Виктор Парнев. Что ваша жизнь?.. (рассказ)

Быть молодым очень плохо.

Нет, это не то, что вы подумали. Я имел в виду  — плохо быть молодым адвокатом.  Ведь что такое молодой адвокат? Это существо, у которого нет ни серьёзного практического  опыта, ни специализации, ни авторитета у коллег, ни маломальской клиентуры, ни, часто, даже рабочего места, то есть помещения со стулом и столом.

А что же есть? Есть статус, то есть удостоверение, и обязанность уже по одному  этому поводу платить немалый взнос на содержание адвокатской палаты, про которую молодой адвокат знает только то, что она есть. Обязанность платить взнос и право зарабатывать деньги, чтобы иметь возможность его платить.  Но попробуй, заработай, если у тебя для этого нет ничего кроме желания заработать…

С такими вот нерадостными мыслями я начал обходить все городские коллегии, консультации и разные партнерства в поисках легального пристанища. Необходимо было то, что по привычке пока ещё называется местом работы, хотя таковым не является. Нужна была вывеска, штемпель, название. Что-нибудь вроде «Юридическая консультация  «Оправдательный вердикт».  Или, скажем, «Адвокатское бюро «Плевакин сотоварищи».  Или, ещё лучше, «Коллегия адвокатов  «Надежная правозащита».  А я при них, хотя и молодой ещё, но уже полноправный член и представитель такого сообщества. Вот это было бы здорово, вот к этому и стоило стремиться.  Для начала, только для начала, для разбега. Дальше будет видно, главное  — начать работать.  И, конечно, зарабатывать…

Незадолго до получения адвокатского статуса и красивых к нему корочек, я встретил бывшего однокурсника Пашу Суспицына. Он поделился со мною своими делами: некто солидный и предприимчивый пригласил его работать в создаваемую фирму по закупке и перепродаже чего-то. Необходим был юридический отдел. Паша становился его начальником, а сейчас подыскивал себе сотрудников, двоих юристов, желательно молодых. Я подходил Паше по всем параметрам, и он горячо уговаривал меня идти к нему в фирму. К моему стремлению быть адвокатом Паша отнесся критически, утверждал, что дело это крайне ненадёжное, что всё будет там строиться на личном везении и случайных удачах. При этом никаких, хотя бы минимальных, твёрдых доходов.

Но на что мне была какая-то скучная фирма по перепродаже! Я жаждал адвокатуры. Я мечтал стать защитником всех обиженных и угнетенных. Живая работа с живыми людьми, а не с занудными бумажками, со всякими офертами, акцептами и претензионными актами, вот что притягивало меня. Примерно так я и сказал Паше Суспицыну. Однако, полностью отказываться я не стал, на всякий случай сказал, что подумаю и посмотрю по обстоятельствам, тем более, что фирма ещё даже не была зарегистрирована. Мы обменялись телефонами, и я ринулся творить свою звёздную адвокатскую биографию.

Увы, увы…  Никто не жаждал принять в свои ряды молодого, неопытного и, самое главное, не имеющего авторитетного рекомендателя коллегу. Ну да, ты называешься адвокатом, у тебя есть корочки, ты где-то там стажировался, потом сдал экзамен  — ну и что? Какая будет польза от тебя сообществу, прими оно тебя в свои ряды? Никакого, во всяком случае, в первые месяцы, а возможно и годы. Когда ещё ты наработаешь опыт, приобретёшь уверенность, без которой нет и не может быть адвоката, да и приобретёшь ли вообще, осилишь ли профессию?..

В большинстве мест, куда я обращался в качестве «соискателя» (отвратительное слово, я его не выношу), руководители разводили руками и порой сочувственно, а чаще  равнодушно, объясняли, что народу у них предостаточно, помещение и без того перегружено, что район правового обслуживания невелик, что адвокатов много, а клиентов мало, и потому, поскольку у меня ещё нет своей наработанной клиентуры, я буду, как бы это помягче сказать, не вполне ко двору…

Долго я скитался по городу со справочником адвокатской палаты в кармане, то и дело вынимая его и сверяя свой маршрут с адресом очередного бюро или коллегии.  Начал я с престижных центральных районов, где мне, понятное дело, хотелось бы укорениться, но уже скоро вынужден был переместиться в окраинные районы. День проходил за днём, а успеха всё не было. Не было даже зацепки, даже какого-нибудь «мы подумаем, зайдите на следующей неделе, а лучше оставьте свой телефон, мы вам перезвоним».

Грешным делом, я начал уже колебаться и раздумывать, а верную ли выбрал для себя я стезю, не переоценил ли свои возможности, раз уж в эту замкнутую корпорацию так сложно проникнуть и, как утверждают знающие люди, трудно удержаться в ней,  даже проникнув и поработав на этой стезе.  И вдруг…

Ох уж это «вдруг», оно выскакивает  самым для нас неожиданным образом, часто неприятным и опасным, но порой, как у меня, спасительным сюрпризом.

Оставив на несколько дней свои поиски, я вынужден был заняться одним небольшим своим собственным делом, для чего понадобилось записаться на прием к должностному лицу,  довольно важному в иерархии городской власти.  В назначенный мне день я вышел из метро и зашагал к величественному, даже издали, зданию мэрии. По правую от меня руку тянулись старой постройки дома, украшенные скучными чиновничьими  вывесками, вроде «Комитет по молодежной политике»,  «Муниципальный совет муниципального округа №…»,  «Комиссия по делам лиц, подвергшихся…»   И вот, среди этого всего —  «Адвокатская коллегия «Коллеги и Я»…

Что за фигня? Никакой такой коллегии в справочнике не было, а по этому городскому центру я проходил сотни раз. Как я мог упустить такой шанс? Необходимо было разобраться. Время у меня ещё было, поэтому я без колебаний взялся за ручку двери. Но вначале для страховки всё же достал справочник и полистал. Невероятно! Коллегия там была, я просто её не приметил, прозевал. Конечно, шансы мизерны, но под лежачий камень..   Одним словом, я вошёл.

Миловидная блондинка за столиком вроде конторки напротив входа, явно секретарша или дежурная адвокатесса, приветливо улыбнулась мне и спросила:

—  Вы к Юлиану Авдеевичу?

Моментально вспомнив, что «Миролюбов Юлиан Авдеевич» значился в  справочнике главой этой коллегии, я утвердительно кивнул. Блондинка поднялась и скрылась за скромной узкой дверцей, прорезанной в чем-то вроде фанерной перегородки. Оттуда послышался её голос, а за ним другой, мужской, притом сильно немолодой. «Входите», — сказала она мне, открыв дверцу и пропуская меня внутрь.

В маленьком кабинетике, больше похожем на техническую подсобку, за крошечным столиком, заваленном бумагами, большей частью в нераспечатанных пачках, сидел очень пожилой седоусый, седовласый джентльмен при галстуке и ослепительно белой сорочке, в притемненных больших очках, за которыми глаз его было не различить. «Прошу»,  — указал он мне на стул, чудом втиснутый между стоячей вешалкой и его столиком.

—  Вы от Валерия Нефедовича…  — не то вопросительно, не то утвердительно сказал он, когда я уселся.

—  Нет,  — твердо возразил я, решив сразу быть прямым и кратким, поскольку терять было нечего.  – Нет, я по другому вопросу. Меня, видимо, приняли за кого-то, кого вы ожидали.

—  Ну что ж, беда невелика, бывает. Я вас внимательно слушаю.

Пока я говорил, он не выказывал никаких эмоций. Не шелохнулся, ни разу не перебил, не задал ни одного уточняющего вопроса. Плохое предзнаменование.

Под конец своего изложения я выложил на стол диплом и удостоверение адвоката. В диплом он заглянул мельком, к удостоверению отнесся чуть внимательнее. Затем откинулся на спинку стула и, как показалось мне, погрузился в раздумье.

—  Где вы стажировались?

Я назвал адвокатскую консультацию в пригороде.

—  А что же там не остались работать?

—  Такая было договоренность —  только стажировка.

Он понимающе улыбнулся.

—  И такое бывает. Вам помогли получить статус, а дальше бог поможет. И помогли, я полагаю, не бесплатно. Так ведь?

—  Что-то вроде. Но, уверяю вас, всё было законно.

—  Надеюсь. И даже не сомневаюсь. Дела какие-нибудь самостоятельно вели?

— Самостоятельно не выходило. Был на подхвате у своего наставника по двум гражданским делам в суде. Оба завершились благоприятно. Дежурил по консультации неоднократно, принимал посетителей. Вроде бы получалось.

—  А уголовные дела?

—  С уголовными сложнее. С делами в судах знакомился, в следственном изоляторе побывал, но до самого суда не доходило. Да я и права не имел, без статуса-то…

—  А какими делами хотели бы заниматься, к чему расположены, так сказать?

—  Думаю, уголовными…

—  По какой причине, если не секрет?

—  Там, на мой взгляд, дела живые, не на документах  основанные, как в гражданских спорах, а на конкретных событиях. И психология занимает важное место. А кроме того, надо же людей защищать от необоснованных обвинений, каких у нас множество.  С таким следствием и с такими судами… Да ещё с такой прокуратурой!..

—  М-м…  Благородные порывы…  Это похвально. Ответьте вот на какой вопрос, это что-то вроде теста:  какова задача адвоката в уголовном процессе?

—  Адвоката —  защитника или представителя потерпевшего?

—  Защитника, конечно, защитника.

На этот вопрос ответить мне было несложно, я давно уже сам для себя его сформулировал, независимо от учебников по гражданскому и уголовному праву.

—  Задача адвоката, защитника в уголовном процессе,  — добиться максимально благоприятного в сложившихся обстоятельствах исхода дела для своего подзащитного.

—  М-м…  А почему же не полного выигрыша, не оправдания?

—  Потому что это далеко не всегда возможно в принципе. Например, обвиняемый по уголовному делу признает свою вину. Какое же тут может быть оправдание?

—   А вы можете не согласиться с признанием, настаивать на его невиновности?

—  Только в случае явного самооговора, да и то я бы ещё постарался узнать его подлинную причину.

—  Ну, хорошо, а если обратное:  улики явные, доказательства несомненные, а он отрицает вину, ушел, как говорится, в несознанку. Что тогда?

—   Тогда…  тогда уж лучше сослаться на статью пятьдесят первую и молчать. Но надо, конечно, знать обстоятельства дела. Улики уликами, а конкретика важнее. Может, следствие чего напортачило, может, свидетели лживые, может, экспертиза левой рукой сделана. Разобраться надо, одним словом.

—  М-м-м…   —  он как-то уж слишком внимательно уставился на меня сквозь темные стекла своих очков.   – А вы знаете, у вас может получиться. Может… может… если, конечно… Я думаю. Думаю, к кому вас можно прикрепить. Подумаю, поговорю с коллегами. Что-нибудь да придумаем. Сонечка! – негромко позвал он.

Блондинка заглянула в кабинетик.

—  Товарищ сейчас напишет заявление о приеме в состав коллегии, там бланки у нас остались? Есть?.. Ну и прекрасно. Он напишет, в четверг на совете рассмотрим, а с понедельника он сможет приступить. Сможете? – это уже ко мне.

—  Разумеется, смогу.

— Ну, тогда на сегодня у вас всё. Хотя… — он сделал рукою жест Сонечке, и она скрылась за дверью.  – Ещё одна деталь немаловажная для вас и для нас тоже. Взнос при вступлении в состав нашей коллегии определён в размере…

Я, должно быть, вздрогнул, услышав, во что мне обойдется вступление в состав, потому что он переспросил:

—  Вам будет по силам? Для стажеров у нас существенная скидка, но ведь вы не стажер, вы адвокат, хотя и молодой. К тому же ещё будет обязательный ежемесячный взнос, четвертая часть от вступительного. Осилите?

—  Всё в порядке, осилю. У меня к вам встречный вопрос, так просто из любопытства. Ваше название «Коллеги и Я», там «Я» — это вы?

—  Нет, я не настолько тщеславен. «Я»  — это любой из наших коллег, вот вы станете тоже «Я». Вы и ваши коллеги. Так и будете говорить теперь: мои коллеги и я. В понедельник к десяти милости прошу.

Совершенно ошеломленный, я вышел на улицу. В самом центре города, в престижном историческом районе, рядом с памятниками архитектуры, рядом с мэрией и всякими её комитетами, здесь теперь и моё место. Настоящее, законное, без всяких скидок и оговорок. Конечно, я помнил о том, что я пока лишь кандидат, о том, что мою кандидатуру будет решать совет коллегии, но я точно знал, что всё решает не совет, а «старший», который уже всё решил. Возможно, он ещё проверит мою личность, пробьет, как говорится, по базе, но тут мне волноваться не о чем. Заявление мною написано, а им наверняка будет подписано, ксерокопии с моего диплома, паспорта и удостоверения сняты, и в понедельник  —  на работу.

 

 

—  Ну вот, вам и повезло, получите наконец боевое крещение, — встретил меня утром  ещё у двери адвокат Саблезубов, мой здешний наставник и покровитель.

Несмотря на устрашающую фамилию, Саблезубов был мягким и доброжелательным человеком, на мой взгляд, даже слишком мягким и слишком  доброжелательным.  Твердость и порой даже жесткость адвокату часто бывают необходимы. Да и внешность у Саблезубова не внушала  почтения:  малый рост, добродушная физиономия, лысоватость и высокий, почти женский голос.  Тем не менее, он был хорошим, опытным адвокатом, имел свою клиентуру, приличные гонорары и считался при Миролюбове чем-то вроде его правой руки.

За те полтора месяца, что прошли с моего появления в «Коллегах», я разобрался в ситуации, познакомился с большинством сотоварищей, среди которых, надо сказать, преобладал женский пол, выдал посетителям « с улицы» кучу правовых  советов и консультационных разъяснений,  поучаствовал в качестве второго адвоката в нескольких судебных заседаниях по гражданским делам; в таком же качестве побывал в следственном изоляторе и в судебных заседаниях по трём уголовным делам. Действующим лицом везде был Саблезубов, а я, формально равный ему, был,  однако, только ассистентом. Всё это пошло мне на пользу. К концу первого месяца я уже ощущал себя мэтром и прямо говорил своему покровителю, что хочу испытать свои силы в собственном деле. В уголовном, конечно.  Он обещал при первой же возможности это устроить.  И вот, похоже, что-то у меня наклюнулось…

—  Не обольщайтесь, дело не будет денежным, —  сразу охладил мой пыл Саблезубов, усаживаясь напротив меня за столик в одной из переговорных кабинок, которые здесь не без юмора называли камерами.

Он положил на столик тощую папочку, вернее, обложку, в которой лежало несколько исписанных бумаг.

— Это дело по назначению, мой юный друг. Да-да, до гонорарных дел вам ещё надо дорасти, ещё полгодика, не меньше. Впрочем, и по назначению иногда случаются немаленькие гонорары, мимо кассы, разумеется. Вы меня понимаете?

Это я понимал, уже знал от других адвокатов. Формально адвокат работает от государства и за счет государства, а фактически его материально стимулирует клиент или его родственники. Восполняют, так сказать, нехватку государственных средств.   Это было принято повсюду и почти узаконено.

— Так вот,  — продолжал Саблезубов, открывая папочку и просматривая лежащие в ней листочки,  — это дело вела Незалежная, и тоже, конечно, по назначению.

Незалежная  —  такая была странная для уха нынешнего украинца фамилия одной из наших адвокатесс. Ей, надо сказать, много доставалось за эту фамилию, оставшуюся ей от бывшего мужа.  Прежде она эту фамилию не любила, страдала от неё, подумывала о смене и переходе на давнюю девичью, но затем привыкла и даже стала извлекать из неё определенную выгоду. Это началось после того как о ней узнали и зачастили к ней со своими проблемами люди с украинскими фамилиями и, видимо, с гордостью за независимость своей многострадальной родины…

К слову, я знал одну женщину, она врач-офтальмолог, так её фамилия была Подложная. Я часто думал: хорошо, что она стала медиком, а не юристом, и уж тем более, не нотариусом. Представляю ощущения человека, получившего важный для него документ, заверенный гражданочкой с такой фамилией.  Удивляться экзотическим фамилиям я перестал после того как больше года общался с двоими парнями, одного из них звали Миша Дураков,   второго Гена Негодяев. Миша почти соответствовал своей фамилии, а Гена был вполне приличным, воспитанным человеком.  Вообще же, я не заметил, чтобы их фамилии доставляли им какие-то неудобства.

—  Что за статья-то?  — не утерпел поинтересоваться я.  —  Наркота, небось, или побои?

Саблезубов загадочно улыбнулся.

—  А вот статья-то… Для первого самостоятельного дела… Вы только со стула не падайте, статья  —  «Сто пять».

—  Убийство?..  – я не поверил своим ушам. —  Шутите, небось.

—  Какие шутки, сейчас сами увидите. Да не так уж там и страшно, всего лишь первая часть. Это уже легче, правда ведь?

—  Н-н… не знаю. Как-то мне… Сразу вот так —  и убийство…

—  Да ничего там ни сложного, ни загадочного. Разберетесь, я уверен.

—  А почему же именно мне?  И куда делась Незалежная?

— С Незалежной всё в порядке, жива и здорова. Она отказалась от дела, по согласию с подзащитным, конечно. А вернее сказать, он от неё отказался. Оба пришли к выводу, что не понимают друг друга, чем-то она ему не подходит, а он ей несимпатичен, так зачем же мучиться? Расстались полюбовно, причем он попросил её, чтобы новым адвокатом был мужчина. Не доверяет женскому полу, что ли, или вообще его не ценит в качестве гомо сапиенс. Последнее вполне возможно, если учесть, что именно женщину он и порешил.

—  О, боже!

Саблезубов усмехнулся.

—  Это только с непривычки шокирует. Ничего, привыкнешь  — перестанешь реагировать (он как-то ловко и без предисловий перешёл на «ты»). И вообще, осмелюсь дать на будущее совет: не воспринимай их дела и беды близко к сердцу. Конечно, поначалу это будет нелегко, мы все человеки, и ничто человеческое нам не чуждо, но если будешь всё пропускать через своё сердце, сгоришь за год.  —  Он передвинул мне папочку с бумагами.  – Здесь основные выписки Незалежной из дела, а подробно познакомишься уже с самим делом.

—  А в каком положении дело-то? На какой стадии?..  – спросил я, осторожно придвигая к себе папочку.

—  На самом для тебя удобном  — передано в суд. Слушание, если не ошибаюсь, ещё не назначено, значит, есть время войти в курс, дело полистать, с фигурантом встретиться, линию защиты определить. Он, естественно, в сизо сейчас.

—  Ладно… понял…  В любом случае большое вам спасибо. Скажу честно, страшновато сразу со сто пятой начинать, но всё равно когда-нибудь придется.

—  Вот именно. Нечего тебе толочь воду в ступе, принимайся шустрить. Познакомишься с выписками, потом к Сонечке, она оформит ордер, а с ним уже дальше, хоть в суд, хоть в сизо к фигуранту.  Будут неясности, вопросы, затруднения, всегда готов подсказать. Обращайся без церемоний.

—  Очень я вам благодарен, Алексей Андронович,  — пробормотал я, действительно испытывая к Саблезубову искреннюю благодарность.  – Такого наставника как вы, знаете, не везде…

—  Ладно, ладно, — он поднялся и, поощрительно хлопнув меня по плечу, пошел заниматься своими делами. А я остался изучать выписки из уголовного дела.

 

 

Хмурый младший лейтенант в окошке бюро пропусков велел приблизить к стеклу мою физиономию, бдительно изучил её, сравнил с фотографией в адвокатском удостоверении, затем изучил ордер и бумажку с разрешением судьи на свидание, вписал мои данные в регистрационный журнал, выписал пропуск, передал мне его через окошко вместе с удостоверением и судейской бумажкой, и после этого я успокоился:  судя по всему, свидание состоится.

Могло ведь и не состояться, потому как по слухам, известным мне от коллег, следственный изолятор в последние месяцы  лихорадило:  то карантин по заболеванию двух-трёх содержантов, то побег, то попытка  побега, то вспышка протестов из-за строгости режима, то сбои в электроснабжении, то нехватка охранного персонала, поувольнявшегося из-за недостаточного жалованья…  На все такие происшествия начальство изолятора реагировало немедленной и притом бессрочной отменой  свиданий своих подопечных с посетителями всех категорий. В первую очередь, разумеется, с адвокатами, от которых правоохранительной системе ничего кроме мороки и головной боли не было никогда.

Сейчас, похоже, всё здесь было в относительном порядке.

Благополучно миновав три пропускных пункта, сдав на хранение смартфон и пройдя досмотр кейса с его содержимым, я вышел в так называемый зал ожиданий. По одной длинной стене его выстроились «стаканы», этакие одноместные боксы для ненадежных сидельцев, по другой стене напротив —  целый ряд дверей в кабинки адвокатских, следовательских или прокурорских визитеров.

— Кабинка номер «семь»,  — сказала мне охранница, заведовавшая распределением кабинок.

Я вошел в кабинку, убедился, что она действительно свободна, и расположился там в ожидании своего подзащитного. Что приведут его нескоро, я не сомневался, конвоиры с этим не спешили никогда, а кроме того, обычно они составляли группу из четырёх – пяти человек, чтобы не ходить в главный корпус из-за одного какого-то придурка. Можно было в безмятежной обстановке просмотреть ещё раз все материалы дела,  и продумать схему разговора, не обещающего приятных моментов.

С делом я был знаком уже совершенно. Полностью и в подробностях. Три дня подряд я заявлялся в канцелярию суда, получал толстенную подшивку однотомного, к счастью, дела и сидел за казенным столом, вчитываясь в протоколы, справки, акты, заключения экспертов, заявления, ходатайства, подписи, надписи… Копию обвинительного заключения я получил ещё от Незалежной.

Фабула не была слишком сложной.

Гражданин Гомонов Николай Игоревич, двадцати четырех лет (всего на два года младше меня), ранее привлекавшийся за хранение наркотических средств, наказание отбывший и считающийся несудимым, такого-то месяца и числа, такого-то года явился в квартиру по такому-то адресу, где проживала гражданка Иванова И.И. (назову её так) восемнадцати лет, с которой он не меньше года состоял в дружеских и даже близких отношениях и даже называл своей «как бы невестой».  Указанной гражданки дома не оказалось, дверь подсудимому открыла её мать, Иванова И.А., тридцати шести лет. Получив ответ, что девушки нет дома, Гомонов Н.И. тем не менее, прошел в квартиру. На вопрос следователя, приглашала ли Иванова И.А. его пройти, он пояснил, что «вроде бы, не приглашала, но надо было кое-что выяснить».  Оба они прошли в кухню, и там, по словам Гомонова, мать  девушки стала всячески ругаться и осыпать его оскорблениями. На вопрос следователя, в связи с чем она стала ругаться и оскорблять Гомонова, тот ответил, что она была против его встреч с её дочерью, питала к нему неприязнь и вообще не любила его по какой-то неизвестной ему причине.  На вопрос что именно он собирался выяснить у матери своей невесты, Гомонов сказал, что хотел спросить у матери, почему она мешает ему встречаться с дочерью…

На этом месте протокола я  спотыкался  и останавливался в недоумении:  если он целый год уже встречался с девушкой,  проживал в этом же доме, бывал в их квартире неоднократно и даже ночевал (всё это было в протоколах), как мог он не знать в чем причина недоброго отношения к нему матери девушки?..  Войти без приглашения в чужую квартиру и затеять с хозяйкой квартиры бранчливый разговор с выяснением отношений, это было осложняющее, неблагоприятное для Гомонова обстоятельство. Но то, что было дальше, «осложняло» уже всю его жизнь.

Дальше разговор накалялся, хозяйка, по утверждению Гомонова, стала выталкивать его из кухни к выходу из квартиры, осыпая самыми обидными выражениями, вроде таких как «подонок», «дармоед», «потаскун» и даже «наркоман». Нецензурные её выражения в протоколе приведены не были, но Гомонов утверждал, что в основном только они и были. Оскорбленный Гомонов возражал, пробовал утихомирить хозяйку, воздействовать на её «совесть» (так и записано в протоколе), но она только распалялась. Наконец, она схватила  с кухонного стола разделочный нож  и замахнулась на Гомонова с явной целью нанести ему ранение. Ему ничего не оставалось как отобрать у неё нож и в качестве самозащиты нанести удар ей  — правой рукой в левую сторону шеи, в области гортани. Нож был достаточной длины, чтобы пройти шею насквозь и выйти острым концом с другой стороны.  Огорченный и расстроенный таким оборотом событий, Гомонов покинул место происшествия, вышел из квартиры, но тут же, у двери, столкнулся со своей «как бы невестой». Задерживаться возле неё он не стал, прошел мимо, не отвечая на её вопросы. Дальнейшее ему неизвестно, так как он ушел домой и там лёг отдыхать,  ведь он сильно переволновался, переживал по поводу происшедшего.

Иванова И.И., войдя в квартиру, увидела свою мать лежащей в кухне на полу с торчащим из шеи ножом.  Испугавшись, она стала звонить по мобильному телефону, вызывая медицинскую помощь. Вызывала она почему-то не скорую или хотя бы неотложку, а помощь на дому из поликлиники, то есть, участкового терапевта, а на вопрос что случилось, отвечала, что «у мамы что-то с горлом». Сотрудница из регистратуры, не без труда поняв что именно произошло, перевела вызов на скорую и одновременно сообщила в полицию.  Первой прибыла скорая, увидела залитую кровью кухню и нож в шее хозяйки, совершила все необходимые действия, но смерть уже наступила. Через полчаса прибыла и полиция…

Всё дальнейшее выглядело в деле ещё несуразнее вышеописанного. «Как бы невеста» уверяла следователя, что Гомонов имеет нрав спокойный и уравновешенный, никогда ни на кого не покушался и не угрожал, просто с мамой у него отношения не сложились, да и мама его недолюбливала, хотя сама —  воплощение кротости и миролюбия, к Гомонову относилась строго, но, по-матерински, встречам с дочерью не препятствовала.  Что там между ними произошло, из-за чего вышла ссора, она понятия не имеет.  Соседи по лестничной клетке уверяли, что никакого Гомонова не знают, никогда его не видели,  а на указание, что он живет в их же доме, отвечали, что мало ли кто в их доме живет,  дом большой, за всеми наркозависимыми не уследишь.  Соседи снизу показали, что знают Гомонова как облупленного, он большая сволочь, хулиган и наркоман, задолжал им больше трёх тысяч рублей, и теперь, по-видимому, не отдаст. Соседи сверху показали, что Гомонова знают, он хороший парень, только психоватый, иногда кричит и угрожает, но нечасто, только если ссорится с Ивановыми, мамой и дочерью, когда они втроем все вместе собираются и выпивают, и, похоже, даже колются; что колется Гомонов, это точно, а про мать и дочь большая вероятность.

Особенно поразило меня письмо Гомонова к Ивановой И.И., переданное им из сизо с какой-то оказией. В письме он просил свою «как бы невесту», а вернее, даже требовал, найти такого адвоката, который мог  «решить» его вопрос путем подмазки прокурора или, ещё лучше, следователя. Письмо девушка зачем-то показала следователю, чтобы, как она сказала, «посоветоваться как сделать лучше»,  а следователь письмо изъял и приобщил к делу в качестве  значительного  документа, характеризующего личность.

Психолого-психиатрическая экспертиза не обнаружила у Гомонова никаких отклонений, признала его целиком вменяемым в момент совершения им деяния, и даже состояния аффекта в его поведении не усмотрела.

В деле были снимки с места происшествия, с распластанной на полу в кухне жертвой, снимки Гомонова во время следственного эксперимента, где он показывал каким движением какой руки и в какое именно место ударял жертву ножом. Также было там патологоанатомическое описание обнаженного тела жертвы, его внутренних органов и даже, в подробностях, их содержимого.

К моему изумлению, там же, в папке с уголовным делом, лежал и сам нож. Тот самый, с помощью которого Гомонов умертвил несостоявшуюся свою тёщу.  Нож был запаян в полиэтиленовую кишку и снабжен биркой, как положено вещественному доказательству. С содроганием я опознал в этом ноже точно такой, какой был у моих родителей, среди их  кухонной утвари.  Я вырос при таком ноже, множество раз им пользовался, отрезал им хлеб, сыр, колбасу, крошил овощи, резал арбузы. Очень качественный ножик старого советского изготовления, с длинным, заострённым в конце лезвием и  деревянной рукоятью из бука.

В довершение фантасмагории Гомонов своей вины в убийстве не признал. Нож действительно схватил, действительно нанёс удар, как описано в экспертизе, но убийства он не совершал. Убивать не собирался, защищался, и вообще она виновата сама. Не нужно было оскорблять его и гнать из квартиры…

Вот с каким персонажем и с каким материалом мне предстояло иметь дело на протяжении всего судебного процесса.

 

 

—  Седьмая, Гомонов к адвокату! —  выкрикнул снаружи конвоир, отворяя дверь и пропуская ко мне фигуранта.

Фигурант порывисто шагнул в кабинку с радостной, какой-то кривоватой, видимо, нервной, улыбкой и протянутой для приветственного пожатия рукой.  Я привстал и в растерянности машинально пожал его руку.  Правую. Ту самую, которой он… Долго я потом ещё казнился, что не осадил его с порога и не установил дистанцию, необходимую при общении  подсудимого с адвокатом.

Фигурант был  высок ростом, худощав, темноволос и был бы недурен лицом, если бы не острые, подвижные глаза, выдающие неуравновешенную натуру.

—  Так значит, это ты мой адвокат? —  сказал он, порывисто плюхаясь на скамью по ту сторону дощатого переговорного стола.

—  Да, я адвокат. Буду тебя защищать в судебном процессе. Давай познакомимся,  — ответил я, протягивая ему  раскрытое удостоверение.

Он, прищурившись, посмотрел в него, кивнул и протянул назад.

—  Ладно, хорошо, что ты зашел. Надо будет обсудить кое-что, правда?

Меня передернуло. Он не знал правил. Конечно, неписаных, но тем не менее. Или знал, но не давал себе труда им следовать.  Уголовный фигурант должен был обращаться к адвокату безусловно на «вы», адвокат же мог сам выбирать обращение к фигуранту. По традиции,  к молодым фигурантам адвокат обращался на «ты», к пожилым —  по их личным достоинствам.

Выбирая необидные для Гомонова выражения и термины, я постарался втолковать ему это. Втолковать следовало сейчас же, чтобы избежать в дальнейшем трудностей при общении.

—  Ладно, —  сказал он, —  я врубился. Всё будет по понятиям, здесь научат.

—  Надеюсь, что мы будем понимать друг друга.  Без взаимопонимания с подзащитным адвокату ничего не добиться. Значит, так…  С материалами дела я уже знаком. А ты с ними знакомился?

—  С этими-то, с папкой?.. Конечно. Ещё с той тётей, которая до тебя…  то есть, до вас, у следака  бывала.

—  Претензии к ним у тебя есть?  В смысле, всё ли там правильно отражено, как ты показывал, как показывали свидетели?..

—  Так, а что?..  Всё отражено. Как говорил я, так и писал следак.

—  Это хорошо, что нет претензий, следователи и судьи претензий не любят. Теперь главный вопрос:  на какой исход дела ты рассчитываешь, какой считал бы удовлетворительным для себя?

Гомонов посмотрел на меня с недоумением.

—  Как то есть, на какой? На оправдательный, конечно.

—  Что ты такое говоришь, какое может быть оправдание при… (я не хотел произносить слово «убийство»)… при таком обвинении. Тем более что ты факта не отрицаешь. О самозащите тут и речи быть не может, угрожала она тебе только с твоих слов, свидетельств никаких, а нож всё-таки ты в неё воткнул, а не она в тебя.

—  Ну и что?  Личная… личная… как это…

—  Личная неприязнь, ты имеешь в виду?

—  Ну, да.

—  Личная неприязнь у вас была обоюдной, это показали свидетели, в том числе твоя девушка, её  дочь. Уж прости меня, но из-за личной неприязни  бить женщину ножом в шею… этого никакой прокурор, никакой суд не поймет.

—  А ты… то есть, вы… вы поймете?  — вдруг спросил он, в упор глядя на меня. На мгновение мне стало не по себе.

—  Я тут ни при чем. Я твой адвокат, и я обязан делать всё, чтобы смягчить твою участь. Искать смягчающие обстоятельства. Пока я их не вижу.

—  То есть, что же…  вы мне оправдания не…  не добьётесь?

—  Да как ты не поймешь, —  взмахнул я пятернёй, уже начиная раздражаться ,   — как не поймёшь, что это статья сто пять! Сто пятая статья!  Ты человека жизни лишил. Не кошелька, не мобильника, не норковой шубы, а жизни.

—  Жизни? —  зло переспросил он, и глаза его сделались холодными и острыми. – Жизни?  Скажите, пожалуйста! Кого я лишил жизни? Сучку, потаскушку.  Да я её знаете сколько имел эту маму, больше чем Инку эту, дочку её, которая сейчас меня ждать будет с тюряги. Она, падла, злилась на меня и на Инку, из-за того, что я Инку, а не её…

—  Стоп, стоп! —  твердо сказал я и пристукнул по столу ладонью. —  Вот об этом лучше не говорить. Ни мне, ни прокурору, ни судье. Это может только навредить тебе.  Это ваше обстоятельство, конечно, может сыграть роль, но только отрицательную. Будем считать, что ты не говорил, а я не слышал. И вообще, на сегодня довольно. Я тебя узнал, ты узнал меня. Познакомились, так сказать. Предварительное заседание ещё не назначено, у тебя и у меня есть время подумать. Я, во всяком случае, подумаю, может, что и  придет в голову. Перед первым заседанием обязательно навещу, согласуем позиции,  обдумаем ходатайства, заявления. Сейчас вопросы ко мне есть?

—  Вопросы? —  он смотрел насмешливо. —  Жизни лишил я кого-то? Что такое жизнь? Что наша жизнь?.. как в песне поётся, а? Вот моя жизнь теперь  — что? Да ладно моя, ваша жизнь  — она что?.. Тьфу, как и моя, как и любая. Тьфу, и нет её. Только что была, один удар, и нет её. У любого так, у любого. А за всех значит, я отвечай, потому что руку не сдержал?..

— Всё! – повысив голос, оборвал я его. – Закончил выступление. Владеть собой ты не умеешь, это ясно. И в голове у тебя полный мрак. А за мою жизнь, не переживай, о своей лучше думай.  Вот у неё-то впереди большие трудности. На звонок нажимать я не буду, выходим вместе, первым ты, я за тобой, таков порядок…

Мы вышли из кабинки в зал. В нашу сторону сразу направился конвоир с большой связкой ключей в руке.

—  Трудно будет с тобой в суде,  — сказал я, глядя мимо Гомонова. – Трудный ты пациент.

—  Я, это… ну, напрасно сказал. Извиняюсь, одним словом. Ну, про то, что ваша жизнь и всё такое. Вы же ни при чем. Про вашу жизнь, это напрасно я сказал.

—  Да нет, почему же. Моя жизнь такая же как и всех. Тут ты по сути прав, она ничто в сравнении с вечностью. Тьфу  — и нет её, особенно если всадить в шею нож.  Но говорить об этом в тюрьме, да ещё адвокату, всё же не стоило.

—  Ну, я и говорю, что извиняюсь…

Конвоир подошел и спросил, обращаясь ко мне:

—  Закончили?

Я кивнул. Тогда он скомандовал Гомонову: «Пошел!».  Подвел его к одному из «стаканов», отпер его, впихнул Гомонова внутрь, запер стакан и, позвякивая связкой ключей,  стал прохаживаться по залу в ожидании  других фигурантов.

 

 

Всю следующую неделю я ходил в мучительных раздумьях, а правильнее сказать, в терзаниях.  Удар был слишком тяжел. Все мои мечтания, стремления, все представления о благородной миссии защитника несправедливо обвиненных, всё рушилось и распадалось на глазах.  Где он, несправедливо обвиненный? Где тот, кто обвинен, хотя и справедливо, но страдающий от сознания своей вины, раскаивающийся и стремящийся её загладить? Где они, переживающие от того, что в пылу ссоры, драки, сами того не желая, оборвали чью-то жизнь, и теперь им на протяжении всей своей жизни нести этот крест?.. Никого из них не было.

Был стопроцентный подонок,  безмозглый психопат и циник, способный, по всей видимости, на любое злодейство. И этого негодяя мне теперь предстояло защищать и опекать,  добиваться для него наиболее мягкого, «справедливого» наказания, при том, что сам он убежден, что никакого наказания вообще не заслуживает. Всё моё человеческое существо протестовало против такого насилия над собою. Но второе, адвокатское, моё существо резонно возражало:  ты отлично знал куда влезаешь, в какую темную область страстей и пороков, невоздержанностей и наклонностей. Разве не сам ты выбрал себе профессию? Выбрал, а сейчас, столкнувшись с первой трудностью, готов капитулировать, готов проявить слабость. Кишка оказалась тонка, вот как это зовется. Да, твой первый подзащитный мразь, подонок, ну так что же? Преступления, увы,  такими нелюдями в основном и совершаются,  а не святыми угодниками в белых хламидах. Разочарование  — да, конечно, и сколько их ещё будет на этой стезе…

Стезя, стезя… Пока ещё не поздно,  можно покинуть её. Сейчас самое время. Довести до конца этот идиотский процесс с Гомоновым, и отчалить подальше от всех этих сизо, конвоиров, следователей, прокуроров, свидетелей, судей…  Или не доводить, даже не начинать, найти повод устраниться, выйти из процесса…  Ах, Паша Суспицын, как я мог тогда, при встрече, сразу же не согласится на его предложение?  Спокойная, надежная работа в офисе, составление контрактов, вычитывание документов на предмет их юридической корректности,  претензии, возражения на претензии, ну, изредка судебные арбитражные споры. При этом твердый оклад жалованья, и никаких членских взносов. Сказка, а не работа!..

К концу недели я принял окончательное решение. Первое: из дела не пытаться выйти; стиснув зубы, пройти в нём  все тягостные испытания, показать себя опытным адвокатом, профессионалом, для которого нет «преступников», есть только подзащитные. Второе:  созвониться с Пашей, узнать у него, не занята ли ещё вакансия в юротделе, и вообще, не отменен ли, чего доброго, тот замысел с учреждаемой фирмой.  Третье:  узнать в адвокатской палате, возможно ли работать в юротделе фирмы, не утрачивая адвокатского статуса. И четвертое:  побывать в райсуде, разузнать там чего тянут с процессом, почему не назначают разбирательство. По правилам, меня должны были уведомить повесткой или телефонограммой, или даже телеграммой на адрес коллегии, но никаких сигналов не было, и это меня начинало беспокоить.

 

 

Первым делом я решил осуществить четвертый пункт, и в понедельник следующей недели поехал на разведку в районный суд.

Взбежав по лестнице на второй этаж судебного корпуса,  я, к своей большой досаде, не смог вспомнить ни фамилии судьи, которой поручено дело, ни номер самого дела.  Всё это было в моей папке с копиями  материалов. Папку я оставил дома, в ней сегодня просто не было нужды. Ну, не беда, всё, что мне нужно, можно узнать по фамилии подсудимого в канцелярии по уголовным делам. Туда я и направил свои молодые быстрые стопы.

Завканцелярией, немолодая солидная дама в очках очень строгого вида, выслушала просьбу, изучила удостоверение, затем раскрыла свой талмуд…  и подняла на меня взгляд, выражающий недоумение и подозрение.

—  Как же вы говорите, что являетесь защитником подсудимого, когда вон, защитник сидит, с делом знакомится?

И  указала в конец канцелярии, где за столиком спиною к нам сидел какой-то человек, листающий папку с материалами.

—  Это… недоразумение…  сейчас выясним…  —  пробормотал я, отходя от дамы. Я уже понимал, что судьба наносит новый, ещё более жестокий, удар по моему адвокатскому самолюбию.

—  Здравствуйте,  —  проговорил я в эту незнакомую спину.  Вы…  новый адвокат Гомонова?

Спина повернулась, и я увидел молодого парня, немногим старше меня, притом вполне располагающей наружности.

—  А-а…  да, новый. А вы, я думаю, старый, то есть, прежний, так?

—  Похоже, так. Похоже, уже прежний. Если только… Он же не двоих адвокатов решил в своё дело запрячь?

—  Нет, не двоих, да  это и невозможно. Вы же по назначению, а я по соглашению. Да вы присаживайтесь, места хватит… Вы у Миролюбова в коллегии, да?..

Парень придвинул к столику второй стул и, заговорщицки понизив голос  (в канцелярии нельзя говорить громко) начал пояснять, пролистывая при этом бумаги в подшивке.

—  Сами понимаете, я совершенно ни при чем. Клиента я у вас не отбивал, даю вам слово. Клиент сам пришел, сам обратился, рассказал что за дело, дескать, с прежним адвокатом в чем-то не сошлись…

—  Позвольте, это как же  — сам пришел?  Он же в сизо, наш с вами пациент!

— Да нет, не он пришел, конечно. Девчонка его пришла, по его поручению. Поручил он ей подыскать, дескать, правильного адвоката, а что такое правильный адвокат?.. Это который вопросы умеет решать. Соображаете?  Который, дескать, подходы имеет к следователю, к судье, к прокурору. В голове у неё полторы извилины, у этой дурёхи, она так прямым текстом и дудела на всю нашу контору.  Она и искала-то правильного своего адвоката знаете каким способом?.. Заходила во все подряд консультации и прямо спрашивала у кого попало:  есть, мол, у вас правильный адвокат, чтобы мог решить вопрос?.. Ну, от неё большей частью шарахались, а кто не шарахался, заламывали цену. Денег у неё кот наплакал, ну, кое-что всё же нашлось. В нашей консультации ей указали на меня:   вот, дескать, этот у нас спец по решению закулисных вопросов. Ну, вроде шутки.  А я хоп! —  и зацепил клиента. Почему бы и не взяться? Если клиент хочет, почему не взяться?.. Вот, нашел…

Он придвинул ко мне папку, где был подшит к делу лист, исписанный ломаным неврастеническим почерком. На этом листе гражданин Гомонов обращаясь к судье, сообщал, что отказывается от помощи адвоката А, то есть моей помощи, и просит допустить к участию в деле в качестве защитника адвоката Б, с которым у него заключено соответствующее соглашение.

—  Писал, конечно, по моей шпаргалке, сам двух слов связать не смог бы. Что он, что девчонка его. Сладкая парочка, блин горелый!

—  Ну, так что, —  спросил я, стараясь быть спокойным и ироничным, —  решите, надо полагать, вопрос, как требуют клиенты?

—  Да откуда же, какое может быть решение в подобном деле!  — он ткнул пальцем в папку. – С  таким вот делом, да с таким бэкграундом, как говорят в определенных кругах…   Получит десятку свою как пить дать. Ну, буду деньги отрабатывать, время тянуть, темнить буду, сколько выйдет. Повторной экспертизы потребую, на состояние аффекта буду ссылаться. Может быть, виновное поведение жертвы получится доказать.  Не знаю, что-нибудь ещё придумаю, какую-нибудь мульку. Только это всё фуфло. Прокурор с судьёй не лыком шиты, знают все наши уловки.  Зона, только зона впереди у этого придурка.

—  А эта… э-э… девушка, она ведь свидетелем по делу идет, причем свидетелем обвинения. Этот парень её мать убил почти на её глазах, она о нём полиции всё рассказала, то есть, выдала.  И в то же время ищет для него защитника, да ещё платит…

—  Ну и что? И не такие противоречия бывают в процессах. Я её научу как и что говорить, будьте уверены. И вообще, это проблема обвинения, а не моя.

—  Ну что ж… Флаг вам руки. Желаю всяческих успехов и побед. Вам, именно вам, желаю, а не ему. Вы его придурком назвали, я его по-другому назвал бы. Но не буду, всё-таки подзащитный, клиент, хоть и бывший. Ну, а я теперь свободен?

—  Абсолютно. Сожалеть об утрате не будете, я уверен. Взаимно желаю успехов и всяческих побед в нашем неправедном деле.

 

 

Я вышел из дверей суда в странном, непривычном состоянии душевного облегчения и вместе с тем уязвленного самолюбия. Не я послал его подальше, этого негодника, а он меня, вот что было досадно и больно. Это ещё предстояло воспринять и постараться с этим обстоятельством смириться. Но ведь с другой стороны, я не мог его бросить, не мог по закону. А он меня  — мог, что и сделал. И  черт с ним!

Я остановился и взглянул вверх.  Вверху было небо. Я и забыл за последние дни, что надо мною и над всеми нами голубое небо. Чистое и голубое, когда в нем нет туч. Да и тучи не такая уж беда, они ведь не навеки. Тучи можно переждать.

А что мне делать дальше, я решу потом. Сейчас я ещё не был полностью уверен, что буду звонить однокурснику Паше Суспицыну насчет службы в его юротделе.

 

 

 

октябрь 2020 г.

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.