Виктор Парнев. Гость из прошлого (рассказ)

Они оба,  как Соснин, так и Бандурин, не любили самолетов,  только в крайнем случае и очень неохотно пользовались ими, а что до Соснина, то он уже лет десять не летал вообще. Не летал по той вполне простой причине, что куда-то  далеко ему не нужно было, а на недальний путь достаточно было и поезда.  Бандурин же летал не реже раза в год, летал на всякие турецкие и прочие подобные курорты для простых и небогатых граждан, и всякий раз боялся и молился, и давал зарок более не летать никогда. Конечно, через год боязнь эта проходила, он про неё забывал до момента подъема по трапу на борт самолета, тут он вспоминал о ней, и снова трясся, нервничал, молился и опять божился сам себе, что полетел в последний раз.  Вот за эту за свою боязнь, за нервные переживания во время рейса, он не любил авиатранспорт, хотя и признавал его полезность в некоторых случаях.

Соснин не любил авиатранспорт по другой причине. Он считал его опасным, вредным для человечества порождением чрезмерной технологической мысли.  Пересекать за несколько часов  половину планеты, проносясь сквозь часовые пояса, природные и климатические зоны —  это ненормально, это вопреки природе человека и Природе вообще.  О покорении космоса он не желал даже слышать, считал все эти орбитальные станции, искусственные спутники, число которых уже исчислялась тысячами, зонды, челноки, луноходы, вояджеры и тому подобное, роковой ошибкой человека,  бездумно шагнувшего за положенный ему самим естеством предел. В последние годы он явственно ощущал себя экологистом, защитником первозданности, или, как попросту зовут таких людей, «зелёным».  При этом он вовсе не был малограмотным ретроградом, у него было два высших образования, причем одно из них техническое, а последние три года перед выходом на пенсию он был инженером по технике безопасности крупной строительной фирмы.

Вот по этой совпадающей их нелюбви к самолетам, хотя и по разным, конечно, причинам, Бандурин приезжал к Соснину в гости исключительно на поезде. Благо, и езды-то было девять с небольшим часов. Одна ночь в комфортном купейном вагоне, да пусть даже и в плацкартном, если на приличном месте, только нижнем,  и вот он уже выходит утром из вагона, выспавшийся, умывшийся и даже побрившийся, и ответно обнимает обнявшего его встречающего Соснина.

—  Ну, как доехал?  — произнес привычную ритуальную фразу Соснин, хотя по виду гостя было ясно, что доехал он, как обычно, прекрасно.  Вагон не был заполнен, потому что конец октября —  несезон.  Путешествовать в полупустом вагоне, это ли не удовольствие?..

—  Нормально, брателла, нормально!  — восклицал Бандурин, тиская в своих медвежьих объятиях встречающего. – Ё-мэё, а ты-то как?  Живём ещё, а, старина, живём?..

Чтобы длинный козырёк его новомодного кепи не мешал троекратному целованию, он кепи снял, и Соснин непроизвольно отметил:  поседел ещё больше и полысел Бандурин за прошедший после их последней встречи год, особенно полысел. Волоски теперь остались только над ушами с боков черепа, да и то крайне редкие и бесцветные от седины.

Про себя же Соснин знал, что он ещё вполне на уровне, и шевелюра ещё в целости, и седину увидишь только если приглядишься, и физиономию свою он содержал в исправности, следил за нею, холил и лелеял, как выражался сам он, иронизируя над своим джентльментством.  Нет, не сам он был столь высокого мнения о своей внешности, но часто  выслушивал комплименты от многих знакомых, и потому был в ней уверен.  А ведь они были ровесниками с разницей всего в четыре месяца. Соснин был августовским урожденцем, Бандурин декабрьским.  Сегодня им по шестьдесят четыре года. Оба давно в разводе, дети выросли, обзавелись семьями и живут по разным городам и даже странам.

Шестьдесят четыре — возраст, когда ещё что-то возможно, даже по амурной части. Во всяком случае, Бандурин в письмах, и особенно при встречах, рассказывал о многочисленных своих романах там, на месте своего нынешнего проживания. Соснин выслушивал и поощрительно кивал,  стараясь изобразить на лице донжуанскую зависть, но ни единому слову  старого хвастуна не верил. Как не умел Бандурин врать ни в юности, ни в молодости, так не овладел этим искусством и в преклонные лета. Казалось бы, не умеешь  — не ври, но не врать он не мог, и делал это по причине скудности своей реальной жизни. Правда, враньё его было вполне безобидным, что-нибудь насчет роскошных женщин, любящих его по восемь дней в неделю абсолютно безвозмездно, или о бескрайнем уважении со стороны  коллег, которые не отпускают его на покой, на пенсию, поскольку  без него они не справятся, и фирма разорится. Вот уж в последнее Соснин верил меньше всего, хорошо зная способности гостя и его послужной список…

—  Давай, помогу…  —  Соснин взялся за вторую ручку-тесьму бандуринского дорожного баула. Вдвоём они понесли эту не слишком обременительную поклажу по перрону.

Чтобы не идти до метро в молчании, Соснин говорил на ходу что-то необязательное, вроде того, какая стояла у них последние дни погода, и какой есть прогноз на ближайшие несколько дней. Шагая, Соснин искоса поглядывал на гостя, стараясь понять, много ли появилось нового в этом знакомом ему с младых ногтей человеке. Нового было немного, и было оно не самым отрадным.  Бандурин ещё больше обрюзг, растолстел, нос ещё больше напоминал небольшую картофелину, а живот выпирал ещё дальше, туго натягивая застегнутое на все пуговицы короткое полупальто слишком яркого для пожилого мужчины рыжеватого, под охру, цвета.

Слушая прерывистый от ходьбы монолог старого друга, Бандурин глуповато улыбался, явно радуясь своему приезду в большой, почти столичный, город, а главное, встрече с Сосниным, которого он на свой лад любил и ставил высоко в какой-то одному ему понятной иерархии уважаемых личностей.

—  Норма-ально… Нормально у вас, как всегда. Лепота-а!..  —  одобрительно протянул он, оглядывая площадь перед вокзалом, окруженную дореволюционными зданиями с лепными фасадами. —  А у нас в нашем Мухосранске всё такая же пылища да грязища, серость пополам с рутиной.

—  Ну, не преувеличивай,  — не согласился Соснин, побывавший единственный раз в гостях у Бандурина лет десять назад,  —  вполне приличный городок, уютный, чистый и, главное, спокойный  по сравнению с нашим муравейником.

—  Жить можно, конечно, — не стал спорить гость, — но, знаешь, всё-таки не Рио-де-Жанейро.

—  Рио?.. Нашел, тоже, образец. Кто там побывал, говорят, что противнее города не видели нигде. За исключением, разве что, Копа-Кобаны и фигуры Христа на горе. Одно в самом низу, второе на самом верху, а посередине черная дыра. Остап Бендер просто не знал, какой он на самом деле, этот Рио.

—  Ну, ты же там не был…

—  Не был и не буду. Но знаю тех, кто был, и верю им…

Разговор сам собою оборвался при входе в метро, где разговаривать было трудно.

Эта традиция, приезжать к Соснину в гости раз в год в одну из недель поздней осени, была заведена самим Бандуриным, причем заведена ползучим,  вкрадчивым порядком. Как-то так у него получалось  — приезжает и всё. Ну, конечно, предварительно напишет или позвонит, скажет что-нибудь вроде:  «Слушай, я вот тут подумал, пора встретиться, посидеть, вспомнить прежнее. Я бы подъехал числа, ну, допустим, десятого или двенадцатого, как ты думаешь, а?»…  И что же было отвечать на это?..  «Нет, не приезжай, не надо, не хочу я видеться с тобою, нет мне радости от наших с тобой встреч…» – так что ли?..  Сделав над собой изрядное усилие, Соснин с принужденным радушием отвечал:  «Конечно, буду очень рад, подруливай, старик. Перед отъездом не забудь сообщить номер поезда, вагона и, конечно, дату».  Встретить визитера на вокзале он считал обязанностью воспитанного человека.

Все люди в сознании Соснина разделялись на четыре почти равные группы:  люди, общаться с которыми интересно; люди, с которыми общаться приятно; люди, с которыми общаться интересно и приятно; наконец, люди, общаться с которыми и не приятно, и не интересно. Бандурин не входил ни в одну из этих четырёх групп. Бандурин был вне групп и категорий. Он был просто старый друг.  У старых друзей, как давно уже решил для себя Соснин, нельзя искать, оценивать и обсуждать достоинства и недостатки. Старых друзей необходимо принимать как должное и целое, как нечто данное природой и судьбой. Принимать в прямом и переносном смысле. В данном вот случае, принимать в качестве гостя.

Но, как выяснилось, одно дело обязать себя любить старых друзей, и совсем другое уметь следовать своему обязательству. У Соснина это получалось неважно. Но он старался как только мог.

                                               —————————-

 

—  Ну, давай, брателла, разговеемся. Как говорится, вспомним молодость, тряхнем стариной!  — проговорил Бандурин, сидя за накрытым в кухне столом и поднимая наполненную водкой стопку.  —  С приездом меня!

Водка была из привезенной им сувенирной, подарочной поллитровки. Он утверждал, что в его городе изготавливают какую-то особенную, мягкую, вкусную и чуть ли не полезную водку, лучше той, какую мог купить в своем городе к его приезду Соснин. Тот из вежливости не спорил, кивал и хвалил эту в общем-то самую обыкновенную водку.

—  Ах, хорошо!..  – крякал и преувеличенно мотал головой гость, опрокинув в рот и проглотив свой волшебный напиток.  – Хорошо ведь, а, старина?..

—  Да, очень хорошо,  — сдержанно признавал хозяин.  – Кушай, пожалуйста, кушай, закусывай…

Уговаривать покушать Бандурина не приходилось, он был в последние годы склонен к чревоугодию и, судя по комплекции, часто переедал.

—  Тут весь секрет, понимаешь, в воде, — продолжал он нахваливать свою водку, — всё в ней, понимаешь. Такой у нас источник есть недалеко от города, вода в нём небывалая. Сказка, а не вода. На эту водку и идёт она. Ученые анализ сделали, так прямо ахнули, сколько полезного в ней всего. А главное, чистота. Кристальная, просто кристальная! Под микроскопом видна вся структура, вся, понимаешь, структура видна…

Наверняка он фантазировал, не было никакого такого источника, а если был, то не имел отношения к качеству водки. Соснин с готовностью кивал и одобрительно двигал бровями: вот, дескать, как повезло вам, и вода особая у вас в источнике, и водку замечательную потребляете там, у себя…

После первой, под калининградские шпроты и черный «Бородинский» хлебец с тмином, последовала вторая, под запеченный куриный рулет с белым  луковым багетом «Урожай», а за второй и третья, под картофельно-свекольно-огуречный винегрет, приготовлять который в своё время научила Соснина хозяйственная, бывшая, увы, теперь супруга.

К четвертой душа Соснина оттаяла окончательно. Теперь Бандурин виделся ему и воспринимался таким, каким оба они были сорок с лишком лет назад  —  молодым, спортивным, стройным, обаятельным. И полились воспоминания…

—  А где теперь Кунгуров, ты не знаешь?

— Алик-то? Не имею понятия. Он, если помнишь, театральное училище закончил, в Москву перебрался, в театр какой-то был принят, а потом как провалился. Не сложилась, видно, театральная судьба.

—  Должно быть, так. А Перегудов?..

— Этот в Риге, если жив, конечно. Понесла же его нелёгкая на чужбину. Впрочем, в те годы не такая уж это была и чужбина…  А Мишу Шибакова помнишь?..

—  Как не помнить, вот ведь субчик был, пройдоха и проныра. Никто не знал, чем занимается, а денег всегда был вагон. В ресторане мог за всех заплатить, и даже не напомнить потом про должок. Таинственная личность. А какой пижон, как одевался! С ног до головы во всём нейлоновом-дакроновом.

—  Да какая там таинственность, фарцовщиком он был, твой Миша, барахлишко иностранное скупал и перепродавал. Я лично кофтяру одну за сороковик, как сейчас помню, у него взял. Хорошая кофтяра, долго мне служила…

—  Сороковик?.. Это большие деньги были в то время,  билет на самолет до Сочи тридцатник тогда стоил.

—  Ах, да, Сочи, Сочи… Вот ведь было время, был курорт!

—  Ну, Сочи и сейчас котируется высоко.

— Не-ет, что «сейчас»! С тем временем нельзя сравнить, тогда была романтика и цены нашему брату молодняку доступные. За червонец в кабаке можно было упиться и объесться. А девочки были вообще забесплатно!

—  Да, девочки… Бескорыстные незабываемые наши подруги. Бескорыстные и безотказные…

—  Вот! Вот! Именно это я в них и ценил – бескорыстие. И безотказность, конечно. Кто посмел бы нам тогда отказать, а, брателла?  Были и мы рысаками когда-то!  Что, скажешь, не были?…  А давай-ка за наших девчонок ещё по одной, а?

—  За них, конечно, можно по чуть-чуть…

Четвертая пошла под буженину и свеженарезанные помидоры, политые оливковым маслом и посыпанные мелко насеченным сельдереем. Хорошо пошла четвертая.

Осушая стопарик за безымянных тогдашних девчонок, Соснин с тоской представил сколько сейчас лет этим «девчонкам», да и есть ли они ещё на этом свете. Ох, и жестокая же штука время, как оно летит!..

Невольно ему вспомнился один эпизод из не такого уж далёкого прошлого. Лет двадцать или чуть больше назад он побывал в городе, где они с Бандуриным родились и провели детство, юность и часть молодости перед тем как разъехаться по разным чужим городам. Приехал он по небольшому своему делу, связанному с необходимостью получить один документ в местном ЗАГСе. Заодно, конечно, хотелось и навестить родной город, повидать оставшихся там друзей юности, поностальгировать.

Документа ему чиновники не отыскали, друзей он сумел повидать лишь двоих, остальные разлетелись, как и они с Бандуриным, по дальним весям, а те, которых он нашел, не пробудили в нём никакой ностальгии, только жалость и неловкость за то состояние, в котором он их застал…

Всё же он побродил по городу, побывал в разных памятных ему местах. Это было в июле, погода стояла чудесная, грех было не побывать на модном когда-то, популярном в его собственной компании, городском пляже. Он приехал, но купаться не захотел, хотя плавки с собой были, лежали в пакетике, в заплечной сумке. Сидел на песке, в попсовой майке и фирменных джинсах, в фасонистых темных очках. Неподалеку расположилась компания совсем юных девчонок, все в узеньких цветастых бикини, прикрывающих разве что грех. Это было уже новое поколение, не чета тому, с которым имел дело он в своей молодости-юности, причем на этом самом пляже. Вот на этом самом месте, где сидит сейчас, он сиживал с другими, из того, уже немолодого, поколения. А эти новые девчонки вон как косятся, как поглядывают на него, оценивают его джинсы, его майку, его заграничные очки, да, возможно, и его самого… А что? Почему бы и нет?.. Он ещё вполне и очень даже. Главное, душою, но и телом тоже. Они видят в нём приезжего и, может быть, непрочь пофлиртовать, раскрутить его на сотнягу-другую. Ну, так что ж, как говорят французы, пуркуа бы и не па?.. Вот сейчас он передвинется поближе к ним, заговорит… Невинный для начала какой-то вопрос, вроде:  девочки, не подскажете, где у вас здесь  кафе или бар с прохладительными напитками, с мороженым и кока-колой?.. А дальше уж посмотрим, что получится…

И только он наметил этот свой рывок в нирвану нового разлива, как его пронзила мысль, неожиданная и ошеломительная: а ведь в те времена, когда он сиживал на этом вот песке с другими милыми девчонками, когда он здесь вовсю резвился, донжуанствовал и донкихотствовал, этих вот соседних юных обольстительниц в бикини  — их на свете ещё не было. Вообще! Их будущие мамы ещё не были знакомы с будущими папами…

Соснин оцепенел от этой простой мысли. Это было так понятно и так очевидно, и при этом так болезненно. Он ощутил себя зарвавшимся и замечтавшимся отставником-пенсионером, хотя тогда ему было едва за сорок.  Он резко поднялся и зашагал по песку прочь, подальше от этого места, от щемящей наглядности бега времени…

Вспомнив этот мимолетный эпизод, он тут же подумал, что таким же точно болезненным напоминанием о беге времени для него является и Бандурин. Но почему же именно Бандурин, его гость, а не сам он, хозяин, ровесник Бандурина? Должно быть, потому, что гость этот является раз в год, и каждый раз отчетливо видна работа времени за этот промелькнувший год, седины, морщины, проплешины, утолщения… Себя он видит каждый день, и потому не замечает изменений, а Бандурин предстает словно с отчетом за годичный промежуток.  Прямо, какое-то  memento mori, а не гость…

Гость между тем всё разливался мыслию по древу, всё никак не мог оставить тему девочек, с которыми постигал радости молодой, холостяцкой тогда ещё, жизни. Он ахал от умиления, вспоминая прелести какой-то Нади, и удивлялся, что Соснин никак не может тоже вспомнить эту Надю, ведь они тогда озоровали и шалопайничали всегда вместе.

—  Как же ты не помнишь?  — кипятился он.  – На дачу тогда к Валерке Молодцову ночью на такси всей командой приехали  — помнишь? Мы таксиста тогда ещё кинули на полсотни, не меньше, не заплатили ему, неужели не помнишь?..

Этот эпизод с неуплатой таксисту Соснин, к своему стыду, помнил. Некрасивый был эпизод, как многие эпизоды в тогдашней их жизни, если смотреть из взрослого респектабельного сегодня. Они остановили машину на дальних подступах к даче, чтобы таксист потом не смог их отыскать, вышли все и бросились прочь через лес. И что мог поделать таксист в этом случае? Только разразиться вослед им бессильным семиэтажным матом. А они, и парни, и девчонки, веселились, заливались смехом на бегу, радовались своей ловкости и глупости одураченного таксиста.

Чтобы перевести разговор на другое,  Соснин задал вопрос:

—  Ну а как твоя бывшая?.. видитесь?.. жива-здорова?..

— Вроде бы жива, а видеться не видимся. Чего мне с нею видеться? Видеть её, знаешь, удовольствие ниже среднего, да и ты не захотел бы на неё смотреть. И старая стала, и прямо скажу, страшноватая. Не то водянка у неё, не просто жиром заплыла. Ну а характер как был паскудный, так и остался, разве что ещё паскуднее сделался. В общем, ну её в болото!..

Такой его отзыв о бывшей жене покоробил хозяина, даже сквозь изрядный хмель. Женились они по очереди с разрывом в три года, вначале Бандурин, затем уже Соснин. Два десятилетия спустя браки их распались, и опять в той же очередности:  вначале у Бандурина, потом у Соснина. Но Соснин со своей бывшей поддерживал приятельские отношения, перезванивался с нею, навещал в её квартире, обсуждал какие-то взаимные вопросы, спорил, несколько раз даже ссорился. Сказать кому-то заглаза о ней дурное слово он бы себе не позволил. Да и не было у него дурных слов про неё, просто не было…

————————

Ночью оба спали плохо. Бандурин раз пять за ночь поднимался, кряхтя и откашливаясь, шаркал в туалет, там долго и шумно справлял свои нужды, шаркал обратно, долго укладывался, ворочался, устраиваясь поудобнее, а когда наконец засыпал, разражался таким оглушительным храпом, что  Соснин просыпался в испуге и раздражении.

«Боже мой,  — пульсировала и металась в мозгу хозяина непроизвольная мысль,  — ну, за что мне это наказание? Чем я провинился и перед кем? Должно быть, действительно провинился. Всем своим дурацким молодым беспутством. Только перед кем?.. Не знаю. Может быть, перед собою. Но в первую очередь, перед теми, кого обидел тогда, кого унизил, обманул, кем пренебрёг. И вот, расплачиваюсь. Этот, с позволения сказать, гость… Чужой, совершенно чужой человек. Ни одной точки соприкосновения, ни одного общего нынешнего интереса. Только прошлое, одно только прошлое. Но можно ли строить сегодняшние отношения на одном прошлом?.. И к тому же, крайне неприятным стал, с какой стороны ни взгляни. Отрыгивает за столом, чавкает когда жуёт. В салфетку сморкается и кладет потом её рядом с тарелкой, а губы тыльной стороной ладони вытирает… Одевается вроде как дорого, но безвкусно, косит под молодежный стиль, хотя при этом выглядит старше своих лет…»

На этом месте Соснин принудительно оборвал себя, отметив, что думает о госте точно так, как гость недавно отзывался о своей бывшей жене. «Ну вот,  я ему уподобился», —  с горечью констатировал он,  и с этой неприятной мыслью окончательно заснул.

————————-

Следующие два дня протекли для Соснина томительно и утомительно.  Он должен был развлекать или хотя бы занимать гостя, но как это сделать, придумать не мог. Фильмы, которые были в его коллекции, гостя не интересовали, все эти Антониони, Феллини, Бергманы, Куросавы, Ван-Сенты,  Вимы Вендерсы… Конечно, можно было бы смотреть кино из интернета, но под интернет у Соснина не было большого экрана, лишь миниатурный ноутбук. Городские музеи Бандурина тоже не интересовали, он пояснял, что уже побывал во всех них в прошлые свои приезды. Прогулкам по паркам, скверам и пригородам мешала установившаяся мокрая погода, да и не умел Бандурин просто гулять, наслаждаться природой, пейзажами без какой-то конкретной, практической цели, очень скоро, словно ребёнок, начинал скучать и спрашивать, когда же домой. Оставались лишь два относительно годных для них обоих занятия:  выпивка с обильной трапезой и разговоры из раздела «а ты помнишь?..»

Они и занимались этим все оставшиеся до отъезда дорогого гостя два полных дня. Хозяин занимался этим уже через силу, гость  — с неослабевающей энергией и хорошим, как всегда, аппетитом.  Теперь его увлекли воспоминания о том, как они тогда одевались и чего это стоило в те времена. Стоило не только в деньгах, но и в хлопотных усилиях.

—  Это мы сейчас  что хотим, то и купим, верно, брателла? А тогда?.. Помнишь, как рыскали по городу, искали, что и где выкинули в продажу? Слух пойдет, что где-то, в каком-то сельпо туфли югославские выкинули, да ещё с точными размерами слух, ну, мы тотчас туда рванем, чтобы эти туфли застать. И заставали ведь, и хватали, да ещё не одну пару! Костюмы и пиджачки гэдээровские, пальтуханы болгарские, брючата польские с гульфиком на молнии, рубашечки отовсюду разные, но ценились финские нейлоновые, так ведь, а?..

Соснин подтверждал:  всё правильно, охотились и за туфлями остроносыми югославскими, и за пиджачками в клетку или в крапинку из ГДР, а уж о финских сорочках не стоит и говорить. Новая сорочка из Финляндии в упаковке стоила даже в магазине как тот же пиджак, а у ж с рук, а уж на толкучке…  Ах, эта толкучка, эта тогдашняя барахолка!..

—  Да-а…  — мечтательно закатывал глаза Бандурин, — на толчке можно было всё взять и всё продать. Правда, брать приходилось втридорога, если вещь новая, но что делать-то было!  Брали. А ношеную за свою цену можно было продать. Поносил, значит, месяцок или больше, постирал, погладил, и на продажу. И продавалась ведь. За ту же цену! Вот житуха была, а старина? Вспоминаешь, и не верится, как мы пижонились,как весело тогда мы жили!

Однако, в последний день гость помрачнел и сделался  неразговорчив. Теперь он больше молчал, улыбался редко и ненатурально, а на Соснина старался не смотреть. Как видно, невозможно тяготиться человеком и скрывать это с таким умением, что человек, которым тяготятся, ничего не заподозрит. Бандурин, при всей своей толстокожести, что-то почувствовал, понял в чем дело, и помрачнел.

Соснин в свою очередь почувствовал изменение в настроении гостя, догадался о его причине, отругал себя за неумение скрывать свои эгоистические эмоции, и постарался напоследок хоть отчасти поднять гостю настроение своей притворной дружелюбностью и болтовней о прошлом. Поезд отходил поздним вечером, время на восстановление хотя бы видимости прежних отношений было.

В результате всё обошлось, расстались они так же искренно и горячо как встретились. Со стороны Соснина тем более искренно, что провожать гостя, когда знаешь, что ещё полчаса, и жизнь вернётся в привычную свою колею, было делом нетрудным и даже приятным.

На перроне, уже возле поданного на посадку поезда, Бандурин нетвердым голосом проговорил:

—  Спасибо за встречу, старик, за душевный прием. Извини, если помешал тебе, оторвал от своих дел, вторгся, так сказать…

—  Да что ты, что ты, старина!..  – растроганно отверг такое подозрение Соснин,  — Что ты такое говоришь!

—  Нет, я понимаю, ты не подумай, что я совсем уж тупой, у каждого из нас своя жизнь, свои заботы, свои привычки…

—  Перестань, перестань, старина, мы разве с тобой чужие люди, чтобы церемонничать да деликатничать?..

—  Вот, вот, и я так же считаю… Я и приехал-то, зная, что ты всегда будешь рад. Мы не чужие, нет, мы не чужие!..

Тут голос Бандурина дрогнул, пресекся. У Соснина кольнуло в сердце: боже мой, что происходит, у них обоих глаза уже на мокром месте. Друг детства и юности, один из немногих оставшихся. Да нет, каких там «немногих», единственный, один-единственный! И сейчас он уедет, сейчас он войдет в вагон, поезд тронется, и на этом всё кончено. И когда ещё придется свидеться, да и придется ли вообще?..

—  Я ведь что думаю… —  словно прочитав его мысли, глухим, дрожащим голосом проговорил Бандурин,  — может, и видимся-то… может, и видимся…  каждый раз думаю: не в последний ли? Не молоденькие ведь мы с тобой, жизнь, считай, прожита.

—  Не говори так, ох, не говори!

—  Прощай, брателла!

— До свидания, а не прощай. И прости, если не сумел принять тебя достойно, если чем обидел. Жду всегда и буду рад приезду. До свидания! Счастливого пути!..

 

                                                   ——————————-

Дома, в своей непривычно теперь пустой и тихой квартире, Соснин лёг на диван, где он спал в дни пребывания у него гостя, и закрыл глаза.  На душе было нерадостно и неспокойно. Он ощущал себя кругом виноватым.

«Каким же надо быть негодяем,  — думал он о себе,  — чтобы так относиться к человеку, с которым связаны лучшие годы жизни. Каким бы ни был этот человек, в какую бы сторону он ни изменился за прошедшее время. А я разве не изменился?.. И, уж конечно, не в лучшую сторону. Нет, нет, так нельзя, я должен любить его и принимать с охотой и заботою. И сам должен непременно к нему съездить, ведь он так звал, так ждал меня всегда, а я пренебрегал так свысока и так долго, что он уже перестал меня звать…»

Но, думая так, Соснин знал, что обманывает себя, что никуда он не поедет, это будет уже выше его сил. Знал он также, что и принимать Бандурина с охотой и заботою не сможет, разве что сумеет притворяться. И вообще, старых друзей удобнее любить издалека, такой вот получается печальный вывод…

Он поднялся с дивана, включил музыкальный центр и поставил диск из своей ретро-коллекции. Песня так и называлась —  «Старые друзья». Он давно её не слушал, а сейчас она была уместна как ни в какой другой день. Пока звучало музыкальное вступление, он налил себе водки, налил умышленно в ту самую стопку, из которой пил «на посошок» Бандурин.

Не прощаясь, уходят из жизни сей,

Не прощаясь, выходят в люди,

Только в детстве мы встретили старых друзей,

И новых старых не будет,  —

—  пел не вокальным, бардовским голосом сочинитель этой песни, он же исполнитель.

«Да, да, не будет новых старых, никогда не будет и ни у кого… Старый друг, он единственный, неповторимый и необновляемый. Разве может кто-то, пусть он самый умный, красивый и благородный, придти к тебе и сказать:  а давай будем с тобою старыми друзьями?..   А ты ему ответишь: давай, я согласен. Абсурд!»…

 

Пусть нас оправдают хоть тысячу раз,

А мы уж себя непременно,

Но старых друзей всё меньше у нас,

И новые им не замена…

«Ах, как верно, как верно! Как верно и точно… Никто не заменит ни мне, ни кому другоому, старого друга, никто! А я себялюбец и просто подонок. Но что же мне делать с собою, с таким эгоистичным и высокомерным по отношению к старому моему другу, вот ведь какой получается трудный вопрос. Трудный, а может, и неразрешимый…»

Он опрокинул стопку в рот, проглотил содержимое, постоял у стола, вслушиваясь в последние аккорды затихающей песни. Затем налил вторую…

Песня «Старые друзья» закончилась, за нею началась другая песня, веселее и обыденнее по содержанию той, что только что отзвучала.

 

декабрь 2020 г.

 

————————————————————————————————————————-

Примечание:  Песня «Старые друзья» написана Андреем Макаревичем  и  исполнена им в составе группы «Машина времени».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.