Виктор Парнев. Златая цепь на дубе том… (рассказ)

Электричка прибывала в одиннадцать пятьдесят. Проще говоря, в полдень. Лобачев предпочел бы десять пятьдесят, или, ещё лучше, ровно десять, но Вероника любила поспать, уговорить её на более ранний приезд не хватило упорства. Конечно, полдень тоже не так плохо. Вечереет летом поздно, будет у них сегодня возможность и прогуляться, и поплавать в озере, и даже позагорать, если только не подведёт солнце. И если, конечно, она выйдет сейчас из этой приближающейся электрички…

У них была давняя договоренность, что садятся они, если один из них едет к другому, в середину состава, приблизительно в пятый вагон, так будет легче встречающему. Когда состав замер, двери вагонов раздвинулись, и стали выходит пассажиры, он увидел её сразу.

—  А где же поцелуй?  —  с притворным возмущением спросила она, потому что он только приобнял её за плечи и проговорил «с приездом».

—  Так, может, сразу перейдём к жарким объятиям?

—  А вот это только после ЗАГСа, мужчина, только после!

Лобачев, изобразив лицом страшный испуг, дурашливо отшатнулся, но внутренне действительно слегка напрягся. Вопрос о ЗАГСе вовсе не был шуточным для их отношений. Собственно, это был основной вопрос последнего полугода  двухлетней их близости. В книжных романах подобная ситуация передаётся фразой «надо же, наконец, что-то решать». Это чувствовали и об этом думали оба, но ни один до сих пор об этом не заговаривал. Вероника не заговаривала по понятной причине – женщине напрашиваться на замужество, значит прогибаться перед мужчиной и унижаться. Лобачев же не заговаривал по причине, которая самому ему не была до конца ясной. Но вот первый недвусмысленный намек именно со стороны женщины. Упоминание о ЗАГСе, пусть даже в виде лёгкой шутки…

—  Так где же эта твоя дача?

—  На автобусе ещё немного проедем.

—  На автобусе!?

— Да, на местном. Это недалеко, я, когда время позволяет, даже пешком хожу, причем срезаю большой угол. Идем скорее, а то уедет без нас…

Автобус уже стоял возле станции на кольцевой остановке, ждал своих немногочисленных пассажиров.

На пятой остановке они вышли. Вероника с любопытством огляделась. Вокруг был лес. День обещал быть солнечным и нежарким, каким бывает ясный день под конец августа.

—  Ну а теперь куда? Где дача-то?

— Подожди… —  Он снял с плеча свою сумку, взял у спутницы её сумку, обе поставил на скамью остановочного павильона. – Я вот что предлагаю… На дачу нам вон туда… — он указал на уходящую от шоссе через лес тропу, — но мы вначале прогуляемся в другую сторону. Прогулка, понимаешь?  Мы же говорили о прогулке по окрестностям, помнишь?

—   Кажется, говорили. Ну, не знаю… Мы же купаться хотели и загорать.

—  Да успеем мы и накупаться, и назагораться. Для этого нам час нужен, максимум, два. Два или три заплыва, полчаса на загар – зачем больше-то? А пешая прогулка по неизвестным местам, это ведь интересно.

—  Но ведь уже… —  она взглянула на часы, —  уже почти половина первого!

—  А надо, милая моя, вставать пораньше и пораньше приезжать!

— Ну, ладно, ладно. Слушаюсь и повинуюсь. Уломал. Жена да убоится мужа своего, так ведь где-то написано. Веди меня на свою пешую прогулку.

—  В Библии так написано…  —  рассеянно уточнил Лобачев. – Правда, есть другой вариант перевода: жена да убоится за мужа своего. То есть, переживать за него должна.

Внутренне он вновь слегка напрягся: вот ещё один, и уже не столь тонкий намёк с применением даже слова «жена». Круг явственно сжимается, сказал бы какой-нибудь любитель книжных выражений. С одной стороны, такие намёки Вероники были ему по-мужски приятны, как приятна была сама Вероника со всеми её очевидными, просто наглядными, достоинствами. С другой стороны… Вот тут он запинался. Что-то неясное останавливало его от признания за Вероникой полного права на такие вот намёки.

Длинные, ниже плеч, густые волосы пшеничного натурального цвета, точь-в-точь как у молодой Катрин Денёв в «Шербургских зонтиках», были далеко не единственным достоинством Вероники, просто они первыми бросались в глаза постороннему, особенно если этим посторонним был мужчина. Вероника сетовала на то, что за такими волосами хлопотно ухаживать, и добивалась от Лобачева согласия на короткую стрижку. Лобачев согласия упорно не давал, объясняя, что в эти её длинные роскошные волосы ему иногда приятно, как он выражался, «зарыться носом в эстетическом порыве», а она со смехом поправляла его: «В экстатическом, так будет правильнее!».

Тем не менее, для женщины такое объяснение выглядело убедительным, и волосы пока оставались требуемой длины. Кроме этого и подобных ему достоинств, у неё было ещё высшее гуманитарное образование по специальности «психология», о чем она, впрочем, говорить не любила, так как работала сейчас совсем-совсем в другой области, о которой говорить любила ещё меньше.

                                                                 ————    

Пройдя с полкилометра через лес по узкой тропе, они вышли на тропу пошире, затем хвойный лес кончился, открылись лиственные заросли с широкой,  похожей на просеку, прямой тропой через них. Идти здесь было легко и приятно, одежда и обувь на них были подходящими для таких загородных летних прогулок, обе сумки нёс Лобачев. В одном месте он сделал небольшую остановку, достал свой складной нож, срезал прут, сделал из него подобие тросточки и вручил её Веронике. «Чтобы ты погоняла меня, если буду упрямиться», — пояснил он на её вопрос «зачем». И прибавил:  «Я ведь теперь твоё вьючное животное», —  чем привел спутницу в самое лучшее расположение духа.

—  Люблю вот это место, — говорил Лобачев, обводя взглядом окрестности. – Вот, смотри, мы идем по небольшому спуску, а вдали виден подъем,  такая складка местности, согласись, придает ей какую-то интересность, разнообразность, не то, что идёшь по ровному месту. В наших местах ни гор нет, ни даже холмов не найдешь, а ведь хочется каких-то «вверх-вниз», согласись.

—  Ну, да… — соглашалась Вероника. — Только подниматься потом…

— Да пустяки, какой там подъем, одно название. А вот подожди, дойдем до конца этой просеки, там вдалеке видишь кустарник? Вот, за ним будет особенно красивое место.

—  Так ты здесь уже бывал?

—  Бывал, и не один раз.

—  Но ты же говорил, пойдем по незнакомым местам.

—  Я имел в виду тебя, я тебе хочу эти места показать.

—  А-а…

Вдали, где сходились зелёные стороны просеки, виднелись густые и тоже высокие заросли, в которые просека словно бы упиралась. Там же, в той же дали, над этими зарослями, в небе висело несколько белых барашковых облачков, а над головами путников небо в его беспредельной огромности было ярко-голубым и ясным.

—  Я так и не поняла, что у тебя за дача, и на сколько ты её снял?

— Снял её не я, а Васенин, точнее, Васенины, он и жена. Сняли на июль и август, а потом им подвернулась классная путевка на Мальдивы, с десятого числа, практически за полцены. Не пропадать же двум третям августа, верно? Он предложил мне, я и ухватился. Возместил ему сколько положено за двадцать дней, и вот отдыхаю. Только это не дача, а так, наподобие флигеля. Одно преимущество  — прямо на берегу озера.

—  Отлично! У нас, получается, ещё почти две недели.

—  Именно так,  — подтвердил Лобачев, а самого слегка царапнуло: почему же это «у нас», он пока ещё не предлагал ей оставаться на всё время. Уже третий подряд не столь тонкий намёк на семейный характер их отношений.

—  А как же твоя работа, отпуск взял, что ли?

— Моя работа вся со мной. Вон, в сумке лежит айфон, да в дачке ноутбук на столе. Я сейчас в основном дистанционно работаю.

—  Вот это здорово. Неужели даже деньги платят за такую работу? Сколько, если не секрет?

—  Представь, платят, — успокоил её Лобачев. – Даже прибавить обещают в том месяце.

Если бы он заглянул в этот момент в её лицо, то увидел бы на лице Вероники выражение неполной удовлетворенности прозвучавшим ответом. Лица её он не видел, но почувствовал, что она с трудом удерживается от желания переспросить, сколько всё же ему платят за такую работу. Не в чем заключается работа, не нравится ли она ему, не доволен ли он оплатой своего труда, а именно «сколько»?  И это в очередной раз слегка покоробило его и встревожило.

Вероника опередила его на несколько шагов, и он невольно, в который уже раз, засмотрелся на её крепкую и стройную, девичью пока ещё, фигурку, эротично подчеркнутую облегающими синими джинсами и столь же облегающей футболкой темно-желтого цвета, отлично гармонирующего с цветом её свободно распущенных по плечам пшеничных волос. В минуту такого вот любования ему и в голову не пришло бы противиться любым её матримониальным поползновениям, прямым  или завуалированным.

—  Так…  — остановившись, сказала она, —  и куда же дальше?

Перед ними высилась густая и колючая даже на вид стена из спутанных ветвей кустарника. Этой стеной оканчивалась просека. Действительно, тупик. Куда же дальше?

—  А ты посмотри налево. Приглядись…

От большой тропы ответвлялась чуть заметная тропинка, уходящая в глухие и, казалось, непроходимые заросли.

—  Значит, туда? Тогда веди. Иди вперед, первопроходец!

Лобачев уверенно шагнул в заросли, спутница с опаской, но не отставая, последовала за ним. Тропинка круто изогнулась раз, затем другой, затем пошла под уклон, вскоре послышалось журчание воды и потянуло влагой… И вот они стоят на невысоком обрывчатом бережку, под которым  бежит и струится то ли малая речушка, то ли немалый ручей. С обоих берегов он был укрыт густым переплетенным ивняком, а по высокому правому, берегу, на котором оказались путники, тянулась выведшая их сюда тропинка.

—  Ну, как? Здорово же, правда?..

—  Красиво…  — согласилась она.  – Это, что ли, река?

—  На карте это ручей без названия. А по сути, река, конечно.

—  Она какая-то грязная, цвет у неё…

— Она замечательно чистая. Ты приглядись  — вода прозрачна как кристалл, глубина едва по колено. Это грунт здесь красноватый, от этого и вода издали кажется. По-моему, она от этого ещё красивее. По красноватому ложу текут прозрачные струи, а вокруг зелень лета.

—  Сфотографируй,   — посоветовала она.

— Давно это сделал. Но это впустую, снимки ничего не передают. Такое только глазами воспринимается и в памяти остается. Сфотографируй ты для себя.

—  А зачем? У тебя же есть снимки, потом скинешь мне.

                                                               ————

Какое-то время они двигались высоким берегом по тропе вдоль ручья. Вскоре Вероника стала жаловаться, что идти здесь трудно, тропа скособоченная, осклизлая, осыпается под ногами, того и гляди сползешь с неё в ручей, да и вообще, в чем удовольствие вот так идти, балансируя и хватаясь за ветки кустарника. Лобачев успокоил её, пообещав, что скоро они выйдут на открытое место,  там будет уже другая тропа, намного шире этой, и даже не тропа, а настоящая дорога. Так оно вскоре и произошло.

Тропинка вильнула в сторону от ручья, указывая путникам выход из кустарниковых зарослей.  Лобачев, шедший первым, раздвинул ветки, пропустил Веронику, вышел за нею следом  — и оба в один голос воскликнули:   Вероника воскликнула «Ух ты!», Лобачев – «Вот!».  Перед ними расстилалось ровное и бесконечное зелёное пространство. То ли степь, то ли прерия, то ли саванна, а вернее всего просто поле. Обыкновенное русское поле. Но такое широкое и такое ошеломительное в своей неожиданности и необъятности.

—  Что, не ожидала? —  торжествовал Лобачев.  – Персонально для тебя такое виды. А ты ещё гулять не хотела…

—  Да нет, я не говорила, что не хочу… — Вероника обводила взглядом открывшийся перед ними простор. – Да, красиво… Интересный вид…

—  Подожди, главный вид впереди. Главное чудо увидишь немного погодя. Идем дальше!

—  Какое ещё чудо? – с недоверчивой снисходительной улыбкой пробормотала она. — Интригуешь меня, завлекаешь в свои сети…

Дорога, о которой он говорил и которая действительно здесь была, тянулась вдоль кромки поля, и они пошли по ней к какому-то новому виду или чуду, или ещё чему-то такому, обещанному Лобачевым. День между тем был замечательно погожим, безветренным, солнечным, зелёно-голубым. Зелень полевой травы, голубизна небес над нею, и только редкая цепочка белых облаков на горизонте.

Они шагали по дороге, слева от которой было поле, а по правую сторону тянулся кустарник, за которым укрывался невидимый теперь ручей. Его было слышно с дороги, он всплескивал и журчал в тех местах, где преодолевал завалы из павших в него веток, обломков деревьев и прочего древесного сора.

—  Так где же твоё чудо, где сюрприз? —  то и дело спрашивала Вероника, оглядываясь с нетерпеливым любопытством.

И вот что-то впереди ей увиделось. Она старалась на ходу понять, что это вдали за возвышение, что там за холм или такая большая копна или что-то ещё. По выражению лица её спутника было ясно, что именно этот объект он имел в виду, обещая некий вид, сюрприз и даже чудо. Наконец, они приблизились так, что стало понятно.

—   Так это дерево…  — разочарованно протянула она.

—  Дерево. Но не просто дерево. Это дуб, притом таких размеров и такой красоты… Погоди, подойдём, увидишь сама.

И впрямь, чем ближе подходили они, тем грандиознее, тем величественнее представал перед ними этот красавец.

—  Да это прямо баобаб какой-то! —  воскликнула девушка.

Дуб стоял в изрядном отдалении от дороги, идти к нему пришлось по чрезвычайно густой и высокой, по колено, траве. И только когда они подошли вплотную, стала понятна его подлинная величина и первозданная красота. На высоте роста человека ствол был не менее чем в три обхвата, а выше ствол разделялся на четыре меньших ствола, каждый из которых вверху разделялся на свои три-четыре ствола, те тоже разделялись, и лишь потом начинались ветви, большие и малые, усыпанные широченными, в три человеческих ладони, листьями, а вместе всё это соединялось в крону, похожую издали на грибоообразную гору. Высотою  дерево было не ниже пятиэтажного дома.

—  Под такой густой кроной и палатка не нужна, никакой дождь её не пробьёт, — с явной гордостью за демонстрируемое им чудо света сообщил Лобачев. – Конечно, если часа три-четыре будет лить, то протечёт… Короче говоря, располагаемся. Привал!..

                                                              ————

—  Я когда его увидел в первый раз, знаешь чему поразился? Его одинокому виду. Не размерам, не красоте, а именно гордому такому одиночеству. Сама посуди: среди широченного поля стоит этакий исполин, а вокруг —  ничего. Ни деревца вокруг, ни кустика. Хоть бы роща какая была, перелесок какой, или лесопосадка. Ничего, одна бескрайность. Прямо как в былине, в сказании, в песне народной: «Среди долины ровныя, на гладкой высоте, цветет, растет высокий дуб в могучей красоте…»  В могучей красоте – это ведь здорово сказано, правда же? Как там дальше, не помню сейчас. А кто знает, может с него именно эта песня и списана. Я бы не удивился. Увидел вот так же кто-то, восхитился, поразился, а потом отобразил. Вполне возможное дело. Ему в обед сто лет, не меньше, будет. Я, конечно, не ботаник, чтобы возраст точно ему определить, но тут и ботаником быть не нужно…

—  Подожди, притормози насчет ботаники… —  Вероника прикрыла ему рот  ладошкой.

Они лежали под сенью этой почти райской кущи среди высокой травы на своих очень кстати пришедшихся пляжных подстилках. Лобачев лежал на спине, подсунув под голову сцепленные в пальцах руки и глядя в вышину, на шевелящиеся под лёгким верховым ветерком лапчатые листья кроны. Вероника лежала с ним рядом ничком, обратив к нему лицо и загадочно улыбаясь. Убрав ладошку, прильнула к его губам своими влажными горячими губами. Одной рукой пыталась повернуть к себе его голову, а другой рукой… ах, Вероника, Вероника!..

Сразу догадавшись в чем дело, он вначале сделал вид, что не понимает, потом мягко, но решительно отстранил её.

—  Дорогая, дорогая…  ну, не место. Понимаешь, не тот случай. Вон дорога, в любую минуту кто-то может пойти по ней или поехать, а мы тут с тобой…

—  Можно перейти за дерево, там как за ширмой за этим стволом…

—  Всё равно это не дело, в таком месте. Ты же знаешь, я всегда готов как юный пионер, но надо же понятие иметь…

Она разочарованно перевалилась на бок, даже слегка отодвинулась от него.  Может быть, даже обиделась.

С минуту оба лежали молча. Потом она подала голос:

—  «У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том, и днём и ночью кот ученый всё ходит по цепи  кругом…».  —  Она остановилась…

—  Читай дальше!..

—  М-м… подзабыла. Направо кот идёт… что-то такое…

—  Небогато. Память, прямо скажем, девичья. Да и стихи не по этому случаю. Не подходят  к месту. Никакого лукоморья, к сожалению, здесь нет, вон, только ручеек в кустах. И золотой цепи на дубе этом нет, но это уже к счастью. Больно нужно ему золото, этому геркулесу. Ученого учить, только портить, а красавца украшать, только уродовать. Я лично вообще против золота хоть на дубе, хоть на человеке. Сегодня это пережиток и признак дурного вкуса.

Вероника порывисто приподнялась, села, оттянула горловину майки, вытянула из-под неё и показала —  на, вот, смотри! Тонкая золотая цепочка украшала её безупречно изящную загорелую шею. Она смотрела вопросительно и ожидающе.

—  Да, извини, я и забыл… Но сказанное к присутствующим не относится, это старое универсальное правило. Не обижайся, пожалуйста.

—  Всего-то одна тонюсенькая цепочка, притом под одеждой, — возбужденно оправдывалась она. —  Одна-единственная цепочка на шее! А на руках, смотри, ни одного перстенька, ни одного даже колечка. У других девиц все пальцы унизаны, а у меня  — смотри, любуйся!  — она вытянула к нему обе руки, повернув вниз ладонями и растопырив пальцы. Протянула обе руки, но дальше выставила именно правую.

Многозначительно она глядела на него, демонстрируя отсутствие колец и перстней на правой руке. Наверняка думая при этом и имея в виду только одно кольцо, самое для женщины важное. Опять, опять такой намёк! В который уже раз за один только день…

Он немедленно постарался отвлечь её и свои мысли от этой щекотливой темы.

—  А знаешь, Пушкина за эти вот стихи, за вступление к «Руслану и Людмиле», поначалу жестоко критиковали. Придирались, конечно, но формально по делу. Что это за золотая цепь на дубе? Почему именно «на»? Висит, что ли, как гирлянда? С какой стати ей висеть на дереве?  И как это может кот ходить «по цепи»? Канатоходец этот кот, эквилибрист? И как это русалка может сидеть на ветвях? Русалка  — водоплавающее существо, у неё рыбий хвост, она на дерево взобраться не сможет. И всё такое, в таком духе. Указывали на логические нелепости, а поэтическая сущность брала верх. Читателям, особенно тогдашним, было наплевать на логику, они романтики желали и поэтики. Сам Жуковский подпал под обаяние этой поэмы-сказки. Её чувствовать только можно, а не понимать, как любую вообще поэзию. А в нашей школе мы, недоросли и балбесы, переиначивали её на свой циничный лад:  «У лукоморья дуб спилили, кота на мясо изрубили, златую цепь в ломбард стащили…» —  изгалялись, одним словом. А про русалку и что делали с ней тридцать витязей прекрасных, так вообще…

—  Слушай, мы так и будем здесь лежать? Я вообще-то купаться и загорать приехала, а не пушкинские дубы изучать. Мы назад когда-нибудь пойдем?

Лобачев медленно поднялся с подстилки. Ответил с ноткой отчуждения и не сразу:

—  Пойдем, конечно. Купание твоё состоится. Только пойдем не отсюда назад, а другим маршрутом. Сделаем небольшой крюк, и возвратимся к той же остановке, от какой начали. Другой дорогой возвращаемся, понимаешь?

—  Это так обязательно?

— Это познавательно. Повторять только что пройденное мне лично кажется скучным. Неужели тебе здешние места не нравятся?

—  Да нет, почему же… Если той дорогой не намного дольше…

—  Совсем не намного. И тоже будет кое-что интересное, вот увидишь. Ну что, собираемся?

                                                                ————

Когда они перешли по узенькому шаткому мостику знакомый ручей с прозрачной водой и красноватым ложем, вышли на другой берег и поднялись на пригорок, открылся живописный дальний вид. Широкое зелёное пространство, а в конце его на протяженной возвышенности пестрая цепочка разноцветных крыш, заборов, стен, хозяйственных построек. Лобачев остановился, залюбовавшись идиллически картинным издали селением на холме. Вероника с выражением недовольства и вынужденной терпеливости ожидала конца его любования.

—  Какая-то деревня, да?..

—  Поселок. Название есть на карте, но я забыл. Да и зачем название —  вот он, здесь!

—  А это что за дорога? —  указала она себе под ноги, так как они стояли на грунтовке.

—  Это та самая, нужная нам. Наша дорога. Приведет туда, откуда мы пришли.

—  Ну, наконец-то. Надеюсь, никуда не будем заворачивать?

— Ну… почти не будем. На несколько минут только задержимся вон у той рощи, видишь впереди?

—  Опять какой-нибудь баобаб, или, может, там пальмы растут?

Лобачев не ответил, только подал знак рукой: давай, пошли, хватит болтать. Он по-прежнему нёс обе сумки,  а Вероника вышагивала налегке, развлекаясь тем, что поигрывала на ходу своей тросточкой-прутиком. Грунтовая дорога вела их вдоль вспаханного, засеянного и уже взошедшего чем-то обширного поля, на котором копошилось вдали несколько фигурок и тарахтел маленький рыжий трактор с прицепом. Дорога, по которой они шли, не была безжизненной, проехало несколько грузовиков, промчался белый джип из очень дорогих, обогнал их и уехал дальше подросток на велосипеде, несколько раз на них оглянувшийся. Роща, на которую показал Лобачев, темнела впереди, по правую от дороги сторону.

Окружающий пейзаж, навевающий мысли о сельской идиллии, не мог отвлечь шагающего по дорогое Лобачева от смутных, беспокоящих его мыслей…

Совсем странно получается у них с Вероникой. Два года вместе, казалось бы, изучили друг друга, привыкли, притерпелись, научились уступать один другому при необходимости. Но прежде это было как-то легковесно, невзаправду, без серьёзных, как говорят в таких случаях, намерений. И как только такие намерения обозначились, сразу обозначились и разногласия. В этом не было бы никакой беды. Разногласия – это нормально. Нет, дело тут не в разногласиях. Дело в чем-то более серьёзном. Может быть, в непонимании.  Притом, похоже, что взаимном. Но где же оно было раньше, почему не проявлялось это самое непонимание? Или проявлялось, только он не замечал, не придавал значения? Но вот, выясняется, что оно существует, и он уже замечает его. Остается понять, важно ли оно для дальнейшей их жизни. Для жизни, возможно, совместной… Или это пустяки? Скорее всего, так. Но всё же как-то неспокойно на душе…  А вообще, бог их поймет, этих женщин. То они послушные во всем, покладистые, шелковые, мнение мужчины принимают как своё, то вдруг ропот, недовольство, прекословие по пустякам, а если подчинение, то с демонстрацией: так и быть, я сделаю как ты скажешь, но учти, так будет не всегда. По большей части это настроение и нервы. Конечно, Веронику понять можно, в ноябре ей двадцать пять, а это у девиц считается порогом, за которым по старой, но не устаревшей ещё, традиции начинается ситуация засиделости в девках. Чепуха, конечно, уж кому-кому, а ей с такими статями и прочими достоинствами засиделость не грозит даже теоретически. Но вот приехала же она сегодня. Причем, приехала сама, он её не очень-то и приглашал, просто проговорился в телефонном разговоре, что по случаю снял дачу, и сейчас отдыхает. Хотя не так уж он и отдыхает, он  работает в спокойной обстановке, половину времени работает, не меньше…

— Вот и твоя роща. Будем заходить в неё, что ли, или отсюда посмотрим, только не знаю что там может быть интересного…

—  Совсем ненадолго зайдем, на несколько минут.

—  Подожди… подожди…  Что такое?.. Да ведь это кладбище!

Это действительно было местное кладбище, окруженное берёзовыми, осиновыми, кленовыми деревьями. С дороги к нему нужно было спуститься в небольшую низину. Могильные оградки и надгробия начинались прямо у откоса. Вероника смотрела на них растерянно и недоуменно, она ждала разъяснений.

—  Не удивляйся и не пугайся. Или ты боишься таких мест?

—  Я не боюсь. Только зачем сюда? Что ты хочешь показать?

— Одну могилу. Вернее, их две, они вместе. Их обязательно нужно увидеть, сейчас поймешь. Идём!

Они прошли куда-то в глубину погоста, лавируя между бесхитростными, часто самодельными, надгробиями, где-то обнесенными оградками, где-то открытыми для всякого любопытного. На иных были видны следы недавних посещений, на других не разобрать было уже и надписей. Что может быть печальнее, чем вид могилок, преданных забвению!.. Лобачев остановился в самом конце кладбища возле пригорка, на котором чуть повыше всех других могил стояли два неброских неогражденных гранитных надгробия. Они были совершенно одинаковые и определенно сделанные в одно время одним мастером. Так хоронили близких родственников, чаще всего супругов, ненамного переживших один другого.

—  Здесь кто-то знаменитый? – спросила Вероника.

—  Нет, совсем нет.

—  Так кто же здесь?

—  Прочти надписи на стелах, только внимательно.

Вероника подошла к могилам ближе, сосредоточенно вгляделась в одну темную гранитную плиту с высеченными на ней словами и цифрами, перешла к другой. Вернулась к первой, прочла ещё раз, потом ещё раз прочла то, что на второй.

—  Не понимаю. Кто это такие? Ты их знал, наверно?

—  Нет, я их не знал. Ни этого парня не знал, ни эту девушку. Ты просто не обратила внимания на дату смерти обоих. Одна дата. Причем, недавняя, прошлогодняя. Один и тот же день, месяц и год. Они умерли одновременно.

—  Да, правда…  И что?

—  Это единственное, что у них общее. Она не были родственниками.

—  Не понимаю, что ты хочешь сказать.

—  Для меня здесь всё понятно, и в то же время столько можно представить, столько вообразить!  Смотри на даты их рождения, они практически ровесники. Парню было шестнадцать лет, девушке пятнадцать. Они не муж и жена, не брат и сестра, у них разные фамилии и разные отчества. Мужем и женой они вообще быть не могли в таком возрасте. Но у них один день смерти, и они похоронены вместе. Они не могли умереть одновременно от болезни, они вообще не могли умереть своей смертью. Они погибли. Погибли вместе от одной причины. И, конечно, они любили друг друга, по крайней мере, дружили. Иначе их родственники не похоронили бы их вот так, вместе, как хоронят только самых близких людей. И обрати внимание, могилы их стоят отдельно от других, чуть в стороне, и на возвышении. Как совершенно особый какой-то случай смерти, не  похожий на все прочие.

—  Что с ними могло случиться?

—  Могло случиться что угодно. Могли утонуть в озере, могли угореть или даже сгореть при пожаре, могли разбиться на мотоцикле, могли ехать вдвоём на велосипеде, а их сбил грузовик… Только не самоубийство, вот об этом даже думать не хочу. В таком-то возрасте!.. Хотя, возможно всё. Начитаться могли в Интернете, насмотреться разных мистических роликов. Там ведь всякие общества есть романтизирующие суицид, воспевающие загробную жизнь. Или трудности у них были какие-то, что-то непреодолимое, безвыходное по их юношеским понятиям. Ужасно, если так. Современные Ромео и Джульетта…  Нет, не верю. И вообще, лучше ничего не знать, пусть будет драматичная такая, скорбная загадка. Но когда я смотрю на них мертвых, у меня такая тоска в душе, просто комок к горлу…

—  Утонули в озере, говоришь… Надеюсь, мы-то не утонем?.. Слушай, мы дойдем наконец сегодня до озера или нет? Мы купаться будем?..

Лобачев помолчал, глядя мимо неё на эти две могилы. Потом сказал чужим голосом:

—  Сегодня или завтра непременно дойдем.

—  Вот я и вижу, что скорее завтра…

———

По пути к начальной точке их прогулки Лобачев больше молчал. Один раз он остановился, бросил Веронике «подожди, кажется, мне письмо», достал из сумки айфон, проверил его содержимое, сказал сам себе «понятно», спрятал аппарат, и они продолжили путь.

Когда они наконец вышли к шоссе, Вероника не сразу узнала остановку, где они высадились, прибыв со станции. Почему-то Лобачев не спешил двигаться дальше, к озеру и своей даче. Он присел на скамью под навесом остановочного павильона, поставил свою сумку себе под ноги, а сумку Вероники – под ноги ей. Она уже чувствовала что-то неладное.

—  Видишь, какая ерунда получается,  — неубедительно, неестественным голосом заговорил он,  —  прислали мне только что задание. Срочное, можно сказать, экстренное. Надо выполнить сегодня, до конца дня. У нас с этим строго. Никакие причины не принимаются во внимание. Не выполнишь, лишишься больших денег, а может быть, и работы вообще.

Вероника в изумлении смотрела на него расширенными глазами.

—  Ты меня, надеюсь, поймешь и простишь. Должна понять, ты же не глупая.

—  Это что же значит… Ты меня прогоняешь?

—  Зачем такие слова? Я  всё объяснил.

—  Да ты врёшь! Никто тебе не присылал задания!

—  Прислали.

—  Покажи!

—  Ты ничего не поймёшь.

—  Покажи!!

—  Не вижу смысла показывать. И мне не нравится твой прокурорский тон.

—  Мой тон тебе не нравится? А может, я уже не нравлюсь? Разонравилась, может? Нравилась, нравилась, а сегодня вдруг разонравилась?..

— Не говори глупости, я был рад твоему приезду, но возникли обстоятельства. Давай расстанемся сегодня, чтобы всерьёз не поссориться. Это будет лучший вариант.

В полной растерянности и возмущении, она стояла, стиснув зубы и прерывисто дыша. Ей было непросто осмыслить происходящее и с ним смириться. Наконец, она что-то решила.

—  Где автобус, который до станции?

—  Это вон в ту сторону, видишь остановку?..  – он указал на павильон поодаль, на другой стороне дороги.  – Я тебя провожу, конечно, посажу на электричку.

—  Нет!  Оставайся со своим срочным заданием. Доберусь сама, не маленькая!

Она схватила свою сумку и пошла наискось через шоссе к той остановке. Лобачев пошел за ней.

—  Я сказала  — не надо!  — выкрикнула она.  – Слышал? Не иди за мной! Я не шучу!

—  Подожди, в самом деле…

—  Пошел к черту!  — с такой ненавистью выкрикнула она, что он остановился.

Какое-то время он стоял, наблюдая как она подошла к остановке, бросила на скамью сумку и стала нервно прохаживаться туда-сюда. Остановилась, в ярости переломила об колено срезанную ей Лобачевым тросточку, с которой не расставалась во всё время их прогулки, размахнулась и швырнула далеко в траву обломки.  В его сторону она не смотрела.

Автобус до станции проходил здесь нечасто. Он повернулся и пошел тропинкой через лес к своей даче и озеру.

 

 

 

февраль  2021 г.

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.