Алексей Ходорковский. Деревенская история (рассказ)

Ох, у соседей быстро пьют!
А что не пить, когда дают?
А что не петь, когда уют
И не накладно?
А тут, вон, баба на сносях,
Гусей некормленых косяк…
Но дело даже не в гусях,-
А все неладно.

Владимир Семенович Высоцкий, «Смотрины», 1973 год.

 

Ирку изнасиловали на школьном выпускном.

Вечер начался, как и заведено, с выпивки и танцев. Шампанское, «Солнцедар» потом портвейн. Ире Даниловой исполнилось семнадцать. Василию было двадцать. Рыжий черт. Высокий, фигура статная — все как надо. За ним девки табунами ходили. Пригласил Данилову на танец. Ближе к ночи предложил развести девчонок по домам. Васек шофером на «козле» работал, председателя возил.  После армии люди ценились в колхозе, и ему сразу новую «красавицу» с брезентовым верхом дали. Девочки набились в машину. Развезли подружек. Вдруг, он с дороги сворачивает, как — бы в объезд поехал. А попутчиц рядом уже нет, вдвоем остались. Тормознул Васька на опушке леса.

Иркин дом уже недалеко был. Красота здесь днем необыкновенная. Пруд, поле, лес. Места она знала вдоль и поперек. Каждый кустик примечала, помнила, где что растет. За грибами ходила и всегда с полной корзиной возвращалась. В этом лесу все и случилось.

Ночь, тучи луну затянули. Васька приставать стал. Да так активно, по хозяйски. Ира аккуратненько, тихонечко ему шепнула:

— Погоди Вась, в туалет мне надо. Дай — ка я выйду…

И бегом в лес. Возле леса кусты высоченные, а между ними тропиночки животные проложили. Ирка по этим тропкам, через овраг вприпрыжку, и в сторону дома. Темнота, хоть глаз коли. Только дыхание тяжелое сзади услышала. Не успела добежать. Завалил ее Рыжий. К земле прижал, Ирка его вес на себе ощутила. Поцелуи никому не нужные, объятья. Деваться было некуда, да и выпила лишку. Склон оврага, острое Васькино колено да трава грязная, после дождя, вот и все что в памяти осталось. Да, еще платье белое из дорогущей парчи, весь семейный бюджет на него ушел. Наверное кричать надо было, звать на помощь, но страх и обида вели ее пьяные мысли совсем в другом направлении. Платье, платье… стучало в висках. Мысли о загубленном наряде отгоняли все остальные ощущения. Что сказать матери? Она два месяца ночами шила.

Утром нежное, совсем еще не яркое солнце заглянуло в избу и разбудило Ирочку. Подробности прошедшей ночи она помнила плохо, но сломанный каблук, сбитые в кровь колени и рваное платье напоминали ночной кошмар. На следующий день она назло всем пошла в клуб на танцы.

Василий пытался подойти к Ирке, но она отвернулась, сжала кулаки и отошла в сторону.   Обида душила, но виду девчушка   не подала и больше никогда с ним не разговаривала.

— Что за человек? Ну, какие это отношения? На первом свидании он уже, что — то серьезное затеял. Что ему нужно? Это уж только он знает, что ему нужно. Да? Любви надо было, ну и получил, что хотел. А мне не надо было, рано еще. Я-то думала, поухаживает, как все люди. А он ухаживать не стал. Нафига ему ухаживать. Хотел, какой — то новинки, ну и получил,-

бубнила про себя Ирка

После выпускного Данилова решила из деревни валить, причем, чем раньше, тем лучше и только в Москву. В селе она оставаться уже не могла, да и не хотела. Болтовни много, да и учиться негде. Проблемка была лишь в аттестате. Их в колхозе на руки не выдавали, молодежь берегли, чтоб по городам не разбежалась. В поле нужны были крепкие руки. Аттестат нужно было получать любыми путями. Ирка верила в успех. Председатель колхоза раньше за ее мамкой бегал. Частенько наведывался к ней на дальние выкосы. И нет, чтоб пёхом приходил, так он на служебном «козле» на свидания ездил, да еще и с водителем. Ирке об этом еще в девятом классе закадычная подруга по секрету сказала. Вся надежда на этот секрет и была. Не откажет ей председатель — выпустит на свободу.

Мамочка и отец против Москвы ничего не имели. Москва так Москва. Она могла и в Тамбов уехать, но в Москве общежитие сразу давали и стипендия выше. Ну и Москва есть Москва, что говорить — мечта.

Мамка проводила, дала карманных денег и уехала. Экзаменов никаких не было. Ирка подала заявление в строительное училище и получила койку в трехкомнатной квартире на девятом этаже общежития. Соседкой по комнате оказалась премилая бурятка Фая, которая вместе с Ирочкой пыталась освоить не самую романтичную профессию, но уж точно с самым длинным названием: маляр — штукатур, плиточник — облицовщик.

К девчонкам в квартиру ходил гость. Сосед по общаге Юра. Он всегда появлялся без стука. Когда Данилова его увидела в первый раз — глаза на лоб полезли. Девчонки полуголые ходят перед ним. Одежду мерят, одеваются, раздеваются, красятся и с Юркой общаются. Никакой реакции на мужской пол. Разговаривал визитер как — то странно, слова произносил протяжно и улыбался заискивающе. Ира девчонок спросила:

— Вы чего, подруги? Перед парнем — то раздеваетесь?-

Девочки разъяснили, что этот парень, и не парень вовсе, а подружка их — Юрка. Оказалось, что он давно с девчонками дружит. В рестораны и на танцы с ними ходит, а там новых друзей себе ищет, из «тех, кто не против». Бывало, и в глаз получал. Всякое бывало. От военной формы Юра просто млел. Так любил военных! Только про них и говорил. Иногда он уходил из ресторана очень довольный с новым другом под ручку. Уж как он их выискивал — никто не знал. Частенько после рюмки, жаловался девчонкам, что пару найти очень трудно, и жизнь у него тяжелая. Он был всегда в мужской одежде, коротко стрижен, гладко выбрит, опрятен и улыбчив. Юра был женат, но брак был оформлен ради московской прописки. Как только он получил комнату от завода, тут же развелся. После переезда на другой конец Москвы, Юра забегал к девчонкам все реже и реже. Они были рады ему, поили «подружку» чаем и слушали такие интересные и странные рассказы про неведомую им, запретную «голубую» жизнь. Про мужчин, в основном:

— Девочки, вот что я вам скажу! Мужики такие наглые пошли. Еду как — то в автобусе, один ко мне прижимается, прижимается… Красавец мужик, все при нем, но наглец!…

Ирка как — то перед 8 марта решила пошутить над ним. Купила красивую открытку, стишок ему написала, вроде: «жду ответа, как соловей лета» а в конце подписала «С любовью и уважением – Володя», и адрес обратный: N -ская воинская часть. Имя Владимир, она не выдумала, слышала в Юриных бесконечных рассказах. Этот Володя провожал как — то Юру и розы дарил.

И вот через недельку Юра пришел на завод, принес открытку и всем рассказывал, что его поздравили, и что его любят и помнят. Люди хихикали, но не хамили, и парня не обижали. Он такой счастливый был в эти минуты, глаза горели! Данилова решила Юрку не расстраивать и правду не раскрывать. Пусть человек немного порадуется.

Жизнь в общежитии Ирку особо не донимала. В квартире было девять человек. В комнате жили вдвоем. Мешали очереди на кухню и в уборную. Но это только утром и вечером. В целом терпимо. Чужаков в общежитие в профилактических целях не пускали.

— «Береженного б-г бережет…» —

Мудро замечала вахтерша.

Но, гости тянулись и тянулись к своим подругам, и остановить этот поток было невозможно. Парни лезли через крышу на девятый этаж общежития. Потом рассыпались по комнатам. Иногда срывались, калечились, в милицию попадали, но количество страждущих не уменьшалось. С природой никто совладать не мог.

На проходной все было строго: выпускали с семи, пускали до одиннадцати. Ночью на засов. Стучи не стучи, хоть на улице ночуй – табу!

В выходные Ирке в общаге было муторно, поэтому по субботам она ездила к двоюродной сестре Маше, с ночевкой. Та обитала в таком же общежитии, на другом конце Москвы. Маша была старожил — в Москве жила уже два года и имела собственную комнату. В субботу сестра уходила гулять с парнем, звали его Сергей – он был бандит. Серега водил Машку по ресторанам и кино, а Ирка валялась на диване   и наслаждалась бездельем, тишиной и халявной едой в холодильнике. Появлялась сестра только в воскресенье вечером.  Маша частенько рассказывала о своем избраннике, всегда с юморком и любовью.

Серега окончил поварское училище с отличием. И не то, чтобы хорошо учился, просто парней на курсе было всего двое, и они были на вес золота. В спортивном зале этого же училища он по вечерам занимался каратэ у настоящего мастера-корейца. Сенсей русского языка не знал, поэтому единственным способом общения с учениками была толстая бамбуковая палка. Серега этот язык понял и признал сразу, и, стиснув зубы, старался освоить путь самурая. Бойцовая техника шла гладко, растяжку и эластичные мышцы дала природа. С огромными, вечно разбитыми кулаками, он стал похож на главного героя  китайских боевиков, модных в то время.

Как — то на ринге, спарринг — партнер предложил «халтуру» — охранять коммерсанта во время торговой сделки. Деньги были хорошие, и Серега с удовольствием согласился. Работа оказалась плевая — покрутился у дверей полчаса, положил конверт в задний карман брюк и ушел. Клиент был доволен и смотрел на Серегу с опаской и уважением. За такие деньги в заводской столовке повару надо было два месяца корячиться. После этой «халтуры» все и началось. Посыпались заказы на охрану. Потом предложили работать на рынке, собирать арендную плату с лавочников. Работа ему нравилась — особо не напрягала, и на свежем воздухе. Успевал еще и каратэ заниматься. Стоило Сереге пройти по торговому ряду и потереть запястье рук, как продавцы тут же лезли в карман за деньгами. Иногда он выезжал с хозяином рынка к крупным должникам, но и там его присутствие было гарантией успеха — деньги отдавали сразу, и без лишних разговоров.

Именно в этот процветающий период своей жизни Серега познакомился с деревенской девочкой Машей. Каждый выходной он подъезжал за ней  на своем, не очень новом, но очень крутом   Мерседесе и они ехали в ресторан.

 

Ирка даже кричала от счастья, когда за Машей и Серегой закрывалась дверь:

— Ушли! Комната моя!

Практика у Даниловой была на Бескудниковском комбинате железобетонных конструкций. Производили на комбинате панели для жилых домов. Дома строились, панели делались, конвейер работал. Стали Ирку к труду приучать. Не бабье это, конечно, дело, но работали с цементом одни женщины. Мужиков в «тяжелые» цеха не брали – не выдерживали. Ирочка маялась на откосах. Панели домов огромные, но хрупкие — сколов много, вот девичьи руки их и выравнивали, заглаживали. Для начала Ирка решила запастись раствором. Налила полное ведро, дернула, а оно от земли не оторвалось. Как стояло, так и осталось стоять. Пришлось по половинке наливать, бегать больше, зато поднять могла. А дальше, по накатанной: ведро с водой в левую, с раствором и мастерком в правую и — вперед с песней! Руки мокрые, пальцы саднит, кисти уже к обеду не слушаются, спина не гнется. Панели двигались по конвейеру с упорством рычащего бульдозера. Зазеваешься, и мастер тебя живьем съест. Так начинались Иркины заводские мытарства. Она плакала и жаловалась, жаловалась и плакала. Лимитчица — выхода не было, надо было терпеть. Все свои беды выговаривала по ночам в подушку: про холод и тяжелое ведро, про сложные откосы и мокрые руки, про цементные корки на ногтях. На ладонях у Ирки появились глубокие серые борозды, как в полях после ливня. Компрессы и глицерин не помогали. На все свои стоны, она слышала одно и тоже:

—   Привыкнешь, не ты первая…

Данилова валилась с ног. После смены сразу спать. А смены три. В цеху всегда свет горел, поэтому время суток не определялось, а рабочий день был бесконечен.

С Пашей Ирка познакомилась на автобусной остановке. Натянув вязаную шапочку на глаза и постукивая ножками от пронизывающего холода она, вдруг, заметила два карих глаза, устремлённых на нее. Их взгляды встретились. Мужчина улыбался.

— Подойдет — не подойдет?

-гадала   Ирка.

Ему было вокруг сорока, красный, прихваченный морозцем нос и большие карие глаза. Больше ничего видно не было. В автобус сели вместе. Он подошел, снял шапку, спросил что — то. Ирка не запомнила вопроса. Все ее внимание было направлено на выступающую лысину кавалера. Он заговорил с Иркой, она ответила, невпопад, конечно, ляпнула какую — то глупость, но это было уже не важно. Они друг другу понравились. Ирка была готова к знакомству. Манеры у мужчины были хорошие, речь правильная, московская, не приезжий. Для Ирки это было важно. Да и имя у него было, какое — то легкое, на выдохе — Пашка. Это не какой-нибудь Васька или Виктор, которых в деревне было как «собак нерезаных». Ему было 38, ровнехонько на 20 лет старше, и в комплекте к нему прилагались жена и двое ребятишек. Пашка этого факта и не думал скрывать, он гордился наличием семьи, и всегда говорил, что жену любит. Это его проблемы, решила Ирка. Она совершенно свободна, как ветер, и совесть у нее была абсолютно чиста, ну ни одного облачка.

Паша оказался уютный, чистоплотный и образованный мужик. Работал он преподавателем в военной академии, подполковник. Как, там у Грибоедова? «Полковник — метит в генералы», так вот Павел метил в полковники, причем в ближайшее время.

Ирка решила не тянуть резину и на втором свидании со счастливой улыбкой и сверкающими глазами отдалась ему. Пашка был в восторге от молодой любовницы, снял «однушку» в Медведково, и перевез туда девушку. Сразу поменял грязный унитаз и засаленную плиту. Купил новый телевизор и широкую, как аэродром, тахту. Это была первая ее победа в Москве, и жизненные тяготы немного отступили. Любовник не пил, не курил и не бил. Ласковый был и заботливый. Театры и рестораны Пашка не посещал. Он любил бега. Жена с ним на бега не ходила. В дни заездов Ирка приводила себя в порядок, торжественно брала Пашку под руку и они шли на ипподром. Ирка раньше на бегах не была. Опыт общения с лошадьми ограничивался отцовским любимцем Малышом. Конь был рыжий, с серыми пятнами, умный, хитрый и ленивый. Отдых – была его стихия. Когда просил кушать, стучал зубами. Потом долго, и, с явным удовольствием, жевал овес. Мужиков Малыш терпеть не мог, от них несло самогоном и табаком. Женщин подпускал к себе и слушался. Отец  запрягал коня по два часа, никак не мог хомут с гужами надеть. Жену звал:

— Нинка, иди сюда, с Малышом справиться не могу!

Отец брал коня за поводья и шел с ним за сеном или дровами. Перед подъемом в горку Малыш начинал пятиться назад и садился задком на телегу. Норов показывал. Оглобли ломал. Отец, зная характер коня, всегда с собой запасные оглобли брал. А если не в духе Малыш был, то и отца возить отказывался, ждал, пока тот с телеги слезет. Так и шли они рядом: конь и отец.

На ипподроме было прекрасно. Красивые, ухоженные лошадки. Яркие наездники, тележки разноцветные. Музыка играет. Люди солидные, Ирке улыбаются, ставки делают, за своих лошадок болеют. В буфетах шампанское подают и конфеты вкусные с ромом. Над витриной большой плакат висит:

« От конфет с ромом — до рома без конфет!!!»

Заезды и тотализатор ее увлекли. Ирка с удовольствием ставила свой рублик на приглянувшуюся лошадку. Деньги для ставок выдавал Пашка, при этом не скупился и всегда был в прекрасном настроении. На финишных рывках Ирка, как и все вокруг, кричала неистово и громко — болела за свою избранницу. Вот уж, где она находила выход своим зажатым эмоциям, так это на ипподроме. Стесняться здесь было некого, и вся ее  напряженность и неуверенность куда — то растворялись.

Пашка оказался отличным любовником. Ирка приоделась и приобулась и к девчонкам в общежития уже ходила этакой «московской павой». Квартира была хоть и съемная, но теплая и тихая. У Ирки это было первое в жизни свое жилище, и она всячески пыталась создать в нем уют. Обои отодрала в первый же день. Стены покрасила в теплые тона. Везде поставила вазочки, на деревенский манер, и горшки с цветами. Пашка ее хвалил. В доме была стерильная чистота и порядок. Им было хорошо вместе.

Ирка закончила учебу в училище с отличием и распределилась на завод Железобетонных конструкций в Бескудниково. Приближались каникулы. Она собралась на побывку в родную деревню. Пашка предлагал отвезти ее на своей машине, но Ирка решила ехать поездом.

За билетами в очереди три часа стояла, на Павелецком вокзале. Еле выстояла, а кассир глянула на нее, словно из суфлерской будки, и громким, сорванным, голосом заявила:

— Мест нет. Легче в Африку на лыжах уйти, чем к вам в Тамбов уехать.

Ирка эти слова на всю жизнь запомнила. С билетами помог Пашка, хотел купе взять, но Ирка заартачилась и попросила плацкарту. Так ей привычнее было.

Отпускница расположилась на нижней полке боковой плацкарты и решила почитать. Вдруг в тамбуре раздался шум. В вагоне появилась громкая компания, каких — то ободранных, подозрительных парней. Они поравнялись с Иркой,  стали с ней заигрывать и звать в другой вагон. Данилова испугалась. Но мальчишки и не думали уходить, подсели рядом и завели разговор о житье — бытье. Ира решила, что они беглые зеки, и сидела на своей полке с выпученными от страха глазами и лицом бледной спирохеты. Выручила соседка, толстая тетка с добрыми, пухлыми ручками и наливными щёчками.

— Милая, ты не бойся, они в армию служить едут. Призывники. Давай чайку попьем, присаживайся к нам. Успокойся, кто ж зекам даст по вагонам ходить.

Спасительница подвинулась на полке и освободила узкую полоску для Ирки.

Когда разобрались, кто есть кто, Данилова, сидя под защитой тетки, осмелела и заговорила с ребятами. Оказались хорошие московские парни, а драную одежду нацепили, чтоб не жалко было выбросить в воинской части. Мальчишки «разошлись», раскраснелись, стали адрес и телефон спрашивать, в гости звать. Тут Иркина защитница не выдержала, вступилась и прогнала их в другой вагон. О чем говорили парни, Ирка давно забыла, но такое повышенное внимание к своей персоне, вспоминать было приятно.

Отец встречал Ирку на тракторе. Он работал трактористом, и железый конь, всегда готовый к поездке, стоял у дома. Поезд был проходной, и на станции Чакино стоял всего минуту. Пришлось поторапливаться. Ира увидела отца издали, прыгнула в тележку и долго тряслась на свежей благоухающей соломе.

Село Лукино спряталось в самой глуши Ржакского района среди полей и лесов. В Лукино давным — давно была церковь, поэтому оно гордо величается селом. Церковь в революцию снесли, и на этом месте образовалась огромная яма. В память о храме поставили крест. Люди приходят поклоны бьют, цветов много. А в праздники в лес идут, к Святому колодцу. В колодце вода серебряная, даже песочек блестит. Веруют люди в ее силу. Батюшка приезжает издалека, привозит большую икону Божьей Матери и Крест Святой. Приглашают его на большие праздники. Народ на Троицу собирается со всего села. Молятся. Кустики ломают и водичкой брызгают друг друга, освящают. Потом веточки домой приносят, на пол стелют. Колодец расположился в низинке, место очень красивое. Дубы с рябинами в обнимку, а вокруг ивы серебристые. Вода из-под земли идет и никогда не портится. Сельчане ее впрок набирают и домой несут. Потом вода в пруд стекает, рядом с Иркиным домом. Из пруда, через две трубы в ручей, и в речку. Когда детьми были, Ирка с подружками в ручье рыбу руками ловила. Ладошки в воду опускала и держала долго, а потом, хлоп, и вытаскивала карасиков.

За лесом футбольное поле было. Как только снег сходил, и появлялась первая травка, все село собиралось на поле в лапту играть. В воскресенье играли с утра и до позднего вечера. Любили сельчане лапту. Просто все: мячик да палка. Захватывает быстро, не оторвешься. Все бегают, смеются, ловят друг друга. После игры приходили домой усталые, ноги «отваливались». Занятная игра.

За фермой поле показалось бабушкино…

До Лукино фронт не дошел. Бабушка Степанида рассказывала, что на этом поле, на границе с Золотовкой, ложбинка есть. Банда там в войну размещалась.   Деревенские мужики все воевали, не до бандитов было. В своре бывшие зеки были и дезертиры, местные все — тамбовские. Днем они в шатрах жили, отсыпались, а ночью грабили, убивали, насиловали. Ватага была большая, Семеновские их звали, по имени главаря Семена. Милиция Тамбовская к концу войны собралась с силами и весь этот сброд отловила. На этом поле их прилюдно и расстреляли. Приказ объявили в сельсовете: трупы не трогать, в устрашение пусть лежат, и другим, чтоб неповадно было. Ночью поле никто не сторожил. Пришли жены и дети расстрелянных, тела разобрали и неподалеку закапали. Утром, когда солдаты появились, на поле уже никого не было. Степанида говорила Ирке, что бандитов кто–то из своих сдал.

Поля, поля…

Дорога была разбита всегда. В этой разбитой дороге деревенские видели главную причину своих бед. Телегу с Иркой таскало из стороны в сторону, но на соломе было чисто и мягко. Ничего не видела она краше полей сеяных: рожь, пшеница, овес, ячмень, гречиха. Поля с кориандром как небо бело — голубые, глаз не оторвешь. Гречиху ни с чем не сравнишь и не спутаешь, стебельки бордовые, листики серые, а цветы голубые — красота неземная.

Эти поля, Иркино родное было, естественное. Раньше она их не замечала. Были и были. А сейчас впервые любовалась ими, соскучилась.

Показалось Лукино, проехали сельмаг и больницу. Дальше за оврагом огород, кормивший Даниловых картошкой и свеклой. За углом появилась парикмахерская и швейная мастерская. Мастерской старуха заведовала, Жерчихой ее звали, мужа у нее никогда не было, одиноко жила. Руки золотые имела, за это народ уважал ее. Окликнула она Ирку:

— Милая, ты, чья будешь-то?

— Ирка я, дочь Женьки, Василия Григорича.

Жерчиха головой кивнула, признала значит.

Дома мама встречала. Все плечо дочке проплакала. Потом Ирка свой неподъемный чемодан вытащила и гостинцы достала. Набит чемодан был всякими вкусностями под самую крышку. Два дня в очередях стояла, все московские прелести скупила.

— Мамка, меня в Москве мужик, знакомый провожал. Схватил чемодан, раскраснелся, и спрашивает:

— Ты что, туда кирпичи затолкала?

Мать рассмеялась и поцеловала дочку.

Утром Ирку разбудили удары топора, мама колола дрова, отец что — то мастерил в дровнике. Подружки прибежали, все новости выложили, о Москве расспрашивали. Доложили, кто с кем ругается в селе, а кто и помирился давно. Мама накрыла стол к завтраку. Покушала Ирка вкусненько, платок подвязала и на работу с мамой собралась. Решила помочь. В деревне работа всегда есть. У Даниловых гектар свекловицы был. Зимой женщины не работали, а с апреля по ноябрь свекловичный сезон. Мамка свекловичница была. Пахала с утра до ночи. Посеять, прополоть три раза, затем окучить да убрать вовремя. Вроде и вся премудрость. А пота много проливала.                                                              Вышли за ограду, залезли в кузов грузовика, который баб по полям развозил. И вперед к своему участку по огромному свековичному полю. И в выходные отдохнуть не получалось, дома кутерьмы много: две коровы, два телка три поросенка, свинки да овечки. Нина, в полпятого вставала, выводила скотину к пастухам. Пастухов каждый двор по очереди выделял. От Даниловых отец ходил в свою смену.

В обед на поле бабы стряпню раскладывали, байки травили, хохотали и во все горло частушки орали:

«Полюбила генерала,

А потом политрука,

А потом всё выше, выше

 

И дошла до пастуха.»

 

Где — то подхватывали:

 

«Насмотрелся дед порнухи,

Начал дед дурачиться

Деревенские бабульки

По чуланам прячутся.»
Обед только час. Покушать, попеть и поспать — все успеть надо. Радовались дождю, счастье великое — в дождик не работали. Назад, по домам развозили.   Ирка молила, чтоб дождик пошел!

Грязнуха, улица длинная, зигзагом через все село идет. Дорога разбитая и фонарей нет. Темень вечером, хоть «глаз коли». В третьем доме от колодца жила пара — Ванька с Манькой. Ванька алкаш был. Все что можно он уже пропил, на магазин денег не было, и он каждое утро запрягал лошадку и шел гулять до обеда. Собачка его всегда рядом была. Шавка маленькая, неприглядная. Лаяла вечно и прыгала на него. Обратно он уже на телеге ехал «хорошенький», лошадь везла его домой, а собачка сзади бежала. Однажды, доехал пьяный Ванька до пруда, колесо в ложбинку угодило, и телега на бок завалилась. Вывалился Ванька на зеленую травку. Лошадка головой покрутила, и домой пошла. Иван прямо у воды спать улегся и начал в ил сползать. Умная собачка, сразу почуяла беду — хозяин утонуть может. Схватила его за ворот рубахи и тащить стала, от воды подальше. Сил не хватило. Лаять и визжать начала — на помощь звать. Ирка услышала собачий лай, маму позвала, и они Ивана из воды вытащили. Потом его Манька забрала. С тех пор Манька с Ванькой с Даниловыми дружили и кланялись издали.

Были выходные. Все вместе пропололи огород, и каждый своими делами занялся. Отец решил порыбачить. С утра начал. Накопал червячков и пошел к пруду. Вода в нем проточная, чистая, камни разноцветные, красота, одним словом. В пруду караси водились. Приходит отец минут через пятнадцать и опять червяков копать. Карась, видать, плохо брал. Накопает, и опять сидит на скользких мостках. Удочку двумя руками держит. А как червяков накопает, почему — то закусывает. Жует все время. Или яблочко съест или в курятник пойдет, яичко выпьет. К вечеру он совсем пьяный был. Мама решила проследить за отцом незаметно. Никак понять не могла, что происходит. Затаилась за сараем. Отец вместо червяков достал из навозной кучи банку трехлитровую. Хлебнул самогона, закусил яблоком и опять закопал ее. Вот и вся премудрость. Утром Нина перепрятала банку с остатками первача в дальний сарай с пшеницей.

Конец этой истории мамочка уже телефону рассказывала:

Где- то через год она попросила отца покормить кур. В кормушках зерно кончилось, и он в дальний сарай пошел. Когда насыпал зерно, что — то звякнуло, полез рукой, а там банка. Он про кур сразу забыл. Хряпнул первача вволю. Мамка его и застукала. На этом рыбалка закончилась. Ирка долго смеялась над этой историей и подружкам в Москве ее рассказывала.

 

У Ирки дядька был, отца младший брат, его Викотором кликали. С ними в одной деревне жил. Высокий, стройный, с выправкой военной. В армии он на границе служил и этим очень гордился, всегда вспоминал эти годы. В доме все сам делал, хозяйственный мужик, рукастый. Две беды у него было: женщин боялся и водку любил. Почему он от женщин шарахался, понять никто не мог. Когда трезвый был, он дам стеснялся, ни с кем не заговаривал и ни за кем не ухаживал. На работе и с друзьями у него все было хорошо, а жениться не получалось. Может и пил с этого. Ходил Викотор к одной старушке-подружке, умом недалекой. Одна она жила. За старушкой ее родственники присматривали из соседней деревни. Он к ней только пьяный ходил. Старушка к Иркиной бабушке потом приходила с гостинцами и сваталась за дядьку. Бабушка ее прогнала, лет на тридцать та старше была. Викотору 35 стукнуло, а ей за 60 перевалило. А когда выпьет дядька, буйный становился. Мог кинуться на кого угодно и драку начать. За столом сидит, отдыхает. Рюмочку выпьет — молчит, вторую — улыбается, а после третьей рюмочки — хватает свою жертву за грудки и орет:

— Ты меня уважаешь?

И не важно, кого прижал, мужика или бабу, все одно. Кричали ему люди, пытались приструнить:

— Викотор, уймись!

Руки вязали, да куда там. Крепкий медведь. Что потом будет, его не волновало. Если жертвы отвечали, что уважают дядьку, то он отходил в сторонку. Если молчали или ерепенились — сразу бил в глаз. Начиналась драка. Он всегда первый драки начинал. Ну кто такое терпеть будет? И Викотору доставалось, мужики его часто лупили. А на утро он ничего не помнил. Приходил к брату похмеляться. И говорит тихонечко:

— Ну, где у вас тут чайничек? Чайничек — то где?

Чайник, это означало, что он первачок ищет. Самогонку, когда гостей было много, в трехлитровый чайник наливали и пускали по столу. Удобно было, каждый себе наливает, и самогон долго не кончается.

Викотор пил часто и без «шнапса» не работал, а работал, он хорошо. В Иркиной семье все работяги были, но принять было обязательно. Для верности. А уж после работы не выпить, это вообще «грех». Вечером   все трактористы сдавали технику и их, на грузовиках, развозили по домам. Викотора привозили только лежа, иногда связанного, чтоб не бузил. Его грузили в самосвал и подвозили к порогу дома. Кузов поднимался, и дядька летел в траву.   В полете Викотор матерился и орал, а потом лежал ничком в траве. Позже бабушка Степанида его в дом перетаскивала, мыла, накормить пыталась, спать укладывала. Памятник Степаниде Ивановне поставить надо было при жизни, натерпелась она от сыновей.

С Викотором постоянно случались какие – то истории. Весной, в конце рабочего дня, ехал Викотор на тракторе, технику под навес ставить. И завернул не в ту сторону. Как потом шутили — «Не в ту степь». Переехал через речку, поднялся на бугор, который над глубоким оврагом возвышался… И заснул. Упал на рычаг и трактор стал в одну сторону круги наматывать. Места холмистые, опасные. До оврага оставалось метра два, не больше. Сельчане его увидели, побежали к брату, отцу Иркиному. Женя влез на бугор, запрыгнул в кабину, дернул рычаг и остановил трактор. Еще пару минут и Викотор улетел бы с высоты и погиб. Пьяный был! Трезвым, скромным, рассудительным, умным его родные видели редко. А дерябнет, дурак — дураком. Два разных человека.

Викотор так и не женился. Бабушка пыталась его познакомить с женщинами, даже в дом их приводила. Дамы ухаживали за ним, кокетничали, а он все больше и больше закрывался. Боялся их. Общаться он мог только навеселе, а хмельной к своей старушке — подружке шел, любил, наверно. Ирка маленькая, ходила с подругами к дому старушки. Подглядывали. На окно стукалочки ставили. Из кустов веревочку дернут, постучат, постучат и бегом. Старушка выбегала — ругалась.                                                                                                    Бабушка Степанида умерла, а старушку – подружку родственники в дом престарелых отдали. Остался Викотор без пригляда и умер, в запое. Напился с приятелями и захлебнулся. Нашли его только через неделю. Случайно нашли.

У матери особый дар был. Она узнавала по звуку трактора в каком состоянии муж едет — пьяный или трезвый. Или могла запросто угадать, кто едет на тракторе Викотор или дядя Ваня или механик Солнышкин. Как ей это удавалось, никто не знал, и повторить не мог. Когда Женя домой ехал, Нина за километр звук трактора слышала и сразу кричала:

— Ирка, напился отец,пьяный едет!

Муж после получки всегда с дружками выпивал. Потом пьяные они по домам разъезжались. Любил Женя газануть. Поднимал передние, маленькие, колеса трактора и, как заправский байкер, на одних задних гонял по деревне. «Белорусь» его, как конь на дыбы становился. Трезвый он так делать не мог, духу наверно не хватало. А поддатый, вытворял на тракторе чудеса. И  нигде ни разу не споткнулся, ни перевернулся, и в воду не попал. Ни одного происшествия. А когда трезвый был разное случалось. И в овраг падал и в воде плавал и колеса пробивал.

Было в селе у Ирки две подружки — Октябрина и Галя. Галя с ней в одном классе училась. За одной партой сидели. Семья у нее была бедная, а Галька скромная и хорошая. За младшей сестрой ухаживала, за хозяйством присматривала. Мать с отцом дома почти не бывали — много работали. Мама дояркой, а отец пастухом на ферме. Ладная семья, дружная.

В старом здании медпункта жили две сестры. У одной был сын и дочка – Октябринка, у другой два сына.

Сами сестры с головой не дружили. И дети были неухоженные, брошенные. Сами по себе росли. Октябринка из них выделялась – толковая была, опрятная, училась хорошо. Мальчишки воровали. Когда еще маленькие были, на это деревенские глаза закрывали, а когда уже подросли, стали милицию звать. Старший, по кличке Шпион, сел первым, пару банок варенья и курицу стащил, срок дали небольшой. Вышел, месяца два погулял и опять сел. Так и жил в тюрьме, редко его в селе видели. Шпион весь разрисован был под «хохламу». На теле живого места не осталось. А после десяти лет колоний, он уже на веках написал – «Не буди», чтоб спать не мешали. Между сроками Шпион учил младших уму разуму. Выбора у них не было. Воровали всё подряд.

Сестры пытались как — то накормить детей, обуть, одеть. Сложно им было. Относились в колхозе к ним плохо, считали ненормальными, и работу давали невыгодную. И к мальчишкам так — же относились.

Шпион умер в тюрьме. Младший брат подрос и решил жениться. Мать счастлива была. Надежда появилась. Невеста, хорошая девочка была, но с брачком. Ее в четырнадцать лет изнасиловали. Вся деревня судачила. Трудно ей было замуж выйти. А младший взял ее, хоть и знал все. Как замуж вышла девочка, сразу родила. Младший тоже пару раз сидел, но после рождения второй дочки воровать перестал, одумался.

Среднего брата Гусем величали за походку вразвалочку. После первой отсидки вышел и стал гулять с милой девчушкой из Морозовки. Она особенная была – забитая, какая — то, глаза не поднимет, слова не скажет. Забеременела от него. Сестры узнали, наложили ведро яблок (хоть у всех их завались было) и пошли в Морозовку к этой девочке свататься. Мать ее отказала. А девчонка влюбилась по уши и ничего слушать не хотела. Уперлась и вышла замуж за Гуся. Не послушала родителей. В колхозе дали им хорошую квартиру сразу после свадьбы. Он в скотники пошел, она дояркой трудилась. Работали, квартиру обставили. Хорошо жили. Ребеночек родился. Больной. Мать заставляла ее аборт делать по — черному у деревенских повитух. Кустарным способом. Выкидыш не получился, а что — то нарушилось — ребеночек родился с большой головой. Они любили этого ребенка и не бросали. Ухаживала за ним вся деревня и помогали кто чем мог. По очереди дежурили, когда он болел, лечили всеобщего любимца. Ребенок все равно умер. До десяти лет дожил. Лет через   пять она опять родила хорошую здоровую девочку. Гусь крепко на ноги встал и воровать бросил.

 

Однажды Ирка с Октябриной и Галькой договорились поехать в Ржаксу за покупками. Одежда была нужна. Нагулялись, купили кому что надо, и пошли к автовокзалу. На вокзальной площади их обступили цыганки. Под Тамбовом много цыган, есть целый район цыганский. Живут нормально, не бедствуют.

Цыганок было человек десять. Откуда они взялись неизвестно. Они девчонок быстро разделили, и обрабатывать начали. Моментально все произошло. До кошелька дотянулись. Ну, а если, цыганка, в кураже, до кошелька доберется — пиши пропало: кошелек пустой. Но Ирке повезло – деньги были все потрачены и билет обратный куплен. Посмотрела Ирка в сторону, а там Октябрина с цыганкой сцепилась. Октябринка высокая была, крепкая девица. Цыганка с воплями вырвала у Октябринки клок волос и завернула их в бумажку. Октябрина, не долго думая, схватила цыганку за кудри и вырвала черную, как воронье крыло, прядь. Каждая орет свое. И уже непонятно было, кто первый начал заваруху.   Галя стояла  за продуктовыми палатками. Внешне, она напоминала даму в хорошем подпитии. Она была под гипнозом. Сумка открыта, денег нет, одежда нараспашку. Девчонки подняли крик и отбили Галю. Цыганки разбежались.

В селе по выходным кино крутили, потом были танцы. Танцы это целое событие в деревне. Компании приезжали из соседних деревень. Чужаки заезжие, никак не могли с Лукинскими девчонок поделить. Драки начинались. Колхоз на колхоз, деревня на деревню. Иногда драчуны из района приезжали удаль молодецкую показать. Прибыла как — то компания с Золотовки. Нашу девочку танцевать пригласили. Ну, потанцевал бы, да и ладно, а тут еще и провожать пошел. Катастрофа. На следующий вечер собралась целая ватага, человек пятьдесят. Пришли на танцы в Золотовку, нашли этого ухажера и задираться  начали. В Золотовке уже свои бойцы ждали. Началось «Куликово поле». Дрались молодцы с «доблестью и рвением». Мелькали кулаки и палки, но, и до ножей доходило. Даже девочки в командах были, они как медсестры, раны зализывали, да битых оттаскивали. Проходила неделя. Золотовские дружину собирали и мчались в Лукино мстить. Иногда месяцами дрались, а с чего началось, уже никто и не помнил.

Как — то осенью после уборочной, потасовка была, война настоящая… Весь район на поле выходил. Одни этой деревне помогали, другие той. Милиция войска из области вызывала. Следствие долго шло. Все, молитвами сельчан, живы остались, но раны были серьезные.

Нина, перед выходными, огородом занималась, а Ирка с отцом в поле за сеном поехали. На зиму заготовки делать. Ирка предложила отцу крепче сено лепить, чтоб больше в тележку вошло. Лишний раз не ездить. Складывать сено — целое искусство. Отец подавал, а Ирка сверху по кругу лепила. Набрали полную телегу, стог высоченный получился. К коровнику поехали. Ирка высоко сидела. Болтало ее телегу, болтало и уболтало. Заснула она, как принцесса на горошине. Проснулась от холода. Глаза открыла — сено колет. Темнеть стало. Разгребла стог, глина вокруг и лужи ледяные. Вылезла Ирка из стога вся грязная и мокрая, зуб на зуб не попадает. Ничего понять не может. Домой пошла. Маме все рассказала. И вместе отца искать. А он спит давно, похрапывает. Наутро все выяснилось. Выкинул отец Ирку вместе с сеном у коровника, да и дальше поехал. Хорошо вилами не ткнул, а то бы дырки остались.

Быстро промчалось деревенское лето.

На станцию отец отвез Ирку на той же телеге. Подстилка была другая, осенняя. Пахла терпкой, пожухлой травой, а свежая солома, с запахом хлеба, то и дело колола ей ноги.

Ирка залезла на верхнюю полку боковой плацкарты и тут же заснула. Ее ждала Москва: жесткий разрыв с любовником, сватовство, замужество, рождение дочери, развод, появление долгожданной внучки, поздняя любовь…

Но это уже совсем другая история.

 

 

 

 

Алексей Ходорковский. Деревенская история (рассказ): 1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.