Максим Сентяков. Пламя (рассказ)

В тысячный раз я слышу этот поганый звук грядущих вестников смерти. Трассеры всегда в моей голове были подобны стальных слезам, льющимся с небес. Слишком много всякой дряни наплодилось в нашем мире. По обе стороны окопов и баррикад. Мы просто тлеем в чистилище, ожидая, когда и нас заберет пуля германского юнца или многозарядный плач аса люфтваффе. Я видел, как падали на землю те, кто планировали свою жизнь на многие лета, и уж не как не задумывали отдать Богу душу при ближайшем налёте в чужой земле, зажатыми со всех сторон в тиски, лишёнными боеприпасов и провианта. Их падение было похоже на  апофеоз драматического действа… После того, как пули прошили тело, взгляд неосознанно поднимается вверх, дабы убедится, что не случай изрешетил эту худую грудь, но враг, инфернально смеющийся кровавой забаве над загнанным в угол противником. Затем взор, впитавший в себя небо,  вперяется в раны, обильно сочащиеся красным соком солдатского нутра. Колени подкашиваются, упираются в грязь и, наконец, опрокидывают страдальца навзничь, предоставляя ему застыть в позе Болконского на веки вечные. И нет ни оваций, ни слёз, ни всхлипываний… Только ригидность павшего за Отечество, и серый пейзаж людского зверства, наполняющий мир прекрасных рождений и отвратных смертей.

Я так долго пытался надеяться на истину, что, в конце концов, невольно сошёл с прямой стези, вкушая ароматы фронтового празднества. Мне часто хочется просить прощения, но порой в голове, обуянной страхом, возникает паршивая уверенность, что никто не услышит моей исповеди, полной обычного людского отчаяния и безысходности. И я молчу, закупорив рот, оскверняя святое в беспечных некогда мыслях и плача внутри этого испещрённого осколками и шрамами тела… Прямо как у Надсона…

 

«Я рыдал бы о том, что и тесно и душно,

И мучительно жить, что на горе других

Я и сам начинаю глядеть равнодушно,

Не осиливши личных страданий своих…»

 

Мы привыкли к лишению и медленному угасанию в этих проклятых окопах, которые по большей части вырыты нам на погребение. Из сих ям вряд ли кто-либо выйдет живым, посему нас останется только засыпать землёй, оставляя вечно пребывать здесь… Не самое привлекательное место для последних дней, но и ему ты рад, осознавая пасмурным утром после трехчасового сна, что ещё одни сутки даны тебе вкушать яд пороха и металлический запах ветров.

Кольцо сжимается с каждым днём всё уже и уже, превращаясь медленно в петлю, что готова в любой момент затянуть наши щетинистые шеи и повесить на суках родных дерев. В таком положении мысли выстраиваются в ряд возвышенных идеалов, призывая задыхающегося бойца воспринять искренне и полно всю патетику государственных призывов к защите великих градов и их вождей! Но я плюю на них… Единственное за что я готов отдать жизнь – истина! Истина, просачивающаяся из глаз младенцев, оставшихся без отцов, из глаз женщин, верящих и любящих, из глаз парёнька, закутанного в грязную шинель и остервенело целящегося в грудь стервятника, и, наконец, из серых небес, некогда светло-лазурных, но всегда – русских.

Мы – заклеймённые руки, призванные сворачивать шеи тем, кто посягнёт на свободу. И пасть надлежит, только исполнив эту простую цель, возвеличивающую и дающую смысл всем деяниям, свершённым нами здесь, где дым, стелящийся беспрестанно над бритыми головами, словно епитрахиль, оставляет грехи бестолкового люда. Всегда приятно чувствовать покой во время скитаний и бурь. Песок, застилающий глаза восстающими фигурами, вряд ли остановит правый фланг немецких псов, но в любом случае спасибо ему за помощь…

Года сотрут нас из памяти, наши лица сливаясь превратятся в одно общее испитое и уставшее; глаза впитают цвет осеннего колорита, а тощие руки с накрученными поверх жилами станут воплощением беспрерывных трудов. Но и в этом погасшем и в то же время рвущемся взоре, в этих слабых вдохах и выдохах фотокарточек, покрывающихся желтизной, любой заметит крест, лежащий и поныне на плечах, покрытых казённым сукном…

Через час нас окончательно раздавят, а если так, то уж уйти надлежит по-честному, прорываясь и давясь встречными залпами. Коль придётся окрасить гимнастёрку багровым, коль придётся рдеть в серой пыли – я стану подобным пламени, навевающему ужас на бледные лица арийских выродков! Давайте стрелять, ребята!

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Ответьте на вопрос: * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.