… и булки в стонах сладострастья! (миниатюры в диалогах из сборника «О Гаррии Бонифатьевиче, великом и ужасном»)

…и булки в стонах сладострастья (сцены из старинной жизни)

Эпиграф:
— Ничто, однако ж, не показывало, чтобы между графом и Наденькою существовали особенные отношения. Он был одинаково любезен и с матерью и с дочерью, не искал случая говорить с одной Наденькой, не бежал за нею в сад, глядел на неё точно так же, как и на мать. Её свободное обращение с ним и прогулки верхом объяснялись, с её стороны, дикостью и неровностью характера, наивностью, может быть ещё недостатком воспитания, незнанием условий света; со стороны матери – слабостью и недальновидностью. —
(И.А. Гончаров, «Обыкновенная история»)

— Гаррий, сын мой! Идите обедать! Марфутка, неси же живее супницу и трюфеля!
— Маман, я сегодня обедать не буду. Только, пожалуй, изопью стакан простокваши и скушаю вот этот марципан.
— Что случилось, сын мой Гаррий? На вас лица нет!
— Меня сегодня ждёт Нюшенька Альбомова, дочь коллежского асессора Фрола Лукича Альбомова. Мы договорились сначала поиграть с ней в четыре руки на клавесине, потом исполнить на два голоса романс «Не искушай меня без нУжды» на музыку господина Глинки (чудо как хороша!) и слова господина Баратынского (чудо как хороши!), а потом уединиться в тенистой беседке у пруда, где я в уединении пошипаю её за сиськи.
— Кого?
— Нюшку, кого же ещё! Не беседку же!
— Фи, Гаррий! «Нюшка», «сиськи»… Что за выражения, шарман! Вы же, сын мой, не на псарне и не в конюшне!
— Маман, вы опять забыли, что я – вольтерьянец, нигилист и сторонник идей. А мы, нигилисты, привыкли выражаться конкретно. Сиськи так сиськи, окорока так окорока, булки так булки.
— Булки?
— Да. Так мы, нигилисты-анатомисты, называем игодицы жопные. «Булки» это элегантно и практично. Навевают аллегории и ассоциации.
— Гаррий, сын мой, прекратите немедленно! Вы что, хотите испортить мне аппетит перед блюманажем?
— Ни в коем случае, маман! Ах, как прекрасно здесь, под сенью этих старых лип! Как это у поэта: «Еще светло перед окном, В разрывы облак солнце блещет, И воробей своим крылом, В песке купаяся, трепещет.». Великолепно! Я – неисправимый поклонник высокого поэтического штиля! Баратынского там, Добужинского, Пенсильванского, Эльтон-Сумарокова… Но, увы, мне пора! Видите, маман, за разговором я даже простокваши не испил! Даже марципану не надкусил!

(через два часа)

— Гаррий! Сын мой! Почему вы так быстро вернулись? И почему у вас такой глубоко печальный вид? Ах, Гаррий, говорите быстрее! Своим загадочным молчанием вы рвёте моё материнское сердце!
— Произошло крушение всех моих надежд, маман. Я приехал к Альбомовым, и тут выяснилось, что клавесин у них раздавила копытом лошадь, а Нюшеньку увёл в беседку граф Лампедузов-Альпеншток. Увёл вместе с её сиськами, окороками, булками и романсом на музыку господина Глинки и слова господина Баратынского. Как сказал бы поэт, «А уж от неба до земли, Качаясь, движется завеса, И будто в золотой пыли Стоит за ней опушка леса.». Я побежал было их догонять, выбежал на живописный взгорок и вдруг услышал, как из беседки, скрытой от меня всего лишь зарослями рододендрона, резеды и акации с гроздьями с пушистыми, начали раздаваться сладострастные стоны неги и любви. А ведь предупреждал меня любезный мой дядюшка Павел Аркадьевич: не верь, племянник, курсисткам, артисткам и профурсеткам! О, как он был прав! О, как он меня предупреждал! О, какой же он собака!
— Кто? Павел Аркадьевич?
— Граф Лампедузов-Альпеншток! Старая, мерзкая, похотливая свинья! Гнусный развратник! В англицком клубе мне не раз говорили, что он пропускает ни одной смазливой модистки! И вот вам наглядное подтверждение! А Нюшенька-то, Нюшенька! Казалась светочью в окошке, раем в шалаше, а оказалась гнусной и такой же похотливою бл.дью! Да чтоб она задавилась в этой бл.дской беседке со своими сиськами, булками, графом и романсом на слова господина Глинки и музыку господина Баратынского!
— Да, сын мой Гаррий. Какая афронтация! Как я тебя понимаю. Но не нужно трагедий! Если у тебя ещё не остыло стремление к любви благоуханья, то можешь пощипать нашу Марфутку.
— Да? (задумывается). А что? Это пожалуй может быть почище «Фауста» Гёте… (зычно кричит) Марфутка! А ну-ка подь суды, чаровница-проказница! И брось ты на хрен этот самовар, когда начинают петь ангелы возвышенных желаний!

Здравствуй, дядя Катманду!

— Здравия желаю, товарищ генерал! Докладывает агент Гаррий Бонифатьевич Кукошкин-Штирлецушкин. Ваше задание выполнено: командный пункт противника уничтожен до камня на камне! Вместе с ним взорваны, затоплены, погублены и закопаны в совершенно неизвестном направлении водокачка, баня, прачечная и публичный дом для господ офицеров. К сожалению, не обошлось без потерь. Лютой смертию погиб агент Плейшнерович. Я был вынужден выбросить его из окна тридцать третьего этажа, когда он начал кричать «Русские идут!». Судя по его окончательно обезумевшим глазам и бурному выделению слюней, у агента Плейшнеровича не выдержали нервы. Что ж поделаешь. Такова суровая правда будней разведчика. Ходатайствую о награждении его Большой Железной Медалью. Или даже Орденом. К сожалении., совершенно посмертно.
-… хочу вас успокоить Гаррий Бонифатьевич: он не погиб. Упал на клумбу с настурциями, на которой стояли клетки с попугаями. Клетки и цветы смягчили смертельный удар о брусчатку, а попугаи, вырвавшись на волю и находясь в состоянии острого психиатрического стресса, обоср.али его так могуче и так вонюче, что агента Плейшнеровича среди всех этих цветов, клеток и попугаев не могла унюхать ни одна служебно-розыскная собака группенфюрера Мюллеровича. После чего агент Плейшнерович благополучно пересёк пять границ и сейчас находится на нашей секретной базе в деревне Блюдово. Восстанавливает душевные и физические силы на целебном деревенском воздухе, а также с помощью умеренных доз алкоголя в разумных пределах не больше литра в день. Не больше! Вы поняли меня, товарищ Кукошкин-Непрорливайкин?
— Понял, товарищ генерал. Только я не Непроливайкин, а Штирлецушкин. Разрешите налить? То есть, итить?
— Итить разрешаю. Налить – ни в коем случае. Потому что завтра вы вместе с агентом Плейшнеровичем срочно вылетаете для выполнения ответственейшего задания в столицу государства Непал – город Катманду. Всё понятно?
— До единой буковки. Разрешите вопрос. А что такое это «манду»?
— Отвечаю: это не то, о чём вы, агент Кукошкин-Стекляшкин, привычно подумали, а столица государства Непал.
— Непал куда?
— Не куда, в накой. Столица так называется. Всё понятно или по башке?
— По… Понятно. А что за задание?
— Его вам огласит агент Плейшнерович уже на борту самолёта. Который стратегический военно-грузовой сверхзвуковой бомбардировщик, на котором вы проследуете до аэродрома подскока. А с этого подскока вместе с Плейшнеровичем и Мюллеровичем поскОчите в эту самую не при детях будем сказать. Ферштеен зи, товарищ Кукошкин — Обдристашкин?
— Но пасаран! Только я не Обдристашкин! Я –Солдатушкин, бравы Ребятушкин! И заверяю вас как на партсобрании от всего нашего обречённого коллектива: враг не пройдёт! Гималаи станут свободными!

Иди, Гарька!

— Гарька! Сволочь! Закуси, гад! Тебе же сейчас речь произносить, а у тебя уже рожа до ушей! Куда ты опять наливаешь? Куда ты опять-то наливаешь? Отдай бутылку сейчас же, гад! Ну, погоди! Ну, я на тебе высплюсь! Ну, закончится этот сегодняшний торжественный вечер, уж я уж тогда уж… Я на тебе спляшу танец краковяк! С присядкою! Понял, гад?
Не, ну, ты в натуре Бельмондо! Совершенно всю наглость потерял! Это уже какой? Третий? Не ври, я сам видел, что ты уже пять стаканов оглоушил. Своими собственными глазами, ушами и головами. Ты меня слушаешь или нет? Вот я же тебе же говорю же, а ты же всё равно же! Наливаешь и наливаешь! Товарищ Котлетова, я вас очень попрошу: отберите у него бутылку! Почему не можете? Вы не стесняйтесь. Если стесняетесь, то смело плюньте ему прямо в рожу. Что? Слюней нет? А куда они… Ну и что, что он вас за сиськи щипает? Это ещё что за смехотворный повод, чтобы у него бутылку не отбирать! Что значит «сами отбирайте»? Вы же прекрасно видите, что я к нему через стол дотянуться не могу. Что мне блюдо с варёной селёдкой мешает. И сонм бутылок как забор. А вы, товарищ Котлетова, между прочим хочу вам напомнить, ещё и член месткома! А вы ему по рукам, по рукам! Что значит «не можете»? Так сами отцепитесь от бутылки, чтобы руки освободить! Почему я вас должен учить, как от рук отбиваться! В конце-то концов, у кого сиськи – у меня или у вас? Ну, так и отбивайтеся! Вы же член профкома, а не я!
Гарька! Тебе уже слово предоставили, иди немедленно за трибуну! Да оставь ты этот стакан и эти сиськи, что ты к ним приклеился! Что? Нет, никто их не утощит! Кому они нужны! Что? Какой Жабский? Хорошо, покараулю. Обещаю, что не отдам никому. Даже Жабскому. Хотя он уже и смотрит, и даже слюни у него начали выткать из ротика. Иди-иди. Доклади об успехах. Можно коротенько. Минут на сорок. И на, запей ситром. А то от тебя же таким духманом прёт – из десятого ряда слышно! Смотри, даже уже кого-то тошнит! Иди же, Гарька! Не позорься перед людями и самим Павлом Степановичем!

Гарька, Париж и асфальт

— Гарька, какой же ты всё-таки счастливый!
— Почему?
— А как же! В Париж ездил!
— Ага. Ездил.
— Понравилось?
— А то! Лувры там разные. Монмартры с мопассанами.
— Я не об этом. Как там в публичном доме-то?
— Что?
— В публичном, спрашиваю, как? Каков разброс расценок?
— Не понимаю. Какой публичный дом? Какие расценки?
— Это я не понимаю. Ты в Париж ездил?
— Ездил.
— Ну! А я о чём говорю!
— О чём?
— О парижском публичном доме.
— Опять не понимаю.
— Хорошо. Если ты такой наглухо бестолковый, гоню открытым текстом: ты в Париже в публичном доме был?
— Зачем?
— Как это «зачем»? Что за глупый вопрос. Ты ж в Париж ездил!
— Ну? И чего?
— А там – публичные дома.
— Не только. Говорю же: лувры с монмартрами. Мопассаны с монплезирами. Башня эта…
— Да на хрен все эти башни сдалися и облокотилися! Я тебя про публичный дом спрашиваю. Там, небось, хорошо!
— Не знаю.
— Что значит «не знаю»?
— Это значит, что я там не был.
— Как это?
— Так это. Не был – и всё.
— Я чего-то не пойму… Ты в Париж ездил?
— Ездил.
— А в публичном доме не был?
— Не был.
— А тогда накой же ты туда ездил?
— Уж представь себе, совсем не для того, чтобы посетить публичный дом.
— Да? А для чего же? Для монманртров этих, с монпансье?
— Представь себе! Именно так! Для монмартров и мопассанов! А башню Эйфелевой зовут. Вспомнил!
— Да-а-а-а-…. А я всё маме не верил…
— При чём тут твоя мама?
— А она мне говорила, что тебя в детстве восемь раз головой об асфальт роняли. Я не верил. Теперь верю. Точно роняли. И не восемь раз, а восемьдесят. И прямо тыковкой.

Родственничек

— Дядя Сява! Это я, племянник ваш, Гаря! Дядя Сява, а можно я к вам в гости приеду?
— О чём речь, Гаря! Конечно!
— Я надолго.
— Пожалуйста! Хоть на неделю!
— Побольше. Лет на пять. Может, восемь.
— На сколько?
— А может, на все десять.
— Хм…
— Я вас не стесню, не бойтесь. И в быту я очень непривередлив. Помните, как Шерлок Холм говорил: « Чего мне надо-то? Самую скромность – чистый воротничок, кусок курицы и сигаретку.». Я недалеко от него ушёл. Мне надо на день-то всего тарелку супа (желательно со свининой), яишиню из трёх яиц, кусок сала, сковородку картошки, салат из овощей или крабов, антрекот или отбивную, стакана три компота. Ну, и , конечно, батон с буханкою. И конечно, сто пятьдесят.
— Чего сто пятьдесят?
— Водочки моей любименькой. Чего ж ещё!
— А…
— Вот я и говорю: мелочь. Вы даже и не заметите!
— Чего не замечу? Сто пятьдесят?
— А вы, дядя Сява, юморист! Если двести нальёте, то так уж и быть, не откажусь. ВЫ же мне дядя, а не какой-нибудь хрен с горы! Родственник! А родственников надо что?
— Что?
— Что?
— Что? Посылать, что ли?
— Уважать надо родственников. Холить и лелеять. Как вы меня, мой дорогой и любимый дядя Сява!

Это Шульберт, товарищи!, или И так будет с каждым, кто…

(сценическая миниатюра по мотиву пьесы Константина Тренёва «Любовь Яровая»)

1920 год. Уездный городок эНск в предгорьях Урала. Красной Армией из города только что выбиты белые.
По переулку, нарочито сгорбившись и подняв воротник тужурки железнодорожного рабочего, быстро идёт человек. ОН часто оглядывается по сторонам. Взгляд его одновременно и жалок, и пронзителен. В нём явственно читается тоскливый вопрос: и накой всё это мне?

Голос за кадром (радостно-возбуждённо): Гарька! Это ты? Вот те раз – керогаз! Разве ты не убежал вместе со своими по классу?
Человек с в тужурке (опешивши, но стараясь придать разговору спокойный тон): Вы ошибаетесь, товарищ. Я – слесарь паровозного депо Ениват Сюсюкин. Имею соответствующий мандат.
Голос (с нотками сомнения и недоверия): Да? А ведь похож! Чертовски похож! И мандат уже себе ссобачил? Ну, деляга! Прям Качалин, едрёна кочерыжка!
Человек в тужурке (стараясь, чтобы голос его был и строгим, и, одновременно, доброжелательным): Я не понимаю вас, товарищ. Дайте дорогу. Меня ждут мои верные товарищи, деповские рабочие. У нас сейчас должно состояться торжественное собрание по поводу радостного освобождения раскрепощённого труда. И вообще.
Голос (ехидно): Состоится. Но без тебя. (орёт) Патруль!
Человек в тужурке: Что вы делаете, товарищ… Остановите мгновенье!
Голос (не слушая его): Товарищи красные армейцы! Сюда! Здеся он! Это я его узнал! Я!

Подбегают три красноармейца. Один – с винтовкой и алым бантом на груди. Другой – с пулемётом и алым бантом на спине. Третий – с куском сала и солёным огурцом в крепких мозолистых руках.

Голос (приказывающее): Арестуйте его, товарищи!
Первый красноармеец, который с винтовкой: Кого?
Голос (вытягивает палец по направлению): Вот этого!
Второй, который с пулемётом: За что?
Голос (тоном, не терпящим возражения. И вообще) За надо!
Третий, запихивая в рот сало и подталкивая его огурцом: Так это же железнодорожный рабочий, товарищ Ениват Сюсюкин. У него – мандат!
Голос (торжественно, с чувством справедливого возмездия): Вы ошибаетесь, товарищи! Он только прикидывается товарищем Сюсюкиным. А на самом деле это штабс-капитан колчаковской контрразведки, палач и садист, барон Гаррий Бонифатьевич Шульберт!
У третьего красноармейца от изумления и восхищения выпадают изо рта сало, огурец, язык и вставной зуб: Шульберт? Тот самый? Неслыханный мучитель рабочих и крестьян? А также трудовой интеллигенции?
Голос (утвердительно): Да! Это тот самый!
Второй красноармеец (торжествующе): Вот ты и попался, шкура! Сейчас ты сам испытаешь на себе всю мощь и неотвратимость!
Первый красноармеец ничего не говорит. Он размахивается винтовкой и с размаху втыкает штык прямо в пузо Шульберту. Из пуза течёт кровь. Шульберт удивлённо, словно не веря происходящему, округляет глаза, потом бледнеет, пускает слюни (они у него почему-то жёлтого цвета), смешно дрыгает ножками и подыхает в страшных мучениях.
Голос (торжествующе): И так будет с каждым, кто не верит в торжество победы нерушимого союза рабочего класса и трудового крестьянства! Смерть таким поганым собакам! Вперёд к победе коммунизма, товарищи!
За сценой раздаётся яростное пение «Интернационала». Все встают. Занавес.

Про патриота Кукунькина (миниатюра)

Есть профессия «токарь», есть профессия «пекарь», есть профессия «лекарь». Писатель Кукунькин был профессиональным патриотом. Он обожал любить Родину. И обожал говорить о своей любви. Он говорил о ней каждый день, на дню по несколько раз, знакомым и незнакомым, на пленумах, форумах, конференциях, творческих встречах и у пивных ларьков, на улице и в распивочных, а ночью – в кровати, супруге Дусе. И от страха, что ему не поверят (даже Дуся), глаза у него становились квадратными, на лбу выступал холодный пот, а могучий подбородок пробивала мелкая нервная дрожь. Редакторы литературных изданий знали о таком отчаянном кукуньковском патриотизме, поэтому обуянные страхом, что вышестоящее начальство может их неправильно понять, печатали его сочинения без редактур и возражений. Вышестоящее начальство кукуньковские тексты, конечно, не читало (больно надо читать такое г..но!), но всё же слышало, что есть в среде творческой интеллигенции такое чудо патриотическое, писатель Кукунькин, и в душе смеялось, но на людях одобрительно кивало и благосклонно хрюкало. Кукунькин принимал это хрюканье за чистую монету, поэтому распалялся ещё больше, доходя в демонстрации своего патриотизма до исступления и даже экстаза.

Во время одной из таких демонстраций он вдруг схватился за сердце, охнул, крякнул и упал. Подбежавшие сразу поняли: всё, трендец. Отвоевался. Потеряли мы пламенного патриота Кукунькина.

Похоронили его со всеми ему полагавшимися патриотическими почестями (даже солдат привезли, которые стрельнули в воздух) на главной аллее местного кладбища. Говорили очень пафосные патриотические речи, клялись в вечной памяти… Потом поехали в кафе, помянули и разбежались по свои делам. Книги его и раньше-то никто не читал, а теперь и подавно… Родственники было разлетелись с предложением устраивать ежегодный патриотический творческий фестиваль имени Кукунькина, но городская администрация сказала, что на такое мероприятие у города нет денег. Если родственники хотят фестивалить на свои собственные, то пожалуйста, хоть каждый день. Родственники тратиться не захотели (они, наоборот, рассчитывали погреть руки на городском бюджете), поэтому обиделись и даже грозились написать куда надо про отсутствие уважения к пламенному, безвременно усопшему патриоту. Администрация не испугалась, скучно сказал «ну-ну…» — и на этом так толком и не разгоревшийся конфликт благополучно завершился. Да, собственно, и всё завершилось. В смысле, вся память о пламенном патриоте. И сейчас только детишки, которых родители на Пасху берут с собой на кладбище, протягивают свои детские ручонки к скульптуре и спрашивают: «А это кто?». Родители не знаю кто, поэтому подходят ближе и читают бронзовые, пока что не украденные любителями цветных металлов большие буквы – КУКУНЬКИН. И под ними – буквы поменьше: «Патриот». Кукунькин какой-то, говорят они детишкам и торопятся дальше, к могилам своих родственников.

Постскриптум. Когда я показал этот текст одному своему знакомому, он сказал «ты чего?» — и повертел пальцем у виска. В смысле, в тюрьму захотел? Я в тюрьму не хочу, поэтом заявляю громко, гласно, ясно и бесповоротно: слава, слава так рано ушедшему от нас патриоту и писателю, товарищу Кукунькину! И пусть его книги сейчас и задаром никому не нужны, но – я уверен! – их будут читать потомки! Кукуньковские или чьи, уточнить не могу. Да и кому они, эти кукуньковские шедевры, на… В общем, всё. Занавес. А то и на самом деле до тюрьмы договорюсь.

Кворум по повестке (миниатюра)

Разговор на заседании факультетского комитета комсомола с самого начала обещал был решительным, а суждения – категоричными.
— Конечно! – кипятился Гарька. – Вы всегда не при чём! Всегда в шоколаде!
— Ну, понеслось г.вно по трубам.., — скривился Васька Зуев.
— Василий! – задохнулась от возмущения Зина Кругляшкина. – Что за выражения! Ты же член комитета! И ты, между прочим, на заседании, а не в своей любимой пивной!
Васька посмотрел на неё многозначительно, вытянул вперёд губы, изображая поцелуй. Зина смутилась. Хотя она уже три года была членом ревизионной комиссии, но всё ещё оставалась невинной девушкой. Девичество её и не портило, и было к лицу. Сейчас лицо было решительным: на сегодняшнем заседании бюро комитета комсомола Зина решила-таки дать бой хамству и паскудству.
Но Васька её не понял. Больше того: не осознал. И полез щипаться. И даже больше.
— Ручонки свои шаловливые убрал от меня! – громко возмутилась Зина.
— «Я буду ждать тебя сегодня в полночь у фонтана!» — пропел этот неисправимый ловелас и опять вытянул губы. Зина фыркнула. В полночь она привыкла спать. Или в крайнем случае, читать «Анжелику». Какие же были рыцари, вздыхала она. Не то, что этот Васька. Чуть оплошаешь, чуть расслабишься – а он уже тут как тут. И опомниться не успеешь, как. А потом воспитывай одна. Уж сколько случаев среди нас, комсомолок пламенных!

Бюро комитета шло своим чередом. Куда шло и зачем – никто не знал. Но шло. А чего ему не идти, если оно – бюро! И главное, что сегодня, наконец, собрался кворум по повестке!
-… а в Париже театр есть – «Мулен Руж»! – рассказывал вроде бы всем здесь собравшимся, а вроде одному Петюне Малахову Славка Колокольников. – Там девки без лифчиков пляшут. Все! Представляете?
— А чего это они? – недоверчиво протянул Петюня.
— Ничего! – весело откликнулся Славка. – Так надо! Это называется – стриптиз!
— Везёт же людям.., — вздохнул Мишка Таблеткин, но объяснить в чём же их везение не успел: председательствующий на сегодняшней бюро (бюре?) Толя Круглов по кличке Сюсик, потому что был похож на известного персонажа артиста Вестника из кинокомедии «Трембита», требовательно постучал карандашом по графину.
— Может, всё-таки делом займёмся? – строго сдвинув белесые брови, спросил он и посмотрел почему-то не на Славку, а на Ваську. Хотя что значит «почему-то»? Не почему-то, а по совершенно понятной причине: Васькин отец работал токарем на «Серпе и молоте», а славкин – в МИДе, старшим референтом. Отсюда и понятно, на кого было безопаснее сдвигать брови. Это сдвигание должно было – по идее — означать решительность и принципиальность, записанные в Уставе молодого строителя коммунизма, и Толя был признанным мастером демонстрирования этих самых решительности и принципиальности. Это мастерство возвышало его и в собственных глазах и в глазах его товарищей – активных комсомольцев. Мнение неактивных его не интересовало. Толя уже давно (ещё со школы) и твёрдо решил делать карьеру сначала по комсомольской, а потом – по партийной линии. И на первой, и особенно на второй, умение себя демонстрировать было непременным условием продвижения наверх.

Васька обиженно запыхтел. Он, может, тоже бы хотел полезть по вышеназванным линиям, но у него не было ни принципиальности, ни решимости, ни надлежащего по должности папы. Не обладал он этими замечательными качествами (особенно третьим). И вообще (а может, поэтому), он был легкомысленный и ленивый. И бабьи сиськи ему нравились гораздо больше международного положения. Такой вот это был совершенно поверхностей, морально разлагавшийся и в чём-то уже успешно разложившийся тип.

— Зинк, я к тебе в общагу сегодня приду, — то ли пригрозил, то ли пошутил, то ли просто констатировал он.
— С ночёвкой.
— Ага, — тут же поджала губы Зина. – Разбежался. Сначала заявление.
Повторяю: она была приличной девушкой. Даже очень приличной.
— Какое заявление? – притворно испугался Васька. Он прекрасно понимал какое заявление Зинка имела а виду.
— В ЗАГС – не купилась она на такой дешёвый трюк.
— Ну, Зин.., — начал он канючить, и опять притворно. – А нельзя без заявления-то?
— Нельзя, — решительно пресекла она его малодушие. – Мне мама не велит. И папа.
— А мы им не скажем…
— И даже не проси.
-… а наши комсомольцы даже не знают основных пунктов Устава молодого строителя коммунизма! – с благородным пафосом произнёс Толя Круглов и поправил на груди шикарный галстук (такие продавались только в «Берёзке» и стоили десять чеков).

Заседание комитета комсомола шло своим чередом, и лишь один комсомолец не принимал в нём никакого активного участия. Это был Сеня Малахаев, ответственный за военно-патриотическую подготовку начальных курсов. Дело в том, что перед заседанием Сеня позволил себе расслабиться. Сиречь – забежать в распивочное заведение с легкомысленным названием «Василёк» и употребить там две кружки пива плюс «прицеп» в виде ста пятидесяти граммов под бутерброд с селёдкой. И сейчас он крепко и радостно спал, прислонившись к шкафу с текущей отчётностью, и снилось ему большое и светлое СЧАСТЬЕ… .

Жизнь только начинается! (рассказ)

Меня вчера директор вызвал. Здравствуй, говорит, Ваня! Не желаешь ли поутрянке освежиться стаканом кефира? Или лучше сразу остограммиться? Благодарю покорно, отвечаю так же вежливо, а сам моментально начинаю соображать: и кто же это меня ему так оперативно заложил? Ведь когда два мешка комбикорма утаскивал с фермы под покровом ночи, никого ж рядом не было! Я проверял!
Не об том размышляешь, Ваня, сказал директор ласково. Хрен с ним, с комбикормом! Я вот о чём тебя хочу со всей серьёзностью спросить: не желаешь ли ты вступить в нашу партию, которая единственная справедливая и неустанно заботится о жизни, здоровье и процветании всех граждан нашей великой страны? В том числе и о тебе, Ваня!

У меня от такого неожиданного предложения подмышки тут же вспотели и. вспотемши, зачесались.
— За что? – спрашиваю. – Поимейте совесть, Аким Дормидонтыч! Сами же предлагали меня на Доску Почёта во всей красе!
— Я тебя спрашиваю не «за что», а «не желаешь ли»? – мягко поправил меня этот тайный иезуит, противник насилия в быте. – Ась? Тогда и про комбикорм забудем, и про якобы падшую, а потому списанную корову, из которой потом кое-кто, не будем уточнять конкретности имён, отчеств и фамилий, делал шашлык, и не один раз. Ну, что? Желаешь в нашу совершенно справедливую партию со всей твоей открытой пролетарской душой или мне бумагу прокурорскому работнику писать?
— Конечно, желаю! — тут же расцвёл я в совершенно искренней улыбке. – Да об чём речь! Партия – наш рулевой! Я и партия едины! Да я ж без партии – ни в пи.., ни в Красную Армию!
— А вот это лишнее. – построжал он лицом, — Лозунговщина и митинговщина – не наш метод. Скромнее надо быть. Ваня. И ближе к народным массам. Пиши заявление, герой труда!

Домой я возвращался, испытывая в грудях небывалый душевный подъём. Ещё бы: в партию записался! Раньше в её только директоров и чиновников принимали, а сейчас, вишь ты, и мы, сельскохозяйственные труженики, понадобились.. Простые, можно сказать, как три копейки, люди труда! Эх, не забыть зайтить в магазин за поллитрою!

Пришёл домой, делюсь такой небывалой радостью с окружающими. Люсь, говорю, собирай на стол! Гулять будем от такой ошеломительной неожиданности!
И смотрю: сват прётся. Жалом своим алкоголистическим по сторонам поводил, тут же всё понял, всё осознал и тут же расцвёл в плотоядной улыбке. О, говорит, это я очень даже вовремя зашёл. И сразу за стол усаживается. Нет, вы не подумайте, что он – чрезмерный нахал. Просто он пожрать любит. А уж выпить на халяву энергичнее молодца во всей нашей округе не найдёшь-не отыщешь!

А у меня, говорит, Вань, тоже большое и радостное событие. Меня, говорит, в партию приглашают. Сам Аким Дормидонтыч, хороший человек!
Я от такого его неожиданного заявления аж взмок – и опятьв подмышках. Вот, думаю, какой неожиданный апофейёз! Вот подвалило так подвалило! Это мы с этим барбосом чего же – вместе теперь партейными будем? Запросто сможем, не сходя с трибуны, кворумы с консенсусами собирать? Какое же нам, едрить-разъедрить, великое доверие оказано нашим ничего не понимающим народом!
Только сват, ехидный чёрт, развеял эти мои радужные мысли. Они нас, сказал, чего в эту свою партию-то загонять взялись? А потому, что она, партия-то ихняя, вскорости обещает коньки отбросить и ласты склеить. Не нужна она более правящим верхам из-за своей полнейшей бесполезности и смехотворности, вызываемой в трудящихся массах. Вот они и решили её трудовым классом укрепить-разбавить. То есть, нами с тобой, Ваня!

Сказал он так и начал селёдку кушать. Он очень селёдку любит. В одну свою ненасытную едальницу запросто может целую рыбину уговорить – и даже без хлеба. Но желательно под стопарь.

А мне от этих его откровений что-то очень грустно сделалось. Взял я тогда открытую бутылку и вылил её прямо на голову ничего не подозревавшего, жруще-жующего свата. Чтобы знал, мерзавец, что селёдку и другие покушать уважают. Не всё же в одно хайло всё её селёдочное тело запихивать.

В общем, подрались мы с ним, как всегда, весело. С исполнением матерных слов и задорных криков. Я, конечно, победил. Сват-то, он что? Он учётчиком работает. Должность практически интеллигентская, физически не утомительная. Поэтому росту мышц у него нет и быть не может. А я тружусь в скотоводческой бригаде. Мы с-под коров ихнее хавно вычищаем. Совковыми лопатами. А для это нужна физическая сила. Опять же молоко халявное. Чего и не испить в процессе трудового потения и кряхтения! Так что навещал я ему лещей с карасями. Он соплями своими утёрся и к себе домой побежал, раны зализывать и на меня стучать. Это ведь он про комбикорм-то Дормидонтычу шепнул! Точно он! Больше некому!

А я на следующее утро к директору пришёл и говорю: Аким Дормидонтыч! А ну тя на хрен с этой своей партией! Я вам не какой-нибудь, а практически и относительно честный труженик! И вообще!
Думал, он чехвостить меня станет. А он – наоборот. Прямо-таки расцвёл на глазах.
Правильно, говорит, мыслишь, Ваня! Стратегически и тактически! А насчёт партии… Будем считать, что я пошутил! Я и сам из её выхожу, потому что она, оказывается, никакая не за расцвет нашей загнивающей демократии, а за… И директор повертел в воздухе растопыренными пальцами. В общем, понятно. Не дети. Сами спереть ничего не упустим.

Надо в другую партию вступать, более прогрессивную, сказал Дормидонтыч и даже выжал из своего глаза скупую мужскую слезу. В партию, которая уж точно справедливая и единственно за расцвет трудящих масс! И в которой, может быть, даже никто не ворует! И он глаз платочком промокнул. Чтобы не капало.
Вот тогда и поговорим, Ваня, и насчёт твоего в её вступления и украденного тобою комбикорма, продолжил этот убеждённый партократ. Так что не грусти, Ваня! Жизнь только начинается!

Качели (рассказ)

Эпиграф:
— В юном месяце апреле
В старом парке тает снег
И веселые качели
Начинают свой разбег
Позабыто все на свете
Сердце замерло в груди
Только небо только ветер
Только радость впереди —
( Песня «Крылатые качели». Стихи Ю. Энтина, музыка Е. Крылатова. Исполняют все кому не лень.)

— Ты бы хоть книжку какую почитал, — сказала мать.
— Уж и так читаю, читаю.., — поморщился Колька. Поднялся с дивана, с хрустом потянулся.
— Пойду пройдусь.
— Кольк! – предупреждающе повысила голос мать.
— Да нету у меня денег, нету! – и Колька вывернул карманы штанов.
— Убедилась?
— Свинья грязи… Завтра на работу!
Колька опять поморщился. И чего он так часто морщится? Недавно по телевизору один умник в белом халате предупредил: у тех, кто часто морщится, развивается хроническое расстройство стула. Если проще, с толчка слезать не будешь. Он умный, этот в белом халате. Может, даже санитаром работает. В психиатрической лечебнице для безнадёжных больных.

В сквере Колька увидел Пашку. Пашка сидел на качелях и задумчиво смотрел на голубей, которые важно ходили по асфальту. Голуби были жирными и энергичными, Пашка – худым и тоскливым. Пашкина тоскливость не являлась выражением эмоции. Она была типичной для его физиономии. Он с нею родился.
— Привет, — сказал Колька и сел на качели рядом с Пашкой.
— Привет, — ответил Пашка. — Твари.
— Кто?
— Голуби.
Колька посмотрел на голубей. Ничего необычного в их поведении не обнаружил. Голуби как голуби. Птицы мира на планете Земля.
— Самая противная птица, — пояснил Пашка. – Если одного ранят, другие его тут же клевать начинают.
— Зачем?
— Чтобы добить.
— А другие птицы друг дружку не клюют?
— Не-а. Только голуби.
— Прям как люди, — сказал Колька.
Пашка кивнул: ага. У нас научились. Или мы у них. Теперь уже без разницы. Раненого – добей. Закон джунглей.
На улице было пустынно. По шоссе прокатила машина с жёлтой цистерной. На цистерне крупными синими буквами было написано «МОЛОКО». Колька посмотрел на цистерну и почувствовал желание выпить пива. Может, даже пару кружек. Только чтобы холодного. И с отстоянной пеной.
— Ты где сейчас? – спросил он Пашку, раскачиваясь.
— На хлеборезке.
— Кем?
— Начальником, — хмыкнул Пашка. – Хлеборезчиком, кем…
И рассказал, что устроился туда две недели назад. Хлеборезка была при пекарне, пекарня была у пристани, хозяин пекарни – абрек. График: двенадцать, с восьми до двадцати, через сутки. Смена – восемьсот.
— Долларов? – подначил Колька.
— Гульденов, — охотно согласился Пашка. – С фунтами и стерлингами.
Помолчали. Радио на столбе прокашлялось и исполнило песню про качели. Колька поднял голову. Радио было высоко, но кирпичом его достать можно было запросто.
-Ножик свой или там дают? – спросил он.
— Какой ножик? – не понял Пашка.
— Каким хлеб резать.
— Дурак, что ль.., — хмыкнул Пашка. – Там машина есть, специальная. В одну дырку батон засовываешь – из другой он уже порезанным вылезает.
— Класс! – восхитился Колька. – А как насчёт сп…дить?
— Не, — мотнул Пашка головой. – Абрек зырит. Засечёт – сразу на улицу.
— Дикий капитализм, — понимающе кивнул Колька. – Человек человеку – свинья.
— Скорей бы Новый Год! – вздохнул то ли мечтательно, то ли завистливо Пашка. В середине декабря уже четыре года он устраивался в контору добрых услуг (Колька называл их « ритуальными») разъездным Дедом Морозом. Вместе со Снегурочкой ездил по адресам и поздравлял ребятишек. Работа была весёлой и совершенно необременительной, но осложнялась тем, что в каждом адресе Пашке наливали, а он, как человек чуткий и отзывчивый, не находил в себе душевных сил отказаться. В результате уже на второй день работы конторское начальство указывало ему на дверь. В смысле, пошёл отсюда, пьянь. И больше не приходи никогда! Сволочь такая.
Странно, но даже эта мимолётная работа (чего там! Один день! От силы два!) оставляла в пашкиной душе глубокие эмоциональные воспоминания. Ему очень нравилась роль Деда Мороза. Чтобы все вокруг него пели, плясали и наливали ему совершенно бесплатно. Такое внимание – пусть и раз в году – укрепляло его в собственных глазах и собственном же мнении.
— До Нового Года ещё глазищи вылупишь, — вернул его к суровой действительности колькин голос. – И вообще, я удивляюсь: как это тебя берут на такую весёлую должность с такой вечно кислой мордой? Как от тебя дети не плачут?
Пашка сразу поскучнел. Праздник растаял, не успев начаться.
— На свою посмотри! – сказал он с вызовом. – И вообще, я детям нравлюсь.
— Лучше бы ты бабам нравился, — услышал в ответ совершенно справедливое. – А то сидишь здесь на этих дурацких качелях, как…
Как кто Колька уточнять не стал – да и нужно ли? Сидишь – и сиди! Как этот самый… Про которого все уже давным-давно всё распрекрасно поняли…

Опять посидели, опять помолчали.
— Ты-то как? – сменил тему Пашка.
— А-а-а, — и Колька махнул рукой. – Слесарю в шараш-монтаже.
— Платят?
— Двадцатник.
— Калым?
— Хрен наны. Бригадир зырит. Собака.
— Да-а-а… Работа-работа, упади на Федота… За что боролись…
— Ты, что ль, боролся-то? – ехидно скривился Колька. Он очень не любил таких вот… философских самобичеваний. Они его душевно напрягали.
— Я не при чём, — согласился Пашка. – Так отец говорит.
— Всё квасит?
— Ага. Щас потише. Печёнка болит. В поликлинику на прошлой неделе ходил, ему рецепты выписали. Зашёл в аптеку. Там посчитали – тыща шестьсот.
— Чего тыща шестьсот?
— Гульденов, чего… Таблетки столько стоят. Двадцать штук. Он плюнул и пошёл в лавку за бутылкой. Лечитесь, говорит, сами за такие деньги.
— Дикий капитализм, — повторил Колька. – Кто был ничем, тот станет всем. И всем всё по хрену.
— Человек человеку волк, — согласился Пашка. – Голуби ещё эти тварьские расходились…
Он нагнулся, поднял с земли обломок кирпича. Голуби сообразили, что сейчас им может быть кисло, поэтому сразу поднялись вверх всей своей дружной стаей. Голубь – птица умная. Гораздо умнее петуха.
— По пивку? – предложил Колька.
— Богатый? — хмыкнул Пашка.
— У Машки займём. До получки. А?
— Думаешь?
— А чего думать-то? – и Колька весело хлопнул приятеля по плечу.
— Пусть думает трактор. Он – железный. А нам и без дум не дует… Пошли! Хрен ли киснуть на этих качелях…

О товарище Фуняеве, добром человеке (миниатюра)

У нас в конторе одно время работал некто Фуняев. Ко всем он обращался не по имени или фамилии, и даже не безлико «гражданин» или «товарищ», а исключительно «добрый человек». «Здравствуйте, добрый человек!», «Извините, добрый человек!», «До свидания, добрый человек!», «Сам вы такое слово, добрый человек!». И так он всех достал этим «добрым человеком», что конторские шарахались от него, как от чумного.
На первый взгляд может показаться совершенно парадоксальным, но при такой своей пугающе-тошнотворной вежливости, был он непревзойдённым мастером художественного стука. Стучал так виртуозно, так вдохновенно, причём на всех подряд, что не только мы, его непосредственные милые коллеги, но даже и начальство, которому он собственно и стучал, относились к нему, мягко говоря, нехорошо, а проще сказать – с презрением. Презрение перерастало в отвращение, отвращение – в ненависть. Ненависть заканчивалась моральным отторжением или нравственным тупиком. Мы не знали, что делать с ним, с этим Фуняевым!

Хотя как настоящего, матёрого стукача, Фуняева такое к нему отношение с нашей стороны мало колыхало. А вот отношение начальства откровенно печалило и даже безмерно расстраивало.
— Я же единственно пользы для, — недоумевал он, горестно поджимая губы. – Чтобы атмосфера к в нашем сплочённом коллективе была сугубо деловая и без этих самых.., — и он, подбирая в уме наиболее точное определение, поднимал ладонь и шевелил пальцами, — … вольнодумствований! Чтобы всё чётко по плану, согласно существующих должностных положений и должностным же окладам.
— А вы говорите беликовых сегодня нету, — саркастически ухмылялся Витя Поникаев, младший конторщик, человек ехидный и образованный, имея в виду известного чеховского героя.
— Вот он, полюбуйтесь, собственной воскресшей персоной! И даже не стыдиться, гад!

Так продолжалось месяц за месяцем, год за годом. Но однажды Фуняев помер. Что? Да очень просто! Подавился котлетой и откинул салазки. Склеил ласты. Отбросил кони. Какие вам ещё нужны эпитеты к тому решившему все наши морально-нравственные проблемы мясному изделию?
Так что мы, конторские этим трагическим событием не сильно опечалились. Хотя, с другой стороны, и радоваться… Какой-никакой, а всё же человек… Ходил здесь по коридорам… Кланялся… Всех добрыми обзывал, паскуда мелкопакостная…
Так что скинулись на пару венков, помогли безутешной вдове с могилой, с гробом, кафешкой для поминок… Похоронили, помянули… В общем, всё чин по чину. Всё как у людей. Как положено…

А когда вся эта скорбная возня улеглась и всё вернулось к рабочим будням, то неожиданно обнаружили, что чего-то нам в нашей орденоносной (шучу) конторе не хватает. Мозгами пошевелили – и поняли: да не чего-то, а кого-то! Его, Фуняева! С его «добрыми человеками» и с его непрерывным стуком! Вроде бы странно, а странности никакой нет. Потому что привыкли. Потому что человек – такая скотина: он и к хорошему привыкает, и к плохому. И воспринимать эти две стороны начинает как совершенно естественное. Вполне объяснимый парадокс. Вот так, добрые люди! НЕ кашляйте и поаккуратней с котлетами!

Советы начинающему, или Инструкция по посещению пивной (миниатюра)

Итак, вы впервые в жизни решили посетить пивную. Скажу сразу: это не просто мужественный поступок, потому что подразумевает в своей исконной сути не только пиво, но и крепкие алкогольные напитки («пиво без водки – деньги на ветер»). Этот поступок — преодоление некоего рубежа, который отделяет подростка от мужчины. Поступок, который повышает твой социально-общественный статус и выражается тем, что знакомые мужики начнут пожимать тебе руку, а мама горестно скажет:» Ну, вот теперь и ты, сынок…». Да, маму жалко, она –славная женщина, но что поделаешь! Жизнь идёт вперёд, невзирая на наши горести, страдания, огорчения и размышления!
Впрочем, это уже лирика. Итак, вы решились. Сразу запомните: главное — не суетиться! Суета (она же спешка) нужна лишь при ловле блох. Для всего остального необходимы спокойствие и рассудительность.
И поаккуратнее! Не теряя чувства собственного достоинства и не бросаясь на искомое и вожделенное, как истомившийся жаждой верблюд на вожделенный дорожный колодец (который, кстати, может оказаться миражом). Серьёзное выпивание подразумевает под собой строго определённый этикет и соответствие протоколу! Сначала нужно сделать задумчивое, с налётом лёгкого сомнения ( а возможно, и сожаления), выражение лица: пить или не пить? Выдержав пару минут эту маску душевной борьбы, начинайте изображать борьбу другую: между страстью и долгом. После чего необхордимо убедиться, что окружающие восприняли твои колебания с достоинством и ждут продолжения спектакля. Поэтому поднесите стакан к губам и сделайте серьёзный глоток (обязательно серьёзный! Ведь вы мужчина, а не гимназистка!). Потом медленно поставитьте стакан на стол, шумно выдохните, изобразите на лице начало умиротворённого состояния, для чего слегка откиньтесь на спинку стула. Всё. Считайте, что первый акт вы благополучно отыграли. Зрители если не в восторге, то уж наверняка в благосклонно-понимающем к вам расположении. Начинайте подготовку ко второму акту. И напоминаю: не суетитесь! В конце концов, теперь вам с этим жить!

Следующая важнейшая составляющая поведения конкретного индивидуума в сём достопочтенном и, одновременно, достаточно спорном, раздираемом противоречивыми страстями заведении – БЕСЕДА. Именно здесь в зависимости от собеседника она бывает двух видов: а) –беседа со знакомым человеком, и б) – беседа с человеком незнакомым. Оба этих вида отличаются друг от друга не просто существенно, а принципиально. И каждый имеет свои и только своим плюсы и минусы: беседа со знакомым человеком более спокойна, более предсказуема и выдержана в более умиротворённых тонах (это плюсы). В то же время из-за этой предсказуемости она зачастую откровенно скучна (это минус). Ещё одно преимущество беседы с незнакомцем: широта манёвра. То есть, возможность импровизировать и даже фантазировать, не опасаясь печальных последствий в виде разоблачения и последующего разоблачительного мордобоя (хотя и здесь надо соблюдать определённую меру и, что говорится, не зарываться и не рыпаться).

Лично я, опираясь на свой теперь уже многолетний опыт, предпочитаю беседовать именно с незнакомцами. Надо сказать, что в результате таких бесед я довольно часто обнаруживал в них презабавнейших личностей. Так. например. в один из тоскливых осенних вечеров, когда я сидел за крайним справа столиком в пивной «Василёк» и задумчиво посасывал из кружки умеренно разбавленное «жигулёвское», состоялось моё знакомство с неким Шуриком. Я уже не помню деталей нашего знакомства, но что меня буквально поразило в этом замечательном человеке, так это его высочайшая эрудированность в самых разных вопросах бытия. Так, например, он достаточно подробно и весьма убедительно просветил меня в отношении устройства кошачьих голосовых связок, благодаря которым эти мерзопакостные твари являются единственными среди представителей млекопитающих, владеющими мастерством издавания мурлыкающих звуков. Единственные! Да! Разве не замечательно узнать то, о чём не только не имел никакого понятия, но даже и не задумывался это понятие иметь! Мелочь, скажете вы, а я вам отвечу: нет, не мелочь. Познание!
Ещё пример. Не менее замечательный гражданин по имени Руслан два часа рассказывал мне о испанском поэте среднего средневековья Франциске Гомесе де Каведо. Вы наверняка помните :

…Взгляни же: нарядом былым не блистая.
Теперь Андалусия ходит босая.

После второй порции по сто пятьдесят и третьей кружки пива я поспорил с ним, Русланом, служил ли папаша этого Франциска секретарём жены Максимилиана второго, или так и не дорос. Он (Руслан, а не Максимилиан) в ответ чрезвычайно возбудился, начал размахивать руками, что-то оживлённо доказывать мне про консисторию и утончённость нравов… Да, славно мы тогда поговорили! Конечно, не на злобу дня, но до явных угроз со стороны буфетчицы Тамары вызвать милицейский патруль!
И что интересно и примечательно: Шурик по роду своей деятельности был слесарем и работал в тресте городского благоустройства мастером поливальных установок. А Руслан и вовсе трудился спасателем на нашем городской пляжу. Хотя чего удивительного: какой слесарь у нас не является по совместительству специалистом по флоре и фауне и какой пляжный спасатель не знает Франциску у которого папаша служил секретарем жены Максимилиана второго! И это уже не смешно!

Продолжаю и по сути заканчиваю. Пункт третий. заключительный. он же отходной. Только какой-нибудь совершенно наивный гражданин считает, что всё здесь совершенно просто: допил оставшееся в стакане, дососал остающееся в кружке, громко и неприлично рыгнул (чем, кстати, оскорбил слух и настроение присутствующих) – и летящей походкой… Нет, многие именно так и поступают – но многие не значит, что все! Потому что думающие люди, у которых с мозгами и совестью все в совершеннейшем порядке, покидают сие достопочтенное заведение чинно, благородно опять же без суеты, оставляя о себе у присутствующих и пока что остающихся исключительно приятные о вас впечатления и воспоминания. Таким был, например, мой давнишний знакомый, удивительный человек Василий Исаков. Он не суетился, заканчивая здесь очередной сеанс собственной алкоголизации. Он не хмурился и не сожалел о былом. Он вёл себя именно как настоящий мужчина: поставив опорожнённый стакан на стол, задумчиво, секунд пятнадцать, молча обозревал его пустое нутро, после чего сурово поджимал губы (дескать, нет так нет. Сладости быстротечны). После чего глубоко, с чувством собственного достоинства, вздыхал и только после исполнения этих процедур начинал неспешно подниматься со стула. Поднявшись, он всё так же не спеша обводил взглядом уважаемое собрание кому-то благосклонно кивал, на кого-то хмурил брови, после чего опять делал глубокий многозначительный вдох и, сделав буфетчице Тамаре прощальный жест в виде лёгкого приподнятия правой руки, направлялся к двери. Это было благородно и это было красиво и ничего удивительного не было в том, что народ замирал зачарованно глядя в его широкую удаляющуюся спину, и наверняка находились такие , кто искренне сожалел, что не владеет столь безупречными, полными собственного достоинства, галантными манерами.

Вот, собственно, и всё. При следующей встрече я расскажу вам, как надо себя вести в ресторанном заведении. Там всё гораздо проще. Потому что если вы припёрлись в ресторацию, то это автоматически означает вашу социальную состоятельность и значимое положение в обществе, позволяющее вам желании можно покапризничать и даже наблевать на пол или на стол, объяснив столь противоречивый поступок утомлённостью чувств, своей государственной значимостью, в конце концов, несвежестью поглощённых продуктов. Впрочем, я забежал вперёд. До следующей встречи! Но пасаран, херра мамуча!

Прилипала (рассказ)

… но как же всех нас тогда достал этот Петя Кузякин! До самого, что говорится, ливера!
— Как ты можешь ЭТИМ бриться? – презрительно-демонстративно фыркал он утром, у умывальника, выделяя интонацией слово «этим».
— Это же натуральное извращение, а не бритье!
«Это» — моя электрическая бритва. Бошевская, между прочим. Две с полтиной за неё отдал. Сам же Петя брился «безопаской» — стальным полотном. Которое, складываясь, убирается остриём в костяную ручку. Такие бритвы сегодня можно увидеть только в фильмах про гражданскую войну. И про недобитых буржуев того далёкого романтического времени.
— От деда осталась! — хвалился он. – Ей уже больше ста лет, а жало острее сабли! Золлинген! Умеют немцы делать! Не то, что мы, лапотные!

Есть такие люди, которых я, по аналогии с известной породой рыб, называю прилипалами. Они прилипают к тебе неожиданно, по любому удобному для них, прилипал, поводу – а поводов этих у них всегда превеликое множество! Было бы, как говорится, желание… Петя – классический тому пример.

Познакомился мы на военных сборах. Народ здесь подобрался разный, но в основном спокойный. Да и чего суетиться тридцати-сорокалетним мужикам, которые за свою жизнь уже, как говорится, «повидали виды»? Офицерам здешней артиллерийской части, на территории которой нас поселили, мы сразу же всё разъяснили понятно и конкретно: мы к вам, хлопцы, приехали – а значит, уже самим фактом приезда свои обязательства перед военкоматом и Родиной-матерью выполнили. Вот и радуйтесь, что не получите пистон от вышестоящего командования за нашу неявку, так сказать, по месту дислокации. И не тешьте себя глупыми иллюзиями, что мы будем по утрам выбегать на зарядку, ходить в караулы, сидеть в учебных классах за зубрёжкой воинских уставов и стаптывать ноги в марш-бросках! Не в буржуинских, чай, Соединённых Штатах проживаем! Понятия имеем! Мы к вам прикатили единственно для того, чтобы сменить обстановку и малость оттянуться от работы и семейной жизни. Как то: отоспаться всласть, спокойно, без бабьего визга, попить водочки, позагорать, посидеть на речке с удочками всё с теми же бутылками – то есть, культурно провести отмеренное нам военкоматом время. И всё. Так что не напрягайтесь, господа офицеры, демонстрировать нам свои погоны, кокарды, портупеи и картузы! Мы всяких маршалов видали и всяких прапоров посылали!
«Господа офицеры» в ответ поджимали губы, темнели гладко выбритыми физиономиями… Некоторые, наиболее дерзкие, даже открывали рты, собираясь что-то сказать, может, даже возразить… Но не говорили, понимая что… В общем, неплохая нам попалась часть! Настоящие в ней служили защитники Отечества! Настоящие Родины сыны!

Так что можно было здесь жить – не тужить. Можно, если бы не Петя. Права старинная мудрость: всё хорошо не бывает. В этом «всё хорошо» обязательно попадается хоть капелька гадости.

Понятно, что бритьём фырканье не ограничивалось.
— Что за чай вы пьёте! – кривил он губы. – Это же отрава, а не чай! Вот чай! – и вытаскивал из своего рюкзака пачку «Липтона». – Всем чаям чай!
Некоторые наши собратья по казарме по наивности просили дать попробовать – и тут же попадали в железные петины объятия. Нет, он не жадился. Насыпал на раз заварки, но за это проситель обязан был выслушивать часами петины нравоучения.
— Жить надо уметь! – витийствовал он. – Жизнь прожить – не поле…
— … перейтить! – радостно подхватывал Вася Лукьянов, сельский механизатор, мужик простой, как и вся его механизаторская жизнь.
Петя эстетически морщился.
— «Перейтить»! Ох, село моё село! Вот деревня Блюдово!
Вася набычивался.
— А в глаз? – спрашивал напрямую.
Петя тяжело вздыхал. Кулаки у Васи были могучими. Попасть в такие – себя не пожалеть.

И лишь однажды Петя растерялся.
— Ребята, вы бритву мою не видели?
— Какую бритву? – тут же включили мы «дурака».
— «Какую»! Золлингеновскую!
— Какую тебе бабушка подарила? – продолжали мы ломать комедию.
— Зачем бабушка? – не понял всё тот же Вася-механизатор. – Чего бабушке брить-то?
Ему тут же популярно, в картинках, с гнусными ухмылками было объяснено чего. Лукьяныч покраснел. Вот же, право, ребёнок! Сорок лет мужику, а краснеет как барышня нецелованная!
— Я вам серьёзно говорю: отдайте бритву! – обиженно запыхтел Петя.
— Сам проср.л, а мы виноваты! – услышал в ответ. – Нашёл на ком отыгрываться! Только хрен наны! На нас баллоны катить нечего! Мы своими брОемся!
Да, в тот момент мы над ним издевались. Нет, не от ненависти! От удовольствия!

А Петя взял и заплакал. Именно что заплакал! Как маленький обиженный щенок – тихо и с подскуливанием. И мы оторопели. Уж чего только не ожидали, любой реакции, но чтобы такой…

Бритва конечно, нашлась. Да и кому она нужна её воровать! А Петя после этого случая то ли что-то понял, то ли решил, что понял. « В общем, парень неплохой. Только сцытся и глухой». И дураком он не был. Умел соображать. И всё оставшееся до конце сборов время уже ни к кому не цеплялся ни со своей бритвой, ни со своим «липтоном». И на том спасибо…