Алексей Колесников. Без Веры (рассказ)

Ее звали…собственно, почему звали? Уверен, она живет и здравствует…Ее зовут Вера. Прекрасная, чуткая, угадывающая любое мое желание, Вера. Вера которая мучила меня, ненавидела и кажется, одна из всех понимала меня так, как мне самому того хотелось. Бледная, с тонкой кожей и меленькой грудью Вера. Вера с черными бровями и хрипловатым голосом. Вера художница-наркоманка.

Вся ее квартира была уставлена недописанными картинами. По всей видимости, она питала страсть к авангардистам. Нужно отметить, что она писала глупо и зло. Это не был хаотичный набор линий и мазков – это был мир, превращенный в бездарный хаос.

— Это «Весна» называется — говорила она, показывая большое полотно, с множеством розовых и серых горизонтальных линий, под которыми мягко проявлялся холодный красный.

— А почему цвета такие холодные?

— Они были теплые, но мне не понравилось… я переписала – говорила она, снимая платье.

— Неплохо получилось. У тебя талант – отвечал я, прыгая  и стягивая брюки  с толстой ноги.

— Видимо, не зря я пять лет в художке отсидела — продолжала она, ища глазами подходящее место, куда можно бросить трусики.

— Любое образование не проходит зря – поддерживал я, царапая ногтем зеленую краску на ее лопатке.

— Ты прав – говорила она,  нервно запрокидывала голову.

От периферии к центру: сначала темно зеленые, потом вовсе синие и наконец-то блестяще красные, беспощадно красные цвета сияли в центре любой ее картины. Они глубоко проникали в сознания, мягко обтирая его края, после чего достигали легкой судороги в области сетчатки глаза, такой прекрасной судороги, что дышать становилось тяжело, а после… после был белый, белый фон новой, не написанной картины.

Вот так она писала.

Она раздевалась сразу. Полностью. Ее белая кожа напоминала густую сметану из-под рыжей коровы. Вера ложилась на спину и поднимала ноги, фиксируя их так, будто находится на холодном гинекологическом кресле. Руки она опускала ладонями вниз и терпеливо ждала. Я опускался в ее дно медленно, но она хотел резкого погружения, об этом говорили, сжатые на моей толстой спине, лодыжки.

Как только я прикасался, она начинала громко дышать. Дышать так, будто тяжелый, железный компрессор подключили к ее сильным легким. Она требовал скорости, которой я не мог достичь в силу своей тучности. Она понимала это, но не собиралась давать мне поблажек. Мокрая от моего пота, она скользила по несвежим простыням, и как-то неестественно сворачивалась в полукалачик, располагаясь при этом подо мной. Из ее горла, к губам подступала вязкая слюна – я видел это каждый раз, когда она раскрывала свою глубокую пасть и, что-то похожее не рев падающего дерева, вырывалось из нее. В самом финале она сжимал меня всем своим существом так, что дышать уже было нечем мне, и тогда, я просил пощады, хлопая ее ладонью по белой груди, с острыми наконечниками.

Двадцать девять дней мы были вместе. Из ее квартир я выходил только в магазин и на работу. Она ждала меня с таким нетерпением, что мне становилось страшно каждый раз, когда я подходил к двери. Это она настояла, чтобы я жил у нее. Она прекрасно понимала, что уйдя, я не вернусь.

Вера бродила по квартире в каких-то длинных, измазанных краской майках и в пушистых тапках. Я любовался каждым ее шагом, каждым взмахом ее тонкой, гладкой от природы ноги.

— Сегодня, когда у нас это было, я придумала новую картину.

— О чем она?

— О тебе.

— Много чести. Скоро мы станем друг другу не нужны.

— Не строй из себя прорицателя. И вообще уйди куда-нибудь – мне нужно ее написать, а то забуду.

Я уходил, а когда возвращался, она лежала в постели голая. В воздухе пахло марихуаной, а в углу подсыхало новое полотно, чаще всего, крайне посредственное.

Она была талантлива, но страшно не образованна. В общем-то, это была проблема всего моего поколения. Мы эксплуатировали великие гены, совершенно не умея правильно  написать слово «эксплуатация». Нам завещали паровоз, но не научили ездить, вот он и катится сам, теряя вагоны.

Когда-то я заговорил с ней о Боттичелли и выяснил, что Вера о нем даже не слышала, в то время, как для меня он тогда казался гением.

Сейчас я понимаю, что Вера была посредственностью. Обычной и заурядной. Что тогда меня так подкупило? Теперь знаю – самоотверженность и невероятное желание вырваться за пределы того мира, в котором она жила.

«Преодолевать» — это был глагол, который мог описать ее. Она хотела всего, но не могла. Не могла потому, что не умела. Она мне напоминает теперь инвалида-колясочника, мечтающего прыгать с шестом.

Все же, это были чудные дни, я хорошо их запомнил. Можно сказать, что тогда я был очень счастлив.

Тогда…Тогда я провалился в какую-то мягкую пустоту, в которой было светло и сухо. Мне было уютно с ней. Я совсем не заметил, что растаял снег, солнце почти высушило землю, а птицы опять вернулись в свои дома.

Я изменил волну жизни на двадцать девять дней, но не изменился сам. Настаиваю – не изменился. Я понимал, что происходит и зачем. Я видел все трезво и ясно. Так что спрячьте подальше свои мечты о том, что герой меняется, встретив принцессу. Не меняется, он лишь усугубляет свое положение.

— Вера, мне срочно нужен нож, неси его скорее на кухню – кричал я.

— Черт! Сейчас! – отвечал мне Вера — Совершенно голая, она вбегала на кухню, где я стоял над кастрюлей с супом. – Я им холст резала. Платон, ты золото, а не мужик! Я в прошлый раз тебе не сказала, но готовишь ты прекрасно. Я бы суп твой нарисовала, да только сожрала весь. Давай так: обедаем супом, а на ужин я приготовлю мясо под соусом.

— Ты умеешь готовить? – удивился  я.

— Я все умею – ответила она и убежала.

— Вера – заорал я ей вслед, — Только не накуривайся сегодня, ты меня очень раздражаешь в таком состоянии.

— А ты, тогда не напивайся.

— Идет! – орал я, мешая ложкой в кастрюле.

Тот вечер мне особенно запомнился потому, что он был последним. Я ушел прочь из дому. Бродил по городу, звонил маме и что-то долго и тихо ей рассказывал, а вернувшись, я убедился, что ничего не знаю о жизни.

Моя Вера была причесанной, аккуратно одетой и цветущей. Бесподобного вкуса мясо ждало меня на кухне, а в квартире был такой порядок, какого я никогда еще не видел.

— Проходи Платон, я очень ждала тебя.

— Даже, если бы ты ждала не очень, я был бы все равно рад, потому, что кроме тебя меня никто не ждет.

— Не пытайся меня заговорить. Мне нужно много времени, что бы перестать тебя слушать.

— А зачем меня переставать слушать?

— Чтобы оказаться с тобой наедине с собой. Оказаться наедине с собой, при этом находясь с кем-то — это поверить всему, что ты говоришь. А говоришь ты много, не по делу и часто непонятно. Ты вспомнил, что-то плохое?

— Кое что грустное – ответил я и суну в рот кусок мяса, из которого сочилась кровь.

— Все по-настоящему грустное ты и не забывал. Попробуй салат и прошу тебя, не смей думать о других женщинах, ведь не они тебя кормят, а я.

— Хорошо — сказал я.

Глубокой ночью, раздевшись, мы утонули в маленькой постели. Свет не горел и только многочисленные картины отсвечивали луну. Мы делали все медленно и тихо, как сговорившиеся заранее воры, отправившиеся на последнее дело.

Со следующего дня начался ад. Она резала картины, приводила домой мужчин, глотала таблетки и пропадала где-то ночами. Я больше не жил у нее, а лишь приходил иногда утром ее проведывать. Моя Вера перестала быть моей по собственному желанию, а быть может, и по обоюдному. Не знаю. Уверен, только что спасти ее я не мог, да и не хотел.

«Падающего подтолкни» — уговаривал я себя, и не понимал достоверно, кто из нас падет. Я дал себе слово не приходить к ней и не звонить. Решение было сложным и пошлым, как любое принципиальное решение, но я смог его сдержать.

 

Мне снились беле лошади. Дикие, красивые животные, скакали по зеленому лугу, а я стоял в стороне и боялся их копыт. Вдруг, неожиданно, огромный как туча перед дождем, мерин в два прыжка оказался возле меня и задрал свое окровавленное, от плохих подков копыто.

Я проснулся.

Кто-то позвонил в дверь квартиры, и я проснулся. Резкий, пронзительный вой звонка, похожий на истерику ребенка напугал меня. Пробираясь сквозь тьму я оказался у двери. В глазок нет смысла смотреть потому, что там всегда тьма.

Не спрашивая, я отпер дверь, и не удивился тому, что увидел. Огромный, перекаченный мужик с бородой, лет тридцати пяти, в спортивном костюме держал одной рукой Веру, а в другой ее кожаную куртку.

— Твое? – спросил он, глядя на меня с презрением, как смотрит всякий качок на полного человека.

— В общем-то да – согласился  я.

— Ну, тогда забирай – сказал он, и как-то ловко швырнул Веру на меня, а вместе с ней и ее заблеванную куртку. – Я бы ее убил на твоем месте – добавил мужик.

— Я, скорее всего так и сделаю – опять согласился я. – Спасибо вам.

Мужик смягчился и очень по-доброму сказал:

— Пожалуйста. Она замерзла, наверное. В воду горячую нужно. Она на остановке лежала. Я смотрю на бомжиху или шлюху не похожа. Адрес спросил – она этот назвала. Ты муж ее?

— Да – еще раз согласился  я.

— Ну, береги ее.

Мужик сделал сентиментальный жест рукой и медленно ушел в темноту. Я почувствовал тяжесть Вериного тела и запах блевотины.

Аккуратно, я уложил ее в коридоре на пол и очень долго раздевал. Вся ее одежда была мокрой и грязной. На животе около пупка я заметил у нее новую татуировку: переломленную кисточку.

«У бедняжки совсем нет вкуса» — пронеслось у меня.

Мы не виделись около месяца.

Ее тело было бледным и тоже мокрым, но уже от пота. Ноги покрывала легкая щетина, а из локтя на левой руке, сочилась кровь. Видимо, Вера пребывала в каком-то запое, хотя алкоголем не пахло. Она его и не пила, почти. Судя по небритым ногам, она одинока минимум неделю.

Я уложил ее в ванну. Она только немного мычала, и слюни пузырями выкатывались из тонкой щелки ее синих губ.

Сначала я смысл косметику – это было очень проблематично. Даже не знаю из чего эта дрянь делается, когда так сложно смывается.  Потом, я принялся мыть ее голову своим шампунем.

Она очнулась, но не подавала виду, а быть может, у нее просто не хватало сил.

Наконец-то я устал и просто опустил ее теплую ванну. Вера открыла глаза, но смотрела куда-то сквозь меня, однако, я заметил едва уловимый взгляд в область моих трусов.

Я закурил и сбрасывал пепел туда же, в ванную.

— Может, ты еще об меня сигарету затушишь? – пробубнела она.

Я молчал.

— Ты думаешь, что я дрянь? А я не дрянь! Мне просто очень плохо. Тоска, понимаешь? Я не знала раньше такой тоски и чувствую, что она не отвяжется от меня, а те мужики… я с ними не спала, я просто хотела видеть, что они меня хотят.

Я не думал о том, врет она мне или нет.

Мокрой рукой она взяла мою сигарету и затянулась. Сигарета мгновенно промокла и не поддалась. Себе и ей я подкурил две новых.

— А сегодня я с самого утра курила, а потом еще Вова подарил мне две таблетки, какой-то дряни. Клевые таблетки, только вот тошнить начало, и я потеряла сознание. Но это не от них, я думаю, что дело в просроченном твороге, ты знаешь, что у меня испортился холодильник? А Вова это мой друг, я с ним тоже не сплю.

Она затянулась еще раз.

— Ну, только один раз и то не по-настоящему.

Я смотрел на ее раскрасневшееся тело и не мог понять, что ей нужно? Зачем она так уверенно неправильно живет?

«Неправильно живу и я, но я умираю медленно, целенаправленно, свежо, а она неумело, глупо и очень пошло. А я пошло? И я пошло. Все пошло. И она это понимает»

— Нам бы не жить, а мы живем — прошептал я.

Я почувствовал, что хочу спать. Нужно было что-то делать.

— Я сделаю тебе чай, и ты у меня переночуешь, если ты хотя бы сигарету без моего ведома выкуришь, то я голой тебя выброшу на улицу. Сейчас я принесу тебе полотенце и одежду, а еще порошок, чтобы ты постирала свои шмотки.

— А ты меня возьмешь?

— Нет.

Я одел ее в свои вещи, и она как-то необыкновенно похорошела, да и вообще, без косметики и трезвая, она была прекрасна. Что-то домашнее было в ее новом облике.

Мы пили крепкий чай на полу на балконе и курили мои дешевые сигареты. Вера немножко тряслась, но старалась это скрыть.

— Знаешь, когда я напиваюсь, то утром мне очень плохо, однако, я хочу опять в то пьяное состояние. Скажи, а тебе хочется в то состояние, в котором ты была сегодня?

— Все сложнее. Я просто взяла на себя слишком много.

— Ты знаешь, что такое передозировка?

— Да, это когда твои наркотики оказались чище, чем ты рассчитывал. Не бойся, я же не колюсь, сплошные дары природы.

— А химия?

— Это по праздникам, да и органика не дает того эффекта. Ты меня не любишь?

— Люблю – ответил я с готовностью, несмотря на резкость перехода.

— А еще кого-то любишь?

— Да.

— А любишь кого-то сильнее меня?

— Да.

— А будешь плакать, если я умру.

— Не думаю.

На кухне очень быстро, но аккуратно, я приготовил бутерброды, и Вера сожрала, именно сожрала, их за одну минуту.

— А как можно любить не только меня, а еще кого-то?

— Довольно просто.

— А я никому этого не говорила. Этого слова. Я считаю, что кого-то одного  любишь, а остальных жалеешь. Вот и все.

— Попробуй мне докажи тогда, что я тебя не люблю, а жалею – предложил я.

— Сейчас, — сказала она – и стала медленно, на четвереньках подползать ко мне. К моим губам.

Я резко встал. Она осталась одна и почему-то смеялась.

— Нет, Платон, те, кто любят те и трахают, так что я права.

Мы спали вместе. Она обняла меня и всем телом прижалась к моей огромной спине. Я не любил спать с кем-то. Мне всегда становилось тесно.

Нужно сказать, что  легли мы не раньше пяти утра, а в восемь, когда будильник вынул меня из зыбких объятий сна, ее уже не было, однако, от Веры мне остались ее синий носовой платок, гора окурков и яичница на сковороде.

Выходит она проснулась еще раньше, надела мокрую, еще не высохшую одежду, приготовила яичницу себе и мне, долго искала, и так не нашла, своей синий платок, а потом ушла, стесняясь, что я видел щетину на ее ногах.

Мне остался завтрак, платок и окурки, а Веры больше не было.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.