Соломон Сапир. Я ищу тебя (рассказ)

Высоко на проволоке вспыхнул красный фонарь светофора. Со звоном, с грохотом пронеслись пожарные автомобили. Где то случилась авария. Мост весь был занят остановившимися трамваями, издали это, вероятно, было похоже на длинный товарный поезд: вагоны красные, как теплушки.
Хуссаин Токбаев, директор Северостроя, стоял на задней площадке одного из неподвижных трамваев.  Хуссаин посматривал на часы, дело дрянь, опаздывает.  Поднес часы к уху. Еще хуже, остановились!
Слева и справа была замечательная Нева. Знойный июньский день кончился, начинался короткий час зеленоватых сумерек, которые скоро рассеются, сменятся белой ночью, каким то прозрачным особенным сиянием воздуха… А сейчас над Невой стояли палевые предзакатные облака, вечный дым над Выборгской стороной казался тоже облаком фиолето-серым, ветра не было, вода, тяжелая, как ртуть, медленно ударяла о берег, над притихшим городом высился шпиль Петропавловки, уже тронутый первыми лучами заката. Небо светлело и по контрасту казалось, что город уходит в тень. На пляже у крепости виднелись пестрые палатки, на Неве танцевали маленькие черные лодки, вода ударяла о железные сваи моста, легко покрывая городской шум.
Июнь! На остывающем тротуаре виднелись брошенные цветы, букеты высовывались из открытых портфелей, два синих цветка были заткнуты в петлицу форменной куртки кондукторши.
Хуссаин улыбнулся, ка-акой город! Хуссаин уже пять месяцев, почти полгода жил в Ленинграде…
На проволоке теперь горел зеленый фонарь и трамвай тронулся. Хуссаина мотало из стороны в сторону на площадке прицепного вагона.  Он ухватился за медный поручень и все таки  на поворотах мотало. Неожиданный ветер поднял облако пыли.
Хуссаин вошел в вагон. Было почти пусто, тихо , тепло и как то все по домашнему. Хуссаин вытер платком лицо, шею, отбросил со лба волосы, вытянул ноги.
Остановка.  Должно быть, Проспект Володарского…
— Портфель! Портфель оставили! — закричала кондукторша. – Чей портфель?.
В дверях кто то обернулся.
— Мой…Спасибо. Простите.
Хуссаин пошарил руками, посмотрел под сиденьем и вдруг вскочил.
— А где мой портфель?
Опомнился, сел и хохотал до слез, переставал, и опять смеялся.
— Понимаете, — рассказывал он всем окружающим, понимаете, в Ленинграде еду без портфеля первый раз, честное слово. Чиновник, совсем бюрократом стал. Честное слово.
Девушка сидела напротив, усмехаясь, она внимательно слушала Хуссаина.
Хуссаин прежде всего заметил ее руки с коротко остриженными ногтями, водяные пузыри на ладонях, видимо, она занималась греблей. Белое полотняное платье, как то сиротливо облегало ее, девушка ехала с островов. Рукой она придерживала на коленях букет желтых кувшинок, еще мокрый, завернутый в обложку журнала…
«Хорошенькая и задорная», промелькнуло у Хуссаина. Волосы у нее были сложены по мальчишески на пробор, острые глаза с огоньком, яркие губы. Рот чуть полуоткрыт. Лицо загорелое и смешное, острые, загорелые плечи..
— Понимаете, я здесь работаю, в Ленинграде, замечательный город, честное слово… А сейчас я не по делу еду… Не особенно по делу. За путевкой на юг. В Сочи.
Девушка засмеялась. И в ответ громко, гортанно рассмеялся Хуссаин.
И вдруг что то стряслось с ним. Всегда самоуверенный и веселый, он почувствовал странную скованность. Он смотрел напряженно в лицо ей, и девушка молча улыбалась ему, подняла руку, поправила гребнем рыжеватые волосы и нахмурилась. Все остальные пропали куда то, их было только двое в этом громыхающем вагоне, глядящих друг на друга…
Хуссаин чувствовал, что надо что то сказать. Может, представиться. Такбаев  Хуссаин. Член ВКПб, 32 года. И тд. Ну нет, так не начинают знакомство. Она обидется и ответит – «Неприлично разговаривать с незнакомым человеком». И все на этом закончится.
Серыми, сияющими глазами девушка смотрела на Хуссаина.  А,будь что будет, он встанет сейчас и попросит у нее цветок, и тогда что нибудь случится.
— Я в Сочи поеду. Вот. – Хуссаин сам удивился, услышав свой, ставший вдруг деревянным, голос.
Она с удивлением смотрела на него. Остановка, постояв, трамвай медленно тронулся. Хуссаин поглядел в окно, вскочил, выбежал на площадку и выпрыгнул на ходу.
Трамвай уходил, а Хуссаин все еще стоял на остановке. Что то он не так сделал, что то забыл сказать. Ах, да, Ну хотя бы так – «Поедем со мной, честное слово»…
Хуссаин закурил, закашлялся и бросил недокуренную папиросу.
Вечер изменил улицу. Фонари, окруженные сияющими кругами, не очень светили, они стояли так, больше для некоторой красоты. Стекла окон и железные скаты крыш сделались голубыми. Была тишина, воздух казался ощутимым, сумрак окутал деревья в маленьком сквере. Пели птицы.
— Соловьи, — сказала женщина в белом берете, сидевшая с кем то на скамейке. – Слушай, слушай.
Пение было явно не соловьиное.
— Аа, соловьи? – громко сказал Хуссаин, ни к кому не обращаясь, — Вот на Волге…
— Видишь, — сказала женщина, — видишь, и на Волге соловьи поют точно так же.
И она замолчала, положив руку на плечо своего спутника.
Навстречу Хуссаину шли парень и девушка. Они шли, обнявшись, веселые, чуть шальные. Парень нес в руке яблоко, и они по очереди откусывали от него.
В открытых окнах слышны были песни. Вечер превратил подворотни в беседки… Бойкие старики и мальчишки продавали сирень и черемуху.
Июнь – цветы были заткнуты в волосах  у девушек.
Хуссаин решил купить цветы, но раздумал – куда он их денет?
Хуссаин прошел улицу, другую, пересек двор, оставил кепку у гардеробщика, поднялся по белой, больничной лестнице. Долго шел мимо палат, вдыхая специфический запах больницы. И все это он сделал зря – на дверях лечкомиссии висела вывеска: «Выдача курортных путевок перенесена на 7-ое в 9 часов утра.»
Хуссаин даже не чертыхнулся, ему было все равно сегодня, и этакое добродушное настроение не оставляло его.  Спускаясь по лестнице, он напевал. Долго стоял у двери, улыбаясь и не зная, для чего он там стоит и чему улыбается. Но почему бы и не постоять. Опять ему представились сияющие глаза и смешные плечи и руки с коротко остриженными ноготками. «Какая она все таки милая, эта девушка, черт побери».
Она запомнилась ему, и он помнил ее все крепче, то веселой, потому что встретил ее, то печальной, потому что потерял.  Теперь он убеждал себя, что и в трамвай то полез из-за нее. Он ее еще раньше заметил, ну конечно. А ведь все это страшно просто, он даже рассмеялся. Он знал ее раньше, видел ее у своего приятеля. Андрея. Конечно, она ведь его двоюродная сестра и должно быть и она узнала Хуссаина, потому так и смотрела на него… Где телефон-автомат? Занято, занято. И за что вам, телефонные барышни только деньги платят? Бездельничаете….
— Сестра, — отозвался Андрей, — Двоюродная?  Никакой сестры нет, и никогда не было. Есть двоюродная бабушка. Прости за выражение, живет на моей жилплощади и не съезжает. Могу одолжить … А в чем дело, старина?… Так, так, девушку проворонил. Понятно.  Нет повести печальнее на свете. Ехала с островов? Занимается греблей?  Загорелая? Волосы рыжеватые? Старина, езжай на острова и узнай расписание секций. Найдешь, старина. А впрочем, я могу подключиться к поискам. Ха-ха.
Хуссаин представил франтоватого Андрея, работника соседнего главка.
— Я найду ее, старина, — не унимался Андрей.
— Спасибо, ты настоящий друг, — произнес Хуссаин. – Ты подал мне блестящую идею.
У ворот Хуссаин увидел зеленый линкольн Северостроя.
— Ты, Миша, зачем? – спросил он шофера, — Здесь больница. Или кто то заболел?
— Товарищ начальник, вы ведь приказали заехать за вами. Сейчас девять без четверти.
— Девять без четверти?
А! Хуссаин и забыл совсем, сегодня вечером совещание по вопросам строительства западного участка.
— Ты поезжай, — сказал Хуссаин, — Поезжай Миша, до угла. А я зайду, выпью кружку пива.
Хуссаину встретились парень и девушка, совсем другие, но они тоже шли обнявшись, тоже по очереди кусали яблоко.
На скамейки совсем другого сада сидела женщина в берете, опустив голову на плечо моряка. И это было кругом и всюду, в самом воздухе было что то особенное.…    Хуссаин шел один, посвистывая – Поедем со мной, моя малышка, поедем со мной в Сочи, моя милая… Звучало, как песня.
Пиво Хуссаин пить не стал, купил на углу газету. Он узнал, что в Кракове расстреляли рабочих, а на границе опять японская провокация. Зато на второй странице сообщалось, что найдены новые оловянные месторождения и транспорт выполнил свой декадный план. К Хуссаину вернулась его обычная деловая торопливость.
— И где тебя черт носит, — крикнул он шоферу, хотя тот давно ожидал его на углу.
В машине Хуссаин дочитал газету и попросил Мишу остановится – он сам поведет машину. Шофер улыбнулся и сказал – «нет, сегодня я вам не дам водить». Хуссаин не стал спорить, улыбнулся в ответ и ничего больше не сказал шоферу.
Окна правления Северостроя были ярко освещены. Хуссаин поднялся по лестнице, в коридоре было слышно, как неумолчно трещат пишущие машинки. Открыл дверь в свой кабинет. Звонил телефон. Обычный деловой разговор. Секретарша принесла груду вечерней почты. Хуссаин выбрал нужные письма, остальные отложил. Сел к столу, читал письма, яростно подчеркивая карандашом.
Дочитал, чертыхнулся. На подоконнике стояла огромная модная ваза, не то, что очень старинная, скорее, просто грязная. Он вызвал секретаршу.
— Уберите эту дрянь.  Это же безвкусица. Полнейшая.
— Я хотела…чтобы вам было удобнее.
— Ну, пусть стоит, — проговорил Хуссаин. – Вызови Сергеева.
Он работал, как всегда, быстро, много, с руганью.
— Ты сорвал мне поставку экскаватора, сорвал. В чем дело? — кричал он  Сергееву.
Он проверил бухгалтерскую сводку расходов по девятой статье сметы, говорил по прямому проводу с южным участком, там сломался буксир, выгнал прораба, у которого не оказалось швеллерных балок. Он велел ему не показываться без швеллерных балок. После прораба к нему пришел завклуб и привел вундеркинда, который прекрасно играл на флейте. Хуссаин заставил его поиграть и сказал, что правда – прекрасно играет и надо развивать его талант.
Он вызвал к себе коменданта общежития и пригрозил ему увольнением, так как рабочие жалуются на грязь и непорядок в общежитии. Потом пришла сводка с западной пристани о завозе кирпича и цемента …
Он работал, и работа спорилась. Трещал телефон, в кабинете толпились люди, другие ожидали в приемной. Все курили, и секретарша открыла форточку.
Курьер принес записку из партийного комитета.
«Напоминаем о написании вами передовой статьи для стенгазеты. Культпроп Ольга Берг.»
Хуссаин два раза прочел записку, судорожно вспоминая о своем обещании написать передовицу.
— Ну, хорошо, — сказал он, — передай, что будет статья, конечно.
Хуссаин прервал разговор с десятником. – Мне надо написать статью, — Сказал он с важностью. — Поэтому я все разговоры переношу на другое время. Мне надо писать.
Все ушли.
Хуссаин взял лист бумаги, писало сперва быстро, потом все медленнее и медленнее, что то зачеркнул, восстановил зачеркнутое.
Через полчаса Хуссаин кончил писать, встал, довольный, слегка усмехаясь, позвал секретаршу. – Прочтите, — сказал он, — а впрочем, потом почитаете.
Он спустился этажом ниже, в помещение парткома. В комнате №3 Ольга Берг разговаривала по телефону. Она всегда говорила басисто. У нее было очень молодое, румяное лицо и белокурые немецкие волосы. Она носила квадратные роговые очки и одевалась в давно выцветшую кожанку.
— Тагбаев, здорово! – басовита произнесла она.- Принес статью? Хорошо. Будет передовая. Давай, я прочту.
— Лучше, я сам прочту, Ольга. – Сказал Хуссаин – Или, ладно, бери.
Ольга взяла статью.
— Таак… заглавие. «Долой всякие там приличия и условности». Это что такое7 Фельетон? Ну, тем лучше, пусть фельетон.
И она стала читать: «В будущем, в ту эпоху, будет уже построено полное коммунистическое общество»…- Ольга остановилась. – Ну, ты размахнулся. Слишком. Это место надо конкретизировать.
— Ты плохо читаешь, Ольга, — сказал Хуссаин. И быстро стал читать дальше : «в коммунистическом обществе, когда уже и в новых городах, будут жить совершенно новые люди, люди коммунистической формации, будет так: понравится кому нибудь хорошая незнакомая девушка в саду или где нибудь еще, он тогда подойдет к ней и без всяких там приличий или стеснения очень свободно скажет: милая девушка, я хочу с тобой разговаривать…»
— Не понимаю, — сказала Ольга. — Ну, знаешь¸ ничего не понимаю.
— А ты ведь культпроп, руководитель, можно сказать, души человеческой. — Ответил Хуссаин и продолжал читать: «А то ведь сейчас, в наш переходной период с этим обстоит очень плохо и повсюду мы встречаем разные старые отрыжки приличия и условностей. И бывает так: едут два человека в трамвае, глядят друг на друга и хотят протянуть руки и сказать друг другу: Это Ты! И бывает, так ничего и не скажут друг другу, один сходит на остановке, а другой едет дальше». Вот! Они помолчали.
— Давай статью, — басовито сказала Ольга,- Да, да. Слово не воробей, вылетит не поймаешь. Теорийки стал разводить.
Ольга перечитала статью раз, другой. Шумела за окном ночная улица.
— Удивляюсь…- тихо сказала Ольга. – ты сегодня какой то не такой, Хуссаин, какой то, особенный. Мне тебя поцеловать хочется.
Ольга сняла свои роговые очки.
— Целуй, — весело сказал Хуссаин, — целуй.. Я вот и сам думаю – июнь, белые ночи, почему меня никто не целует?….

Через несколько дней он улетел в срочную командировку. Потом снова дела и новая командировка.  «Эх, накрылась медном тазом моя путевка в Сочи», — думал он иногда. Впрочем, без особых сожалений.  К концу лета ему позвонил Андрей:
— Старина, ты не забыл про мой день рождения? Жду тебя завтра красивым и неотразимым. Будут гости.
Он пришел с бутылкой коньяка и цветами. После приветствий Андрей познакомил его со своей двоюродной бабушкой.
— О, какой интересный молодой человек, — произнесла она, — человек нашего будущего. А я – дама из прошлого.
Раздался дверной звонок.
— А это идет моя девушка, — произнес Андрей. – Она спортсменка-разрядница. Увлекается плаванием и греблей.
В прихожей раздались оживленные голоса, смех и мелькнула копна рыжеватых волос.

1936 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.