расшитым,
Сверкал брильянтом орденский орёл!

Потом лежал он долго на диване
И в потолок глядел. И молча пил.
Курил сигару. Пролистал Толстого.
Он многое чего из классики забыл.

Потом поднялся. Револьвер заправил
На всю обойму (то есть, барабан).
Камзол надел. Огладил бакенбарды.
Засунул револьвер в камзоловый карман.
Позвал коня. Залез ему на спину.
И поскакал в ту рощу, где разврат
Сейчас витал, амурами резвяся.
Ведь были те амуры – драчуны!

На завтра день нашли в той роще трупы.
Графиня. Сам. Гусар. И конь гнедой.
А на ольхе долбил привычно дятел,
Смешной чудак с цветастой головой.

А вот наглеть совсем не надо! (поучительное)

Что же это, что же это,
Что же это я творю?
Скушал в завтрак три котлеты
И приблизился к нулю
Само, братцы, пониманья
Эстетических начал.
Никогда ж не был нахалом!
И сейчас я не нахал!

Что ж со мною, что ж со мною,
Что ж творится? Я горю!
Дайте мне скорее пива
И кебаба три люлю!

Про соседа моего, Ананасова Кузю (симпатичное)

Величавый как глиста.
Никакого страха.
На затылке носит он
Из баран папаха.
Взглядом грозен, видом смел,
Очень любит пышки.
Сто рублей лежит на сбер
У него на книжке.

Кто такой, спросили вы.
Что за блях на пузе?
Отвечаю: мой сосед,
Ананасов Кузя.
Он – полковник! Он — герой.
У него – лампасы!
Аксельбантовый шнурок.
Прочьи прибамбасы.

Им гордится вся страна!
Я горжуся с нею.
И от этого всегда
Радостно потею.

Песня о Родине

Не хочу я какать.
Не хочу я пить.
Одного желаю:
Родину любить.

Чтоб цвела и пахла
Всем на зависть для.
Подавитесь, суки,
Злобой исходя!

Я ж люблю Отчизну
И родимый край.
Скушаю котлету
Вместе с каравай.
Растяну гармошку
И пущуся в пляс.
Вот моя деревня!
Здравствуй, древний Спас!

Вот мои окурки.
Вот пирамидон.
Изгоню врагов я
Из деревни вон!
Пятками сверкая,
Пусть несутся в лес.
Чтоб в них там, задрамши,
Волк иль кто залез!

Кантата про депутата

Посвящаю моему давнишнему другу, мелкому жулику, балагуру и казнокраду Гарьке Сэ по прозвищу Пирамидон. Он знает за что

Депутат это жизни движенье!
Депутат это счастья привет!
Ложьте смело мине на тарелку
Из свинины пятнадцать котлет.
Сверху хреном котлеты обмажьте
И засуньте мне ласково в рот.
Я надену картуз и галоши
И пойду на любимый завод.

Там до пОту я стану трудиться,
Не жалея ни крови, ни сил.
И тогда бригадир Ениватов
Мне на ухо прошепчет: «Дебил!
Ты когда успокоишься, сволочь?
Ты геройством бригаду достал!
А конторщица, Уева Ася,
Стонет, плачет и воет, нахал!».

И на это скажу ему прямо:
Депутат я. Пример и краса.
Так что сдохни быстрей, Ениватов.
Иль поешь бутерброд с колбаса.
Я тружуся и буду трудиться,
Выдавая проценты сверх план.
Потому что люблю я Отчизну.
Не такой я, как ты, истукан!

И тогда бригадир затрясётся
И покатит слезу от тоски.
Осознает, что крупно ошибся,
Что пролил себе борщ на носки,
И вообще. И совсем. И с замаху.
Что за люди! Все плачут навзрыд.
Только я, депутат несгорблЁннный,
Их слезьми с отношенья не сбит
К целям, планам, геройства отваге.
Я за всё и за всех. Навсегда!

И гудят в тёмной ночи тревожно
ЭлектрИ-ческиЕ провода.

Мой друг – кондуктор из трамвая! (идиллическое, но с элементами реализма)

Посвящаю моему лучшему другу, который сейчас в гордом одиночестве лежит на песке колычёвского пляжа на эр Ока в подмосковной Коломне. Гарька его зовут. Чебутылкин.

Мой лучший друг – кондуктор из трамвая.
Он щас грустит. Он не осилил план.
Теперь начальство приготовит клизму
И от души воткнёт ему в очко.

Да, грустен друг! Его я понимаю!
Я сам бывал тоскливостью гоним.
Мне тоже люди с радостью вставляли!
А я лишь только жалобно кряхтел
И улыбался этим педоразам,
Душителям отверженных свобод!
О, этот миг, сравнительный с экстазом,
Что извергает из глубин водопровод!

Мой друг допил вторую пива кружку.
И зубы сжал. Сейчас отправитц он
На полученье. Как неправы боги!
Как ты неправ, трамвайный Аполлон!

Да, ж.па есть! Она – для наказаний.
Но есть же суд. Фемида-дева есть!
Так защити, укрой от оскорбленья!
И сбереги кондукторскую честь!

Молчит Фемина. Тягостно молчанье.
А может, трусит? Просто и смешно.
И Гарька-друг прекрасно понимает
И смотрит он задумчиво в окно…

Девушки в роддом не попадают… (сборник стихотворений)

Содержание:
— В выходной нужно отдыхать, а не трудиться!
— Мы – сталевары. А вы?
-Любовь не знает совершенства!
— Кошка, ложка… Где Серёжка?
— Ты прости меня, мама, шалавую!
— От возмущения меня трясёт буквально гневом!
-Всё достало и обрыдло
-День лётчика
— Мечты совершенно порядочной женщины
-Девушки в роддом не попадают…

Эпиграфы:

— Я зачатья не боюсь!
Я всегда предохранюсь! –
(реклама противозачаточных резиново-медицинских изделий «Гусарские»)

— Смелость города берёт! –
(русская народная пословица)

В выходной нужно отдыхать, а не трудиться!

То ли в правду, то ли в шутку.
То ли байка, то ли быль.
Шла по лесу проститутка,
Опираясь на костыль,
Потеряв вставную челюсть,
Опрокинув унитаз,
И с утра натёрши ногу,
Получивши в правый глаз.
От кого? От хулигана,
Что приклеился в пивной.

Тяжело быть проституткой
В свой законный выходной!

Мы – сталевары! А вы?

Мартеновы печи пылают,
Сред них я брожу дураком.
А в детстве мечтал стать поэтом,
Певцом. Кузнецом. Агроном…

Из жерлов их сталь вытекает
ОгнЯною массой горя.
Гляжу я на массу уныло,
И нету в кармане рубля.

И сам бы я мог сталеваром
Геройским заслуженно стать.
Но плачет тихонько старушка,
Моя постаревшая мать.

Не плачь. Не рыдайте, мамаша!
Не стану я этим, поверь!
Тихонько заслонка закрылась,
И нет возвращения в дверь…

Любовь не знает совершенства!

Полюбил я Гребунину Клаву,
Полюбил в понедельник с утра.
И любил я её до субботы.
В воскресенье с утра — выходной.

А потом я её разлюбимши.
Оказалось, Гребунина – бл.дь.
С Папуасовым Юркой, собака,
Уходила на берег гулять.

Я их там, под кустом, скараулил.
У меня под кустом – пулемёт.
Очень целко я с детства стреляю
Что с утра, что в ночИ, что в обед.

Вот и щас я прицелился метко,
Не подвёл ястребиный мой глаз.
И подумал, нажав на гашетку:
Засоряться начАл унитаз.
Надо слесаря вызвать на завтра,
Чтоб удобство он смог починить…

На душе благородно и грустно.
Эх, пивком, что ль, взбодриться пойтить?

Кошка, ложка… Где Серёжка?

Похлебаю я окрошку,
А потом взгляну в окошко.
Там сидит большая кошка.
У неё всегда котят
То ли много, то ль немножко.
Ведь она ж не кот, а кошка!
Это знает друг Серёжка.
Он совсем не виноват,
Что сидит в окошке кошка!
Заступлюсь я за Серёжку
И столкну с окошка кошку.
Пусть летит как самолёт.

Нагребнётся об дорожку,
Там асфальт. Не мягко кошке.
Ну и хрен бы с ней, с красивой!
Ведь не я ж туда упал!

И пойду доесть окрошку.
Задалась мне эта кошка!
Задался дружок Серёжка!
Где моя большая ложка?

Вот она. В виду окошка.
Ложку кто-то облизал.
Кто же – кошка иль Серёжка?
Серый — может. Он – нахал.

Ты прости меня, мама, шалавую!
(элегия проникновенная)

Посвящаю моему самому лучшему другу, столяру-краснодеревщику пятого разряда, злостному расхитителю социалистической собственности и любителю портвейна «Три семёрки» Гарьке Сэ по прозвищу М.удила с Нижнего Тагила (он родился в этом замечательном городе и там же начал курить и выпивать. Он курит очень много. А пьёт ещё чаще)

Я сидела у забора,
Пожирала колбасу.
Ты подкрался незаметно
И заблеял как козу.

Я от страха уронила,
Ты от страха убежал.
Мама часто говорила:
Гарька Зябликов – нахал.

За него не вздумай замуж
И вообще, не вздумай дать.
Не пущу тогда к забору,
Назову обидно «бл.дь».

Только маму я не слушай
И дала ему три раз.
Этот Гарька ненормальный –
Настоящий педораз.

А теперь мне стыдно, мама.
Что не слушала тебя.
Ты прости меня, родная.
Дай ещё мне колбасы.

От возмущения меня трясёт буквально гневом! (патетическое)

Посвящаю моему соседу Гарьке Сэ. Он знает за что

Стояла во поле берёзка.
К ней подошёл какой-то .уй.
Поднял топор. Блеснуло жало.
Взмахнув, под самый небалуй
Срубил он во поле берёзку.
Сгубил такую красоту!
Что статью поле украшала,
Что видно было за версту!

За что сгубил её, собака?
Зачем? С приватности какой?
Чтоб у тебя отсохли яйца,
Навек чтоб скрючил геморрой!

Я рядом с срубленной берёзкой
Другую в поле посажу.
Полью водой с железной лейки,
С заботой к палке подвяжу.

И только снова ты попробуй
Махать мне здеся топором.
Я подкрадусь из ржи высокой,
С всего налёту в морду дам!

Свалю на землю – и ногами
Тебя втопчу в земную грязь!
И чтоб ты, сволочь, не кудахтал,
Тебя топор заставлю сжрать!

Всё достало и обрыдло

Сидит в прорабской Ебалдухин
Семён Егорович, прораб.
Он строит зданье женской бани.
Ему давно не хотца жить.

А почему ему не хотца?
А потому, что он устал.
Причём устал неимоверно,
Как в джунглях брёвн таскавший слон.

Жена достала, дети – твари.
Начальство пилит каждый день.
Сидит Егорыч Ебалдухин,
И он похож сейчас не пень,
В который сцыт любой прохожий,
Любой непрошенный подлец…

Зачем в прорабской нет верёвки?
Зачем нет мыла, наконец?

День лётчика

Летали над полем котлеты.
Летала над полем свинья.
И люди над полем летали.
Ведь праздник был – ЛЁТЧИКА ДЕНЬ!

Лишь Васька сидел под забором,
Мой славный, мой милый сосед.
А что он сидел – объясняю:
Он выпивши бывши с утра.

У нас же, у лётчиков смелых,
Есть строгий, но верный закон:
Коль выжрал – сиди и не вякай
Вот здесь, под забором, в земле.

Не вздумай ты даж разогнаться!
Не вздумай руками махать!
С зенитки мы выстрелом целким
Сшибём тебя, сволочь, назад!

Ведь небо не терпит пьянчужек!
Там трезвость нужна естества.
Ведь если любой обожрётся
И сразу устрЕмится ввысь,
То что там, на небе, начнётся,
Тогда не пером описать!

Поэтому, Васька, не вздумай!
Иль в морду сейчас сапогом!

Мечты совершенно порядочной женщины (идиллия грёз)

Я пойду на танцы скоро.
Там я встречу прокурора.
Выйду замуж за него
И рожу ему дитё.

Или пять. Иль даже восемь.
Он ж не слесарь – прокурор!
У него картуз, погоны.
Может, даже есть наган.

Может, сразу не пристрелит.
И зарплату станет дать.
Я ж порядочная, в общем.
Не какая, в общем, что.

Так что если не пристрелит,
Будем жить мы с ним ладком.
С прокурорскими дитями
Будем вместе гастроном,
Или пляж, иль цирк приезжий
Регулярно посещать.
Стану зваться прокуроршей,
И счастливой буду МАТЬ!

Девушки в роддом не попадают… (идиллическая элегия)

Девушки в роддом не попадают.
Это объяснит вам каждый школьник.
Почему-то факт не понимают
Те, кто пишет глупость в разных СМИ.

Девушка в роддоме это нонсенс!
Если есть она не медработник.
Медсестра, к примеру, или доктор.
Могут они девушками быть.

Если же она не медработник
Что ей делать в сём родильном доме?
Здесь не зоопарк иль планетарий,
Не базар с пивнушкой на углу.

В доме сём – рожденье новой жизни,
Что посредством родов происходит.
Роды это следствие зачатья,
А зачатье – половая жизнь.

Ну, теперь понЯли, идиоты,
Те, что пишут девушек в роддоме!
Сами там смотрите не родите!
Дураков и так средь нас полно!

Блюда из свинины (сборник стихотворений)

Содержание.
1.Тарсик
2.Хорошо живётся неграм в Гондурасе!
3.Нет, не прожить нам без любви на свете этом!
4.Я, ты, он, пельмень – вместе целый сеновал!
5. Дурачки не смеются ночами

Тарасик

Вот собачка. Звать Тарасик.
Жрёт, скотина, день и ночь.
Мясо, рыбу, хрен, печенье.
Как Тарасику помочь,
Чтоб уменьшить аппетитность?
Может, в морду дать ногой?
Иль надрать Тарасу уши?
Тут вопрос: зачем? Накой?

Я Тараса уважаю
И налью сегодня щец.
Дам сглодать свиную ногу.
Пусть насытится, подлец!
Пусть нажрётся до икоты.
Обожает он икать
Обожравшися свинины
И залезши под кровать.

Никогда его не брошу!
Не дозволю морду бить!
Я Тарасика лелею.
Пусть понежится, козёл.

Хорошо живётся неграм в Гондурасе! (кантата славословия)

Я спросил у Гарьки-лоботряса:
( Гарька знает всё. Такой знаток!)
Как живётся неграм в Гондурасе?
Есть ли там у каждого свисток?

Он меня не понял поначалу.
Взглядом построжал, поблек лицом.
И промолвил яростно губами:
«Я не гондурасский агроном!
Я – писатель! От земли от русской!
Я – поэт изведанных пустынь!
В сумке у меня лежит селёдка.
И поллитра. Как же без неё!»

И ушёл. На пляж. Гордиться телом.
Загорать под небом голубым.
На суку закаркала ворона,
И слетел, как с яблонь, детства дым…

Нет, не прожить нам без любви на свете этом!
(метафизическое)

Хорошо быть негром волосатым!
Хорошо быть мальчиком ку-ку!
Я сижу красивый, на берёзе
И ногУ качаю на суку.
Голова болтается уныло.
Уши развеваются как флаг.
И сопля из носа выползает.
Нос похож на кухонный дуршлаг.

Ничего! Живой – и всё в порядке!
Только Гарька-друг письмо прислал.
Пишет: «Каждый день лежу на пляже
И ищу эстетства идеал.».

Гарьке хорошо! Ему не видно
Всех забот, что видятся с берёз.
Ничего. Придёт пора цветенья
Вновь соплёй возрадуется нос.
Вновь понос прохватит до озноба.
Вновь взлетят с деревьев воробьи…

Я сижу, вздыхая, на берёзе.
Как прожить на свете без любви?

Я, ты, он, пельмень – вместе целый сеновал! (абсурдня)

Ты — рыбачка, я – моряк.
Кто-то пляшет краковяк.
Я ж лежу на сеновале.
Мне не пляшется никак.

Я – рыбак, а ты – матрос.
Он – на рельсах паровоз.
Дым с трубы идёт могуче.
У меня с него понос.

Синхра ты и фазатрон,
Пьёшь с утра одеколон.
А побрившись, причесавшись,
Издаёшь из горла стон.

Ты — Маршак, я – Мопассан
Балалайка и баян.
У меня есть три копейки,
Я куплю тебе банан.

И селёдку, и кокос.
До портвейна я дорос.
Ты – стакан, а я – фужер.
Посылаем всех на х…ер.

Ты — котлета, я – пельмень,
Ложка, плошка и плетень.
Ты на суше, я – на море.
Вот такая пое… натотень.

Я – певун, и ты – певун.
Нам наступит карачун
Если в суше и на море
Нам не даст никто едун.

Дурачки не смеются ночами!
(элегия молодости и непрерывного страха)

Я люблю попить в столовой пива.
Я люблю там водочки хлебнуть.
Чтобы жизнь казалася красивой,
Чтоб не снилась мне ночами жуть.

Потому что очень я пугливый,
И потею словно педораз.
Жизнь тогда мне кажется несчастной,
И дрожит от страха правый глаз.

А когда попью в столовой пива,
А за нею водки я попью.
Уровень потенья исчезает,
Сразу приближаяся к нулю.

На душе становится спокойно,
С другом Гарькой я иду гулять.
Мы, гуляя, радостно смеёмся,
Словно как какие дурачки.

… и булки в стонах сладострастья! (миниатюры в диалогах из сборника «О Гаррии Бонифатьевиче, великом и ужасном»)

…и булки в стонах сладострастья (сцены из старинной жизни)

Эпиграф:
— Ничто, однако ж, не показывало, чтобы между графом и Наденькою существовали особенные отношения. Он был одинаково любезен и с матерью и с дочерью, не искал случая говорить с одной Наденькой, не бежал за нею в сад, глядел на неё точно так же, как и на мать. Её свободное обращение с ним и прогулки верхом объяснялись, с её стороны, дикостью и неровностью характера, наивностью, может быть ещё недостатком воспитания, незнанием условий света; со стороны матери – слабостью и недальновидностью. —
(И.А. Гончаров, «Обыкновенная история»)

— Гаррий, сын мой! Идите обедать! Марфутка, неси же живее супницу и трюфеля!
— Маман, я сегодня обедать не буду. Только, пожалуй, изопью стакан простокваши и скушаю вот этот марципан.
— Что случилось, сын мой Гаррий? На вас лица нет!
— Меня сегодня ждёт Нюшенька Альбомова, дочь коллежского асессора Фрола Лукича Альбомова. Мы договорились сначала поиграть с ней в четыре руки на клавесине, потом исполнить на два голоса романс «Не искушай меня без нУжды» на музыку господина Глинки (чудо как хороша!) и слова господина Баратынского (чудо как хороши!), а потом уединиться в тенистой беседке у пруда, где я в уединении пошипаю её за сиськи.
— Кого?
— Нюшку, кого же ещё! Не беседку же!
— Фи, Гаррий! «Нюшка», «сиськи»… Что за выражения, шарман! Вы же, сын мой, не на псарне и не в конюшне!
— Маман, вы опять забыли, что я – вольтерьянец, нигилист и сторонник идей. А мы, нигилисты, привыкли выражаться конкретно. Сиськи так сиськи, окорока так окорока, булки так булки.
— Булки?
— Да. Так мы, нигилисты-анатомисты, называем игодицы жопные. «Булки» это элегантно и практично. Навевают аллегории и ассоциации.
— Гаррий, сын мой, прекратите немедленно! Вы что, хотите испортить мне аппетит перед блюманажем?
— Ни в коем случае, маман! Ах, как прекрасно здесь, под сенью этих старых лип! Как это у поэта: «Еще светло перед окном, В разрывы облак солнце блещет, И воробей своим крылом, В песке купаяся, трепещет.». Великолепно! Я – неисправимый поклонник высокого поэтического штиля! Баратынского там, Добужинского, Пенсильванского, Эльтон-Сумарокова… Но, увы, мне пора! Видите, маман, за разговором я даже простокваши не испил! Даже марципану не надкусил!

(через два часа)

— Гаррий! Сын мой! Почему вы так быстро вернулись? И почему у вас такой глубоко печальный вид? Ах, Гаррий, говорите быстрее! Своим загадочным молчанием вы рвёте моё материнское сердце!
— Произошло крушение всех моих надежд, маман. Я приехал к Альбомовым, и тут выяснилось, что клавесин у них раздавила копытом лошадь, а Нюшеньку увёл в беседку граф Лампедузов-Альпеншток. Увёл вместе с её сиськами, окороками, булками и романсом на музыку господина Глинки и слова господина Баратынского. Как сказал бы поэт, «А уж от неба до земли, Качаясь, движется завеса, И будто в золотой пыли Стоит за ней опушка леса.». Я побежал было их догонять, выбежал на живописный взгорок и вдруг услышал, как из беседки, скрытой от меня всего лишь зарослями рододендрона, резеды и акации с гроздьями с пушистыми, начали раздаваться сладострастные стоны неги и любви. А ведь предупреждал меня любезный мой дядюшка Павел Аркадьевич: не верь, племянник, курсисткам, артисткам и профурсеткам! О, как он был прав! О, как он меня предупреждал! О, какой же он собака!
— Кто? Павел Аркадьевич?
— Граф Лампедузов-Альпеншток! Старая, мерзкая, похотливая свинья! Гнусный развратник! В англицком клубе мне не раз говорили, что он пропускает ни одной смазливой модистки! И вот вам наглядное подтверждение! А Нюшенька-то, Нюшенька! Казалась светочью в окошке, раем в шалаше, а оказалась гнусной и такой же похотливою бл.дью! Да чтоб она задавилась в этой бл.дской беседке со своими сиськами, булками, графом и романсом на слова господина Глинки и музыку господина Баратынского!
— Да, сын мой Гаррий. Какая афронтация! Как я тебя понимаю. Но не нужно трагедий! Если у тебя ещё не остыло стремление к любви благоуханья, то можешь пощипать нашу Марфутку.
— Да? (задумывается). А что? Это пожалуй может быть почище «Фауста» Гёте… (зычно кричит) Марфутка! А ну-ка подь суды, чаровница-проказница! И брось ты на хрен этот самовар, когда начинают петь ангелы возвышенных желаний!

Здравствуй, дядя Катманду!

— Здравия желаю, товарищ генерал! Докладывает агент Гаррий Бонифатьевич Кукошкин-Штирлецушкин. Ваше задание выполнено: командный пункт противника уничтожен до камня на камне! Вместе с ним взорваны, затоплены, погублены и закопаны в совершенно неизвестном направлении водокачка, баня, прачечная и публичный дом для господ офицеров. К сожалению, не обошлось без потерь. Лютой смертию погиб агент Плейшнерович. Я был вынужден выбросить его из окна тридцать третьего этажа, когда он начал кричать «Русские идут!». Судя по его окончательно обезумевшим глазам и бурному выделению слюней, у агента Плейшнеровича не выдержали нервы. Что ж поделаешь. Такова суровая правда будней разведчика. Ходатайствую о награждении его Большой Железной Медалью. Или даже Орденом. К сожалении., совершенно посмертно.
-… хочу вас успокоить Гаррий Бонифатьевич: он не погиб. Упал на клумбу с настурциями, на которой стояли клетки с попугаями. Клетки и цветы смягчили смертельный удар о брусчатку, а попугаи, вырвавшись на волю и находясь в состоянии острого психиатрического стресса, обоср.али его так могуче и так вонюче, что агента Плейшнеровича среди всех этих цветов, клеток и попугаев не могла унюхать ни одна служебно-розыскная собака группенфюрера Мюллеровича. После чего агент Плейшнерович благополучно пересёк пять границ и сейчас находится на нашей секретной базе в деревне Блюдово. Восстанавливает душевные и физические силы на целебном деревенском воздухе, а также с помощью умеренных доз алкоголя в разумных пределах не больше литра в день. Не больше! Вы поняли меня, товарищ Кукошкин-Непрорливайкин?
— Понял, товарищ генерал. Только я не Непроливайкин, а Штирлецушкин. Разрешите налить? То есть, итить?
— Итить разрешаю. Налить – ни в коем случае. Потому что завтра вы вместе с агентом Плейшнеровичем срочно вылетаете для выполнения ответственейшего задания в столицу государства Непал – город Катманду. Всё понятно?
— До единой буковки. Разрешите вопрос. А что такое это «манду»?
— Отвечаю: это не то, о чём вы, агент Кукошкин-Стекляшкин, привычно подумали, а столица государства Непал.
— Непал куда?
— Не куда, в накой. Столица так называется. Всё понятно или по башке?
— По… Понятно. А что за задание?
— Его вам огласит агент Плейшнерович уже на борту самолёта. Который стратегический военно-грузовой сверхзвуковой бомбардировщик, на котором вы проследуете до аэродрома подскока. А с этого подскока вместе с Плейшнеровичем и Мюллеровичем поскОчите в эту самую не при детях будем сказать. Ферштеен зи, товарищ Кукошкин — Обдристашкин?
— Но пасаран! Только я не Обдристашкин! Я –Солдатушкин, бравы Ребятушкин! И заверяю вас как на партсобрании от всего нашего обречённого коллектива: враг не пройдёт! Гималаи станут свободными!

Иди, Гарька!

— Гарька! Сволочь! Закуси, гад! Тебе же сейчас речь произносить, а у тебя уже рожа до ушей! Куда ты опять наливаешь? Куда ты опять-то наливаешь? Отдай бутылку сейчас же, гад! Ну, погоди! Ну, я на тебе высплюсь! Ну, закончится этот сегодняшний торжественный вечер, уж я уж тогда уж… Я на тебе спляшу танец краковяк! С присядкою! Понял, гад?
Не, ну, ты в натуре Бельмондо! Совершенно всю наглость потерял! Это уже какой? Третий? Не ври, я сам видел, что ты уже пять стаканов оглоушил. Своими собственными глазами, ушами и головами. Ты меня слушаешь или нет? Вот я же тебе же говорю же, а ты же всё равно же! Наливаешь и наливаешь! Товарищ Котлетова, я вас очень попрошу: отберите у него бутылку! Почему не можете? Вы не стесняйтесь. Если стесняетесь, то смело плюньте ему прямо в рожу. Что? Слюней нет? А куда они… Ну и что, что он вас за сиськи щипает? Это ещё что за смехотворный повод, чтобы у него бутылку не отбирать! Что значит «сами отбирайте»? Вы же прекрасно видите, что я к нему через стол дотянуться не могу. Что мне блюдо с варёной селёдкой мешает. И сонм бутылок как забор. А вы, товарищ Котлетова, между прочим хочу вам напомнить, ещё и член месткома! А вы ему по рукам, по рукам! Что значит «не можете»? Так сами отцепитесь от бутылки, чтобы руки освободить! Почему я вас должен учить, как от рук отбиваться! В конце-то концов, у кого сиськи – у меня или у вас? Ну, так и отбивайтеся! Вы же член профкома, а не я!
Гарька! Тебе уже слово предоставили, иди немедленно за трибуну! Да оставь ты этот стакан и эти сиськи, что ты к ним приклеился! Что? Нет, никто их не утощит! Кому они нужны! Что? Какой Жабский? Хорошо, покараулю. Обещаю, что не отдам никому. Даже Жабскому. Хотя он уже и смотрит, и даже слюни у него начали выткать из ротика. Иди-иди. Доклади об успехах. Можно коротенько. Минут на сорок. И на, запей ситром. А то от тебя же таким духманом прёт – из десятого ряда слышно! Смотри, даже уже кого-то тошнит! Иди же, Гарька! Не позорься перед людями и самим Павлом Степановичем!

Гарька, Париж и асфальт

— Гарька, какой же ты всё-таки счастливый!
— Почему?
— А как же! В Париж ездил!
— Ага. Ездил.
— Понравилось?
— А то! Лувры там разные. Монмартры с мопассанами.
— Я не об этом. Как там в публичном доме-то?
— Что?
— В публичном, спрашиваю, как? Каков разброс расценок?
— Не понимаю. Какой публичный дом? Какие расценки?
— Это я не понимаю. Ты в Париж ездил?
— Ездил.
— Ну! А я о чём говорю!
— О чём?
— О парижском публичном доме.
— Опять не понимаю.
— Хорошо. Если ты такой наглухо бестолковый, гоню открытым текстом: ты в Париже в публичном доме был?
— Зачем?
— Как это «зачем»? Что за глупый вопрос. Ты ж в Париж ездил!
— Ну? И чего?
— А там – публичные дома.
— Не только. Говорю же: лувры с монмартрами. Мопассаны с монплезирами. Башня эта…
— Да на хрен все эти башни сдалися и облокотилися! Я тебя про публичный дом спрашиваю. Там, небось, хорошо!
— Не знаю.
— Что значит «не знаю»?
— Это значит, что я там не был.
— Как это?
— Так это. Не был – и всё.
— Я чего-то не пойму… Ты в Париж ездил?
— Ездил.
— А в публичном доме не был?
— Не был.
— А тогда накой же ты туда ездил?
— Уж представь себе, совсем не для того, чтобы посетить публичный дом.
— Да? А для чего же? Для монманртров этих, с монпансье?
— Представь себе! Именно так! Для монмартров и мопассанов! А башню Эйфелевой зовут. Вспомнил!
— Да-а-а-а-…. А я всё маме не верил…
— При чём тут твоя мама?
— А она мне говорила, что тебя в детстве восемь раз головой об асфальт роняли. Я не верил. Теперь верю. Точно роняли. И не восемь раз, а восемьдесят. И прямо тыковкой.

Родственничек

— Дядя Сява! Это я, племянник ваш, Гаря! Дядя Сява, а можно я к вам в гости приеду?
— О чём речь, Гаря! Конечно!
— Я надолго.
— Пожалуйста! Хоть на неделю!
— Побольше. Лет на пять. Может, восемь.
— На сколько?
— А может, на все десять.
— Хм…
— Я вас не стесню, не бойтесь. И в быту я очень непривередлив. Помните, как Шерлок Холм говорил: « Чего мне надо-то? Самую скромность – чистый воротничок, кусок курицы и сигаретку.». Я недалеко от него ушёл. Мне надо на день-то всего тарелку супа (желательно со свининой), яишиню из трёх яиц, кусок сала, сковородку картошки, салат из овощей или крабов, антрекот или отбивную, стакана три компота. Ну, и , конечно, батон с буханкою. И конечно, сто пятьдесят.
— Чего сто пятьдесят?
— Водочки моей любименькой. Чего ж ещё!
— А…
— Вот я и говорю: мелочь. Вы даже и не заметите!
— Чего не замечу? Сто пятьдесят?
— А вы, дядя Сява, юморист! Если двести нальёте, то так уж и быть, не откажусь. ВЫ же мне дядя, а не какой-нибудь хрен с горы! Родственник! А родственников надо что?
— Что?
— Что?
— Что? Посылать, что ли?
— Уважать надо родственников. Холить и лелеять. Как вы меня, мой дорогой и любимый дядя Сява!

Это Шульберт, товарищи!, или И так будет с каждым, кто…

(сценическая миниатюра по мотиву пьесы Константина Тренёва «Любовь Яровая»)

1920 год. Уездный городок эНск в предгорьях Урала. Красной Армией из города только что выбиты белые.
По переулку, нарочито сгорбившись и подняв воротник тужурки железнодорожного рабочего, быстро идёт человек. ОН часто оглядывается по сторонам. Взгляд его одновременно и жалок, и пронзителен. В нём явственно читается тоскливый вопрос: и накой всё это мне?

Голос за кадром (радостно-возбуждённо): Гарька! Это ты? Вот те раз – керогаз! Разве ты не убежал вместе со своими по классу?
Человек с в тужурке (опешивши, но стараясь придать разговору спокойный тон): Вы ошибаетесь, товарищ. Я – слесарь паровозного депо Ениват Сюсюкин. Имею соответствующий мандат.
Голос (с нотками сомнения и недоверия): Да? А ведь похож! Чертовски похож! И мандат уже себе ссобачил? Ну, деляга! Прям Качалин, едрёна кочерыжка!
Человек в тужурке (стараясь, чтобы голос его был и строгим, и, одновременно, доброжелательным): Я не понимаю вас, товарищ. Дайте дорогу. Меня ждут мои верные товарищи, деповские рабочие. У нас сейчас должно состояться торжественное собрание по поводу радостного освобождения раскрепощённого труда. И вообще.
Голос (ехидно): Состоится. Но без тебя. (орёт) Патруль!
Человек в тужурке: Что вы делаете, товарищ… Остановите мгновенье!
Голос (не слушая его): Товарищи красные армейцы! Сюда! Здеся он! Это я его узнал! Я!

Подбегают три красноармейца. Один – с винтовкой и алым бантом на груди. Другой – с пулемётом и алым бантом на спине. Третий – с куском сала и солёным огурцом в крепких мозолистых руках.

Голос (приказывающее): Арестуйте его, товарищи!
Первый красноармеец, который с винтовкой: Кого?
Голос (вытягивает палец по направлению): Вот этого!
Второй, который с пулемётом: За что?
Голос (тоном, не терпящим возражения. И вообще) За надо!
Третий, запихивая в рот сало и подталкивая его огурцом: Так это же железнодорожный рабочий, товарищ Ениват Сюсюкин. У него – мандат!
Голос (торжественно, с чувством справедливого возмездия): Вы ошибаетесь, товарищи! Он только прикидывается товарищем Сюсюкиным. А на самом деле это штабс-капитан колчаковской контрразведки, палач и садист, барон Гаррий Бонифатьевич Шульберт!
У третьего красноармейца от изумления и восхищения выпадают изо рта сало, огурец, язык и вставной зуб: Шульберт? Тот самый? Неслыханный мучитель рабочих и крестьян? А также трудовой интеллигенции?
Голос (утвердительно): Да! Это тот самый!
Второй красноармеец (торжествующе): Вот ты и попался, шкура! Сейчас ты сам испытаешь на себе всю мощь и неотвратимость!
Первый красноармеец ничего не говорит. Он размахивается винтовкой и с размаху втыкает штык прямо в пузо Шульберту. Из пуза течёт кровь. Шульберт удивлённо, словно не веря происходящему, округляет глаза, потом бледнеет, пускает слюни (они у него почему-то жёлтого цвета), смешно дрыгает ножками и подыхает в страшных мучениях.
Голос (торжествующе): И так будет с каждым, кто не верит в торжество победы нерушимого союза рабочего класса и трудового крестьянства! Смерть таким поганым собакам! Вперёд к победе коммунизма, товарищи!
За сценой раздаётся яростное пение «Интернационала». Все встают. Занавес.

Про патриота Кукунькина (миниатюра)

Есть профессия «токарь», есть профессия «пекарь», есть профессия «лекарь». Писатель Кукунькин был профессиональным патриотом. Он обожал любить Родину. И обожал говорить о своей любви. Он говорил о ней каждый день, на дню по несколько раз, знакомым и незнакомым, на пленумах, форумах, конференциях, творческих встречах и у пивных ларьков, на улице и в распивочных, а ночью – в кровати, супруге Дусе. И от страха, что ему не поверят (даже Дуся), глаза у него становились квадратными, на лбу выступал холодный пот, а могучий подбородок пробивала мелкая нервная дрожь. Редакторы литературных изданий знали о таком отчаянном кукуньковском патриотизме, поэтому обуянные страхом, что вышестоящее начальство может их неправильно понять, печатали его сочинения без редактур и возражений. Вышестоящее начальство кукуньковские тексты, конечно, не читало (больно надо читать такое г..но!), но всё же слышало, что есть в среде творческой интеллигенции такое чудо патриотическое, писатель Кукунькин, и в душе смеялось, но на людях одобрительно кивало и благосклонно хрюкало. Кукунькин принимал это хрюканье за чистую монету, поэтому распалялся ещё больше, доходя в демонстрации своего патриотизма до исступления и даже экстаза.

Во время одной из таких демонстраций он вдруг схватился за сердце, охнул, крякнул и упал. Подбежавшие сразу поняли: всё, трендец. Отвоевался. Потеряли мы пламенного патриота Кукунькина.

Похоронили его со всеми ему полагавшимися патриотическими почестями (даже солдат привезли, которые стрельнули в воздух) на главной аллее местного кладбища. Говорили очень пафосные патриотические речи, клялись в вечной памяти… Потом поехали в кафе, помянули и разбежались по свои делам. Книги его и раньше-то никто не читал, а теперь и подавно… Родственники было разлетелись с предложением устраивать ежегодный патриотический творческий фестиваль имени Кукунькина, но городская администрация сказала, что на такое мероприятие у города нет денег. Если родственники хотят фестивалить на свои собственные, то пожалуйста, хоть каждый день. Родственники тратиться не захотели (они, наоборот, рассчитывали погреть руки на городском бюджете), поэтому обиделись и даже грозились написать куда надо про отсутствие уважения к пламенному, безвременно усопшему патриоту. Администрация не испугалась, скучно сказал «ну-ну…» — и на этом так толком и не разгоревшийся конфликт благополучно завершился. Да, собственно, и всё завершилось. В смысле, вся память о пламенном патриоте. И сейчас только детишки, которых родители на Пасху берут с собой на кладбище, протягивают свои детские ручонки к скульптуре и спрашивают: «А это кто?». Родители не знаю кто, поэтому подходят ближе и читают бронзовые, пока что не украденные любителями цветных металлов большие буквы – КУКУНЬКИН. И под ними – буквы поменьше: «Патриот». Кукунькин какой-то, говорят они детишкам и торопятся дальше, к могилам своих родственников.

Постскриптум. Когда я показал этот текст одному своему знакомому, он сказал «ты чего?» — и повертел пальцем у виска. В смысле, в тюрьму захотел? Я в тюрьму не хочу, поэтом заявляю громко, гласно, ясно и бесповоротно: слава, слава так рано ушедшему от нас патриоту и писателю, товарищу Кукунькину! И пусть его книги сейчас и задаром никому не нужны, но – я уверен! – их будут читать потомки! Кукуньковские или чьи, уточнить не могу. Да и кому они, эти кукуньковские шедевры, на… В общем, всё. Занавес. А то и на самом деле до тюрьмы договорюсь.

Кворум по повестке (миниатюра)

Разговор на заседании факультетского комитета комсомола с самого начала обещал был решительным, а суждения – категоричными.
— Конечно! – кипятился Гарька. – Вы всегда не при чём! Всегда в шоколаде!
— Ну, понеслось г.вно по трубам.., — скривился Васька Зуев.
— Василий! – задохнулась от возмущения Зина Кругляшкина. – Что за выражения! Ты же член комитета! И ты, между прочим, на заседании, а не в своей любимой пивной!
Васька посмотрел на неё многозначительно, вытянул вперёд губы, изображая поцелуй. Зина смутилась. Хотя она уже три года была членом ревизионной комиссии, но всё ещё оставалась невинной девушкой. Девичество её и не портило, и было к лицу. Сейчас лицо было решительным: на сегодняшнем заседании бюро комитета комсомола Зина решила-таки дать бой хамству и паскудству.
Но Васька её не понял. Больше того: не осознал. И полез щипаться. И даже больше.
— Ручонки свои шаловливые убрал от меня! – громко возмутилась Зина.
— «Я буду ждать тебя сегодня в полночь у фонтана!» — пропел этот неисправимый ловелас и опять вытянул губы. Зина фыркнула. В полночь она привыкла спать. Или в крайнем случае, читать «Анжелику». Какие же были рыцари, вздыхала она. Не то, что этот Васька. Чуть оплошаешь, чуть расслабишься – а он уже тут как тут. И опомниться не успеешь, как. А потом воспитывай одна. Уж сколько случаев среди нас, комсомолок пламенных!

Бюро комитета шло своим чередом. Куда шло и зачем – никто не знал. Но шло. А чего ему не идти, если оно – бюро! И главное, что сегодня, наконец, собрался кворум по повестке!
-… а в Париже театр есть – «Мулен Руж»! – рассказывал вроде бы всем здесь собравшимся, а вроде одному Петюне Малахову Славка Колокольников. – Там девки без лифчиков пляшут. Все! Представляете?
— А чего это они? – недоверчиво протянул Петюня.
— Ничего! – весело откликнулся Славка. – Так надо! Это называется – стриптиз!
— Везёт же людям.., — вздохнул Мишка Таблеткин, но объяснить в чём же их везение не успел: председательствующий на сегодняшней бюро (бюре?) Толя Круглов по кличке Сюсик, потому что был похож на известного персонажа артиста Вестника из кинокомедии «Трембита», требовательно постучал карандашом по графину.
— Может, всё-таки делом займёмся? – строго сдвинув белесые брови, спросил он и посмотрел почему-то не на Славку, а на Ваську. Хотя что значит «почему-то»? Не почему-то, а по совершенно понятной причине: Васькин отец работал токарем на «Серпе и молоте», а славкин – в МИДе, старшим референтом. Отсюда и понятно, на кого было безопаснее сдвигать брови. Это сдвигание должно было – по идее — означать решительность и принципиальность, записанные в Уставе молодого строителя коммунизма, и Толя был признанным мастером демонстрирования этих самых решительности и принципиальности. Это мастерство возвышало его и в собственных глазах и в глазах его товарищей – активных комсомольцев. Мнение неактивных его не интересовало. Толя уже давно (ещё со школы) и твёрдо решил делать карьеру сначала по комсомольской, а потом – по партийной линии. И на первой, и особенно на второй, умение себя демонстрировать было непременным условием продвижения наверх.

Васька обиженно запыхтел. Он, может, тоже бы хотел полезть по вышеназванным линиям, но у него не было ни принципиальности, ни решимости, ни надлежащего по должности папы. Не обладал он этими замечательными качествами (особенно третьим). И вообще (а может, поэтому), он был легкомысленный и ленивый. И бабьи сиськи ему нравились гораздо больше международного положения. Такой вот это был совершенно поверхностей, морально разлагавшийся и в чём-то уже успешно разложившийся тип.

— Зинк, я к тебе в общагу сегодня приду, — то ли пригрозил, то ли пошутил, то ли просто констатировал он.
— С ночёвкой.
— Ага, — тут же поджала губы Зина. – Разбежался. Сначала заявление.
Повторяю: она была приличной девушкой. Даже очень приличной.
— Какое заявление? – притворно испугался Васька. Он прекрасно понимал какое заявление Зинка имела а виду.
— В ЗАГС – не купилась она на такой дешёвый трюк.
— Ну, Зин.., — начал он канючить, и опять притворно. – А нельзя без заявления-то?
— Нельзя, — решительно пресекла она его малодушие. – Мне мама не велит. И папа.
— А мы им не скажем…
— И даже не проси.
-… а наши комсомольцы даже не знают основных пунктов Устава молодого строителя коммунизма! – с благородным пафосом произнёс Толя Круглов и поправил на груди шикарный галстук (такие продавались только в «Берёзке» и стоили десять чеков).

Заседание комитета комсомола шло своим чередом, и лишь один комсомолец не принимал в нём никакого активного участия. Это был Сеня Малахаев, ответственный за военно-патриотическую подготовку начальных курсов. Дело в том, что перед заседанием Сеня позволил себе расслабиться. Сиречь – забежать в распивочное заведение с легкомысленным названием «Василёк» и употребить там две кружки пива плюс «прицеп» в виде ста пятидесяти граммов под бутерброд с селёдкой. И сейчас он крепко и радостно спал, прислонившись к шкафу с текущей отчётностью, и снилось ему большое и светлое СЧАСТЬЕ… .

Жизнь только начинается! (рассказ)

Меня вчера директор вызвал. Здравствуй, говорит, Ваня! Не желаешь ли поутрянке освежиться стаканом кефира? Или лучше сразу остограммиться? Благодарю покорно, отвечаю так же вежливо, а сам моментально начинаю соображать: и кто же это меня ему так оперативно заложил? Ведь когда два мешка комбикорма утаскивал с фермы под покровом ночи, никого ж рядом не было! Я проверял!
Не об том размышляешь, Ваня, сказал директор ласково. Хрен с ним, с комбикормом! Я вот о чём тебя хочу со всей серьёзностью спросить: не желаешь ли ты вступить в нашу партию, которая единственная справедливая и неустанно заботится о жизни, здоровье и процветании всех граждан нашей великой страны? В том числе и о тебе, Ваня!

У меня от такого неожиданного предложения подмышки тут же вспотели и. вспотемши, зачесались.
— За что? – спрашиваю. – Поимейте совесть, Аким Дормидонтыч! Сами же предлагали меня на Доску Почёта во всей красе!
— Я тебя спрашиваю не «за что», а «не желаешь ли»? – мягко поправил меня этот тайный иезуит, противник насилия в быте. – Ась? Тогда и про комбикорм забудем, и про якобы падшую, а потому списанную корову, из которой потом кое-кто, не будем уточнять конкретности имён, отчеств и фамилий, делал шашлык, и не один раз. Ну, что? Желаешь в нашу совершенно справедливую партию со всей твоей открытой пролетарской душой или мне бумагу прокурорскому работнику писать?
— Конечно, желаю! — тут же расцвёл я в совершенно искренней улыбке. – Да об чём речь! Партия – наш рулевой! Я и партия едины! Да я ж без партии – ни в пи.., ни в Красную Армию!
— А вот это лишнее. – построжал он лицом, — Лозунговщина и митинговщина – не наш метод. Скромнее надо быть. Ваня. И ближе к народным массам. Пиши заявление, герой труда!

Домой я возвращался, испытывая в грудях небывалый душевный подъём. Ещё бы: в партию записался! Раньше в её только директоров и чиновников принимали, а сейчас, вишь ты, и мы, сельскохозяйственные труженики, понадобились.. Простые, можно сказать, как три копейки, люди труда! Эх, не забыть зайтить в магазин за поллитрою!

Пришёл домой, делюсь такой небывалой радостью с окружающими. Люсь, говорю, собирай на стол! Гулять будем от такой ошеломительной неожиданности!
И смотрю: сват прётся. Жалом своим алкоголистическим по сторонам поводил, тут же всё понял, всё осознал и тут же расцвёл в плотоядной улыбке. О, говорит, это я очень даже вовремя зашёл. И сразу за стол усаживается. Нет, вы не подумайте, что он – чрезмерный нахал. Просто он пожрать любит. А уж выпить на халяву энергичнее молодца во всей нашей округе не найдёшь-не отыщешь!

А у меня, говорит, Вань, тоже большое и радостное событие. Меня, говорит, в партию приглашают. Сам Аким Дормидонтыч, хороший человек!
Я от такого его неожиданного заявления аж взмок – и опятьв подмышках. Вот, думаю, какой неожиданный апофейёз! Вот подвалило так подвалило! Это мы с этим барбосом чего же – вместе теперь партейными будем? Запросто сможем, не сходя с трибуны, кворумы с консенсусами собирать? Какое же нам, едрить-разъедрить, великое доверие оказано нашим ничего не понимающим народом!
Только сват, ехидный чёрт, развеял эти мои радужные мысли. Они нас, сказал, чего в эту свою партию-то загонять взялись? А потому, что она, партия-то ихняя, вскорости обещает коньки отбросить и ласты склеить. Не нужна она более правящим верхам из-за своей полнейшей бесполезности и смехотворности, вызываемой в трудящихся массах. Вот они и решили её трудовым классом укрепить-разбавить. То есть, нами с тобой, Ваня!

Сказал он так и начал селёдку кушать. Он очень селёдку любит. В одну свою ненасытную едальницу запросто может целую рыбину уговорить – и даже без хлеба. Но желательно под стопарь.

А мне от этих его откровений что-то очень грустно сделалось. Взял я тогда открытую бутылку и вылил её прямо на голову ничего не подозревавшего, жруще-жующего свата. Чтобы знал, мерзавец, что селёдку и другие покушать уважают. Не всё же в одно хайло всё её селёдочное тело запихивать.

В общем, подрались мы с ним, как всегда, весело. С исполнением матерных слов и задорных криков. Я, конечно, победил. Сват-то, он что? Он учётчиком работает. Должность практически интеллигентская, физически не утомительная. Поэтому росту мышц у него нет и быть не может. А я тружусь в скотоводческой бригаде. Мы с-под коров ихнее хавно вычищаем. Совковыми лопатами. А для это нужна физическая сила. Опять же молоко халявное. Чего и не испить в процессе трудового потения и кряхтения! Так что навещал я ему лещей с карасями. Он соплями своими утёрся и к себе домой побежал, раны зализывать и на меня стучать. Это ведь он про комбикорм-то Дормидонтычу шепнул! Точно он! Больше некому!

А я на следующее утро к директору пришёл и говорю: Аким Дормидонтыч! А ну тя на хрен с этой своей партией! Я вам не какой-нибудь, а практически и относительно честный труженик! И вообще!
Думал, он чехвостить меня станет. А он – наоборот. Прямо-таки расцвёл на глазах.
Правильно, говорит, мыслишь, Ваня! Стратегически и тактически! А насчёт партии… Будем считать, что я пошутил! Я и сам из её выхожу, потому что она, оказывается, никакая не за расцвет нашей загнивающей демократии, а за… И директор повертел в воздухе растопыренными пальцами. В общем, понятно. Не дети. Сами спереть ничего не упустим.

Надо в другую партию вступать, более прогрессивную, сказал Дормидонтыч и даже выжал из своего глаза скупую мужскую слезу. В партию, которая уж точно справедливая и единственно за расцвет трудящих масс! И в которой, может быть, даже никто не ворует! И он глаз платочком промокнул. Чтобы не капало.
Вот тогда и поговорим, Ваня, и насчёт твоего в её вступления и украденного тобою комбикорма, продолжил этот убеждённый партократ. Так что не грусти, Ваня! Жизнь только начинается!

Качели (рассказ)

Эпиграф:
— В юном месяце апреле
В старом парке тает снег
И веселые качели
Начинают свой разбег
Позабыто все на свете
Сердце замерло в груди
Только небо только ветер
Только радость впереди —
( Песня «Крылатые качели». Стихи Ю. Энтина, музыка Е. Крылатова. Исполняют все кому не лень.)

— Ты бы хоть книжку какую почитал, — сказала мать.
— Уж и так читаю, читаю.., — поморщился Колька. Поднялся с дивана, с хрустом потянулся.
— Пойду пройдусь.
— Кольк! – предупреждающе повысила голос мать.
— Да нету у меня денег, нету! – и Колька вывернул карманы штанов.
— Убедилась?
— Свинья грязи… Завтра на работу!
Колька опять поморщился. И чего он так часто морщится? Недавно по телевизору один умник в белом халате предупредил: у тех, кто часто морщится, развивается хроническое расстройство стула. Если проще, с толчка слезать не будешь. Он умный, этот в белом халате. Может, даже санитаром работает. В психиатрической лечебнице для безнадёжных больных.

В сквере Колька увидел Пашку. Пашка сидел на качелях и задумчиво смотрел на голубей, которые важно ходили по асфальту. Голуби были жирными и энергичными, Пашка – худым и тоскливым. Пашкина тоскливость не являлась выражением эмоции. Она была типичной для его физиономии. Он с нею родился.
— Привет, — сказал Колька и сел на качели рядом с Пашкой.
— Привет, — ответил Пашка. — Твари.
— Кто?
— Голуби.
Колька посмотрел на голубей. Ничего необычного в их поведении не обнаружил. Голуби как голуби. Птицы мира на планете Земля.
— Самая противная птица, — пояснил Пашка. – Если одного ранят, другие его тут же клевать начинают.
— Зачем?
— Чтобы добить.
— А другие птицы друг дружку не клюют?
— Не-а. Только голуби.
— Прям как люди, — сказал Колька.
Пашка кивнул: ага. У нас научились. Или мы у них. Теперь уже без разницы. Раненого – добей. Закон джунглей.
На улице было пустынно. По шоссе прокатила машина с жёлтой цистерной. На цистерне крупными синими буквами было написано «МОЛОКО». Колька посмотрел на цистерну и почувствовал желание выпить пива. Может, даже пару кружек. Только чтобы холодного. И с отстоянной пеной.
— Ты где сейчас? – спросил он Пашку, раскачиваясь.
— На хлеборезке.
— Кем?
— Начальником, — хмыкнул Пашка. – Хлеборезчиком, кем…
И рассказал, что устроился туда две недели назад. Хлеборезка была при пекарне, пекарня была у пристани, хозяин пекарни – абрек. График: двенадцать, с восьми до двадцати, через сутки. Смена – восемьсот.
— Долларов? – подначил Колька.
— Гульденов, — охотно согласился Пашка. – С фунтами и стерлингами.
Помолчали. Радио на столбе прокашлялось и исполнило песню про качели. Колька поднял голову. Радио было высоко, но кирпичом его достать можно было запросто.
-Ножик свой или там дают? – спросил он.
— Какой ножик? – не понял Пашка.
— Каким хлеб резать.
— Дурак, что ль.., — хмыкнул Пашка. – Там машина есть, специальная. В одну дырку батон засовываешь – из другой он уже порезанным вылезает.
— Класс! – восхитился Колька. – А как насчёт сп…дить?
— Не, — мотнул Пашка головой. – Абрек зырит. Засечёт – сразу на улицу.
— Дикий капитализм, — понимающе кивнул Колька. – Человек человеку – свинья.
— Скорей бы Новый Год! – вздохнул то ли мечтательно, то ли завистливо Пашка. В середине декабря уже четыре года он устраивался в контору добрых услуг (Колька называл их « ритуальными») разъездным Дедом Морозом. Вместе со Снегурочкой ездил по адресам и поздравлял ребятишек. Работа была весёлой и совершенно необременительной, но осложнялась тем, что в каждом адресе Пашке наливали, а он, как человек чуткий и отзывчивый, не находил в себе душевных сил отказаться. В результате уже на второй день работы конторское начальство указывало ему на дверь. В смысле, пошёл отсюда, пьянь. И больше не приходи никогда! Сволочь такая.
Странно, но даже эта мимолётная работа (чего там! Один день! От силы два!) оставляла в пашкиной душе глубокие эмоциональные воспоминания. Ему очень нравилась роль Деда Мороза. Чтобы все вокруг него пели, плясали и наливали ему совершенно бесплатно. Такое внимание – пусть и раз в году – укрепляло его в собственных глазах и собственном же мнении.
— До Нового Года ещё глазищи вылупишь, — вернул его к суровой действительности колькин голос. – И вообще, я удивляюсь: как это тебя берут на такую весёлую должность с такой вечно кислой мордой? Как от тебя дети не плачут?
Пашка сразу поскучнел. Праздник растаял, не успев начаться.
— На свою посмотри! – сказал он с вызовом. – И вообще, я детям нравлюсь.
— Лучше бы ты бабам нравился, — услышал в ответ совершенно справедливое. – А то сидишь здесь на этих дурацких качелях, как…
Как кто Колька уточнять не стал – да и нужно ли? Сидишь – и сиди! Как этот самый… Про которого все уже давным-давно всё распрекрасно поняли…

Опять посидели, опять помолчали.
— Ты-то как? – сменил тему Пашка.
— А-а-а, — и Колька махнул рукой. – Слесарю в шараш-монтаже.
— Платят?
— Двадцатник.
— Калым?
— Хрен наны. Бригадир зырит. Собака.
— Да-а-а… Работа-работа, упади на Федота… За что боролись…
— Ты, что ль, боролся-то? – ехидно скривился Колька. Он очень не любил таких вот… философских самобичеваний. Они его душевно напрягали.
— Я не при чём, — согласился Пашка. – Так отец говорит.
— Всё квасит?
— Ага. Щас потише. Печёнка болит. В поликлинику на прошлой неделе ходил, ему рецепты выписали. Зашёл в аптеку. Там посчитали – тыща шестьсот.
— Чего тыща шестьсот?
— Гульденов, чего… Таблетки столько стоят. Двадцать штук. Он плюнул и пошёл в лавку за бутылкой. Лечитесь, говорит, сами за такие деньги.
— Дикий капитализм, — повторил Колька. – Кто был ничем, тот станет всем. И всем всё по хрену.
— Человек человеку волк, — согласился Пашка. – Голуби ещё эти тварьские расходились…
Он нагнулся, поднял с земли обломок кирпича. Голуби сообразили, что сейчас им может быть кисло, поэтому сразу поднялись вверх всей своей дружной стаей. Голубь – птица умная. Гораздо умнее петуха.
— По пивку? – предложил Колька.
— Богатый? — хмыкнул Пашка.
— У Машки займём. До получки. А?
— Думаешь?
— А чего думать-то? – и Колька весело хлопнул приятеля по плечу.
— Пусть думает трактор. Он – железный. А нам и без дум не дует… Пошли! Хрен ли киснуть на этих качелях…