Дмитрий Аникин. Четыре письма (цикл стихотворений)

1

Письмо первое, летнее.

 

Владимиру Романову привет!

 

Жара. Июль. Пока еще темно,

то, пользуясь недолгим затемненьем

и передышкой, я спешу писать.

Который день, которую неделю

пылает солнце, будто Фаэтон

прокладывает новые маршруты

поближе к нашей средней полосе.

 

Горячий, мутный воздух днем едва

передвигается. В садах деревья

листвой желтеют, как ни поливай,

земля устала и лежит пуста.

Заметно пахнет горечью, травой,

перегоревшей на корню, и дымом

обставших нас, грозящих нам пожаров.

 

Все говорят, такой жары в Москве

не помнят с лета 72-го.

Наш год тогда встречал нас горячо.

 

А я-то думал – не поеду к морю

(я не люблю жару) и в подмосковной

купавенской прохладе допишу

хотя бы пьесу. Будет время мне

писать свободно, вдумчиво, удобно.

 

Но по такой жаре какая пьеса,

стихи какие… Мыслями теку

по дереву. Не долгожданной влагой –

текут смолой расплавленной они,

бесформенные, липкие и злые.

 

Мне плохо, я к такому не привык,

но, развлечен кой-как происходящим,

смотрю, как лето скоро месяц бьет

одни температурные рекорды

вслед за другими. Чуть ли не хвалюсь

погодой перед теми, кто в отъезде

и спрашивает: «Как вы там? Горите?»

 

Вот так и Плиний Старший наблюдал

происходящее.

Ни страха, ни унынья –

спокойный интерес ученого,

который столько знает о природе,

что вряд ли что-то новое добавит

к написанному облако над морем.

Что это смерть, ему еще не ясно.

 

Но все огни – огонь. И вот пожары

торфяников питает то же пламя,

что и Везувий. Так же воздух полон

зловещим, невесомым, серым пеплом,

и так же смерть случайна и быстра.

 

Так будем веселиться – время есть –

и ничего не ждать от жизни: краток

и ненадежен нам сужденный срок.

Мы здесь всегда живем при катаклизме.

 

Будь здрав и не надейся на погоду.

 

                                                2008

 

 

         2

 

Письмо второе, осеннее

 

Владимиру Романову привет!

 

А вот и осень, редкими дождями

промытая; нам лето задолжало

хороших дней – бери теперь, пока

погода позволяет, и живи.

Прозрачный воздух холоден и тих,

спокойны мысли, сердце не тревожно.

 

Гляжу в окно, как белка по ветвям

скользит проворно. Яблони, рябины –

все переживший, все видавший сад,

как перед смертью, замерший, усталый.

И воздух полон золотом сквозящим,

темнеет рано, дело к холодам.

 

По осени второе начинаю

тебе письмо – заметками фенолог

такими в нашем детстве оживлял

центральной прессы скучные страницы.

Никто их не читал – как знать, одни

они и оставались, может быть,

от общей неурядицы и лжи

отделены. И вот тогдашний опыт

нам заново становится полезен.

 

Как незаметно все переменилось!

С такою аккуратностью в России

нечасто совершаются событья

действительно значительные. Больше

обычно шуму. Ухнуло, осело,

что было нам надеждой. Пыль одна

еще в холодном воздухе витает.

 

И в этот раз спокойно и не споря

мы отдали на откуп негодяям

политику. Когда б отняли, мы

хотя бы устыдились.

Как, зачем

в тех, кто хитер, настырен, хлопотлив,

предположили силу? Не они

удачливы, а мы, мы бесталанны.

 

Не много лет прошло, а видим: эти

сробели, упустили, растерялись

не лучше нас. Не боги, ох, не боги

горшки такие, видим, обжигают.

Все безобразно спуталось. Россия

опасно замерла.

И зря мы, значит, хамам уступили.

Могло ли получиться? Да, могло,

и лучше, чем у этих.

 

Политика не вовсе нам чужда.

Она, когда не грязь и преступленье, –

риторика. Так вот ее искусство

в парламенте, на площади, в суде!

Такая же словесность, как и наша

поэзия, Господь ее прости.

 

Зачем пишу? Не знаю. Может быть,

раз навсегда разделаться пытаюсь

с гражданской этой скорбью. Желчь свою

с чернилами мешая, отвлекаюсь.

Страна, вокруг лежащая, была нам

когда-то Родиной.

 

Уехать, что ли, или досмотреть

все до конца? Не знаю. Все равно.

 

Я, дописав письмо, не тороплюсь

его отправить. Вряд ли в самом деле

чего-то опасаюсь, но вернее

с оказией.

 

Будь здрав и не надейся на отчизну.

 

                                                   2008

 

 

3

Письмо третье, зимнее.

 

Владимиру Романову привет!

 

Зима. Декабрь. И года под конец

накопленная смертная усталость

промерзлым камнем давит – не вздохнуть,

и время накануне, в декабре,

заледенев как будто, замирает.

Что будет дальше? Что еще пройдет?

И здесь ли только так похолодало!

 

Как ни старей, а Новый год надежды

нам оживляет. Будет передышка,

и будет легче. Старые долги

нам спишутся. Другие наступают,

и лучшие, конечно, времена.

Нет-нет да и поверишь: так, все так.

 

Так, обманувшись в главном, так, изверясь

в доподлинное, странную храним

мы верность детским снам, которым в детстве

мы, может, меньше верили, чем здесь,

у смерти на виду, в пути недальнем,

где мы одни, где холодно, темно.

 

И не всегда обманывают нас

старинные неверные приметы –

сбываются. Дается нам удача,

боль отступает, сердце успокоит

холодный свет январских ярких звезд.

Не все ж нам видеть будущие беды,

не все же знать нам счетом дни свои.

 

К другим привыкнув, к старым временам,

не Рождества ждет сердце – Новый год

я праздную. Горящая свеча

за сменой дат мне тускло освещает

лист календарный, временем другим,

нехоженым, наполненный. Туда

пойдем, чуть-чуть помедлив на краю.

И в добрый час! И в добрый путь! И с Богом!

 

Когда-нибудь я встречу Новый год

как полагается.

Рождественским постом

боль успокою, сердце усмирю.

Когда-нибудь – даст Бог, еще не скоро –

последнее забуду, что еще

мне согревало (согревает) душу. Настоящей,

суровой вере будет еще время

когда-нибудь.

 

Пока не так – пусть будет Новый год

к нам старого добрее, пусть пройдут,

минуют беды нас, пусть будет легче

и правильнее жизнь пойдет у нас.

Пусть будет легче! Легче будет пусть!

 

Будь здрав и, может, правда будет легче!

 

      2008-2009

 

 

4

 

Письмо четвертое, весеннее.

 

Владимиру Романову привет!

 

Устав от этой гнусной суеты,

я даже рад, что он вернулся. Может,

и раньше был он прав, когда Россию

так поприжал, устроил.

Нет царя,

а должен быть – и новый Цезарь Август

власть царскую берет и долго правит

республикою, сам республиканец.

Крупица правды среди моря лжи.

 

Что ж, поживем. Воспользуемся теми,

что есть еще, возможностями, раз

других пока не видно. Может, Август

и нас добром когда-нибудь помянет –

поручит наши судьбы Меценату.

 

Вот говорят: мол, гордость, все дела –

а я бы принял деньги. Лучше так

потратить их, чем эти непотребства:

футбол, олимпиада. Мы, живя

в своей стране, от власти принимать

не обязались только лишь тычки.

 

Мы не богаты, но и не бедны,

от кропотливой суеты стяжанья

избавиться трудней, чем от долгов.

Ах, как бы жить на полном пансионе,

жену, детей, любовниц обеспечить

и деньгами, и сенью наших лавров!

И черт бы с ними всеми: погуляли,

дел разных понаделали – пора

за дело приниматься, за бумагу.

 

Когда стихами Августу послужим,

от этого стихи не потеряют

ни свежести, ни легкости, ни формы;

тем лучше будут, чем полней покой

в усадьбе подмосковной, где сирень

обстала старый яблоновый сад,

где пишется свободно. И не надо

другой какой свободы. И не стыдно!

 

Будь здрав и не надейся ни на что.

 

                                                  2009

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.