Соломон Сапир. Паспорта (рассказ)

Окошко ударников открыли вчера. Его украшали целую ночь. И вот полотнища кумача рухнули вниз… Нет. Лозунгов было мало, их, пожалуй, совсем не было. Начальник паспортного пункта недолюбливал лозунги.
— Показом… Показом, ребята, — начальник ладонью прятал смешок, — показом!
Показом? И Они показывали. Твердолицый кудрявый парень. Девушка с озорными губами, с волосами огненными, зажигавшими лицо; веснушки тлели, как угольки… Они показывали. Ночь напролет. Лица их пожелтели от бессонницы и отвратительной охры.
— Показом… Показом, ребята.
И по широкому кумачу ползли зеленые танки, суставчатые и строгие. Грозный Пролетарий с молотом стоял рядом с Бородатым Крестьяниным.  . Розовые заводы дымили лиловыми хлопьями. От заводских ворот шла целина. Рядом с ней золотые хлеба сгибались от тяжелой зрелости колоса. Времена и сезоны спутались. Это было весело, это называлось «Весна республики».
Да, самое главное. Посредине полотнища жил барабан. Он существовал автономно. Он отщелкивал неугомонную походную дробь… Страна на марше.
Утром пришел начальник. Слегка усмехнулся. Приподнял руку девушки.
— Палец синий, палец зеленый, — сказал. — Ах, черти, я тоже запачкался.
Начальник ругался, он иначе не мог, слишком хорошее утро. Начальник взял кисть. Приделал четвертое колесо клетраку, поправил ноги косилки… Начальник подумал минуту и киноварью закрасил волосы Грозного Пролетария. Киноварью! В честь девушки, может быть..
— Страна на марше – показ есть, смычка города с деревней – есть, пятилетка за три года – есть…, — перечислял начальник.

Окно ударников работало быстро. Оно показывало бодрость и образцы. Бригада районного комсомола обслуживала окошко… Паспорта лежали в конверте. Они похрустывали слегка, новенькие, ребячливые, получившие имя и возраст. Оставалось оформить, проверить, сличить еще раз. И еще раз…
— Фамилия? Возраст? Квитанция? Привет, советские граждане. Получайте. Учетная категория? Какого военкомата? Что? Комсостав? Вне очереди, товарищ. Получай. Да здравствуют красные командиры… Фамилия? Возраст?… Что? Ошибка?   Какая ошибка?… хорошо, зайди завтра. Проверим. Что, некогда? Прорыв на заводе? Который год на заводе? Сорок? Погоди, погоди, отец. Присядь, закури. Сейчас выправим…
Окно ударников работало без перебоев.
И кончилось утро и начинался день… А потом… лампы засветились в углах.…. Начальник сидит у стены, маленький, кривоногий, сработанный из углов. Очки сверкают на лбу. Широкий стол расстилается перед начальником. Скорчился в кресле, ноги поджал под себя. Руки прикрывают лицо. Пыльная борода падает на ладони. Так удобней смеяться, скрипеть зубами, глотать несказанные слова.

Розовая барыня приплясывает у стола. Лицо розовеет, платье густо-лиловое… Барыня швыряет вперед кругленькие руки. Пахнут мускусом и столовыми ложками. Барыня поминутно дергает шляпку, ей кажется, что шляпка упала, съехала, что то ужасное произошло с ее шляпкой… Барыня вздымается и опадает. Кажется, она бы разревелась.
— Нет, это ужасно! Почему не положено? Вы не понимаете, не хотите понять… Ведь всегда, всюду… Я даже стремилась. Да, да! В двадцатом году пилила дрова. Не верите? Эти, как их? Комли. По наряду. Для общества. Для партии и вообще.
— Да, медленно говорит начальник. — Для партии. По наряду.
— Нет, это ужасно. Больше того… Я все, кажется, до последнего… Все… Кольца. Да-да.  Кольцо обручальное, серьги, цепку.. Сама отдала на алтарь… этому, как его… Комитету.
— Да, — говорит начальник, — На алтарь.
— То есть нет… Барыня отступает на шаг, — Это было.. ну как ее там… В другую революцию – кольца, серьги, цепку. В эту, как ее, февральскую. Он был такой замечательный, капитан Ацливанов. Знаете, у него…
— Да, — говорит начальник, — понимаю, замечательный.
— Вы знаете, у него…

Кряжистый человек проходит по коридору. Тяжелые челюсти плотно замкнуты. Чернявые усики торчат по верхней губе. Он идет очень медленно. Прихрамывает на левую ногу… Коридор окружает его.
Поднимает руки, крестится. Легонько, истово, торопливо. Почему бы и нет. На всякий пожарный… Он проходит к окну ударников. Значок горит на его груди, большой и красный, как орден. Значок ударника.
— Ой! – темноглазая девушка зажимает рот. Смех брызжет из под ладоней. – Ой, гляди, начальник, ударничек крестится…
— Крестится? – начальник кладет карандаш, медленно поворачивается к окну. Усмешка комкает губы.
Рука лежит на барьере. Синеватая, жилистая, поросшая черными волосами.  Два средних пальца оплющены, машина прошла по ним. Вдавлина от квадратного перстня въелась в мизинец.
Начальник вскидывает глаза… Он видит пальцы и вдавлину.  Затылок, взрезанный складками. Тяжелые челюсти. Родинку возле уха, красную, как клоп, налитую кровью. Начальник видит…
Он вскакивает, начальник паспортного пункта. Роняет карандаши и стулья. Комната расступается перед ним… Он стоит посредине комнаты, согнувшись слегка, разбросав в беспорядке руки. Дышит прерывисто.  Кричит.
— Стой, в бога, в душу.
Стеклянный барьер рассекает комнату. Два человека встречаются в стекле. Начальник пункта, низенький, бородатый, невзрачный и тот, другой – кряжистый, с тяжелыми челюстями.
— Стой, говорю.
Кряжистый отступает к стене. Дрожь проходит по телу.
Начальник дергает кобуру. Зеленый кусок металла врывается в руку. Кряжистый стоит у стены, бледнеет пронзительно. Руки корчатся у лица. Зубы смыкаются и скрипят. Он стоит растерянный, в кровь раскусывает губы. Лицо искажается. Ладонями разгоняет дым…. Прошлое подступает  в упор, рушится на него.. Кривое тело начальника сквозь дым проносится над барьером. Кряжистый поднимает руки, закрывает лицо. Он падает в дверь.
Свободные лестницы разворачиваются перед ним. Ступени рыжие от заката. Стены стремительные и рваные. Свободные лестницы, где он? Он дрожит, как лошадь, загнанная аллюром. Но ноги, упрямые ноги уже бегут, уже движутся. Ступени швыряют его.
— Стой!
Шаги рушатся сверху. Хриплый голос начальника сочится со всех стен, кричит из окон.
Но нет. Кряжистый бежит быстрее, быстрее. Воздух свистит, стены приплясывают в тумане. Закат. И воздух, рывками входящий в горло.
— Сто-ой!.
Он уходит от прошлого, кряжистый человек. Прошлое охрипло совсем, оно доносится до него голосом сиплым, глухим, едва долетающим сквозь свист вечернего воздуха.
А он? Человек начинает смеяться в голос. Он ликует, он оттирает пот. Отдергивает пиджак, поправляет кепку. Значок большой и красный, как орден. Скривился чуть-чуть, надо поправить.
Он выходит на улицу, спокойный, кряжистый, с тяжелыми челюстями. Вечерний город хлещет ему в глаза. Он подходит к газетчику, покупает пару журналов. Прочитывает объявление на заборе.
Коридоры улиц раскрываются перед ним. Вечерние,  густые людьми и туманом.
Он скрывается в апрельской сумятице площадей, проулков, перекрестков. В железном лязге, грохоте, ржавой капели трамваев.
Он хотел потеряться. ….

Начальник возвращается медленно. Комната, опустелая и встревоженная, встречает его. Начальник идет к столу, ладонью стряхивает стеклянную россыпь. Глаза его. Молодые глаза его все не блекнут. Начальник стоит у стола, люди окружают его.
— Нет, нет. Это так, пустяки. Прошлое.
Рука тоненькой девушки брошена на столе. Начальник усмехается чуть заметно. Приподнимает узкую руку.
— Палец синий, — говорит, — палей зеленый… Тьфу, черт.
Бумага, запачканная чернилами, лежит на столе. Комкает ее пальцами. Задумался.

Они стоят в воротах. Туманный дождь начинается рядом. Шелест длинных струй. Плеск ручейков на рельсах. Ливень рвет железные желоба, хлещет из раструбов. Вода звенит по камням.
Они стоят в воротах, слушают мокрый город. Девушка трогает за плечо начальника. Цветные теплые пальцы запутались в бороде.
— Туман, — говорит девушка, — Туман, застегнись. Сыро.
— Давно, давно, — начальник сдвигает брови, — Давно, давно я думал о замечательной девушке. Я писал даже ей письма. Правда… Я не знал, что она будет рыжая… Ты не обиделась?
Они прощаются долго. Девушка вбегает по лестнице.
Начальник разглядывает ладонь. Оттиски синей краски, кусочки теплоты.
Начальник минуту ждет, скулы его твердеют, кожа натягивается на щеках. Он запахивает шинель, железные ворота отступают перед ним. Он шагает в туман, в ночь.

Город – мерцающая звезда. Странно, но это так и есть. Молочный туман опрокидывается в город, густеет все больше. Вязкой, хлопчатой ватой скрывает крыши, стены. Изредка сирена прорывается сквозь туман. Железо грохочет рядом, большие огни проносятся блеклыми пятнами. Город исчез, дома и люди одиноки. Молочная густота разлилась по улицам, зыбкая, как кисель, как студень. Ее можно потрогать руками…
Город исчез, каждая улица каждый шаг становится случаем. Каждая встреча начинается словом – вдруг…
Начальник идет не быстро. Он не может быстрее. Студенистый, вязкий воздух заползает в гортань, хрипит в рваных легких. Он простужено кашляет, кладет руки к груди, плюется мерзкой водой. Горький, плотный комок затыкает горло. Лицо наливается кровью, зубы поскрипывают слегка.
Начальник идет не быстро, расталкивает туман руками, всем телом, склоненной головой.
Где то рядом живет город. Колеса дрожат на стыках, надсадные гудки, грохот железа. И шаги. Одинокие шаги за спиной. Упрямы, настойчивы, пожалуй, знакомы. Начальник оглядывается, но что увидишь в тумане? Он идет не быстро, площади, улицы, перекрестки раскрываются перед ним. Начальник не видит их, но знает, что они есть, слышит их. Он знает город, как свои руки, как истертый ремень зимней шинели.
Так он идет вперед, проталкиваясь и кашляя, низенький, кривоногий начальник паспортного пункта. Он слушает мокрый город. Клочки тумана запутались в бороде. Они не похожи на пальцы тоненькой девушки. Они холодные.
Он идет, распрямившись, и ему нравится это странствие в молочном тумане. Одиночество в миллионном городе …
Он знает – спадет туман, и город тот час возникнет, как на экране, чудный, неповторимый. Гранит вскинется к небу, ночной закат пройдется по желтым стеклам. Спадет туман и громкие толпы окажутся рядом.
Он идет и идет. Пути его длинны и следов не остается на камнях.

Кряжистый человек стоит на пути начальника. Он оперся на фонарь, лиловые волны света падают ему в спину. Он стоит спокойно, руки забросив за спину, согнувшись слегка. Ждет. Не его ли шаги слышал начальник, не его ли кривая тень рассекала ночные пути?
Они снова рядом. Очкастый в шинели и кряжистый человек с холодными челюстями. Нет между ними барьера и стеклянного зеркала. Их двое теперь.
Одним привычным рывком начальник расстегивает кобуру. Скулы напрягаются на щеках. Кряжистый не двигается, не глядит на маузер, на начальника. Он никуда не смотрит, он углублен в себя. Косые тени лежат на его лице.
— Стой! – начальник слышит свой хриплый голос, — Стой!
Но зачем он кричит? Кряжистый стоит неподвижно. Он пришел из тумана, он хочет что то сказать.
— Стой! – начальник сдвигает предохранитель, проверяет курок.– Стой, не приближайся.
— Время к утру было. Петуны загорхали.  – Кряжистый раскрывает губы. Говорит голосом деревянным, почти мертвым. – Загорхали петуны… Стулу подставил и к стенке. Раньше еще, свечеру решетку напилкой жжыхнул.. Вылез на изгороду. На двор, пес зауйкал. Утюкал псину. Часовой заслышал, его камешком в бровку. А потом… заоры, конечно.
— Да, — медленно говорит начальник, — заоры.
-А там к зиме пошло. Землю скрючило от мороза. Северик подул, хрястит. Деревья треснувши. Зверюги в норы, в логова. А я?
Он поднимает голову, кривая судорога идет по лицу. Он хочет сказать еще что то, но не может. Рот его раскрывается, как у подстреленной птицы.
— Год… листами, кореньями… Как зверина. Год в лесах. Корой, ягодинами. Жил в деревьях. Хуже зверины. Видишь..
Он протягивает вперед руку, иссеченную рубцами, посинелую от укусов.
— Да, год, вижу, — медленно произносит начальник.
— Без людей совсем. Одичал. Коренья, ягодины. Слов больше нету, нету.
Он каменеет совсем, закрывает лицо, может он плачет? Кто знает…
Молчат. Начальник с револьвером в руках и другой, помутневший и сгорбленный. Молочная густота кругом, блеклый свет фонаря. Их двое здесь, на осколке дороги. Слова лежат между ними, тяжелые, как булыжники. Их много у каждого, не поднятых с мостовой, тяжелых и грозных слов.
— Ну, вот, — начальник рукой проводит по лбу, роса стекает на бороду, спрашивает, медленно выдавливая слова, — Ну вот, значит, ты, его сразу, Клестова?
Кряжистый дергает головой, тяжелый свет проходит в его глазах.
— Н-нет, сперва упал, конечно. На земь упал, корячился … пришлось малость добавить…
Он сгибается снова, плачет в голос.
— Силов, силов нет. Пусть уж лучше казнят. Теперь уже пусть. Забирай меня, сам застрели.
— Что ж, — начальник становится хлопотливым, хозяйственным даже. — Милиция здесь рядом. Пошли, раз уж так, сам заявился. Учтут. Хочешь? Покурь пока. А Клестова зря, он при исполнении.
— Так ты меня давно знаешь, всегда с вами, с гражданки. А тут в мой дом то идут.
— По спискам комбеда шли.

Их двое, они идут через поредевший туман. Город понемногу проясняется перед ними. Мостовая падает под ногами. Переулок смыкается где то там, в высокой туманной мгле. Зеленый ливень обрушивается сверху. Зеленые звезды вспыхивают в ночи… Или, быть может, это пальцы тоненькой девушки?
Начальник сгибает локти, шатается вправо, влево, хочет шагнуть. Боком, нехотя он рушится вниз, на камни, мокрые от тумана. Кровь льется на асфальт…
Кряжистый человек закрывает челюсти. Платком вытирает глаза. Роса не нужна ему больше. Он прячет гирьку в карман, край ее потемнел от крови.
Он оттирает пот, одергивает пиджак, поправляет значок на груди, большой, как орден.
Ему надо уйти, уйти спокойно. Свободные улицы ожидают его. Он может пойти налево, направо, в любую сторону. Дороги зовут его упрямыми голосами, приглушенными от тумана и сырости. Вечерние, узкие, уходящие в крутизну. Родина открывается впереди… Густые леса. Зеленые луговины. Земля, знакомая до оскомины. Исхоженная с раннего детства. Цветные веселые мазанки, солнечный дождь полыхает в стеклах.
Надо уходить, но нет. Он постоит немного. Прошлое лежит рядом с ним, разбросав в беспорядке ноги. Желтый носок прошлого вылез из сапога, шинель разорвана кое где. Прошлое не существует больше. Оно прекратилось, оно – бесформенный ком, смешноватый и жалкий.
Нет, он постоит еще немного. Ткнет сапогом в мертвую спину начальника. Придавит пальцы к земле, разотрет в пыль очки. Раскроет карманы, вынет бумаги. Мало ли что там может быть.
Да и зачем уходить ему? Дороги, распаханные поля, солома…колодцы…родина… Там все уже не свое, чужое. Свое ушло на подводах, под конвоем, оно – прошлое, как и этот мертвый человек, начальник конвоя.
Нет, он не уйдет совсем. Останется здесь, в городе, куда его занесла судьба. Здесь люди, рынки, домики с фонарями. Кладовые, склады, пакгаузы, набитые до отказу. Много всего.
— Вот мы и в расчете, начальник. За родителей, за деток. Не знаю, где они и что с ними сталось…
Мертвый Начальник раскинулся на камнях. Он лежит спокойный, серьезный…

Пронзительный милицейский клекот подступает со всех сторон. Он стоит у стены, руки растопырены в воздухе. Слишком долго он беседовал с прошлым. Туман расходится, он стоит, сжавшись в комок, разбросав в воздухе руки. Голова ушла в плечи. Тело подрагивает угловатой зыбучей дрожью. Последний озноб трясет его, кряжистого и длиннорукого.  Губы раскусаны в кровь, Тяжелые ноги уперлись в землю.
Другая стена раскрывается перед ним. Мглистый рассвет, ржавый скрежет затворов. Голубой винтовочный сверк…
Он стоит у стены. Нет. Он свалился уже, он сам уже прошлое. Кряжистый человек отступает на шаг. Мертвая белизна ползет по щекам. Но глаза… глаза разгораются даже.
Прошлое приперло его к стене. Он знает, это конец. Дороги не зовут его больше.

— Ну, гражданин? – Агент платком вытирает пот. Ему восемнадцать лет, кудрявому агенту. В первый раз он в таком деле. – Ну, гражданин, что скажете?
Кряжистый человек стоит перед ним. Косая усмешка лежит на его губах. Ерунда. Разве этот человек может сейчас смеяться? Показалось, должно быть…
Кряжистый не слишком взволнован даже. Он оглядывает голубую фуражку агента, большой револьвер, вечернюю синеву.
Он смотрит на мостовую зачем то, ногой раздвигает грязь. И падает на колени, ловит мальчишескую ладонь агента.
— Убил, убил гниду, сволоча. Не выдержало сердце, стервец, кобель..
Он ползет вперед, хочет пнуть сапогом мертвую спину начальника.
— Кобель, кулаческий организатор. Уполномоченного нашего утюкал, товарища Клестова. Засажен был в арестантскую. Сбег. Часового утюкал, в лесы пробрался, гнида. Гадина хреновая… Убил его. Встретил и не выдержало…
Он закрывает лицо руками, глаза пожелтели. Сочатся сквозь пальцы. Или снова грязные ручейки?
— Не выдержало, убил.
— Нет… — начальник разжимает почерневшие губы. — Нет, не умер я… еще… ребята.
Дрожь проходит по его телу. От седины, замоченной кровью, до сапог, продранных спереди.
Он хочет подняться даже, кривоногий, упрямый, низенький. Кровавые пузыри встают на его губах. Он видит вечер, пылающий над домами, тонкую зелень стекол, лица, глаза, руки, запрокинутые к нему. Милицейский клекот, гроза ленинградских ночей,  подступает со всех сторон. Начальник глотает его, как воздух.
Город окружает начальника, вечерний и прекрасный. Крик проносится над людьми… Город узнает его, скуластого, кривоногого, жилистого.
Город… Или, может, просто друзья? Но, впрочем, это одно и тоже.

октябрь 1933 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.