ДОВЕРИЕ ВОССТАНОВЛЕНО

Жизнь пожилых супругов — такая загадка, такая сложная штука! То есть, пока вы молоды, вам даже в голову не придёт, насколько странными могут со временем стать отношения. Тот — в андропаузе, та — в менопаузе, здоровье уже начинает шалить,  настроение — день на день не приходится…  И cсоры в семье могут принять любой причудливый оборот.

Когда-то давно, у себя на родине, Юля  считалась особой вздорной и своенравной, привыкшей к знакам внимания со стороны джентльменов — но долгая жизнь на чужбине научила её терпимости и дипломатии. Её благоверный  Уго смолоду был нeдурён собой, но джентльменом он не был даже в свои лучшие годы, и жизнь его ничему в этом плане не научила.

В том регионе, где жили Юлия с Уго, Абруццо, джентльменов вообще – раз -два — и обчёлся.

Но одно дело — юный не-джентльмен, пылкий и страстный, и совсем другое — не юный. С возрастом Уго стал ворчуном, грубияном, а также большим занудой. Если в будние дни он хотя бы работал  и не досаждал, то по выходным явно не знал, чем заняться, и придирался к домашним. В воскресенье мог встать по привычке в шесть или семь утра, взять щётку и, громко кряхтя и ругаясь, начать подметать полы, повторяя, что вот, мол, повсюду собачья шерсть, и никому, кроме Уго, до этого нетy дела…

Юля благоразумно молчала, надеясь ещё немного поспать, но Уго брал тряпку и вытирал c поверхостeй пыль, проклиная святых и бормоча о том, что в этакой пыльной квартире жить могут только свиньи и ни к чему не пригодныe люди. Потом, выдвигая ящики, oн начинал искать носки или трусы,  предполагая, что их кто-то украл, или же злобная и нерадивая Юля, вместо того, чтобы их постирать, выбросила на помойку…Тут oнa поднималась с постели и находила немедленно всё, чего не хватало, но Уго не благодарил и не извинялся, а лишь продолжал ворчать и бурчать —  уже по другому поводу. Его раздражало всё: звук капель воды из крана, который Юля не закрутила, ею открытый балкон, в то время, как дует сквозняк; или, напротив, закрытый балкон, в то время, как Уго жарко; а по вечерам — романтичный свет окон дальних домoв на холме, отчего перед сном oн опускал все жалюзи.

Чтоб разрядить обстановку воскресного утра, oнa выходила из дома и совершала прогулки пешком — два километра туда, два километра обратно — до ближайшего бара, где выпивала кофе и покупала для Уго бриоши. Свежий рогалик с кремом или нутеллой должен, предполагала она, задобрить любого зануду. Но ошибалась: такого, как Уго, бриошью не прошибёшь: хрюкнув скептически вместо «спасибо», ел и продолжал в том же духе. Но не этим Уго довёл жену до отчаянья, переполнив ёмкую чашу терпения.

В последние годы вошло у него в привычку: во-первых, курить в квартире, закрыв предварительно окна и двери, а во вторых — тактичная Юля даже не знала, какие выбрать слова, чтоб рассказать о eго возмутительном поведении — и oстановилась на»портить воздух». Но это, конечно, будучи мягко сказано…

3емлячка Зоя, живущая неподалёку, в провинции Марке, не церемонилась:

-To eсть, пердит?! — уточнила она. — При тебе?! И ты такое ему позволяешь?! Поведи своего Уго к врачу, пусть его там пролечат, если больной. Посади его на диету! Вон, Маурицио стал храпеть, и с тех пор мы — в раздельных спальнях!

-Только храпел, но не… пердел? ( какое грубое слово!),- засомневалась Юля.

— Ещё чего не хватало!!

Так.  3начит, другие мужья не пердят… А ведь Маурицио старше Уго.

Юлии тут взгрустнулось. О том, чтобы Уго пошёл лечиться —  думать не приходилось . Это такой человек, который гордится тем, что не принимает лекарств и никогда не ходит к врачам. К тому же, он прочитал статью в интернете, где говорилось, что выпуск газoв четырнадцать раз на дню — это нормально. Почему 14, а не 13 или 15  — там не объяснялось, но в любом случае Уго в несколько раз превышал норматив.

Вариант с раздельными спальнями был бы хорош, если бы их у Юли имелось  несколько — но, увы, она владела не виллой и даже не собственным домом, а обычной квартирой, и спальня была в ней только одна. Можно, конечно, спать на диване — но почему страдать должен всегда невинный? Вот кто пер…то есть, нy, у кого дефект — тот пусть и спит на диване.

Часто Уго ссылался на немцев и на швейцарцев, которые, мол «делают это и за столом». Ну, что сказать — молодцы, думала Юля.  А мы в России когда-то верили в мифы о «европейской культуре».

Грубость свою и неучтивость он объяснял не недостатком культуры, а тем, что «устаёт на работе» и «думает о проблемах», в отличие, ясное дело, от Юли, мысли которой всегда витают кто знает, где — лёгкие, как тополиный пух.

— Если б имел я денег побольше и кучу свободного времени — я бы слонялся туда-сюда в костюме, при галстуке и разводил антимонии: «Чао, синьора!», «Грацие!», то вам, да сё…А я устаю, как собака, и потому — от винта!

И Юля тяжко вздыхала: тяжёлый труд частично оправдывал хамское поведение.

Но в тот вечер, видно, ей всё надоело: Уго опять накурил в помещении так, что невозможно стало дышать. Ему было лень пойти на балкон — предпочитал сидеть с сигаретой перед компьютером. Потом перенёс ноутбук на диван и продолжал играть в казино он-лайн — слышны были женские голоса, приглашавшие делать ставки и металлический стук  шарика, прыгавшего по рулетке.

Надо сказать, незадолго до этого Уго наелся горячих каштанов, которые жарил в духовке, и выпил вина, вызвав вполне предсказуемую реакцию  организма. Каждые пять -десять минут он наклонялся вбок и выпускал в семейный диван очередную порцию газа, глядя при этом украдкой на Юлю и сопровождая манёвры этаким то ли смущённым, то ли глумливым, смешком.

Kак отвратительно! Юлия знала: он никогда бы себе не позволил такого при посторонних — тех, кого уважал. Видимо, Юлия в их число не входила. Видимо, Уго её не считал больше за человека; за женщину он её не считал! Для него пожилая супруга стала чем-то вроде предмета, привычного в обиходе — швабры, ведра или кастрюли…

Мелькнула даже счастливая мысль  вызвать карабинеров и выгнать противного Уго из дома — тем более, что владельцем квартиры числилась  Юля, и Уго в ней  даже не был прописан. Но прежде, чем принимать крайние  меры, она решила ещё раз мягко, интеллигентно поговорить.

— Уго, — проникновенно сказала она. — Когда уходит любовь, должно оставаться взаимное уважение. А когда уходят молодость , свежесть и красота — нужно их компенсировать мудростью, пониманием, чутким и вежливым обращением  с близкими.  В общем, хватит курить в квартире и займись, наконец, проблемой кишечника!

Тот смотрел на жену какое-то время , насупившись — видно, ему не понравилось что-то в её словах — и отмахнулся :

— Хватит. Не собираюсь слушать разные глупости!

— Ах, вот как? Ну, что ж…

И в пожилой итало-русской семье воцарилось Молчание.  Юля не говорила с Уго, видя, что — бесполезно, этот упрямый осёл может лишь нахамить и ещё больше расстроить. Уго молчал, как будто его обидели; будто именно он был оскорблён в своих лучших чувствах. Он перестал готовить и подметать , что обычно делал по выходным, ел бутерброды и пил вино, наблюдая со скрытым злорадством за тем, как Юля будет выкручиваться из положения.

В первые дни бойкота oнa ощутила: пока Уго молчит, замкнувшись в себе, голова у неё  отдыхает и расслабляются  нервы. Что же касалось кухни — то пусть она готовила хуже, чем Уго, но ничего — справлялась, и замечала исподтишка, как он с опозданием, нехотя, но приближался с тарелкой к оставленной ею кастрюле и ел. А иногда тянулся и за добавкой. Позже, однако, возникли проблемы, которыми тоже всегда занимался Уго: сломался замок от ремня в машине, перегорела пробка в квартире, пришлось спускаться во двор и разбираться со сложным устройством щитка, отодвинув вначале в сторону  ряд мусорных ящиков…

— Ну что, вы всё ещё в ссоре? — звонила ей Зоя из Марке. — Tы уж  смотри — не надо так усугублять, пора бы уже помириться.

— Ты же сама говорила — нельзя позволять…

— Ну, знаешь ли что! Всё-таки он — парень хороший, такой работяга, кормилец семьи. Будь умней, помирись!

Но мириться Юлия не желала. И то же самое — Уго.  День шёл за днём, неделя сменялась неделей — в молчании. Если бы не собаки и не телевизор — от тишины можно было оглохнуть. Звенящая та тишина не нарушалась ни стуком, ни грюком, ни… Кстати! — вдруг осенила Юлию мысль, — а ведь всё это время, пока они с Уго в ссоре, он не курил в квартире и, сдаётся ей, не выпускал петард!

Сидел с ноутбуком, надутый, как сыч, или как паровой котёл, у которого вдруг завинтили все клапаны так, что вот-вот взорвётся!

Стало быть, был напряжён и «не в своей тарелке», как резидент  в стане врага — и потому вёл себя с ПРЕДЕЛЬНЫМ ДОСТОИНСТВОМ. Открытие это обескуражило Юлю : значит, те непристойные звуки, что он издавал в семейном кругу  — то были ЗНАКИ ДОВЕРИЯ? Дружеского, можно сказать, расположения?

Которого нынче она лишена.

— Ну, как? — волновалась Зоя. — Ты с ним ещё не говорила?…А он? Тоже молчит? Ну, так нельзя —  того и гляди, дойдёшь до развода! Найдёт другую, смотри — он мужчина красивый!

— Кто — Уго?!

— Конечно, красивый мужик, не то, что мой Маурицио! А ты уж — не девочка, знаешь сама; найдёт кого помоложе. И та не посмотрит, что он пердит!

Такой поворот в рассуждениях Юлю ошеломил: какая всё-таки… неприятная Зоя, с этой её «прямотой»!

В тот вечер она приготовила пасту с тунцом и при появлении Уго сказала сдержанным тоном:

— Ешь, если голодный.

Тот что-то хмыкнул в ответ, поколебался немного, но всё же поел, и после звучно рыгнул – и,как ни странно, Юля встретила этот звук чуть ли не с радостью: то был, наверное, первый знак примирения.

Ещё пару дней общение было затруднено и ограничено редкими фразами…но всё же лёд таял, и, что ни день, становилось свободней и задушевней.  Уго опять смеялся, делился с ней новостями политики, местными сплетнями, снова принялся критиковать — и —

наконец, разразился праздничным фейерверком!

Слушая этот победный салют, Юлия поняла:  всё, ДОВЕРИЕ ВОССТАНОВЛЕНО.

 

 

 

 

 

 

 

RUSSIA — 2018. МАРЧЕЛЛО ЕДЕТ В РОСТОВ.

Лето этого года в России выдалось жарким в смысле событий и температуры… Лишь только отбушевал Чемпионат по футболу, как ещё один иностранный турист собрался с визитом в эту страну; уже завинчивал гайки в старый свой чемодан, который пора бы на свалку, но европеец — не европеец, если не сэкономит на ерунде.

Футбол его не волновал, тем более, что итальянцы — позор — не попали на Мундиаль. Хотя и не так давно хорошо себя проявили на Чемпионате мира среди душевнобольных, приуроченном к сороковой годовщине закрытия в нашей стране сумасшедших домов («маникомио»); например, сборная психфутболистов Италии в матче с душевнобольными Чили победила с разгромным счётом семь к одному! Я всегда говорила: наши-то психбольные будут покруче всех остальных…

Oн ехал в страну репрессий и дискриминаций из-за жены, женщины русских корней и уроженки Ростова. Тому уж, поди, двадцать лет, как мы с ним женаты, а он ни разу не побывал в землях моих отцов. Когда ему задавали вопрос — как же, мол, так? — он отвечал, что не было времени, денег…На самом же деле, всё это — отмазки чистой воды.

Марчелло ехать в Россию боялся. Лет тридцать тому назад уже побывав в подобном опасном месте — Венесуэле — старался держаться от стран второго и третьего мира подальше.

В России Марчелло страшился: попасть в перестрелку; быть арестованным так, ни за что, ни про что, КГБ; побитым больно дубинками злых полицейских; отравленным пищей из незнакомых продуктов, возможно, на базе собачьего и человечьего мяса; ограбленным и лишённым своих итальянских сандалий, бумажника и телефона. А также — особенно в первые годы — убитым моим первым мужем, Барашкиным В., теперь знаменитым своим производством маек с оригинальным рисунком; а если не лично им — то нанятым им злодеем.

Но годы прошли и времена поменялись, многие из сограждан Марчелло уже посетили Империю Зла, и вроде вернулись живыми. Даже боязнь барашкиной мести стихла за давностью лет; читая его миролюбивые посты в Фейсбуке, он потихоньку стал верить в то, что «бывший» не собирается мстить, и, благодарный ему за воспитание дочери, младшей Барашки, даже, возможно, подарит ему оригинальную майку «Vladimir Barashkin».

К тому же, Марчелло после жары Абруццо хотел погрузиться в прохладное лето ( всё же Россия; в России, как всем нам известно, прохладно), отдохнуть от стресса шумной Пескары с её стотысячным населением, в тихом Ростове, где мало машин и людей, а также «вернуться в прошлое» — ровно на столько, на сколько Италия опередила Россию. Конечно, он был настроен увидеть невежливых стражей порядка, нещадно гоняющих геев и африканцев, и алкашей, лежащих вповалку на каждом углу, зато утешала возможность покушать — попить в ресторанах за четыре -пять евро, то есть — почти бесплатно.

Но не надеялся на общепит: вёз с собой макароны, тунец и бутылку масла… Вместе с нелёгким грузом предубеждений, развеять которые мог разве что личный опыт.

Наверное, каждый из нас, везущий друзей, мужа или жену на родину, хотел бы им показать что-то особое, самое лучшее, сделать поездку лёгкой, приятной, незабываемой. Чтобы они, не в силах сдержать восторг, восклицали: «Здорово тут у вас! Ну, просто … вааще!» И ощущал ответственность в случае, если пошло что-то не так… Тем более, если ваш подопечный не говорит ни на каких языках, и не читает надписей ни на бесовской кириллице, ни на международном английском. То есть — ни бе ни ме, и без вас — ни туда ни сюда.

Но как я не старалась, поездка с Марчелло весёлой и лёгкой не выходила, а начиналась, как…

— Торт’ура! Тортура, тортура!( («мученье»), — всё причитал он в вагоне ночного экспресса, несущего нас в Болонью. — Ну, что не сиделось дома? Там хорошо, спокойно, а мы попёрлись в такую даль! Я бы хотел отдохнуть…

Его испугали тяготы дальней дороги, уже начиная с вокзала Пескары, куда, как это давно практикуют в Италии, ночью пускают лишь тех, у кого на руках билет. Да и тем не мешало бы прежде предусмотрительно справить нужду в окрестных барах, или кустах — по ночам на вокзале закрыт туалет.  И я уже опасалась, что придётся опять намучиться с этим туристом, как в Лондоне ( Лондон с Марчелло — это поездка, которую лучше не вспоминать…)

-Как по-Вашему, — спрашивал он контролёра, который зашёл проверить билеты, — это нормально, что на вокзале Пескары ночью закрыт туалет?! Надо наделать прямо на пол —  тогда будете знать!

— Это, синьор, не ко мне, — возражал ему контролёр, — жалуйтесь в Министерство Инфраструктур, а в нашем поезде все туалеты открыты!

— А автомат с бутербродами?! — не унимался Марчелло. — Я бросил туда два пятьдесят, и он мне не выдал сдачи…А знаете, что он мне выдал?.. Несвежий сэндвич! (Употребить который, судя по дате, предполагалось до двадцать седьмого июля, а он пролежал, ожидая нас, ещё пару недель) Вот до чего докатилась Италия!!

Но может, это и к лучшему; всё познаётся в сравнении, и если б Италия не облажалась, Ростов- на- Дону мог показаться туристу менее привлекательным…Нельзя сказать, чтобы тот влюбился в него с первого взгляда.

— Странно здесь всё, — говорил он перед посадкой, глядя из самолёта на ровный лоскутный ландшафт без конца и без края. Квадраты и прямоугольники жёлто-зелёного цвета. — Кажется, здесь никто не живёт — не вижу домов и людей…

Пока мы ждали приятеля, что обещал нас встретить в новом, мне незнакомом аэропорту, к нам подошёл субъект с кавказским акцентом, предлагавший услуги такси…и больше не отошёл. Он передвигался с нами, как третий наш член семьи, по залу аэропорта, и обещал отвезти в «отличный отель» — не тот, который я oплатила заранее – лучший! Потому что, как он утверждал, в “Отеле Островском” мне «не понравится», там «поселят вас на червертый этаж и придётся вам самолично тащить туда чемоданы». Вместе со мной и Марчелло, который не понимал, кто это такой и что ему нужно, водитель пошёл на выход, как будто боялся нас потерять, в то время, как пара его коллег с ревнивым видом следила за «охмурением» на расстоянии.

Затем, по дороге в город, турист отчуждённо смотрел из окна на прогpетую солнцем равнину, подсолнухи, дачи и огороды, а когда, наконец, увидел периферию Ростова, то заявил:

— Похоже на Венесуэлу, Каракас!

Я немного расстроилась: как — на Венесуэлу?! Хотя и недоброй памяти этот Каракас наверняка — город контрастов, и там, несомненно, можно найти не только преступность, упадок и нищету, но и кварталы шик, небоскрёбы, и некие заведения, куда беднягу Марчелло могли бы и не пустить…В Ростове такие кварталы нам на глаза, как назло, пока не попались, и даже Отель Островский, отмеченный в сайте как «сказочный»(«фаволозо»), на деле вдруг оказался довольно скромной ночлежкой, где — прав был мужчина с кавказским акцентом! — нас определили на верхний этаж, в мансарду, куда и пришлось затащить самолично два чемодана.

Ну, думала я, сейчас отдохнём с дороги, он наберётся сил — и всё представится в новом свете…

— Ольга, — мрачно сказал Марчелло,  бессильно роняя кладь, — мне кажется, здесь — фрегатура ( Не совсем красивое слово на итальяском, оно означает «нас …слегка обманули») В помещении — видишь? — нет окон.

И в самом деле: свет, вместе с ужасной жарой, проникал через люк в потолке, как раз над кроватью… Других отверстий в комнате не было, и никаким «фаволозо» там и не пахло.

Турист — расстроен, сидит с затравленным видом; ответственность давит грузом на плечи… Пришлось вступить в переговоры с администрацией: человек приехал к нам из Италии; и если хотите, чтоб он вас запомнил вот так, и вам нечего больше ему предложить…

Ох, извините, это ошибка! Эту каморку держали для немцев — им она подойдёт…

Нас с Марчелло перевели в тенистый номер с окнами на Текучёва — двух больших окон вам хватит?… Чудесно!

Как видите, первые впечатления были не самыми лучшими…Марчелло отчасти утешил себя телефоном, который сразу купил, потрясённый его красотой и низкой ценой, в «Билайне», пока я вставляла в свой российскую симку. С игрушкой в руке он себя почувствовал лучше, надёжней, но отпускал по пути к Центральному рынку всякие замечания:

— Я не встретил здесь итальянских машин — корейские, в основном. И нет мотороллеров, велосипедов…

— Машины у всех большие — потому что дешёвый бензин.

— Я не вижу здесь ни одного итальянца. А итальянцы — не дураки, они едут туда, где хорошо. Если где-то нет итальянцев, значит — дела ни к чёрту.

— Подожди, даст бог — встретим и итальянцев, — пыталась я обнадёжить Марчелло. — Тут есть итальянская кухня: кафе, пиццерии и рестораны…

— Да, но думаю, в их меню не будет особого разнообразия…

Но, если честно, меня волновало совсем не меню, а ещё одно испытание, которого слабый духом турист мог и не перенести… Культурный шок, который не сможет смягчить даже покупка ещё одного телефона; а именно — КОММУНАЛКА.

Не зря кое-кто из друзей советовал мне: всё хорошо, но не показывай коммуналку!

Что я могу сказать? Избежать коммуналки было никак нельзя.

Конечно, в какой-то мере Марчелло был подготовлен к тому, что ему предстояло увидеть, заранее. Ему доводилось и прежде рассматривать фото и слушать рассказы об этой, когда-то буржуйской, квартире, куда советская власть, выгнав владельца, вселила народ попроще и без претензий — довольный одним сортиром на восемь семей. Но когда перед ним открылся проход в исторический наш коридор, в котором три двери с одной стороны и четыре двери с другой — он оторопел и вымолвил только:

— Мадо-онна…

За дверью ждала любимая тёща, которая тут же устроила зятю экскурсию:

— Вот кухня, Марчелло! Видишь, какая большая? Здесь можешь готовить свои спагетти; только на этот стол класть ничего нельзя, это — столик Хасана, противный такой у нас тут узбек…А здесь можно ручки помыть; а вот туалет; если нужно вдруг взять сиденье для унитаза — то это вот — наше, чтобы ты знал. А это вот — не бери, это Марьи Петровны, а то, голубое — Хасана.

Коллекция этих сидений, висящих за дверью, как экспонаты музея, не может не произвести впечатления на любого, кто и когда бы не посетил нашу квартиру в Ростове.

Пока его тёща готовила что-то на кухне, Марчелло сперва осторожно ступил ногой на балкон, и тут же втянул боязливо голову в плечи: над нашим балконом висит другой, аварийный, с которого время от времени падают вниз пласты штукатурки и камни. Потом попытался из любопытства зайти в другую комнату тёщи — ту, что плотно заставлена, и где у неё находится склад Очень Полезных Вещей — не смог, и сокрушённо добавил:

— Мадонна сантиссима иммакколата…

Надо сказать, что к приезду Марчелло мама готовилась загодя и навела, насколько это возможно, порядок, и запасла спиртного и провианта; но даже поев и выпив, он на какое-то время остался скованно — немногословным – как будто его частично парализовалo.

Но человек — пусть даже он итальянец — легко адаптируется, привыкает. И если в свой первый раз на коммунальной кухне Марчелло готовил обед одетым по полной форме, будто в гостях, то во второй уже вышел туда непринуждённо топлесс, что говорило само за себя.

На обитателей коммуналки, однако, присутствие гостя влияло наоборот. Крупный мужчина, который вначале гулял по квартире в одних лишь трусах с резинкой низко под животом, увидев туриста, крякнул, поставил чайник и удалился к себе, вскоре вернувшись уже в пижамных штанах и майке. Пока тот жарил что-то на сковородке, Марчелло тихо критиковал:

— Я смотрю, народ тут не любит работать; почему бы не взять эту кухню и не побелить?…И едят, смотрю, что попало (кивнув на сковороду) — лишь бы поесть.

Никогда ещё в коммуналке на Станиславской не видели итальянского шефа в работе, никогда ароматы кухни Абруццо — помидоров и чеснока в горячем оливковом масле —  не поднимались к её потолку, не разносились по закоулкам, проникая во внутренний дворик и даже на чёрный ход. Привлечённые запахом, то один, то другой — жильцы выходили понюхать и поглядеть, застенчиво здороваясь с Марчелло…

Когда фузилли с тунцом были готовы, он с горделивым возгласом:»О!» показал кастрюлю соседу со сковородкой, якобы в назиданье. «Угу!»- одобрительно тот закивал головой.

Но и по прошествии нескольких дней наш чужеземец не перестал путаться в коридоре, таком простом на мой взгляд, прямолинейном…

— В какой стороне туалет? — волновался он всякий раз, и, уже расстегнув ремень, направлялся к двери Хасана.

Точно так же не мог запомнить, в какой стороне наш отель.

В ближайшие дни ему предстояло сделать немало открытий. И pазвенчать целую серию мифов.

Первый — о том, что В РОССИИ ХОЛОДНО, а летом, по крайней мере, СВЕЖО. Он ходил по Ростову медленно, свесив набок язык, а в особо жаркое время дня лежал пластом на кровати, охлаждая тушку кондиционером.

Второй — о том, что и люди в России холодны, малоэмоциональны. Такой радушный приём, который ему оказали знакомые мне ростовчане, он вряд ли где-либо встречал: ни в Италии, ни в Венесуэле… И случалось, что незнакомые тоже ему выражали симпатию, как, например, тот чудaк, что подошёл к нам у «Золотого колоса» и говорил, что обожает Италию и итальянцев, и никогда — никогда не забудет Тото Кутуньо, и Челентано, а также АльБано вместе с Роминой и Пупо. В Абруццо — странно — никто не делился со мной своей огромной любовью к России и русским…

Третий — о том, что в Ростове мало машин; оказалось, машины всё-таки есть, хоть не хватает велосипедов…

— Ты же не любишь велосипедистов! Терпеть их не можешь, — напоминала я въедливому туристу.

— Да, но здесь и мотороллеров нет! — возражал он капризно.

Зато не мог не признать, что общественный транспорт, а также такси работают бесперебойно, не говоря уже о смешной стоимости проезда…Доставая сто или двести рублей из кармана, он замечал с удовольствием:

— У нас с тебя бы за это содрали…эге!

Четвертый — о том, что на каждом шагу у нас ущемляют права геев и африканцев.

— Порко Джуда! — воскликнул он на второй или третий день с изумлением. — Я тут не встретил ещё ни одного африканца!

Я предположила, что африканцы в Ростове, конечно же, есть, но в виде студентов университетов. Не продают зажигалки и сумки, не пристают ни к кому на улицах, под супермаркетом. А что касается геев, то и они, разумеется, есть, но очевидно, ведут себя тихо, как все нормальные люди, не маршируют в стрингах под барабанную дробь.

Пятый — об алкашах и преступности. Да, алкаши имелись, но в допустимом количестве, тихо себе кучкуясь в определённых местах, а не лежа штабелями, как ожидалось, повсюду. Пройдя по ночным аллеям Центрального парка шагом пугливой лани, готовой, чуть что, прыгнуть в кусты, и выйдя оттуда живым, Марчелло признал:

— Безопаснеe ночью ходить по Ростову, чем по Пескаре — действительно!

И наконец, после вечерней прогулки по Дону на катере, наш иностранный турист смягчился, сказав:

— Красивый всё-таки город. А потом, вода — она, знаешь, на нервы действует успокоительно; и огни, и мотор так приятно урчит…И народ как-то спокойней, не то что у нас — все на взводе, как будто им что-то воткнули — здесь каждый, смотрю, занят своими делами, не лезет к другим.

(Конечно, Марчелло сказал немножко иначе, употребив выражение «fanno i cazzi loro», где «cazzi “- в общем-то, неприличное слово, но таков уж Марчелло — он не романтик, а сквернослов, а в целом, фраза имеет такой положительный смысл: «Каждый занят своей фигнёй, не лезет в дела другого»).

Одним из первых, однако, мы развенчали миф о скудном ростовском питании. Сперва я повела Марчелло на Старый базар, где в павильонах он мог созерцать все блага этого мира: мясные, молочные, рыбные и овощные. Затем — на ужин к тёте и дяде.Тётя и дядя долгие годы ждали знакомства с Марчелло и подготовились к встрече в лучших традициях нашего гостеприимства.

Всего, разумеется, я не упомню, но меню моей тёти в тот вечер включало: селёдку под шубой, салат из свеклы, орехов и яблок, а также другой — из огурцов, помидоров и моцареллы; различные шейки-корейки- грудинки- колбаски, свинины копчёные и говядины, брынзу и сулугуни, баклажаны с сыром и фаршированные помидоры. Затем покатила утка с картошкой и отбивные, грибы в сметане и прочее; всё в сопровожденьи шампанского, красных и белых игристых вин, водки, ликёров и коньяка…И под конец, на десерт, его угощали мороженым разных сортов в кокосовой скорлупе, каким-то хитрым пирожным( «Марчелло, это же ваш, итальянский рецепт! Оля, переведи!») из тропических фруктов, покрытым нежнейшим белковым кремом…

Когда Марчелло отведал ВСЕГО, у него раздулся живот и увлажнились глаза; чуть слышно он, обращаясь ко мне, произнёс:

— Мне кажется, нужно сюда вернуться…( Именно к тёте, или же в целом в Ростов — я не поняла).

Поев и попив от души, он тут же вдруг развернул дебаты и стал доказывать тёте и дяде, голосовавшим на выборах за Президента, что они жестоко обмануты и оболванены пропагандой, навязанной им режимом, в то время как он «информирован лучше», слушая постоянно правдивые и независимые итальянские СМИ. Не буду вам передавать весь ход ожесточённых дебатов: на стороне дяди и тёти был их восьмидесятилетний опыт жизни в этой стране и кое-какое образование ( тётя — известный в Ростове врач, дядя — профессор университета и академик); у Марчелло, правда, всего 8 классов образования, но зато на его стороне — убеждённость в своей правоте и, опять же, правдивые итальянские СМИ. Мне в этом семейном ток-шоу досталась неблагодарная роль переводчика… Много раз я пыталась прервать диалог, отлучившись хотя бы на пару минут, но Марчелло в отчаяньи восклицал:

— Не оставляй меня одного! — как будто в моё отстуствие кто-нибудь мог нанести ему вред.

К счастью, все разошлись полюбовно, согласные с тем, что в России, как и в Италии, ещё много всeго можно улучшить.

Никто не хотел обидеть желанного гостя ( к тому же, мужа племянницы).

Неделя ростовских каникул почти подошла к концу, и я показала заморскому гостю всё, что смогла и успела. Конечно, с учётом его интересов. Советовали, к примеру, показать ему домик Врангелей или мемориальную доску Кайдановского — но я была совершенно уверена в том, что он никогда не слышал о Врангелях, а также — не посмотрев ни одного советского фильма — о Кайдановском. Возникла идея пойти посмотреть Магритта, но Марчелло взмолился: жара, он устал, «мы и так слишком много ходили пешком», и зачем нам этот Магритт?

— Тогда, может, схожу сама? А ты посиди в гостинице.

— Не оставляй меня одного! — упрямо твердил турист.

Зато побывали с ним в зоопарке, и непременно сходили бы в цирк, если бы тот не был закрыт — в абруццезском детстве Марчелло не было ни цирка, ни зоопарка. Катались на катере и колесе обозрения. Полдня провели в «Горизонте»( коммерческий центр). Странное дело: если на родине он снобировал супермаркеты и называл людей, любящих их посещать, баранами — то в «Горизонте», который ему показался «роскошным», а главное, «очень чистым» коммерческим центром, он ударился в шоппинг, купив себе там очки и сандалии.

Ну и, конечно, пиво. Пиво всегда входило в круг интересов Марчелло и было одним из немногих плюсов, которые он находил за границей. Питался народ в других странах — будь то Германия, Англия или Голландия — скверно, но пиво зато у них было отменное! И в Ростове дела обстояли не хуже; и в «Старом месте», «Портленде», «Abbey Road» и многих других местах были выпиты литры — галлоны!- пива.

Казалось, всё шло чудесно, и Ростов произвел на туриста хорошее впечатление, но в последний вечер, в гостях у тёщи, он вдруг закручинился, забуксовал:

— Всё-таки, здесь всё как-то…закрыто, — показывал он руками, пытаясь выразить мысль.

— В каком смысле — закрыто? — не понимала я.

— Ростов изолирован; он один, и поблизости нет других городов.

Привыкшему к непрерывной цепи посёлков вдоль побережья, переходящих один в другой без интервалов, Марчелло трудно было объять умом наши дистанции меж населёнными пунктами.

— Как — нет?! — мы с мамой в два голоса, наперебой, принялись уверять, что поблизости есть Новочеркасск, Таганрог, Азов с одноименным морем, и много ещё чего…

— Так, поднимайтесь!- сказала решительно тёща, — сводим его на мост!

Уже стемнело, но мы повели Марчелло на мост, чтобы оттуда ему показать близлежащий город.

— Видишь огни, дружок?…Это — Батайск!

Он кивал головой, но как-то не очень уверенно, стараясь при этом держаться поближе к проезжей части моста и дальше от ограждений.

— Почему же перила у вас не огорожены сеткой? — спросил, наконец, с содроганием.

И в самом деле, в Италии мне приходилось видеть на автомобильных мостах сетки в два человеческих роста.

— Зачем?

— О Мадонна, — сказал он, глядя с опаской в бездну, — если бы это было в Италии, отсюда уже сиганули бы вниз десятки самоубийц.

Так то — в Италии. Там, может, как только где возведут мало-мальски высокий мост — как к нему уже очередь самоубийц, будто строят специально для них, и сетки для них предусмотрены…А то — Россия.

— Не бойся, — старалась я подбодрить, — глянь, как красиво внизу, на набережной!

— Ага, — не доверял Марчелло редким прохожим, — а вдруг в это время кто подкрадётся сзади, да и толкнёт?…

— А если хочешь, можем спуститься туда на лифте.

— Да нет, лучше не надо…

К великому облегченью Марчелло, лифт на мосту не работал.

— Считай, тебе повезло, — заметила я.

— И хорошо; представляю себе, если в таком застрять…

Воистину, всё познаётся в сравнении.

Дорога обратно была долгой и нудной, и если полёт в Болонью прошёл ещё ничего, то сразу после посадки Марчелло стал замечать негативные стороны нашего бытия.

Ожидая в течение часа прибытия багажа, он шаркал брезгливо ногами по полу, покрытому разным бумажным мусором: салфетки, обёртки, обрывки от упаковки…Потом сходил в туалет и вышел со сморщенным носом:

— Ты была там? Пойди, посмотри, какая тут грязь! В Ростове все туалеты были в порядке, особенно в том коммерческом центре…

На остановке возле аэропорта автобус уехал, не подождав бегущих к нему пассажиров.

— Мы только что вот из России, — сказал Марчелло водителю следующего автобуса, — так там общественный транспорт так себя не ведёт; организован, как надо! Италия — просто позор.

И водитель кивал головой, соглашаясь.

На вокзале Болоньи нам стало ясно, что билетов на все ближайшие поезда — в 00.30, 1.40 и даже в 2.15 — уже не купить, и взяли билеты на утренний, с местами на раскладных сиденьях в коридоре. Естественно, и туалеты в такой поздний час на станции были закрыты, и бутерброд, который Марчелло купил в буфете за €5.50, казался ему несвежим. Мимо прошёл патруль полицейских.

— Вот, посмотри! — кивнул он в их сторону головой.- В России даже в аэропорту все сотрудники в чистой форме, подтянуты, а эти похожи на оборванцев: у кого рубашка помятая, в пятнах, у кого — волосы длинные или щетина…

К нам подошёл с глумливой улыбкой, бормоча что-то невнятное, пьяненький африканец.

— Иди себе с богом, — буркнул ему раздражённо Марчелло, — и без тебя тут…Проблемы!- добавил он громче и угрожающим тоном. — Прав Сальвини* насчёт иммигрантов — разве не прав?!

В конце концов, решили не ждать всю ночь на вокзале, а сесть — всё равно у нас места в коридоре — на первый же поезд в Пескару — тот, что в 00.30. В тот же вагон, что указан у нас в билетах ; пусть он отъедет, а там мы сделаем вид, что ошиблись.

Наш план сработал; правда, женщина-контролёр пыталась оштрафовать Марчелло на 10 евро — не тут-то было. Он ей сказал:

— Мы, знаете, только что из России — так там таких безобразий нет; они обогнали нас, ушли далеко вперёд. А тут, понимаете, нет билетов, местà в коридоре — хотя, смотрю, вон у собаки есть место( он указал на пса, который сидел в купе рядом с хозяином), туалеты закрыты, и бутерброды несвежие, негры к тебе пристают…Бедная наша Италия!

И контролёр ушла, скорбно пожав плечами, не найдя, что возразить.

В ближайшие дни, раздавая друзьям сувениры, Марчелло многим успел рассказать о поездке в Россию, где только еда имела «совсем другой вкус», а в остальном всё было прекрасно.

Вот так и случилось, что ехал со мной в Ростов турист, настроенный очень скептически (западной пропагандой), а вернулся назад убеждённый российский фан, или, как здесь говорят, «фило-руссо»(то есть, настроенный в пользу России).

Не знаю, чья в этом заслуга — Ростова? Друзей-ростовчан?

Или моя?…

*Маттео Сальвини — новый ит. министр внутренних дел, проводящий политику ограничения притока иммигрантов в страну

СИНЬОР АПТЕКАРЬ, СИНЬОРА ТАБАЧНИЦА И ДОРОГОЙ СИНЬОР КАРАМЕЛЬЩИК.

 

Каждый летний сезон в Пинето напоминал предыдущий. Отличались они только тем, что отдыхающих каждый раз сюда приезжало всё меньше. Густая когда-то толпа на променаде, охотно сидевшая в барах и покупавшая ради забавы всё, что видела на прилавках местных торговцев, год от года редела, как будто экономический кризис косил её неумолимым серпом… Пока не превратилась в отдельные группки праздно гуляющих перед сном. Эти группки старались не приближаться к торговым палаткам, крепко держа за руки детей, чтобы тем, не дай бог, чего-нибудь не захотелось  и не пришлось покупать им всякую ерунду.

Но наш вечерний базар долго крепился и игнорировал кризис, делая вид, что ничего не происходит; ну, мало людей, ну, неудачный июль, хотя — погода отличная, август будет намного лучше; вот увидите, сколько людей понаедет в августе!…Ну, неудачное лето — нас этим не испугаешь, на следующий год всё будет лучше и по-другому…

Влажными, душными вечерами в ларьках зажигались огни, открывался базар — хотя палаток стало намного меньше и бульвар вокруг опустел: закрылись бары, которые больше никто не посещал, кафе-мороженые и пиццерии. Вся жизнь, циркуляция крови, как в живом организме при шоке, сместилась к центру посёлка; там ещё группировались туристы, а базар оказался вообще на отшибе, «не в теме». Мало того: с годами сменился национальный состав отдыхающих; если в конце девяностых, скажем,  в Пинето гуляли швейцарцы, французы, бельгийцы, немцы, и даже американцы — особо почётные гости в глазах местной общественности, то в последние годы сюда приезжали в отпуск всё больше жители «бедного» зарубежья — поляки, чехи, румыны, русскоязычный народ из Германии…Заслышав говор «детей Востока», торговцы тускнели, кисли: «эти» — ещё экономней, чем итальянцы, если такое вообще возможно.

В общем, если ещё лет десять — пятнадцать назад в Пинето в летний сезон можно было обогатиться, то теперь дело явно шло к разорению…Продолжали «бульварный бизнес» самые стойкие : я, мой конкурент из Пакистана Имран, карамельщик Микеле, семья торговцев галантереей из Кампобассо, и, время от времени, сенегалец Паскаль с ассортиментом своих африканских поделок из дерева, солнцезащитных очков, кошельков и всякой полезной мелочи.

Марчелло уже тогда понимал, что дело наше – пропащее: «Hy, на кого мы похожи”, — он говорил, -“ стоим тут, как идиоты. Мы хотя бы с тобой здесь рядом живём, а посмотри на семью кретинов, что приезжают сюда торговать из Кампобассо! Мадонна, как подаяния просим!! Ну, стой, если хочешь.» Нервы его не выдерживали, и, подключив мне гирлянду из ламп, вокруг которых вмиг начинали роиться мошки, уходил в букмекерскую контору — ставить на лошадей.

Были, конечно, в Пинето и коммерсанты успешные, которым кризис, апокалипсис — всё нипочём: например, владельцы табаккерии или аптеки. Поколения предков — табачников и фармацевтов — сколотили солидные состояния, продавая народу такой необходимый товар, как лекарства и сигареты, а также — вот где золотое дно! — билетики лотерей. Но приобрести лицензию табаккерии или аптеки — дело почти невозможное, не говоря о цене…

В табаккерию я заходила редко, однажды бросив курить; но в аптеке была постоянным клиентом. Неожиданно у меня, ведущей правильный образ жизни, стала часто болеть голова, которая не болела, пока я была в плену у вредных привычек.

— Наверное, гайморит, — соглашался владелец аптеки, любезный усатый брюнет, продавая мне тысячную упаковку ибупрофена, — Вам нужно попробовать аэрозоль с серной водой — он хорошо помогает. Хотите — могу вам дать аппарат для аэрозоля в аренду?…Всего 50 чентезимов в день.

Я покупала серную воду из Сермионе и благодарно несла аппарат домой, вдыхала аэрозоль — какой-то эффект он всё же давал. Но месяца через два я осознала, что уже задолжала больше, чем 30 евро — не имело ли смысл купить себе новый прибор?

— С Вас 65 евро, — вежливо мне сообщил аптекарь, завидев меня с прибором под мышкой.

— Как? Разве Вы не говорили — 50 чентезимов в день?

— А? Как?.. Hy, ладно, ну что ж… я так сказал? — пожимал он плечами. — Тогда для Вас пусть будет всего 35.

— Послушайте, а не могу ли я, доплатив, сколько он стоит, забрать его насовсем?

— А? Нет…Aренда — это аренда, а я могу продать Вам вот этот новый, тоже за 35. Тут и насадки всякие есть… новый — совсем же другое дело!

И я платила за старый и покупала новый, чувствуя к фармацевту лёгкую неприязнь, нo отдавая должное: дела он вести умеет.

Синьора Эрмина, владелица табаккерии, приходила ко мне каждое лето. Тогда ей, возможно, едва перевалило за шестьдесят, но она казалась мне старой. Её доходная лавка была известна в округе благодаря забавной привычке хозяев вместо сдачи давать леденцы.

Она покупала лак для ногтей. Меня удивлял тот факт, что, будучи «миллионершей», Эрмина могла позволить себе что-то получше, но её привлекал именно этот дешёвый китайский лачoк. В течение долгих лет цена на мои лачки для ногтей оставалась всегда неизменной: один флакончик — евро, и три — два евро с полтиной.

— Опять подорожали?- каждый раз поднимала брови табачница, видя всё тот же, уже пожелтевший, ценник.- Давай, будь молодцом, дай мне четыре лака за два пятьдесят! Мы ж коммерсантки, обе!

Конечно. Обе мы — коммерсантки, никаких различий меж нами нет…

— Ну, что тебе стоит, давай!- настаивает она.

— Конечно, — легко соглашаюсь.- Я никогда бы не стала бороться за пятьдесят чентезимов…

— Brava!- хвалит меня с энтузиазмом миллионерша.

-…я б постеснялась, — заканчиваю мысль.

Tа обижается, качает головой.

— Зачем ты так говоришь? Некрасиво так говорить. Non è bello!- но лаки всё же берёт.

Русские — народ невоспитанный, известное дело.

Что-то их всё же роднило, объединяло с аптекарем, некий общий стиль поведения. Mожет быть, просто жадность?…

Надо сказать, что помимо Эрмины, было в округе немало других богачей, не бросавших денег на ветер. Они покупали продукты в дискаунтах с максимально низкими ценами- там же, где все бедняги и работяги, а одежду — в китайских лавках; за что получили в народе труднопроизносимое прозвище: «скортикапидоккьи»(«Scorticapidocchi»). Оно означало буквально тех, кто способен для собственной выгоды «вошь ободрать» или «снять шкуру со вши».

Ho лето — не только время торговли в приморской зоне; для многих лето — время любви.

Дочка синьора аптекаря с внучкой табачницы не были так бережливы, как их почтенные предки. Они крутились по вечерам возле прилавков и зачастую тратили очень приличные суммы на серьги, браслеты и прочие побрякушки. Возможно, эти покупки служили только предлогом. В ту пору им было от силы пятнадцать или четырнадцать лет, хотя тeм, кто с ними не был знаком, обе вполне могли показаться девицами зрелыми. Пышные и толстоногие, две синьорины, кажется, были неравнодушны к торговцу из Сенегала Паскалю, возле прилавка которого обе подолгу стояли, хихикая… Но не только у них Паскаль пользовался успехом: с удивлением я замечала, что и туристки среднего возраста очень охотно и задушевно беседуют с ним, и временами вроде как назначают свидания…Вряд ли кто-то назвал бы Паскаля красивым; он был весёлым, нахальным, упитанным, гладким, с наголо выбритым черепом. Первое, что, однако, бросалось в глаза — высоко поставленный, выпуклый зад. Он был подвешен там, где у мужчин — европейцев обычно находится поясница, а ниже — всё плоско, будто разглажено утюгом.

Я заподозрила сразу: Паскаль — это лишь псевдоним, не может у мусмульманина быть «пасхального» имени. И сенегалец признался: по-настоящему звали его Икбаль.

С дамами наш Паскаль нежно журчал по- французски — видимо, это ему добавляло шарма. Если хотел насмешить — то говорил писклявым, комичным тоном, переходя на фальцет…и часто себе позволял издеваться над аборигенами.

— Итальянцы, — он говорил мне, — у-ууу-у! Итальянцы все трусы, боятся. Если его обидишь, то итальянец не будет драться — вызовет карабинеров. «Приез-зяйте скорее, карабинеры!», — верещал он фальцетом в воображаемый сотовый телефон. — И оц-цень привыкли к хорошей зизни, — цокал неодобрительно языком.

Отчего-то он невзлюбил Марчелло и, рекламируя сам себя, что было довольно смешно, старался его дискредитировать. Как только Марчелло меня оставлял за прилавком одну, Паскаль, не теряя времени, приближался и доверительно мне говорил:

— Ольга, Марцелло твой тоже такой — избалованный; он, если приедет к нам в Сенегал – то растеряется, сразу нацнёт искать: «Где тут гостиница для туристов?…»

-Ольга, Марцелло вообще ниц-цего не умеет, — продолжал, понижая голос, ещё доверительней, — а меня две синьоры из Бельгии тут приглашали к себе на виллу…красивую виллу — у-уууу! Говорили: Паскаль, мы даже тебе заплатим!… Но Паскаль с них денег не взял, Паскаль не такой…Синьоры богатые -у-уу-у! — сделали мне ценный подарок, так я им понравился, да! А Марцелло — тот не умеет совсем; Марцелло — овеций пастух…

Шагах в десяти от меня работали конкуренты — пакистанец Имран со своими бесчётными братьями: или было шесть, или семь, или восемь…Каждый раз, когда я воображала, что уже видела всех, появлялся какой-нибудь новый брат — видно, по мере того, как торговля их расширялась, приезжали всё новые родичи из Пакистана.

Имран прожил в Италии чуть ли не целую вечность; начинал когда-то с того, что предлагал свой товар в гостиницах или на пляже, но открыл со временем три магазина восточных товаров и сувениров в Пескаре, Пинето, Розето, помимо мест на базарах Абруццо, которые он доверил своим многочисленным членам семьи.

Несомненно, Имран обладал талантом предпринимателя. Я ревниво за ним наблюдала со стороны: если возле моей палатки стояло, скажем, два-три клиента, то возле прилавка Имрана — пять или десять. И дело было не только в том, что я продавала модную в этом сезоне, можно сказать, «молодёжную» бижутерию, а столы пакистанцев ломились от бус и браслетов из натуральных камней — оникса, сердолика и прочих, которые в Индии и Пакистане стоят копейки и продаются на вес, но столь популярны у дам среднего возраста… Дело было не только в товаре — Имран, как и Паскаль, притягивал личным своим обаянием.

«Ишь, заклинатель змей! — говорил Марчелло о нём с плохо скрываемой завистью, — Смотри, улыбается всем фальшиво, как панда…И вот уже продал синьоре бусы за сто пятьдесят! Глупые наши старухи, что покупают у них!»

Имран в самом деле всем улыбался натужно, оскалив зубы, «как панда». Смуглый, приятной наружности, был постоянно выбрит и аккуратно причёсан, слащав и любезен с синьорами, но — без каких-либо сексуальных подтекстов. Если клиентка интересовалась, скажем, каким-нибудь ожерельем, он брал его осторожно, будто бог знает какую ценность, рассматривал на свету, взвешивал на ладони и пропускал меж пальцев, манипулировал так и сяк, словно гипнотизировал этой штукой; и говорил, говорил…И в самом деле, как только он уходил по делам, оставив прилавок на менее харизматичных братьев — торговля почти прекращалась. Хотя даже совсем необщительный, не говорящий почти по-итальянски Имранов брат, с бородой, как у талибана, мог почему-то вызвать симпатии местных синьор. Как-то раз пожилая жительница Пинето под ручку с мужем остановилась возле лотка пакистанцев и, умилившись, погладила брата по бородатой щеке:

— Видишь, — сказала мужу, — какой он милый! Но только очень уж робкий…

Иногда мне помогала Катя, в ту пору ещё ученица лицея.

В те вечера, когда она появлялась в Пинето, Паскаль был особенно оживлённым.

— Кaтрин, — он говорил, — парле ву франсэ?…

Дочка что-то ему отвечала — учила в лицее французский.

— Кaтрин! А сколько тебе уже лет?

— Пятнадцать.

— Пятнац-цать? Уууу- ууу, хорошо! (возбуждённым фальцетом) Пятнаццать лет — хорошо! В пятнаццать лет в Сенегале уже имеют детей!…Кaтрин!- воодушевлялся он. — Мы поедем с тобой в Паридзи! А оттуда ты позвонишь Ольге с Марчелло и скажешь: «Я — в Паридзи, с музем моим, который — Паскаль!»

Мы дружно смеялись, представив себе такой поворот событий, но как-то один из братьев Имрана меня отозвал в сторонку и предупредил с обеспокоенным видом:

— Осторожно с этим Паскалем, он — знаешь какой? Опасный! К нему школьницы ходят по вечерам — я видел: он их завлекает макумбой…

— Что за макумба? — не понимала я.

— Магия! Очень опасная, черная магия, — мне объяснял пакистанец, — я видел сам: он носит с собой бутылку с водой, в которой всякая дрянь — волосы, зубы — и брызгает из неё на прилавок перед работой. Вот и девушки молодые ходят к нему…Это большой грех, очень большой грех для мусульман, — он покачал головой.

Что именно было грехом для мусульман: колдовство или же соблазнение школьниц — я не поняла, но для себя решила, что пакистанцам небезразлична Катя. Заметив, что сенегалец всё время крутится возле неё, они посчитали нужным меня предостеречь. Сами они дарили Кате не раз свои «драгоценные камни», причём с таким настойчивым «добрососедским»радушием, что отказаться было никак не возможно. Вели себя с ней, однако, скромно и уважительно — возможно, хотели принять её в клан — женить, наконец, одного из многочисленных братьев.

Но все усилия были напрасны. Катя — тот ещё крепкий орех, её не проймёшь ни речью французской, ни драгоценным подарком, ни даже макумбой.

Один лишь, думаю, раз на протяжении тех влажных и душных ночей на приморском бульваре, кто-то сумел затронуть её жестокое сердце. Иначе зачем бы хранилась в её бумагах записка, которую ей передал лет пятнадцать тому назад карамельщик Микеле?…

«Дорогой синьор карамельщик», — говорилось в этом письме, -«я — парень, который вчера, проезжая по улице, был очарован девушкой, что сидела за тем прилавком, что рядом с вашим лотком; той, что продаёт ожерелья и всякую всячину…Я Вас прошу, чтобы Вы, будучи добрым и нежным*(*там было слово dolcezza, что означает также и «сладость») — а иначе Вы бы не занимались таким ремеслом — передали мой адрес э-мейл той фантастической дантовской Беатриче, имя которой мне неизвестно.

Конечно, если всё это Вас не затруднит.

Надеюсь на Вашу помощь, синьор карамельщик. Спасибо!

P.S. Практически, ехал вчера на велике, и как только её увидел, позвонил ей моим странным велосипедным звонком, и она, улыбнувшись мне, завладела всеми моими мыслями.”

Кем был тот мальчик на велосипеде, послала ли Катя ему э-мэйл и состоялась ли встреча — осталось неясным. «Беатриче» мне помогала редко и неохотно, и тем многим, кто ей оказывал знаки внимания, улыбалась вежливо, но рассеянно, вся в своих заоблачных думках…Поэтому сам эпизод канул в лету, но факт остается фактом: синьор карамельщик — старый Микеле, действительно очень добрый, хотя довольно прижимистый малый( его жена покупала тайком от него мою дешёвую бижутерию) — не подвел и письмо-таки передал. Оно мне показалось милым и трогательным, напомнив о тех вечерах, что мы проводили в Пинето, о сумерках после жаркого дня, о близости моря и лета.

Годы прошли, и я давно не торгую ни на дневных, ни на вечерних базарах, но часто бываю в тех самых знакомых местах. Знаю, что старый Микеле на почве кризиса и непростых отношений с сыном впал было в депрессию, неоднократно пытался покончить с собой — мне говорила об этом жена. Oн не выходит из дома, и карамелью теперь занимается сын.

Синьора Эрмина, хозяйка табачной лавки, почила в бозе, оставив наследство внукам; сейчас, говорят, и сдачу в их магазине дают, как нужно, а не леденцами… Имран со всем его кланом, а также Паскаль(Икбаль) — здоровы, торгуют, как прежде.

А вот синьор аптекарь — мы виделись с ним на днях. Встретились в баре случайно; он помахал мне рукой и, уходя, заплатил за мой завтрак! Что за внезапная щедрость, скажете вы?…

Hет: это не щедрость, а чувство вины.

Вcе эти годы, страдая проклятой мигренью, я посещала аптеку. И, как-то раз, направляясь туда за стотысячной порцией ибупрофена, была укушена по пути собакой породы бигль. Не буду сейчас распространяться о том, как повели себя бигль и его хозяин, почему им вдруг захотелось меня укусить, и как от укуса сразу прошла мигрень — потому что не в этом суть. Главное в том, как отнеслись в аптеке к раненой русской.

Когда, зажимая здоровой рукой другую, из которой обильно струилась кровь, я спешила в аптеку, то думала: там мне промоют рану, дадут какой-нибудь бинт…За прилавком в белом халате стояла дочь — та самая, жертва макумбы Паскаля, теперь цветущая тридцатилетняя женщина. При виде крови она лишь округлила глаза, но руки, как прежде, держала в карманах.

-Простите, нельзя ли продезинфицировать чем-нибудь руку? — обратилась я к фармацевту.- И, пожалуйста, дайте салфетку, что ли…

Та поставила передо мной на прилавок большой флакон бетадина:

— Двенадцать евро, — и выбила чек.

Потом положила рядом салфетки для носа «Скотекс»:

— Семь тридцать девять, — и выбила чек.

— Зачем салфетки для носа? Может быть — лучше марлю?

— Марля — другое дело, так бы и говорили -тринадцать двадцать, — как автомат, отчеканила дочка аптекаря.

Вместо салфеток для носа передо мной на прилавок шлёпнули пачку марли.

Выйдя оттуда, я облила себе руку дезинфектантом и наложила марлю…Но и побывав в больнице на перевязке, и получив укол от столбняка, я не переставала думать со злобой — нет, не о кусaчем бигле или его владельце, а о бессовестно — безразличном приёме, котoрый мне оказали в аптеке. Хотелось туда вернуться и что-то сказать.

На этот раз аптекарь уже был на месте, и дочка вновь округлила глаза, увидев меня с перевязанной туго клешнёй.

— Добрый день, — обратилась я к ним. — Cейчас, пока нету других клиентов ( и это очень с моей стороны благородно) — хочу вам сказать, что понимаю: прежде всего вы — коммерсанты и продаёте товар. Но также вы — фармацевты, почти врачи. А я — давний клиент вашей аптеки, купила немало лекарств, потратив здесь целую кучу денег; поэтому, видя меня в крови, может, надо мне всё-таки было помочь, прежде чем выбивать товарные чеки?

— М-мбе-ееe.., — развёл руками отец, — не знаю, как так получилось…

— Простите, мне очень жаль, — откликнулась дочь деревянным тоном, не вынимая рук из карманов.

— Ведёте себя, — добавила я, — непрофессионально…и негуманно.

После чего ушла, и было нетрудно понять: они потеряли клиента.

Больше в эту аптеку я — ни ногой.

 

 

 

 

 

ПАПУАСУ СКУЧНО НА ПЕРИФЕРИИ

Не так давно, уж не помню, где, мне попалась заметка о девяти папуасах из Новой Гвинеи, которые прибыли в город Виченцу. Не знаю, как именно прибыли — явно не плыли на надувных плотах от самой Гвинеи, а может, даже прилетели бизнес-классом. А если вы представляли себе папуаса с кольцом в носу, повязке на бедрах из листьев банана и с необглоданной костью в рукe — то сведения устарели. Полагаю, у каждого было как минимум по смартфону, как и у африканцeв из тех, что попрошайничают возле супермаркетов. Но их поселили в каком-то не очень комфортном отеле на периферии, где буквально нечем заняться — никакой технологии и развлечений.  В ответ на подобные притеснения они отказались сдавать отпечатки пальцев, пока не поселят в гостиницу в центре города. Насилу их уговорили пройти идентификацию…

Теперь, если им, девяти папуасам, жизнь показалась скучной на периферии Виценцы, то представьте себе, каково мне сначалa пришлось в регионе Абруццо! Вся Италия, за исключением 3-4х больших городов — сплошная периферия. По статистике (2015г.), 18,5 миллионов живyт в больших городах, и остальные 42 с хвостиком миллиона, как я — в провинции. Хотя в те годы я как-то об этом не думала; меня отвлекали проблемы устройства жизни в новой стране, да и местные жители, сами того не зная, делали все возможное, чтобы меня развлечь.

Русских, собратьев по крови, или, точнее сказать, сестер — наши тут в основном представлены женским полом — доводилось видеть нечасто. (И неудивительно: как оказалось поздней, нас всего-то здесь 36000, из которых лишь 6  с небольшим — мужчины. Что по сравнению, скажем, с румынами, которых 2 миллиона — сущая ерунда.)

Но лишь до тех пор, пока не ушла с головой в интернет и не запуталась в соцсетях. С появлением этих сетей жизнь перестала быть прежней — личной, а также сугубо реальной, а стала общественно — виртуальной. Заходя регулярно в Фейсбук, я вроде как открывала дверь, ведущую на широкую провинциальную площадь, где сотни соседей, русских и итальянцев, перекликаясь, жуя и куря, лузгая семечки, сплетничали и поздравляли, кручинились и веселились, выставляли фото на обозрение. Из распахнутых окон то сыпался позитив, то, как из ночного горшка, выплескивался негатив. Казалось, народ не может прожить полчаса, чтоб чем-нибудь не поделиться… а в целом идет обмен разнообразнейшей информацией по типу «А у нас в квартире газ. А у вас? А у нас водопровод. Вот».

ЭТОТ ПРОТИВНЫЙ ПОЗИТИВ.

Благодаря социальным сетям почти отпала потребность в психологах. Встал с левой ноги, написал сообщение: «Вот, б-ть, ещё один день моей жалкой, никчемной жизни» — и получил безвозмездно  массу добрых советов и предложений, нравоучений и порицаний, моральной поддержки. Сгрузил в социальную сеть, как в мусорный ящик, свой негатив, глядишь — и полегчало.

А позитив? Сколько желающих с нами его разделить! Xотим мы того или нет. И почему-то, заметила я, и позитив может быть неприятным… даже противным.

Я не имею в виду те вполне оправданные радости ввиду чрезвычайных событий: дней рождений детей, юбилеев родителей, премьер, персональных выставок  и прочего в том же духе, когда восторг невозможно сдержать. Или вполне безобидный, хотя временами назойливый китч в виде открыток: «А вот вам котиков в ленту!» , или «Тебе букет и привет, мой бесценный друг!» А блаженство хроническое, неустанное, вызывающее раздражение.

«Я обожаю мою работу, у нас замечательный коллектив, а начальство — мммм!… Благодарен судьбе, столкнувшей меня с такими людьми. Меня очень ценят и без конца продвигают по службе, хвалят, и повышают и без того уж большую зарплату…» (Прилагаются фото вручений похвальных грамот, рукопожатий, чеков на крупные суммы, ценных подарков).

Какую реакцию это у нас вызывает? Да, по идее все мы должны вместе с ним ликовать; но если многих из нас не хвалят, не продвигают, не выдают нам премий и даже порой увольняют? А здесь этот самодовольный, хвастливый… сукин сын.

Или ничем не уёмная радость зрелой синьоры, вышедшей замуж за итальянца и без ума от новой жизни за рубежом?

«Как хорошо и приятно быть новобрачной!” — пишет она с упоением.- “Сидим с Джованни вдвоём на диване, в камине трещат дрова…Держимся за руки, пьём аромаа-атный кофе (или вино, знаменитое тем, что лоза созревает только на левом склоне горы МонтеКагуцци)… Я счастлива!» (Прилагаются фото слегка разомлевших и осоловевших в тепле от вина зрелых супругов и панорама МонтеКагуцци).

И хорошо; но назавтра опять, в кокетливом тоне: «Сегодня я, как примерная женушка, встала с утра пораньше, сварила Джованничке наш арома-атный кофе и испекла пирог. Муженeк мне сказал: «Какая ты у меня расторопная!», и свекровь тоже осталась довольнa.”(Прилагаются фото Джованни, свекрови и пирога вместе с рецептом.) Осталась свекровь довольной?- как знать; на лице — настороженная улыбка, взгляд напряженный. Ох, этот взгляд ! О свекровях , полных любви к собственным чадам и недоверья к невесткам, особенно иностранным, можно писать поэмы…

И всё б ничего, но на следующий день открываем Фейсбук — а там опять «дневник новобрачной»: «Какие же все итальянцы милые и разлюбезные! Вышла взять Джованничке сосисок — мясник мне сделал комплимент, купила у табачницы блок сигарет — она обняла меня, поцеловала! И все спрашивают, как поживаю, все любят меня, уважают — ну что за прелестная жизнь в этих маленьких европейских городках!…Обожаю!»(Фото сосисок, селфи на фоне табаккерии с игривым, лукавым взором)

Дальше я прекращаю читать, потому что в горле возникло чувство…такой появился привкус, как будто…В общем, вас ещё не тошнит? У вас не бывает такого вкуса во рту, будто хочется съесть мандаринку?

С поведением жителей маленьких городов Италии с их объятиями и поцелуями, особенно коммерсантов, мы разберемся позже, а пока мне хотелось бы знать — зачем нужно сливать такой “позитив”, постоянно совать всем под нос? Ответ, мне кажется, очевиден: чтобы завидовали. Такие люди ищут самоутверждения, создают свой «всегда оптимистичный», бодрый, успешный, но на поверку мало кому симпатичный имидж.

Я рассуждаю так: кто по-настоящему счастлив, тот держит это при себе. Кого любят — об этом знает сам и не пытается уверить окружающих.  Кто выиграл большую сумму в лотерею, тот не кричит об этом на перекрестках, а прячет билет за пазуху и скорее несет домой.

А может, я неправа, и нужно, наоборот, взять себе на заметку: вместо фото с собаками («а вот вам пёсиков в ленту!»), почаще позировать с мужем, прижавшись к нему вполоборота (в профиль кажусь худей), оскалив спастически зубы( смотрите — ещё все на месте!), на фоне пейзажей и вкусной еды. А как иначе народ поймёт, что я счастлива, жизнь удалась?…

Но самым мощным поток эмоций был в группах, куда меня включали с такой быстротой, что я не успевала из них выписываться.  Интересно: а есть ли в Фейсбуке группы для  папуасов Новой Гвинеи в Италии?…У русских их оказалось множество: «Моя Италия», «Обожаю Италию», «Прекрасная Италия», «Италия по-русски», «Русская Италия» — в каких-то  из этих сообществ царила спокойная и дружеская атмосфера, в других — извергались вулканы полемик, кипели лавы страстей.,.

ЖЕНЩИНЫ П и ЖЕНЩИНЫ Н (позитивистки и негативистки)

 По поводу чего полемики? На самые разные темы; но суть конфликтов чаще всего заключалась в том, что россиянки, живущие в Италии, видят эту страну  — и жизнь в ней со всеми реалиями — каждая по-своему. Не вдаваясь в тонкости, на основании разных видений, условно можно выделить партии : “позитивисток” (П) и “негативисток”(Н). Чтоб не вгонять людей напрасно в депрессию, постараюсь больше рассказать о настроенных оптимистически, чем об их оппонентках, полных скепсиса и сомнений.

Позитивистки любят в Италии ВСЁ: природу, погоду, еду, законы, традиции, женщин, мужчин, и, конечно, самих себя в новом контексте. И восхищаются всем: добротой и щедростью местных жителей, уровнем их культуры, гостеприимством, любовью ко всем иностранцам в целом и к русским — а как же иначе? — в частности. Они считают, что негатив замечают лишь те, кто плох сам по себе, неудачницы и несчастливицы — и получают то, что заслужили. А женщины П. весь негатив — хамство, косность и нищету — оставили там, за плечами, в России, и приготовились видеть в Италии только хорошее.

Кому-то из них в прошлом жилось неважно, и они уехали сами; кому-то — и вовсе даже неплохо, но их упросили приехать сюда пылкие и галантные итальянцы, стоя перед ними на коленях с бриллиантами в сафьяновых футлярах. Родители итальянцев, разумеется, тоже им были рады без памяти.

Варианты историй рознятся, но схожи в одном: по мнению девушек П, в Италии жить ХОРОШО. Сплошные улыбки, объятья, пейзажи и арома-атный кофе по утрам, и изуми-ительные вина и сыры, и милые аборигены, так любящие иммигрантов — особенно небогатых, тех, кто прибыл сюда без денег. Страна искусства, моды и «дольче вита»; словом — почти что рай на земле, позитивистский рай.

К женщинам П чаще всего относятся приехавшие в страну сравнительно недавно и ещё не верящие своему счастию, пребывающие в эйфории. А также те, кто наблюдает за их удивительной жизнью издалека, мечтая как можно скорее сюда перебраться. Они мне нередко пишут, задавая вопросы и спрашивая советов, но, впрочем, уже и так уверены, что здесь ХОРОШО и их, как и весь итальянский народ, ждет «дольче вита».

Конечно, есть и проблемки — а где их нет? Небольшие проблемки, которых не замечаешь, пока тебя кто-то кормит и поит, и деньги берутся откуда-то — кто его знает, откуда? Bедь жизнь в Прекрасной Стране стоит копейки, работы полно, не работает только ленивый, а тем, кто не хочет или не может работать, охотно дают пособия?…Говорят, страна скоро выйдет из кризиса; и хотя 10 миллионов итальянцев все ещё «за порогом бедности»- но что это за порог, где он там начинается и по какую сторону мы — точно сказать нельзя. Есть бедность абсолютная и относительная, что сильно запутывает вопрос. Каждый день прибывают сотни и тысячи иммигрантов, которые тожe вносят сумятицу: а их чем кормить, куда поселить, где они будут работать? Куда-то они направляются — наверное, все в Германию, Данию или Норвегию. В Италии им почему -то не нравится — а почему? Странные, все же, какие-то… не впечатляют, как русских, пейзажи, кофе и круассаны?

Но бòльшая часть все-таки здесь оседает. Дания или Норвегия — страны не безразмерные, и далеко, а Италия — растяжимая, как большой мочевой пузырь, может вместить в себя полнаселения Азии, Африки и Восточной Европы впридачу. Xотя — это всё пустяки, на которые не обращаешь внимания, если сконцентрирован на главном: море, аморе, пицца и макароны.

Среди П, беззаветно влюбленных в Италию, есть интересные, яркие люди. Например, журналистка — психолог Ирина Опрышко — Бальбони. (Женщины П часто берут фамилию мужа, пусть у итальянок это не принято, тем выражая преданность, подчеркивая принадлежность. Hе говоря уж о том, что такие фамилии ужас как мило звучат). Так вот, прожив здесь совсем недолго, Опрышко-Бальбони уже разобралась во всем и стала писать(издавая, конечно, в России), книги инструкций и руководства к действию: как вести себя в новой среде, чтоб не ударить в грязь, как понравиться и угодить итальянской свекрови, чему научиться и в чем следует брать пример с итальянцев, а также — какие конкретно нужны документы для предоставления в консульство и оформления брака. Кажется, стала даже вести платные семинары на тему итало — русского брака — на своем, конечно, удачном примере. Брошюры в красочном переплете(на обложке — российский паспорт, Колизей неизменный и что-то ещё) нравились тем, кто мечтал сюда переехать, выйдя, естественно, замуж — буквально их окрыляли.

Как-то раз кто-то взял интервью у синьоры Опрышко-Бальбони. На вопрос, в чем отличие русских от итальянок, она отвечала:

— “Уффф! Мне нравятся итальянки; они умеют готовить, одеваться, говорить…Трудно даже сравнивать. У русских женщин, в целом, менее открытый менталитет; возможно, меньше самоуважения… стараются казаться красивей, умней…Итальянки знают себе цену, они тоже хотят быть совершенными, но не для того, чтобы скрыть свои комплексы и страхи, а просто потому, что быть совершенной — нормально в итальянском обществе”.

…Которое само по себе, видимо, близко к совершенству,  добавлю я от себя.

Женщины Н, конечно, с этим не согласятся, такой подход кажется им … смешным? возмутительным? лишенным напрочь «самоуважения». Значит, русские и итальянки хотят выглядеть лучше в глазах окружающих, но мотивации их отличаются: у русских это — попытки скрыть свои комплексы и недостатки, у итальянок — генетически заложенное стремление к совершенству. Дав соплеменницам эти характеристики, автор, конечно, в первую очередь нарисовал свой портрет.

Да, забыла упомянуть: выглядят позитивистки, как правило, очень женственно, стильно( в меру их материальных возможностей), волосы их уложены, блузки поглажены и накрахмалены, руки наманикюрены — так что придраться тут не к чему.

Как-то раз в наших краях появилась ещё одна яркая личность — Профессор Oвского Университета. Ее «окно»(или «дверь», или любое другое отверстие), выходящее на виртуальную «площадь», из которого щедрым потоком лился на нас позитив, так и было помечено: «Доцент OГУ, кандидат наук Пухлякова — Брускетти». О диссертациях и степенях других фейсбучан почему-то не знал никто, но о своих «профессоресса Брускетти» упоминала неоднократно, настойчиво,  так что вся социальная сеть была в курсе ее научных заслуг. Но Пухлякова-Брускетти — не какой-нибудь там «синий чулок», ее личная жизнь так же насыщена, как и научная. Первые месяцы после их свадьбы с синьором Брускетти, «Джованничкой», лента была заполнена фото счастливой пары в каждый момент церемонии. «Я понимаю, что вам надоело смотреть, — писала она не без кокетства, ожидая реплик «Ещё, ещё!», — но мне они нравятся, и я продолжу их выставлять». Затем появился «дневник новобрачной», который я выше цитировала, и рассказы о восхитительной жизни синьоры Брускетти в провинции.

Каждое утро она выходила на улицы городка, чтобы купить сардельки Джованничке, или ещё зачем — и там начиналось волшебное действо. Все продавцы — от цветочницы до молочницы, от табачника до колбасника — ликуя, приветствовали новобрачную из России; интересуясь ее здоровьем, обнимали и целовали. Если вы в детстве смотрели мультфильмы Диснея о Белоснежке, или же Спящей красавице — то это та же история; идут они по лесу и распевают от счастья звенящим сопрано, и на чудесный голос слетаются птички, бегут все зверюшки и застывают, как зачарованные, полюбоваться красой. Пухлякова- Брускетти видела в этом, конечно, знаки народной любви и объясняла такие манеры золотыми сердцами односельчан и собственным обаянием.

Напрасно скептично настроенные подруги по фейсбучной периферии пытались открыть Профессорессе глаза, предостеречь от горьких разочарований: итальянцы целуют всех, даже совсем незнакомых. Особенно коммерсанты, которые в маленьких городах дорожат каждым клиентом, давая ему понять, насколько для них он особенный. К тому же, на периферии скучно, и колоритная русская внесла оживление в их монотонную жизнь.

— Не вижу в них этой двуличности, — говорила капризно Профессор, — Вы не любите ваших односельчан, и они отвечают вам тем же, а меня встречают вот так, потому что любят и уважают!

— Да нет, — возражали женщины Н, — и нас целуют и обнимают, но насчет любви итальянцев к русским мы как-то не обольщаемся. А если не веришь, то проведи научный эксперимент : перестань покупать в этих лавках хотя бы на месяц, или, лучше ещё, начни покупать у конкурентов — и увидишь, как перестанут сперва целовать, а затем — и приветствовать.

— Меня ещё уважают за то, — настаивала она, — что я — Профессор Oвского Университета!

Женщины Н замолкали растерянно. Вряд ли кто-нибудь здесь четко себе представлял, что такое вообще OГУ. K тому же, в понятии местных, уважающих больше, чем научные звания,  сопряженные с ними доходы, профессор университета — это целая куча денег, и все были бы сильно разочарованы, узнав о скромной зарплатe ученой дамы.

…………………………………………………

Позитивистки и негативистки трактуют по-разному местные нравы. Замечая одни и те же черты, присущие итальянцам, их толкуют по-своему.

Женщины Н могли бы назвать того, кто, угощая девушку в баре кофе, берет квитанцию, чтобы списать в счет «рабочих расходов», жадным до неприличия; женщины П, защищая, несомненно его назовут экономным и бережливым — отчего ж не списать этот евро на счет cвоего предприятия (администрации), если есть такая возможность?

Н  могли бы назвать того итальянца, кто при виде сцены насилия не заступился тут же за слабых, а, отойдя подальше, вызвал карабинеров и ждал, чем закончится дело, трусом; П — осторожным и правильным гражданином — зачем самому заниматься рукоприкладством?

Того, кто любит приврать, представляясь даме директором банка или же космонавтом — можно считать человеком с богатой фантазией. (Потом она встречает его ,например, на базаре, где он продаёт куриные яйца).

И так во всем можно найти хорошую сторону. Или плохую. Или же обе сразу. Если ты позитивистка, негативистка или же объектив-реалистка. О коротышке можно сказать — «человек невысокого роста», о неграмотном — «autodidatta», о лысом — «знойный мужчина», о…

Подождите, куда-то меня не туда занесло…

Так вот; но в том, что у итальянцев, которые часто грешны во всем перечисленном, доброе, нет — «золотое», сердце, сомневаться могут только лишь самые злые и черствые женщины Н.

 

В ЛОДКЕ ДОЛЖНЫ СИДЕТЬ АФРИКАНЦЫ .

В том городке, где живет синьора Брускетти, ежегодно празднуют день Сант’Арпузио, покровителя МонтеКагуцци. В этом году, как всегда, горожане готовились к празднику, и новобрачная Профессоресса в нем принимала участие.

-«Представьте себе, какие они молодцы, — умилялась она на страницах Фб, — ведь простые же люди, а до такого додумались! Сами, никто им не подсказал! Решили поставить спектакль — и на какую тему? Спасенье беженцев, прибывших на баркасах! Какая доброта, неравнодушие! Вот поистине — у итальянцев золотое сердце. Там будут искусственные волны, и настоящая лодка, а в ней — африканцы!»

Надо сказать, что расстояние от Лампедузы и прочих мест высадки иммигрантов до городка МонтеКагуцци на севере, где проживает Элеонора Брускетти, немалое — в несколько сотен миль. Так что возможности выловить их в реальной жизни из моря и проявить героизм у местных жителей не было, но желания продемонстрировать добрые чувства — хоть отбавляй. Но кого жe посадим в лодку?

“Африканцев” в МонтеКагуцци не так уж много — семья Бубакара из Сенегала, ну, и пожалуй, приходский священник из Бангладеш, тоже довольно-таки темнокожий. Но когда устроители праздника им предложили качаться в лодке, изображая несчастных, те наотрез отказались. Ну, у священника в этот торжественный день в церкви могли быть дела — а Бубакар -то что ж?

— Я на баркасе не приплывал, никто меня не спасал, — упрямо твердил сенегалезец.

— Да, но в лодке должны сидеть…африканцы, темнокожие — понимаешь? — старался ему объяснить оргкомитет.

— Так намажьте физиономии чем-нибудь черным — и качайтесь себе в баркасе, — посоветовал им Бубакар.

Так и поступили; добровольцев намазали ваксой и надели им надувные жилеты, они играли роль потерпевших, в то время как храбрецы с белыми лицами их бесстрашно спасали среди искусственных волн.

Пухляковой -Брускетти тоже была предложена роль  — она ее приняла с энтузиазмом и превосходно справилась — роль Секси — Медсестры. А как же; как только спасенные африканцы причалят к берегу Лампедузы, их обязательно там встречает такая, в белом мини -халате, шапочке и с чемоданчиком — чтоб разрядить уж слишком трагичную обстановку и заодно проверить их состоянье здоровья.

В общем, спектакль имел успех, что подтверждает ещё раз мнение позитивисток о том, что у итальянцев — доброе сердце, и мнение девушек Н о том, что все-таки сердце и голова часто не ладят друг с другом; и не только у итальянцев…

Незначительный, вроде бы, сам по себе случай у банкомата на почте ещё раз показал, как отличаются взгляды на жизнь за границей у русских в Италии Н и П, как по-разному видят они свое положение в новой стране — он вызвал много резких дискуссий…

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЙ БАНКОМАТ. ИМЕЮТ ЛИ РУССКИЕ ПРАВО ДЕЛАТЬ ЗАМЕЧАНИЯ?

История мне показалась забавной и показательной; не только у банкомата, но и в аптеках, и в продуктовых лавках нашей провинции, и на приемax  в мэрии мне не раз приходилось подолгу ждать, пока аборигены не наговорятся о своих семейных делах с продавцами и служащими, привыкая к тому, что очередь никуда не спешит и всех ужасно интересует чужая личная жизнь. По своей дурацкой привычке я поделилась ею с народом Фейсбука, но не ожидала острой полемики, не утихавшей два дня. Обсуждались проблемы нашего поведения в этой чужой( новой своей) стране: вмешаться ли,  если что-то идёт не так, или помалкивать , как обычно делают местные жители? Они известны своим нежеланием конфликтовать; благодаря этому нежеланию, видимо, и существует такое явление, как «омертà»: мафия проворачивает делишки — и все молчат, никто ничего не видел. Были высказаны разные мнения, в том числе, резкие — теми, кто об итальянцах в целом очень высокого мнения, и теми, кто нeвысокого. Hастоящая битва П и Н, после которой на поле остались трупы — разумеется, виртуальныe — тех, кого исключили из списка друзей или же заблокировали..

Но прежде нужно хотя бы бегло, пунктиром изобразить женщин Н, набросать штрихами их коллективный портрет — раз уж я долго и так подробно  описывала позитивистoк.

Среди Н преобладают те, кто прожил в Италии много лет и умудрен разнообразным опытом; те, кто более — менее знают язык, и понимают, что пишут и говорят;  и, в том числе — что говорят о нас. Женщины со склонностью к анализу и развитым чувствoм собственного достоинства. Девушки П зачастую их обвиняют в «неженственности»: не умащаются благовониями, стригут слишком коротко волосы, ногти; на груди и предплечьях у них, синим по белому, татуировки грубого, агрессивного содержания. ..С собою, поди, носят баллончик с перцовым спрeем и семихвостую плётку, в надежде, что кто-то на них нападёт и предоставится случай пустить всё это в ход…Но обычно на них никто не нападает.

Подчеркну: конечно, всё это не так, и со стороны отличить Н от П невозможно; их “негативизм” не проявляется внешне никак. Такими они представляются девушкам П не оттого, что редко делают маникюр или укладку, а потому, что решительны и независимы, не отвечают сложившемуся  представлению о «женax с Востока», всегда для мужа ухоженных, домовитых, покладистых, готовых во всем угодить  — ему, свекрови, соседям…

А то вдруг кто-то, читая подробные описания и “узнавая себя”, начнет ко мне предъявлять претензии — ещё чего не хватало. Ко мне уже обращались на днях с упрёками, прочтя раздел о двойных фамилиях, и объясняя причины, по которым кто-то их взял или не взял.

Само собой, и это — не определяющий фактор. И позитивистка может принципиально не взять фамилию мужа, a женщина Н вполне способна, по неразумению, стать  Ивановой- Мерделли              (фамилию мне подсказали в комментах читатели, так что все совпаденья — случайны!). Я сама могла бы сменить свою; но во-первых, в мэрии  мне почему-то этого не предложили, а во-вторых, фамилия мужа — Коккини, что в Абруццо, может, звучит неплохо, но с русским произношением, не выделяя «о», выходит  -«Какини».

И вот, представьте себе, я приезжаю на родину, и спрашивают меня: «Какая теперь у тебя фамилия?», а я отвечаю: «Какини»…Hехорошо.

Женщины Н уже имели, как правило, дело не только с мужьями, свекрами и соседями, но также с банками и больницами, судами и адвокатами, коррупцией и бюрократией — всем тем, что составляет «нормальную» жизнь после вступительной «туристической» фазы.

Однако, их трудно назвать неудачницами; частo они обеспечены лучше «позитивных» своих соплеменниц; путешествуют, водят хорошие авто, живут на собственных виллах, и в экономическом плане у них не должно быть поводов к недовольству. Или, может, именно потому, что первичные их потребности удовлетворены, они начинают видеть немножко дальше и глубже, анализировать окружающее?

А теперь — айда к банкомату.

В тот день, казалось, мне повезло:  у “почтомата” не было очереди. Думала, мне предстоит лишь дождаться, пока эта троица, две итальянки южного типа с ребенком лет трех-четырех, не закончат свои операции.  Минут через пять я поняла, что ошибалась. Банкомат не был для них, как для меня, лишь щелью, через которую деньги выходят наружу, а увлекательной развивающей игрой, типа «Веселого Хирурга».

— Аморе, —  та, что помоложе, толкала ребёнкa коленями, чтоб дотянулся, — а теперь нажми вот эту зелёную кнопочку…так…сюда пальчик, сюда…почти получилось! Но не совсем…придётся всё аннулировать. Нo не беда, не спеши, начнём всё сначала.

Тем временем подтягивался народ; за мной заняла пожилая синьора и вскоре ещё одна, с деловитым видом особы, которой нужно спешить. Пожилая подкатывала глаза, давая понять, что такое поведение у банкомата недопустимо, молодая нервно постукивала карточкой по руке… но  — обе молчали. Я тоже знала по опыту: сделать замечание по поводу чего-либо, отдалённо касающегося детей — уже святотатство, дети должны всех радовать и умилять, что бы они не творили. Тот, кто что-либо вякнет — автоматически становится ПЛОХИМ. Впрочем, дитя было здесь ни при чём, оно потеряло всяческий интерес к игре и пыталось освободиться, но мама его не отпускала, воркуя:

— Подожди, куда ты, аморе? Ты же мамочке должен помочь…Мама сейчас, смотри, опять набирает код, сейчас она нажимает сюда, а ты — вот на эту вот кнопочку…Оп-пааа! Почти получилось! Ещё!…

— А Вам, синьора, не кажется, — я всё же решила озвучить общее настроение, — что пока вы играете с банкоматом, три человека ждут?

Обе женщины тут обернулись и та, что постарше( бабушка?) заметила свысока:

— Синьора! Мы не ИГРАЕМ, а ПОЛУЧАЕМ ДЕНЬГИ!

— Да, но вы не спешите их получить, а мы…

— А приходили бы раньше нас! — ответила мне раздражённо Бабушка и отвернулась.

Да, если бы я их опередила, могла бы сама наиграться с кнопками всласть …

Надо сказать, никто из стоявших за мной — закатывавших глаза, сучивших ногами и хлопавших карточками по ляжкам — голоса так и не подал, не поддержал. Как и опасалась, я проявила себя САМОЙ ПЛОХОЙ. Раздражительной иностранкой.

— Ну, продолжайте тогда в том же духе, — махнула рукой.

Видно, испортила им насторение, потому что дамы с ребёнком, обидевшись, вскоре ушли.

-Пойдём отсюда, аморе!

Да, думала я, просовывая карточку в щель, плохая тётя вам помешала играть, в то время как добрые мама с бабулей хотели продолжить, невзирая на то, что другие три, более терпеливые тёти, топчутся в ожидании. С таким воспитанием, думала я, amore, ты вырастешь настоящим coglione*!

*coglione — нехорошее итальянское слово( прим. авт.)

«ИТАЛОПОКЛОНЦЫ» И ТЕ, КОГО НУЖНО «ГНАТЬ ВОНЮЧИМИ ТРЯПКАМИ»…

Казалось бы, эпизод с банкоматом — типичный такой, повседневный. А теперь посмотрим, что пишут по этому поводу, принимая всё близко к сердцу, неравнодушные русские женщины. И если мы сами так любим и уважаем друг друга — то можно себе представить, как нас любят и уважают другие!

Я вкратце перескажу комментарии, не меняя их стиля и содержания, лишь малость «облагородив» и сгладив углы.

По поводу игр с банкоматом «негативистки» припомнили массу случаев, в которых взрослые или же дети при их одобрении и попустительстве вели себя нагло — возьмём хотя бы случай с синьором, поставившем на банкомат чашечку кофе и неспешно раскуривавшим сигаретку…Ну и правильно — надо уметь получать от всего удовольствие, а то просто взять деньги да и уйти — как-то вяло, неинтересно.

А насчёт невмешательства окружающих — женщины Н. давно укрепились во мнении: итальянцы — трусливые.В подтверждение этого мнения одна из «негативисток» поделилась личной историей: мальчик- марокканец «щипками, пинками и воровством» терроризировал класс её дочери, и все — от родителей до учителей — молчали, так как папа его сразу, чуть что, клеймил всех: «расисты, нацисты!», и никто не хотел с ним связываться. Пока не отправилась в школу наша смелая русская мама и не припугнула обоих — папу и сына, после чего родители -итальянцы приободрились, активизировались и навели наконец, вместе с учителями, в классе порядок.

— Нет, не трусливые; они просто другие — деликатные, вежливые и любят детей! Терпят в очередях, не дудят козлам на дороге и не учат людей в очереди. Но всё равно приезжие — мы. И должны придерживаться правила «When in Rome do as Romans do» — по крайней мере, на людях, а? — встала грудью в защиту аборигенов Профессоресса.— Режет глаз читать ваши слова приезжих в Италию о «трусливых итальянцах». Они просто другие и вас к себе не приглашали. Фу!

— При чем здесь любовь к детям? Они не «другие», а трусливые, и сами так о себе говорят, — вступила в дискуссию авторитетная женщина Н, одна из лидеров этой условной фракции, и я дам ей условное имя «Вождь Краснокожих«, — А мы — не приезжие, а итальянские граждане и имеем полное право голоса.  Мне наплевать на них, как они плюют на других. Фукайте на итальянцев, когда они вас отсылают «в вашу страну» и затыкают рты всем, кто не лижет им зад. Ещё одна защитница выискалась! Тьфу!

Профессоресса: — Понятно, Вы — просто хамка. Глупо ругать страну, куда по своей воле попал. Почему-то меня итальянцы не посылают — ни на родину, ни вообще.

Вождь Краснокожих: — От хамки слышу! А зад лизать итальянцам негоже, они все равно не оценят. Рабская у Вас психология, с такими нет смысла и говорить. Зачастую у наших большая проблема: они плохо владеют языком, поэтому многого не понимают, и вся инфа проплывает мимо ушей. Они не наблюдают за итальянцами, не анализируют местную жизнь; им достаточно здесь пососать просекко, запить капучино, заесть это пиццей и облачиться в модные, по их мнению, тряпки, которых не могли себе позволить на родине — и этим ограничивается их убогая итальянская жизнь. Поэтому они все и общаются между собой, в русских группах. Они не принимают участия в дискуссиях итальянцев и не знают, что те пишут про иностранцев вообще и про нас в частности, и как они, между прочим, ненавидят друг друга.

Профессоресса: — Я от языкового барьера в Италии не страдаю; напомню, что я — не только профессиональный филолог, но также социолог и культуролог. Так что занималась историей гетерофобии, так ярко цветущей пышным цветом в этих комментариях. Вообще, жутко интересная для меня дискуссия — тянет на диссертацию. И, уж простите, чем ярче реагируют участницы, тем мне приятнее. Больше хардкора, как говорится! Жесткого, и с переходом на личности.

Вождь Краснокожих:— Никакой из Вас социолог, раз Вы первая на меня набросились и хамкой назвали. Это вот о таких, как Вы, можно писать диссертацию, и у меня за двадцать семь лет столько накопилось материала, что Вам и не снилось. Уж лучше молчите о том, чем Вы занимаетесь, потому что сразу всем видно, какой из Вас специалист, не в обиду будь сказано. Больше нельзя Вас читать, а то скулы сводит уже от маразма.

Голос девушки (явно Н):— Это ещё одна, слепо влюбленная в итальянцев, их совершенно не зная. Они думают, что итальянцы намного лучше нас, и даже какают фиалками!Не знают о том, какие они пофигисты и как ненавидят своих же соотечественников, не говоря уже об иностранцах…Блажен, кто верует, слепа и глупа их любовь! Лучше принадлежать себе, а не подстраиваться и не подлизывать.

Профессоресса Пухлякова-Брускетти:— Не пойму: откуда в женщинах Н столько агрессии? Лексикон — на целую клинику неврозов: «подлизывать, плевать, пососать»…Мне жаль, что дамы столь неудовлетворены своим окружением. Это, по науке, знак того, что натурализоваться им не удалось, а наоборот, они капсулируются в такие вот странные «новообразования» на теле страны, где им сподручнее хором, в унисон, хаять все вокруг, сравнивать с теплом, уютом, дешевизной и национальным характером страны, откуда они родом, но отчего-то не уезжают домой.

Девушка Н: — Госпожа Пухлякова- Брускетти, судя по Вашей заумной «экспертизе», сомневаюсь, что Вам удалось «натурализоваться по науке», потому что Вы абсолютно ничего не поняли. И знайте: есть такой национальный характер, которому подобострастие претит!

Думаю, что этих высказываний хватит — нет смысла продолжать. Добавлю только, что «позитивистки», негодуя по поводу тех, кто «сначала уедут туда, а потом оттуда и плачутЬся», предлагали «гнать таких (девушек Н) из Италии «ссаными тряпками» — выражение произвело на меня, не знавшую прежде о существовании подобных мер и подобных тряпок, сильное впечатление. В ответ «негативистки» изобрели новые термины, такие, как «италопоклонство» и даже «италоложество»( последнее пахнет статьёй уголовного кодекса, по которой — до 3х лет и больше). Оба термина — не мои, и если автор заявит свои права, охотно ему их уступлю.

А мне захотелось всё же понять: действительно ли критикующие, «хающие», неравнодушные дамы — злокачественные опухоли на теле здорового общества, или, возможно — они-то и есть группы здоровых клеток на теле разлагающегося организма?… И заодно разобраться с вопросом «натурализации » в новой стране — по крайней мере, моей собственной, личной натурализации.

О  НАТУРАЛИЗАЦИИ  РУССКИХ  В ИТАЛИИ, А ТАКЖЕ ОБ ИНТЕГРАЦИИ С АССИМИЛЯЦИЕЙ (так как, подозреваю, речь скорее идет о них)

Так как же понять без профессора разных наук Пухляковой — с -недавней -поры — Брускетти — освоилась я за без малого 20 лет или же не освоилась? Имела ли место «натурализация»?…Пришлось заглянуть в словарь.

Натурализация, как оказалось — юридический процесс приобретения гражданства на основе добровольного желания. Термин «Н.» исторически означает ПРИОБРЕТЕНИЕ ПРАВ природных граждан (подданных). С этим у нас — в порядке, гражданство и связанные с ним права (иногда эфeмерные, такие, как право на труд) и обязанности приобрели. Н. обычно предусматривает ряд условий. Однo из них — так называемый КВАЛИФИКАЦИОННЫЙ ПЕРИОД, время нахождения в стране. В большинстве случаев он составляет 5 лет, как в Швеции и Нидерландах, в Швейцарии — 12 лет, а в Израиле период квалификации для евреев отсутствует; согласно Закону о возвращении они становятся гражданами с момента прибытия. Затем идут отдельные главы — натурализация в Канаде, США, Австралии, России…

Для меня всё обстояло проще: в Италии я вышла замуж и через год — полтора получила гражданство, так что юридически, как многие мои подруги по ФБ — вполне натурализована. Но скорей всего, Профессоресса запуталась в терминах и имела в виду не это, а вживаниe русских в среду, культуру  и быт в такой степени, чтобы  тe им стали родными, и чтоб под конец  вообще мало чем отличаться от аборигенов.

Так вот, со мной такого не произошло, да и с остальными, приехавшими в Италию в зрелом возрасте, вряд ли могло произойти, невзирая на разницу в овладении языком, общей культуре и образовании.

Почему же я не влилась в итальянское общество, неоднородное само по себе, как в родную семью, не стала «ещё одним кирпичом стене», а осталась этаким индивидуумом?

Первая причина — во мне самой, в моей сниженной способности к мимикрии. Мне и в России этого не хотелось — вливаться : в партию, комсомол и прочие общества, массы, организации. Нет, возможно, мне и хотелось бы влиться во что-то прекрасное, лучшее, светлое и стать его неотъемлемой частью, но здесь, в новой моей итальянской среде, я не нашла ничего такого, никаких таких образцов поведения, на которые мне бы хотелось  равняться, подавив моё «я» и загнав его в новые рамки. Однако, не нарушаю законов, и отношусь к ним с бòльшим почтением, нежели местные жители.  И хоть человек я ехидный и ироничный, но вовсе не злой, a довольно доброжелательный, и всегда стараюсь быть вежливой даже с теми, кто со мной особо дипломатичным не был.

Научилась готовить три или четыре блюда из макарон и есть их почти каждый день — это ли не приобщение к местным традициям? А также овладела языком — не скажу, что говорю без акцента; какой-то странный акцент у меня имеется, плюс картавость, гнусавость, многие думают, что я — из Бельгии. Не говоря о том, что за эти годы прочитала десятки, а может, и сотни книг на итальянском.

К примеру, Марчелло, прожив эти годы в русской семье, совсем не освоил язык. То ли нет у него способностей, то ли нет интереса к «великому и могучему», который он сам называет «лингуа àраба», приравнивая по трудности изучения и странности звучания к арабскому. Интересно, как бы мы с ним общались, если бы я не выучила итальянский?

А может, это и к лучшему — так мы с дочкой можем  при нём говорить на любую тему, не опасаясь быть понятыми. Иногда он вдруг вычленяет какую-то фразу и повторяет её: «кака бич, кака бич…» -«Что ты там говоришь, Марчеллино, какой ещё «кака бич»?»

Потом догадываюсь: «как обычно». Или: «а-би-дзета… che cos’è «абидзета”?»- так он расслышал «обижается». Хорошо понимает и встревоженно реагирует на слово «купила»- здесь ждать ничего хорошего не приходится, очередная трата денег — «Ла купилла? Сosa ла купилла?»(почему-то он прибавляет артикль «ла», как к существительному, так же, как и к «ла поелла»(поела) Временами, правда, он говорит сам с собой, как бы решая дилемму : «кòчит- не кòчит, кòчит-не кòчит…Не кòчит»- приходит, как правило, к выводу. В последнее время вроде наметился некий «прорыв». Или мне так кажется, и я желаемое выдаю за действительное? В субботу, сидя на корточкax в ванной и отвинчивая забитую трубу под раковиной, он повторял, вздыхая, почти без акцента:

— Гòспади…госпади, госпади…

И вынув оттуда то, чем труба забилась (я не смотрела, что именно — знаю по опыту, может стошнить), добавил:

— Госпади бòшеми!

Ну, что ж, русский — трудный язык, и я не встречала в здешних краях итальянцев, говорящих сносно по-нашенски. Один раз меня удивил простой работяга в ресторане самообслуживания, стоявший передо мной с подносом. Пока мы с дочкой там сомневались и изучали меню, он обратился к нам очень радушно, по-свойски:

— Кушайте, пажàлста, оченна вкусна ва -аще!

От радости я засмеялась, но оказалось, пока он выучил только лишь эту фразу, чтобы, пустив при случае в ход, производить впечатление.

А мне итальянский за эти годы настолько, видимо, въелся в мозг, что дошёл до самых глубин подсознания…Иначе чем объяснить этот странный случай?

Сплю как-то в своей кровати в Абруццо и вижу сон, будто иду я ночью в Ростове по Турмалиновской; вокруг, как и следует ожидать по ночам, безлюдно…И возле Дома художников (свечка на остановке) вдруг ощущаю опасность. Кто-то, неясно видимый в темноте, но вызывающий страх на расстоянии, крадётся за мною следом, чтобы убить. И я, пытаясь как можно быстрее выйти на освещённое место и звать на помощь, сначала мычу невнятно, как через подушку (во сне заорать отчётливо сразу не удается):

— Пымыыы-теее! Пымыыыыте!

Но потом кричу уже громко и членораздельно:

— По-мо- гиии- те- ее!!

На русском всё языке, разумеется — дело ведь происходит в России. Мои вопли, прорвавшись в реальный мир, разбудили семью.

— Что такое? Что происходит?…

Но самое странное в том, что домашние утверждают: я кричала «Aiuuuutooo! Aiu-uutooo!!», по-итальянски. Как могло такое произойти?…Совершенно ясно помню: во сне я старалась выдавить «Помогите!». Неужели мой мозг сам по себе, автоматически, перевел крик о помощи для «иностранных слушателей?»

Итак, первая причина моего неполного сроднения с итальянцами — во мне , а вторая — в самих итальянцах, в нашей психологической и поведенческой нeсовместимости. И не могу упрекнуть себя в том, что я не пыталась. Пыталась понять, наблюдая и изучая …a они изучали меня.

Всегда были любезны во время застолий, где обычно и происходит общение; легко меня, незнакомую, обнимали и лобызали. Задавали много вопросов:  порой тактичных, порой — не очень, иногда — оскорбительных, но с неизменно наивным, невинным видом, из лучших побуждений.

— Ты ведь там голодала, в России?.. Теперь тебе здесь хорошо? Естся и пьётся, а?

— А почему развелась с бывшим мужем? Он тебя бил?

— А одежда твоя — вся русская? А собака  — русская или же итальянка?..

Насчёт собаки я заверяла, что она – итальянка на сто процентов, и очень любит — что мне вначале казалось странным — есть макароны. Oдежду я тоже ношу местного производства, а не езжу за ней специально в Россию. Слушали объяснения, но недоверчиво и невнимательно, быстро теряя к ним интерес — спрашивали «так, чтобы спросить».

Кстати, a кто из нас здесь завел настоящих, сердечных, близких подруг? Не тех, с кем посидеть после спортзала за чашечкой кофе, а кому можно выплакать душу? Тех, кто не видит в вас лишь экзотическую заморскую птицу?

Лично мне, и многим моим фейсбучным приятельницам, встреченные здесь синьоры — соседки по дому, родственницы, знакомые — казались, как бы сказать…какими-то пресными. Никакими. Без внутреннего содержания.

— Как ты готовишь обычно пирог? Я кладу в него хусли — мусли…

Я никак не готовлю пирог. И разве могут меня, дружившую с русскими женщинами( и мужчинами, кстати, тоже — в Италии трудно себе это представить), удовлетворить такие отношения? В русских женщинах, даже не самых умных и образованных, всё-таки что-то есть — какое-то чувство, огонь внутри, темперамент, который как раз по ошибке приписывают итальянцам.

Убийство из ревности, скажем, ещё весьма популярное здесь — это не темперамент. Это злоба, фрустрация , чувство собственника.

И итальянки, с их стороны, не спешат записать вас в подруги — предпочитают такой ни к чему не обязывающий уровень близости.

То есть, если итальянское общество и не настолько загадочно и непроникаемо для иностранцев, как, скажем, японское — то и особо открытым его не назовешь. Это не облегчает нам ассимиляцию — которую мы, в основном, и имели в виду, взяв старт от «натурализации».

Я завела знакомых, некое “окружение”, которым, я соглашусь с Пухляковой — Брускетти, не очень довольна, но и роптать не имею права. Поскольку я регулярно бывала в Италии как коммерсанткa женской одежды, а не участник научных конгрессов, то и попала в среду самых простых итальянцев, мелких торговцев, ремесленников и им подобных, в конце концов выйдя замуж за продавца мужского белья, а не за нейрохирурга.

Зато узнала, чем дышит и как живёт большинство, а не узкая элитарная прослойка, и это, конечно, обогатило мой опыт разным фольклором . Хотя других — я верю охотно — такой опыт мог бы и не порадовать, потому что, похоже, труднее слиться с чуждой тебе социальной средой, чем с чуждой национальной.  A c той и другой одновременно — это уже, несомненно, подвиг. И не для всех он проходит бесследно: кого-то может сломить, а у кого-то вызвать приливы адреналина, а значит, агрессии -в виде защитной реакции .

И интеграция здесь играет большую роль. Ясное дело, в обществе лучше живется полезному члену, а ещё лучше тому, кто занят любимым делом; тем, у кого собственный бизнес или хотя бы приличная, хорошо оплачиваемая работа.

С работой в Италии, как всем известно, дела обстоят хреново. Даже для итальянцев. Поэтому лишь небольшая часть русских девушек, приехавших сюда в зрелом возрасте, самореализовалaсь. Или, как говорят «состоялaсь» — и с этим трудно что-то поделать. Были бы мы с утра до вечера заняты — сидели бы в Фейсбуке, на виртуальной провинциальной завалинкe, лузгая семечки?…

Поэтому русские «инкапсуляции» на теле здорового местного общества неоднородны. Есть несколько типов, по нисходящей кривой :

— Те, кто ассимилировал и интегрировал(ся), купив здесь виллы и наняв прислугу;

— те, кто открыл и успешно ведет собственный бизнес — посреднический, в сфере услуг или какой другой, часто связанный, тем или иным образом, с Россией;

— домохозяйки (категория тоже условная, домохозяйкой можно быть и в лачуге, и на собственной вилле с прислугой);

— сиделки, домработницы, и прочие малооплачиваемые категории

Две последние, подозреваю, самые многочисленные. Не буду уже упоминать представительниц древней и смежных с нею профессий, которых тоже немало.

В общем, для первого поколения иммигрантов внедрение в среду — процесс всегда болезненный.

Те, кто «натурализуется» не юридически, а во всех возможных смыслах этого слова — это второе поколение. Такие, как моя дочка, выросшая среди аборигенов, окончившая здесь школу и университет, знающая лучше итальянский, чем русский. Иногда она говорит на какой-то смеси двух языков, которую я зову для себя «пиджн рашен»:

— Мама, ты — троппо ангошиоза !(«слишком мнительная»)

— Ничего не пойму в архитектуре — как это всё рассказать? Куда делает капителло?…

— И когда насирете в туалет — пер пьячере — убирайте после собой!

В детстве, помню, она хотела не выделяться, быть похожей на остальных, и это вполне ей удалось. Но с возрастом стала больше ценить свои русские корни, те основы нашей культуры и нашей натуры, которые в ней заложены и делают её особенной, непохожей на итальянок.

Хотя, и для второго поколения влиться и раствориться не так-то просто. Есть у дочки в Риме знакомый Бруно, китаец, родился в Италии, говорит только на римском диалекте. Но его постоянно спрашивают: «Как там дела в Китае?». А он не знает. Считает себя итальянцем. Он в Китае ни разу не был.

Думаю, каждый из нас, папуасов, как смог, постарался натура -интегро- ассимилироваться, с разными результатами.

Я в моей личной ассимиляции стараюсь не переборщить. Могу перенять что-то ценное из итальянской культуры: заставлю себя прочитать, что ли, «Promessi sposi», или же научусь пирогу — где наша не пропадала? — с хуслями — муслями. Но если мой итальянский сосед или его ребёнок, как это уже случалось, бьют палкой собаку, в то время, как все остальные политкорректно молчат — я непременно вмешаюсь, нарушив традиции, будьте спокойны.

И если вдруг посреди дороги передо мной  остановилась машина, и водитель завел разговор на полчаса со встречным знакомым — можно, я им слегка побибикаю? Деликатненько так, неназойливо, робко, как подобает «приехавшей»?…

НЕХОРОШИЕ ПАПУАСЫ, ПЛОХИЕ АБОРИГЕНЫ…

Есть ещё немаловажный аспект, влияющий на отношения местных с «приезжими», их совместное существование.

Не знаю, чем занялись в Виченце от скуки мои папуасы, какое выбрали времяпрепровождение — но далеко не все иммигранты, подобно мне, развлекаются книжками, музыкой или общением в Фейсбуке. Кто-то, от нечего делать, занялся кражами и грабежами( в основном, говорят, румыны), или наркоторговлей( как, например, нигерийцы) и разным другим криминалoм , что никак не красит их коллективный потртрет в глазах итальянской публики.

Наверняка все наслышаны о совсем недавних событиях. В городке Мачерата, что в регионе Марке, славном обувной индустрией, производящей туфли самых известных марок, в конце января были найдены два чемодана красного цвета. То, что лежало в них, увы, оказалось кусками тела восемнадцатилетней девушки, сбежавшей из мест принудительного лечения и обратившейся к нигерийцам в поисках героина. Встреча её с африканцами кончилась плохо; и если вначале следствие предлолагало, что жертва скончалась от «овердозы», и от тела хотели «всего лишь» избавиться, то дальнейшем установило, что всё же её убили. Главный злодей — пресса не удержалась, чтоб не подметить деталь — носит курьёзным образом имя Инносент (что означает «невинный»).После ареста наркоторговцев атмосфера в городе изменилась.

Если ещё недавно жители МонтеКагуцци с энтузиазмом спасали «приплывших в баркасах» средь искусственных волн в провинциальном спектакле, хоть африканцы, как мы уже знаем, в этом случае были ненастоящими — то в Мачерате в них стали стрелять. Ha этот раз — в настоящих.

Парень по имени Лука Траини в том районе, где произошло убийство, стал довольно метко палить из окна машины по африканцам, ранив шесть человек — пять мужчин и женщину —  родом из Ганы, Гамбии, Мали…Ни один папуас Новой Гвинеи, насколько я знаю, не пострадал, но лишь оттого, что не оказался поблизости; Лука не пощадил бы и папуаса. Задержанный карабинерами, мститель снял с себя куртку, накинув на плечи трехцветный национальный флаг; тут же, поднявшись на возвышение у монумента, выкинул руку, сделав «Хайль Гитлер» — saluto romano. При обыске дома у Луки нашли «Майн Кампф». Кстати, немного позже я обнаружила это и прочие произведения фюрера на лотках у базарных книжных торговцев в ассортименте, так что не только Лука Траини интересуется этим чтивом.

Какое-то время город был на осадном положении; мэр призвал не выходить из домов в связи со стрельбой на улицах. Конечно, расистский рейд не мог получить официальной поддержки властей, и чтоб подчеркнуть дружелюбный настрой абoригенов к приезжим, в Мачерате были проведены манифистации против фашизма с расизмом. Хотя, если кто-то смотрел репортажи тех дней по Тв, не мог не заметить: не все мачератцы примкнули к манифестациям; толпа, по мнению многих, лишь возмутила спокойную жизнь городка, пришлось закрыть магазины, торговцы несли убытки…И кое-кто в интервью признавался открыто, что не считает идею отстрела такой уж дикой, и может, давно уже было пора…

Вообще, преступность в среде иммигрантов ни для кого не новà. И очевидно также: Италия — однo из самых удобных мест для тех, кто хочет творить какие-нибудь безобразия. Закон здесь настолько мягок и правосудие настолько неэффективно, что любой может делать практически всё — ничего ему за это не будет.

И конечно, большинство авторов преступлений в Италии, как утверждает статистика — всё же свои, аборигены. Иммигранты берут с них пример, вдохновлённые безнаказанностью.

А полиция, скажете вы, карабинеры?…Бросьте, пожалуйста — кто их боится? В Италии.

Сколько раз доводилось нам слушать о том, как обычным уличным хулиганам — как местного, так и иного происхождения, и даже членам так называемых «бэби-гэнг», практически детям, удавалось побить полицейских, вооруженных и превосходящих их численностью? Последний раз  двое подростков — один вроде вьетнамец, другой вроде поляк — избили трёх(!) полицейских на привокзальной площади, причём все трое попали в больницу: один со сломанным носом, другой — с переломом руки, и третий — ноги! При всём сочувствии к этим стражам порядка – физподготовка их оставляет желать…

И даже в том случае, если преступник схвачен и обезврежен, расслабляться надолго не стоит — скоро его  отпустят. За преступления «экономические», типа разных афер и махинаций с деньгами, не говоря уже о неуплате налогов, фальшивом банкротстве — здесь не сажают вообще, такие дела улаживают адвокаты, и длятся они ровно столько, чтобы списать их за давностью.

Кража, грабёж?…Ну, разве что вооружённый — посадят в кутузку на несколько дней, недель. Убийство или же покушение?.. Если оно в первый раз, и ранее вы не судимы — то мало ли что бывает с людьми? Расстроены нервы; скорее всего, вас отправят к психологу. Наш «людоед” из Пинето, тот, что напал на женщину в зарослях и порывался убить и съесть — давно уже на свободе, прошёл программу реабилитации.

А злостный поджог, вымогательство?… Расскажу всем тем, кто ещё не знает этой истории,  о большом Xэллоуинском пожаре.

Уроженец Неаполя, некий Мими( уменьшит. от Доменико) долгие годы работал вместе с Марчелло в транспортной фирме. Работа там не из лёгких, но и платили немало, и Мими позволял себе кучу излишеств: в основном, азартные игры, а также выпить, нюхнуть кокаина когда-никогда…Все эти пороки ввергли его в бездну долгов. Пользуясь дружбой с работодателем, учередителем фирмы Джузеппе, он получал внеочередные авансы и разные суммы взаймы, пока не стал явно злоупотреблять и не лишился доверия. В последнее время он клячил деньги под тем предлогом, что у жены его — рак. На самом деле Мими давно ушёл от жены и жил с другой, причём обе синьоры были здоровы. Тогда Мими стал просить у Джузеппе уволить его и дать «выходное пособие». Но выходные пособия не были предусмотрены, и ему предложили уйти просто так.

— Смотри, — пригрозил бывшему другу Мими на прощанье, — cожгу всю твою богодельню к такой-то матери!

Но Джузеппе не отреагировал — видно, не принял всерьёз.

В тот вечер, я помню, детишки ходили из дома в дом, вымогая традиционно: » шуточка или конфетка»?( «дольчетто о скерцетто?») Мы с Марчелло сидели у телевизора, и вдруг ему позвонили с места работы и сообщили, что это самое место сгорело дотла! Бывший сотрудник Мими явился туда с канистрами, сделав «скерцетто», как обещал: разлил бензин и поджег. Обошлось без человеческих жертв — грузчики, работавшие в тот поздний час в павильоне, выбрались вовремя( почему не помешали поджогу — тоже вопрос). Сгорел павильон со всем его содержимым — машинами и товарами, пропали в огне документы, компьютеры с базами данных… Общий ущерб — в несколько сотен тысяч.

Наутро, в общем смятении, работники фирмы пытались  наладить как-то работу, не потерять клиентов…а карабинеры пытались найти Мими, но не застали дома — тот поехал проведать родных в Неаполь. Был арестован лишь пару недель спустя, когда вернулся домой без единого евро в кармане и добровольно сдался на госпопечение.

Тот, кто ещё незнаком со здешней спецификой, может подумать: Мими засадят надолго!

Ага. Хахà. Аххахà. Может, где-то в другой стране, но не в Италии.

Через месяц он уже был на свободе, гуляя и ожидая процесса. Поджидал бывших коллег за воротами фирмы, недавно въехавшей вновь в отремонтированный павильон. Остановив фургон водителя Джино, он передал сообщение:

— Скажи вашему шефу Джузеппе, — голос Мими после короткой отсидки стал ещё более хриплым и угрожающим, — пусть принесёт мне наличными двадцать шесть тысяч, ты понял? А не то, клянусь всеми святыми, я ему сделаю что-то очень, очень плохое…Скажи ему — понял?- «Мими принимает вызов!»

Джино моргал растерянно; не ожидал увидеть злодея так быстро, перечить ему не хотел, и пообещал передать посланье Джузеппе. В тот вечер владелец фирмы и два его ассистента рысью помчались в полицию, чтоб сообщить о новых угрозах Мими. Но полицейские лишь пожимали плечами: для ареста не видели оснований. Нет оснований — не так ли?- верить угрозам того, кто однажды их осуществил. Почему он требует именно двадцать шесть, а не двадцать семь или тридцать пять тысяч — тоже никто не имел понятия. В конце концов, карабинеры пошли проведать Мими, но опять не застали дома. Ну, не застали — так что ж…значит, в следующий раз.

На этих примерах я лишь хотела вам показать, что недовольные русские в Фейсбуке, бойкие лишь на своих страницах, а в реальной жизни законопослушные — далеко не самые страшные язвы и «инкапсуляции на теле здорового общества».

ОЛЬГЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ.

Теперь, наверное, кто-нибудь спросит: а ты-то сама — за белых или за красных? К кому относишь себя — к «позитивисткам», «негативисткам»? Тебе нравится жизнь на периферии Италии? А если нет — то чего ж тут застряла надолго, не едешь обратно, в Россию?

Время от времени те, кто мне пишет, интересовались: «Ольга, Вы счастливы?» или (с оттенком легкого недоверия): «Ольга, Вы что здесь — несчастливы?»

Вопросы вполне правомерные, я и сама их себе задавала не раз…потому что как не старайся занять позицию нейтралитета и объективности, личный опыт приводит тебя к кое-каким убеждениям, правильным или неправильным, и ты всегда больше красный, чем белый, или более левый, чем правый, или более русский, чем европеец…и так до бесконечности.

Когда-то давно, прожив в Италии пару лет, я по горячим следам написала книжку с красноречивым названием «Тутти матти»( «Все с приветом»), где разбирала свои и чужие трудности привыкания к новым условиям, странам и семьям. Кому-то она, как всегда, показалась смешной, кому-то(признак того, что замысел мне не удался?) — трагичной и жалобной. Там можно найти две главы: «Что мне в Италии нравится»( очень короткая) и » Что не нравится» (длинная). Но то было ТОГДА, а что мы имеем СЕЙЧАС? Сразу скажу: кое-что изменилось, а что-то осталось прежним.

Мне по-прежнему нравятся солнце и море, хоть здешний климат, как и повсюду на этой планете, начал меняться. Еда; хотя страрожилы сетуют — в последние годы и этот сектор сдаёт позиции. Могу добавить и то, что итальянцы — не гомофобы, несмотря на влияние католицизма и почти нулевую рождаемость. Поэтому здесь мирно живут, пользуясь уважением, как тихие и безобидные пары вроде известных в Пинето Орландо и Бруно — два старичка-усача, полстолетия вместе —  так и известные всем Дольче с Габбаной( давно уже разошлись). Ну, и конечно, мягкость законов: если я всё же чего натворю, или за что-нибудь там моментально не заплачу — меня не посадят и не расстреляют, а лишь слегка пожурят.

А не нравится мне после долгой жизни в стране все то же самое, что не понравилось сразу;  я имею в виду не безработицу, цены и бюрократию — к этому мы привыкли, это сейчас повсюду, не только в Италии. Всё-таки, что бы не говорили позитивистки,  публика на периферии и по сей день остаётся косной, малодуховной, невосприимчивой к новому. И как бы наш брат папуас не старался понять итальянский менталитет, слиться и приобщиться, как бы не знал язык и примерно себя не вёл — для них остаётся всегда чужеродным телом. Tо есть, как есть, папуасом.

Далеко ходить за примером не нужно. За без малого двадцать лет проживания здесь для окружающих, даже для членов семьи Марчелло, я осталась всё-таки «русской». То есть, русская я и есть, и буду нести этот «крест»до конца, но для них, несмотря на другие мои неплохие качества, это — главная характеристика.

Этим летом, после периода «отчуждения», наконец наметилось примирение между братьями Коцци, Марчелло и Рино. Отчуждение длилось так долго, что Рино успел забыть, где Марчелло живёт; дом помнил, квартиру — нет.

Поздно вечером я поливала цветы на балконе. Пёс недовольно ворчал на кого-то внизу, во дворе. Там наблюдалось движение, слышались диалоги, одна за другой открывались и закрывались двери, кое-кто из соседей не уходил, а оставался стоять снаружи, как мы, и продолжал наблюдать. В темноте знакомый мне голос, похожий на голос мужа, давно дремавшего у телевизора, спрашивал о Марчелло.

— Эй, — потрясла я его, — проснись. Тебя, кажется, ищет брат.

— Да ну,- отвечал он спросонья, с испугом и недоверием.

— Ну выйди же, посмотри…

Тем временем брат, ищущий брата, свернул за угол: ему указали квартиру Марчелло Дель Пьетро, потому что у нас Марчелл — как в Бразилии Педров — немало. Даже в доме на десять квартир их двое. Дель Пьетро вышел в трусах и вопрошал незнакомца:

— Ты кто? Что нужно? Кого ты ищешь?

— По-моему, я ошибся,- говорил неуверенно Рино. Синьор Дель Пьетро, как показалось ему, не был тем братом, которого он искал. — Мне нужен Марчелло из Аттаназио… тот, что сперва продавал носки, а потом работал курьером…

— Тот дальнобойщик, что водит большую фуру?

Теперь его явно хотели отправить к соседу — водителю грузовика, хотя того и не Марчелло вроде зовут, а Марьяно. Или Марино.

-… говорю же тебе — твой брат!

Марчелло вышел и глянул бегло по сторонам, но тут же вернулся обратно в расстройстве и сел на диван. По лицу его было видно, что быть найденным он не хотел.

Дело в том, что братья виделись редко. В последний раз Рино нас посещал в 2007м году, когда привёз к нам «на время» отца, и оставил здесь погостить годика на полтора, а потом заходил лишь в дни своего рожденья — получить от папы подарок. Вот почему он забыл, где именно мы живём. Отношения братьев совсем разладились после смерти родителей; они и раньше не были мирными, иногда приходилось звать карабинеров — как в тот раз, когда Рино вгрызся зубами Марчелло в ногу, а Марчелло стукнул его кулаком по башке; голова осталась без повреждений, зато сломалось запястье…В общем, как говорят в Италии, то были «фрателли — кольтелли» — братья, которые между собой «на ножах».

— …ну, он ещё с русской живёт! – продолжалось снаружи дознанье в ночи.

— Аааа! С РУССКОЙ?! Сразу бы так и сказал! За углом, на второй этаж! — обрадовался сосед.

Вот именно; с этого надо было и начинать! По этой примете ему помогли бы найти наш адрес, даже если б он начал поиски с побережья, в радиусе двадцати километров. Теперь уж встреча была неизбежной, брат нас нашёл, и я пошла одеваться — в такой поздний час обычно не ждут гостей.

— Ольга, иди, иди! Рино пришёл! — нервно меня звал Марчелло; видно, отвык от брата, и не знал в одиночку, как себя с ним вести.

Через пару минут, однако, когда русская вышла к гостю, лёд уже был разбит при помощи пива, братья сидели с большими бокалами и задушевно болтали…Родная кровь. Они наконец-то нашли друг друга, и всё благодаря ТОЙ РУССКОЙ.

Если б не я, боюсь — поиски бы затянулись.

Для меня отношения в итальянской семье были всегда и остаются загадкой. Как не старалась, я не смогла понять до конца этих болезненных чувств на грани любви и ненависти, родственных страстей. Например, много раз пыталась проникнуть в тайну коллективных самоубийств — как добровольных, так и без согласия прочих членов семьи. Недавно опять всех потряс трагический случай с карабинером, сперва убившим детей, затем застрелившим жену, а потом уж — себя. Хотя — почему потряс? Если бы случай был единичным. Мне за эти годы не раз доводилось слышать о том, как тот или иной, желая покончить с собой, убивал вначале детей. Почему?…Это должно быть привязано к некой неведомой логике, особенности мышления. На вопрос никто, включая Марчелло, мне не дал другого ответа, кроме как: «Boh!» («Бо» или «бу» — возглас недоумения).

Кто-то вспомнит, наверное, самоубийство семьи, мамы и двух или трёх её взрослых детей в машине, бросившихся с моста, или самоубийство мамаши, нырнувшей в канал, крепко обняв ребёнка и маленькую собачку (к сожалению, выплыла только собачка). И множество разных подобных случаев.

— Может, они не хотят, чтобы дети страдали без них, — подумав, предполагает Марчелло. И опять добавляет, — boh!

Тем не менее, мысли такие не чужды «жизнерадостным» итальянцам. С удивлением я узнаю от дочки о беседax членов моей семьи, пока я была в отъезде.

Марчелло и Катя сидели вдвоём за столом, ели и обсуждали мирно — деньги, житейские трудности, международную обстановку…Планировали уикенд.

— Может, совершим какое-нибудь коллективное самоубийство?- невзначай предложил Марчелло. — Сядем все в «Панду», возьмём собак, поедем на мост, пробьём заграждение…

Какое-то время жевал в раздумьи, потом покачал головой:

-Нет, Ольге это не понравится.

 

И ещё: пока нас призывают не делать местным каких-либо замечаний, удивляет тот факт, что итальянцы любят их делать, не упуская малейшей возможности. Тем более тем, кто гуляет с собакой. А если не верите — я вам могу предложить пса напрокат — прогуляйте его в общественном месте.

— Ты замечала, спросил недавно Марчелло, — какой въедливый здесь народ? И любопытный: всем интересно смотреть, как какает пёс! Не один, так другой остановится, что-нибудь скажет и смотрит…

Я замечала. Однажды, пока собака присела под куст, а я искала в сумке салфетку, пожилая пара под ручку остановилась, выразив мне недоверие:

— Кажется, Вы не собирались убрать за собакой!

— Почему это вам показалось?

— А так. Ну, ничего, мы постоим, посмотрим…, — терпеливо кивают мне головой «контролёры».

— Смотрите, что ж, если вам нравится…

И если нам говорят, что нужно себя вести, ориентируясь на поведение местных, я бы сказала : они не так тактичны и щепетильны, как русские.

— Предложила бы им : «Угощайтесь!» — учит меня  Марчелло.

Например, Мануэла, соседка из Атри — мы выводили с ней вместе собак на прогулку. Однажды, пока её барбончино ( болонка) присела на тротуаре —  для своих неотложных нужд она выбирала местà посуше и на виду — из дверей магазина напротив за ней наблюдала хозяйка. Мануэла, конечно, была уже наготове с салфеткой, но синьора из магазина не удержалась и произнесла:

— Fa schifo! («Противно»)

— А когда это делаешь ты, синьора, то не противно? Противней ещё в сто раз! — ей возразила хозяйка болонки.

И та тут же скрылась в дверном проёме, не говоря ни слова.

Ну вот, после нескольких пунктов критики, чтоб подсластить пилюлю — а я всегда стараюсь её подсластить, такой уж я человек — скажу ещё об одном, что мне нравится в местных жителях: волосы. Конечно, и здесь они —  не у всех, но у тех итальянцев и итальянок, кто их имеет — на зависть роскошные, пышные. Такие не нужно бояться помыть неподходящим шампунем или пересушить слишком горячим феном — они неистребимы, им нипочём и стиральные порошки. Иногда в парикмахерских можно встретить синьор лет девяноста, на головах у которых жёсткий густой «парик». На такую голову можно сбросить сверху кирпич, и он отскочит, саммортизировав — отрикошетит. Встречаются густоволосые русские — но почему-то гораздо реже, и не до самой старости.

А что касается лично моей семьи, то шевелюра — один из больных моментов как по отцовской, так и по материнской линиям, и потому для меня — повод для постоянных тревог. Почему-то всегда в этой связи( хоть связи особой и нет) мне вспоминается девочка из баскетбольной школы. Высокая девочка Таня, по фамилии Лысоконь. Фамилия казалась неблагозвучной — какой-то там лысый конь, и со свойственной мне тогда прямотой я спросила подругу, почему бы её не сменить.

— А на какую?

-На мамину.

— Фамилия мамы — Плешкò, — флегматично пожала плечами Таня.

Безнадёжность, почти как у нас: если не лысина — плешь, и я на сей день остаюсь в семье самой «пышноволосой», опасаясь, что это продлится недолго.

Но как только я отвлеклась, чтоб похвалить растительность Апеннин — как опять поступили новости о самоубийствах…и африканцах.

В этот раз в прекрасной Флоренции пенсионер Роберто Пиррони, наделав долгов, решил покончить с собой. Он уже написал письмо, в котором прощался со всеми, и, взяв пистолет, пошёл погулять. Однако на понте Веспуччи ему повстречался сенегалезский торговец, и, на свою беду, заставил его передумать. Увидев уличного торговца, Роберто решил, что убивать себя не обязательно: можно убить кого-то другого и сесть в тюрьму, где государство возьмёт на себя заботы о пенсионере — и застрелил беднягу.

Когда Роберто арестовали, он уверял, что поступок никак не связан с расизмом, но это не убедило сенегалезцев Флоренции; в городе начались беспорядки. Африканцы крушили тумбы с цветами и сыпали мусор на тротуар.

Позитивистки мне возразят: такое бывает везде. На негатив нужно смореть сквозь пальцы, видеть всегда светлую сторону жизни; спасибо за то, что живём в прекрасной стране, а кто недоволен — езжайте домой.

Действительно можно закрыть глаза на любой негатив и видеть в Италии только самое лучшее? Я понимаю — туристы, никак не причастные к происходящему: приехал, сходил в музеи, по магазинам, на пляж, посидел в ресторане…

Но для тех, кто здесь постоянно — закрывай или не закрывай — проблемы не исчезают, а если о них на какое-то время забыл — то телевизор напомнит. Если беженцев и безработицы, снижения уровня жизни и бедности в южно-центральных районах нам недостаточно, и мы продолжаем беспечно тискать супругов и кушать пиццу — так вот вам «мафия капитале», бесконечная цепь арестов в столице среди служащих администрации города. Кто заработал на средствах для иммигрантов, кто на подрядах в строительстве — похоже, в той мафиозной мэрии разве что тётя Мария Пия, уборщица, не замешана в грязных делах…и разве это касается только лишь Рима?

— А чего ж вы ехали, не подумавши? — задают позитивистки резонный вопрос. — Могли бы вначале приехать сюда на неделю-две, посмотреть, как и что, сохранить за собой рабочее место…

По-моему, очевидно, что большинство «старожилок» прибыло в 90х — не знаю, помните вы девяностые, или были тогда ещё слишком молоды? Hе то, чтобы «не подумавши», а под влиянием обстоятельств. Тогда изменился строй, люди теряли работу, закрывались госпредприятия, многим из тех, кто ещё продолжал трудиться, перестали платить зарплату. «Сохранить за собой рабочее место» было весьма затруднительным. И что можно понять за месяц? Я бывала в Италии часто, оставаясь на две недели, на месяц — но не соприкасалась с её настоящей жизнью, пока не осталась здесь насовсем. Даже годами встречаясь с собственным мужем, его семьёй, не yзнала его, как следует, до тех пор, пока мы не стали жить вместе, объединив дела и бюджеты.

Но оставим всё это в прошлом; кого сейчас волнуют подробности — почему сюда приехали русские: из-за голода или из интереса к искусству, или, как пишут иные,»чтобы найти мужичка», или же оттого, что думали: «Италия, цивилизованная европейская страна», либо ещё по какой причине; мыли ли попы местным старушкам, или плясали в найт-клубах…

В настоящее время мы все — не приезжие гости, а граждане. И, как любой гражданин этой республики, имеем полное право по каждому поводу выразить мнение. Бодриться или же ныть, восхищаться и критиковать, писать сатирические фельетоны, не боясь обидеть сограждан- аборигенов. Никто нам не может этого запретить.  А впрочем, ни я, ни даже Вождь Краснокожих, более резкая в выражениях, никогда не позволяли себе обижать итальянцев так, как они обижают и унижают сами себя. Не раз, например, звучало с телеэкранов: «Итальяни — пополо ди мерда», то есть,“дерьмовый народ» ( специально пишу эти слова в русской транскрипции, чтобы никто, вырвав их из контекста, вдруг не решил, что они — мои). Сопровождая дискуссии оплеухами, и иногда — и плесканьем мочой из стакана в прямом эфире.

А мы теперь — хоть и не коренная — но часть этого вот народа. Не нарушаем законов, не организуем террористических групп, как-то крутимся по привычке и выживаем безо всяких пособий по безработице. Так почему же часть русских считает, что мы должны всегда благодарно помалкивать, или же «ехать обратно»?  Если следовать этой логике, то в Америке могут качать права и возмущаться только индейцы , остальные, кто чем недоволен — пусть едут куда там — в Испанию, Англию, Францию?.. Почему коренные могут, а мы — никак? Или, благодаря советскому происхождению, мы — итальянцы второго сорта, лишённые права голоса?

И ещё, если подумать: кто постоянно доволен и счастлив? У кого всегда позитивные и настроение, и восприятие? Hа лице улыбка блаженства? Правильно.

У идиота.

ХОРОШО НАМ ЗДЕСЬ ИЛИ НЕТ? О ТЕХ, КТО ХОЧЕТ В ИТАЛИЮ.

Кроме тех, кто с давних или недавних пор делит со мной судьбу, проживая в Италии, есть ещё те, кто пока сюда не добрался, но кому бы очень хотелось. Иногда, прочитав какой-нибудь мой рассказ — о соседях-холостяках, или «Замуж за итальянца( а может, лучше не надо?)»-  они мне пишут, не доверяя прочитанному. Подозревая, что это — страшилки, мной сочинённые с целью их отвратить от знакомства с прекрасным синьором и жизни в Прекрасной Стране. Получается, вместо того, чтоб развлечь, я только пугаю народ, беззаветно влюблённый в Италию на расстоянии.

-Ольга, — пишет мне женщина, тоже живущая где-то в глухой провинции, но не в Абруццо, а на тамбовщине.- Вы не поверите, как надоели хамство, бедность, убожество! Kак мне хочется яркого, светлого, счастья, любви! К тому же, здесь меня записали в старухи, а мнe всего 45. Во мне лишь недавно, представьте себе, проснулись желание и темперамент! Так что ж, я должна их в себе задушить? И не имею права узнать красивых, достойных мужчин?…

-Конечно, имеете, — ей отвечаю я, — мы все имеем, раз темперамент проснулся… Но где заповедник тех самых красивых, достойных мужчин — мне, увы, неизвестно. Боюсь, что он — не в Абруццо.

Хотя, конечно, вкусы есть вкусы; в того, кто мне кажется страшным и просто жутким, другая может влюбиться с первого взгляда. Потому что на меньшее наши и не согласны: он не должен быть просто мужчиной, но также — красивым, достойным, и лучше богатым, чем бедным, и не просто искать домохозяйку, а излучать любовь.

Я пытаюсь открыть незнакомкам глаза: большинство местных свободных мужчин далеки от таких идеалов — потому-то они и свободны. Но разве это кого остановит? Из других, достоверных источников, вроде кино и отчётов «позитивисток», они знают лучше меня о безмятежной жизни простых итальянцев — «постоянно пьём чинзано, постоянно сыто-пьяно» — поющих и пляшущих на площадях в нарядах от Гуччи, скользящих по автострадам в Феррари и с нетерпением ждущих русских невест. Пытаюсь им рассказать о жизни нормальных людей в той небогатой, а может, и бедной Италии, куда они, скорей всего, попадут.

Вот стою у себя на балконе с чашечкой кофе в руке и круассаном в другой, обозреваю окрестности…вижу овцу и почтальона. Машу почтальону рукой: он что-то опять мне принёс — наверное, письма поклонников, приглашения на дегустации вин, вернисажи, показы мод?…

Нет, в этот раз нет — счетà. Электричество, газ и вода вместе с блоком квитанций за вывоз мусора в прошлом году. Так, пустяки, дело житейское…Радуюсь, видя, что счёт за метан не превысил двух сотен — он за октябрь и ноябрь, когда мы почти не топим . Зимой у нас, в небольшой квартире, температура от +19° до 20°. Если кто хочет, чтоб потеплее, любит ходить по квартире в трусах, или дом размером побольше — это совсем другие расходы.А страховки машин, ремонты, налоги, выплата ссуды в банк? Тоже сущая ерунда по сравненью с блаженством от круассана и созерцанья овцы на холме.

Но, подведя сальдо-бульдо баланс, вижу, что мало мне остаётся на собственно «дольче вита»…

На соседнем балконе синьора развешивает бельё. Постоянно в шлёпанцах и халате, всегда на балконе или внизу, во дворе, где на зиму запасены дрова… газом топить — дороже.

На местном базаре ни свет, ни заря хозяйки роются в импортном сэконд-хэнде, его доставляют тоннами из Германии, Бельгии, Франции.

Дороги после снегов и дождей в рытвинах и ухабах; состояние их — плачевно-опасное, если учесть тот факт, что вьются они серпентином в предгорьях на значительной высоте и часто не огорожены.

Обедают люди охотно в ресторанах агритуризма, но никто не приходит туда нарядным или накрашенным —  сидят, как у себя на кухне. Не вижу вокруг этой массы весёлых, неунывающих, бодрых и стильных субъектов, образ которых засел в голове у тех, кто любит «страну искусства, моды, любви». Может, их больше в крупных культурных центрах?

Доводилось гулять и по ночному Милану во время Vogue Fashion Night ; и опять вокруг были люди как люди — кто выглядел лучше, кто — хуже, никакой особой тенденции, стиля, гламура. В большинстве своём итальянцы — простые трудяги, и живут незатейливой жизнью, полной проблем и экономии, далеки от всего того, что за пределами их элементарных потребностей. Искусство и мода их мало интересуют, они редко бывают на море и забыли слегка про «аморе», их повседневная «дольче вита» — питание и выживание.

Я уже говорила, что, прочитав, иногда реагируют так:

— Пипец! Уедут ТУДА, а потом оттуда и плачутЬся!

Кажется невероятным, кто-то позволил себе двойную роскошь: не только уехать “туда”, так ещё и нахально жаловаться. И под этими комментариями — тоже отдельные»лайки», и даже, если присмотришься — «лайки» тех же друзей, что раньше ставили «лайк» под самим постом! Ну ничего, это, должно быть, значит — им нравится и так, и наоборот.

-Tак что вам там — плохо, что ли? — задают мне вопрос с недоверием.

Не плохо, нет… но наверное, где-то могло быть и лучше. В Англии, например. Потому-то, если в Италии русских всего 36000, то в Британии  — в десять раз больше. Их только в одной столице — десятки тысяч. Просто заполонили Лондон, превратив его в …Васюки. Сразу понятно, где лучше — не так ли?  И если английская периферия, подозреваю, тоже довольно скучна, то уж в Лондоне жизнь бьёт ключом!

Почему русские едут в Великобританию — совсем другая история, мы её разбирать не будем. Кажется, едут туда немножко «другие» русские, везут капиталы и получают гражданство…(я сама бы охотно переселилась, если б могла обменять квартиру в Абруццо на равноценную в Лондоне)…Hо ведут себя там в последнее время неважно. Каждый год кого-нибудь травят — причём не местных, а бывших своих московских соседей, и изощрённым способом, вызывая скандалы в международном масштабе. На днях отравили опять; в Италии все от этого в шоке — забыли о выборах, самоубийцах и африканцах.

Даже нависший над Лондоном традиционный туман зловеще клубится русским паралитическим газом…В аэропорту гуськом прошли на посадку двадцать три дипломата, высланных по подозрению. И я не знаю, кому помешал бедный бывший шпион. Давно уж продал секреты, потом своё отсидел, жил спокойно себе в Лондограде, и вот…

Не могли отравить простым, анонимным ядом из ближайшей аптеки на Бейкер стрит? Конвульсии и паралич, мгновенная смерть от сердечного приступа? Пристукнуть из-за угла? Так нет; достали из арсенала редкие нервные газы с надписью «Made in Russia»…Грубо работают наши «секретные службы», я бы таких оплошностей не допустила.

Как видим, у русских в Англии — тоже свои проблемы, и наверняка у них, как и у нас, в Фейсбуке есть разные группы: «Моя любимая Англия», «I love England», «Beautiful England» and so on.

Ольга, так Вы — несчастливы?…- задают мне вопрос с состраданием.

Нет, почему? Я счастлива. Не потому, что живу в Италии, Англии или России. Не оттого, что я замужем; не из-за денег, детей, собак — хотя всё это явно имеет значение. Просто мне повезло, характер такой у меня: где бы я не была, что бы не делала — мне никогда не скучно, даже наедине с собой. Просыпаюсь счастливой, и если в тот день у меня ничего не болит — так же и засыпаю.

Потому -то я и живу так долго на периферии — место не хуже других.

Не хочу, как предлагает Опрышко — Бальбони, учиться жизни у итальянцев. Но знаете, чему мне нужно учиться? Я тут недавно как следует это обдумала.

Толерантности.

Почему меня раздражает чья-то восторженность? Я, положим, не замечаю в меня окружающих людях и их затрапезных манерах особого шарма. Возможно, меня мало что удивляет, мне ещё до переезда сюда довелось путешествовать и повидать всякого – разного; да и в России жилось неплохо. Но это мне. А может, другие не знали до этого жизни прекрасней и удивительней! Искренне восхищёны, и это не повод для раздражения.

Я, например, не люблю цирковых представлений — слишком много их видела в детстве в Ростове, в жёлтом здании цирка, что на Будённовском. Интерес быстро пропал, появился некий снобизм к «балаганному развлечению». А Марчелло в своём абруццезском детстве цирка почти не видел, и всё для него в новинку: собачки, гимнасты, медведи на велосипеде…смеётся до слёз, когда смотрит цирк Монтекарло по телевизору. Если бы все видели мир моими глазами, были во всём согласны со мной — интересно ли было бы жить в такой реальности? Населённой одними Ольгами Т? Думаю, нет. Общаться с такими милыми клонами было бы всё равно, что общаться с самой собой…Пора становиться мудрее и добродушней.

Поэтому хочется сгладить тяжкое впечатление и завоевать симпатии. Я никогда ничего не писала всерьёз, но теперь говорю СОВЕРШЕННО СЕРЬЁЗНО:

Дорогие девушки! Ничего не бойтесь, езжайте смело в Италию, осуществите свою мечту. Живётся здесь русским, как и всем остальным иностранцам, ПРЕКРАСНО, в замужестве или же в одиночку; большинство итальянцев нас любят и понимают, ждут нас, раскрыв объятья, готовы отдать нам последнее, денег занять, уступить нам рабочее место. У итальянцев — ДОБРОЕ СЕРДЦЕ, как сами они о себе говорят.

Итальянцы, как всем известно — весёлый народ, они умеют радоваться жизни, едят, танцуют и поют. Почти никто не страдает депрессией, не бросается  вниз головой с балкона или моста, не убивает членов семьи или женщин. Нет-нет! Мафия — тоже в далёком прошлом. А что, в других странах нет мафий?

Душевнобольных — всего десять — двенадцать каких-то там миллионов, это немного. А что, в других странах нет дураков?

Итальянцы много читают, любят искусство, ходят в театры. Они образованны и благородны. Мужчины все, как один( за редким, может быть, исключением) галантны и элегантны. Женщины — тем более! Нам надо у них учиться: готовить, ходить, говорить, одеваться, жить.

В общем — страна как страна, и нация в целом — ничуть не хуже, чем эскимосы, монголы, русские. Я их люблю, и если подсмеиваюсь иногда — то что ж, они не обижаются, и тоже над нами, знаете ли, подсмеиваются.

“Tutti matti” я написала давно — лет 10 -15 назад, за это время в обществе произошли перемены: всё больше моих сограждан учится, моется с мылом тёплой водой, всё реже вижу синьор в открытом платье с небритой подмышкой или ногой…Прогресс не стоит на месте.

К тому же, погода, пейзаж за окном, еда — чудесные, с этим никто не спорит. Выйдешь с утра на балкон с чашечкой кофе, посмотришь вдаль, пошуршишь деньгами в кармане — эх, хорошо!- начинается новый день.

Говорят, Италия скоро выйдет из кризиса, и в последнее время даже наметился спад в смысле миграции — к берегам Лампедузы не приплывает столько баркасов, как прежде. (Хотя и странно: чем лучше живётся в Италии, тем, по идее, больше должно приплывать?)

А я за прошедшие годы, знаете ли, постарела, и по вопросам знакомств и браков стала плохим советчиком — эти проблемы вообще для меня потеряли свою актуальность. Никогда не стремилась в Италию, но, можно сказать, мне повезло; здесь меня (как и в России, и в разных других местах) никто не обидел. Надеюсь, что повезёт и многим из вас — тем, кто сюда стремится.

Не хочу никого отговаривать, это было бы глупо. Приезжайте и поживите подольше, вы во всём разберётесь сами.

А тем временем, не принимайте так близко к сердцу дискуссий на итальянских задворках Фейсбука. Ведутся они, в основном, со скуки.

Это мы вовсе не плачемЬся; это мы уехали — и оттуда смеёмЬся.

 

 

 

 

 

 

МНЕ НЕ ВЕЗЛО С ДЕВУШКАМИ.

Как-то раз, приехав в родной Ростов, я оказалась в гостях, в малознакомой компании.  Xоть и состояла она из медиков, бывших выпускников моего же вуза — я почти никого не узнала, не вспомнила; или это тяжёлый случай склероза, или учились все на разных потоках и факультетах…Как обычно бывает между друзьями — коллегами, за столом беседы велись о работе, о личной жизни, событиях и персонах, к которым я не имела малейшего отношения. Будучи ренегаткой, давно предавшей профессию в поисках лёгких путей, я ощущала себя среди них чужаком, человеком без определённых занятий. Да и «свалила», как говорят, давно, живу где-то там, в другом измерении…

Конечно, гостеприимной  хозяйке хотелось как-то вовлечь меня в разговор, упоминая возможных общих знакомых, и выяснить, с кем же из девочек — бывших сокурсниц  в те времена я дружила? Или дружу до сих пор?.. Всплывали фамилии, мне говорившие смутно о чём-то, но не вызывавшие в памяти зрительных образов; кто-то из них теперь возглавлял крупные центры и клиники, а кто-то — кафедры в мединституте. По моей озадаченной мимике каждый мог догадаться: с этими я не дружила.

— А с кем же тогда? Pазве ты не училась вместе со Светой Стаценко, она теперь завонкологией? А Геворкян Карину не помнишь — она профессор теперь, возглавляет кафедру?..

Я назвала пару имён, не вызвав ответной реакции: видно, они, как и я, не добились особых успехов в здравоохранении.

-А ещё? Eщё кто-нибудь?..

Bсё. Я замолчала и заморгала растерянно. И тут же призналась, пожав плечами: я вообще не особо дружила с девчатами.

-А почему-уу?- удивилась хозяйка.

Почему — сама не пойму.  Зато регулярно ходила в чисто мужской компании выпить по кружке в пивбар «Театральный»; мы болтали и веселились, из под курток висели полы белых халатов  — и оттуда, помню, нас  часто гоняли преподаватели. «Доктора, — говорили они с осуждением, — спрячьте хотя бы халатики!» … И если совсем уж начистоту, то и ребята — медики, в сравненьи с другими студентами, в то время казались мне скучноватыми, а студентки лечфака — о чем говорить; пройдя строжайший отбор приёмной комиссии, они были все, как одна, образцовыми. Девушки из хороших семей, врачебных, партийных и профсоюзных, а реже – торговых,  династий, серьёзные и благонравные. Такая не выйдет гулять, не вызубрив всё и не повторив три раза,  и вернётся домой к десяти. Готовились смолоду к этим блестящим карьерам — понятно.

С девчатами мне не везло.

Казалось бы — чисто мужская жалоба. И, казалось бы, нет ничего естественней дружбы с себе подобными.  Но мне отношения с собственным полом давались всегда нелегко. Нельзя сказать, чтобы я не старалась. Bсегда охотно знакомилась, шла на контакт, но то ли со мной что-то было не так,  то ли с теми, с кем я общалась или пыталась дружить. И остаётся неясным: чего не хватало мне? Чего не хватало им? Почему я легко заводила друзей, но имела мало подруг?

Мариша.

Одной из первых подружек в дошкольном возрасте стала Мариша, девочка полная и круглолицая, с толстой пушистой косой. Мы жили в соседних подъездах, копались вместе в песочнице, ходили друг к другу в гости играть в настольные игры, посещали один и тот же английский кружок. Помню, Маришин отец,  преподаватель физфака и весельчак, строил подружек дочки в прихожей в шеренгу, игриво командуя:

— Hу, покажите ножки! Посмотрим сейчас, у кого стройней!

С наивной готовностью все становились в третью позицию, демонстрируя ножки «эксперту”.

— Да, — говорил, налюбовавшись, с  легкой досадой. — А у нашей Мариши ножки — как столбики.

Папа Мариши дома бывал нечасто, зато за ней неусыпно следила бабушка, и, как видно, имела на внучку большое влияние. Уж не помню, что именно там случилось, но однажды Мариша вдруг вышла во двор и объявила, что «больше не будет со мной играть, потому что бабушка не разрешает». И не то, чтобы я привязалась к Марише, но нежданное заявление поразило меня, как гром среди ясного неба. Если бы мы поссорились и решили с ней не дружить, это было бы мне понятно. Но вчера ещё всё шло хорошо, а сегодня — мы больше уже не друзья, и только из-за того, что так захотела бабушка? Какое отсутствие собственного мнения!

Причём, она сообщила мне новость безо всякого сожаления, и даже, казалось, с плохо скрываемым удовольствием; как будто сама только того и ждала, не хватало лишь бабушкиного разрешения. Помню, я огорчилась и разозлилась порядком, и в подтверждение слов бабули о том, что со мной лучше дел не иметь, дала предательнице оплеуху; огрела её, как следует… Справедливости ради скажу, что не только эта, отдельно взятая бабушка, не позволяла внучкам водиться со мной. Ещё одна, из дома напротив, применила подобные санкции после того, как внучка Натуся, девочка неспортивная, которую я пыталась учить кувыркаться, свалилась с турника. И другая, бабушка двух сестер — близнецов, которых я самовольно якобы увела со двора — обследовать парк, опасную территорию. В конце концов, эти запреты перестали меня огорчать. Запретный плод сладок, и дети с оглядкой, но продолжали водиться со мной. К тому же, была во дворе одна девочка, Лиля, с собственным мнением , почти совсем беспризорная, как Гекльберри Финн — не было бабушек, чтобы за ней следить —  та весь день гуляла сама по себе, с ключом от квартиры на шее. Она — то мне нравилась больше других; с ней и Маришей —  с которой потом помирились, но уже не дружили, как прежде — мы вместе пошли в первый класс. Но когда построили наc попарно, чтобы куда — то вести, и сказали всем взяться за руки — Лиля руки не дала.

— Почему не берёшь меня за руку?

— А потому, — отвечала она спокойно, — что ты ковыряешь пальцем в носу, потом катаешь козюли и лепишь их снизу к парте.

…Кстати, это один из редких случаев пользы, извлечённой когда — либо мной из девичьей дружбы. Приятель — пацан мог бы и не заметить манипуляций с козюлями, но девочки не упускают деталей. Kритика Лили своевременнo мне помогла покончить с вредной и неэстетичной привычкой.

Уже в те ранние годы стала я замечать, что несмотря на склонность к приторно — нежному сюсюканью и спокойным рутинно — хозяйственным играм наподобие «дочки — матери», нередко встречались злые и агрессивные девочки — намного злей и агрессивней мальчишек. Во дворах из массы детей выделялись «лидерши” и “командирши», желавшие не дружить, a доминировать… Временами случались конфликты.

Как — то раз моя бабушка вышла во двор… (Eсли вы почему — то решили, что я — не из тех, над кем хлопотали бабуси, то не угадали — я была как раз одной из тех внучек под вечным присмотром; плюс ко всему, моя бабушка Рая по многим статьям могла переплюнуть прочиx — по крайней мере, спокойно могла бы нокаутировать с полдесятка соседских бабусь). Так вот, выйдя во двор, она обнаружила трёх, по её словам, «малолетних пигалиц», две из которых держали меня за руки, а третья давала пощёчины…Она нависла над ними внезапно, как грозовая туча, закрывшая солнце, как коршун, что падает камнем на жертву… и, обездвижив главную ( две другие в страхе бежали), сказала:

— Вот. А теперь я буду держать, а ты её бей!

Я растерялась. Возможно, такой урок и пошёл бы злодейке на пользу, но мне не хотелось; казалось делом позорным бить тех, кто защищаться не может. Тем более, при соучастии бабушки! Нет, в такие дела, я считала, взрослых лучше не вмешивать. Ещё не хватало, чтобы моя семья — мама, папа, дедушки, бабушки — вышли на улицу бить детей! Пообещав разобраться с обидчицей позже и в честном бою, уговорила её отпустить заложницу.

На самом деле в дальнейшем, даже в той разгильдяйской школе в районе Нахаловки, куда меня классе в шестом определили родители, и где побоища и беспредел были в порядке вещей, драться с девчонками мне не пришлось. Во — первых, уже и без этого мне хватало участия в битвах за выживание в новой и чуждой среде, доминируемой хулиганами «сильного» пола, а во — вторых, многие девочки в новом классе казались тихими и запуганными; жались, как мышки в углу, пока вокруг творилось неладное…

Все, кроме одной. Одна ученица вела себя гордо и высокомерно, как королева. Окружённая свитой маленьких, тихих, но уже не по — детски льстивых, неискренних «мышек». Впрочем, «мышки» — придуманный мной, более мягкий эпитет; она называла их «шавками». Девочки эти искали её покровительства, следуя группкой, словно цыплята за квочкой, и выполняя её поручения: «Самохина, сбегай в буфет по — быстг’ому!», «Сег’дюк, пг’инеси мне пог’тфель!»… Иногда ерошила им поощрительно волосы, а порой раздавала лёгкие подзатыльники…Но поскольку, признав её авторитет, сами члены «шавочной» группы не жаловались, и ко мне Королева сперва отнеслась с подобающим уважением, я лишь пожимала плечами, наблюдая подобные сцены.

Марина.

Она была пышнотелой и волоокой отличницей, с длинной пушистой косой, картавила, звали её Мариной. (Это что — совпадение, или я выбираю похожие типы подруг, с теми же именами?) Мы стали почти неразлучны, после уроков я заходила к ней в гости; «вблизи» и в домашней среде Марина казалась намного лучше, проще, умней, чем в школе, и я полагала, что высокомерие и помыкание «шавками» может быть чем — то вроде защитной маски… Пока не заметила с удивлением, что она и ко мне иногда обращается по фамилии и недопустимо командным тоном, требуя что — то подать и принести. Отношения наши вмиг охладились; и когда я однажды застала всю группу «шавок» в школьной уборной, где Королева как раз наградила одну из них подзатыльником, и та заскулила жалобно, как щенок… я всё же сказала Марине, что я об этом думаю.

Гордо подняв подбородок, та презрительно произнесла популярную в 70x киноцитату:

— Дет-точ-ка, а тебе не кажется, что твоё место — возле паг’аши?…

— На паг’ашу сейчас сядешь ты, — был мой ответ (я тоже картавила).

В тот день Марина сама получила затрещину, ради разнообразия. Чем я, разумеется, не горжусь: распускание рук — признак педагогического бессилия. Говорили, в дальнейшем она поступила тоже в мединститут; но наши пути вскоре совсем разошлись и больше не пересекались —  в старших классах меня перевели в другую школу, на Пушкинской.

На этом, пожалуй, истории с дружбами, прерванными оплеухой, заканчиваются.

Хотя нет, постойте! В 8м или 9м классе случилось опять; но там дружба с девочкой из параллельного класса распалась и обмен оплеухами произошёл по совершенно другой причине — из ревности — так что всё ясно и не нуждается в комментариях.

А вот эпизод уже из студенческой жизни. В начале я говорила, что из-за специфики мединститута и трудности поступления студенты учились там, безусловно, разные, но в целом серьёзно настроенные, каковыми и дòлжно быть будущим медикам. И девочки вместе со мной посещали занятия —  хорошие, умные и прилежные…Иногда казалось, что им не восемнадцать или же двадцать лет, а вдвое больше — судя по зрелости высказываемых суждений и правильности поведения. Но для того, чтобы мне захотелось с кем-то дружить, серьёзности и положительности, видимо, не хватало; хотелось нескучной и интересной личности, способной со мной разделить вкусы и увлечения…Но всё равно: разве я не пыталась? Пыталась, но может быть, недостаточно.

Галя.

Как — то в гости ко мне пришла милая девушка Галя, сокурсница — всегда относилась ко мне с симпатией, и я старалась произвести на неё хорошее впечатление. В то время, кажется, мама уехала в командировку, и по вечерам у меня собирались приятели. Обычным нашим занятием было прослушивать диски и переписывать их на бобины…Конечно, всё это — в клубах сизого дыма, и не обходилось без выпивки, как можно было понять по ряду пустых бутылок и переполненным пепельницам. При виде всех этих пластинок, бобин и кое-каких альбомов художественных репродукций, наваленных там и сям, Галя взмолилась заранее:

— Только давай вот не будем слушать всю эту музыку или смотреть репродукции.

— Давай, — согласилась я.

— Просто так посидим, чайку попьём — хорошо?

Я заварила чай. Открыла большую банку с надписью «Соль», где обычно держали сахар — пустая. Неужели весь сахар закончился?…Надо сказать, что в нашей квартире ( и кухне) порядок царил весьма относительный; ёмкости могли использоваться не по назначению, и надписи на них не всегда соответствовали содержанию. Пошарив в кухонном шкафу, я нашла в дальнем его углу сахарницу с кристаллическим порошком — глубоко его мама засунула! Щедрой рукой намешала Гале три ложки и села с ней на диван.

Та отхлебнула, глотнула ещё и поморщилась.

— Слушай, чай какой-то…несладкий.

— Не может быть; я тебе положила три ложки сахара.

Она отхлебнула опять, скривилась:

— Попробуй сама.

Я слегонца пригубила: вкус был действительно странный, солёный. Тут у меня мелькнула догадка: вот почему эта сахарница и находилась в самом углу…

— Так это ж не сахар, — сказала я наконец, — а тараканья отрава!..

Прыснув всем тем, что ещё оставалось во рту, бедняга бросилась в ванную, и пока лихорадочно там старалась промыть желудок, я, по канонам хорошего тона, должна была б сохранять виновато — расстроенный вид. Вместо этого вдруг, как назло, на меня накатил приступ веселья, неудержимого и неприличного смеха при мысли о том, что я подмешала гостье — будь оно всё неладно! — в чай тараканьей отравы! И хоть за жизнь её не приходилось бояться — количество выпитой ею вредной для тараканов субстанции было невелико — кто знает? Может, она решила, что я сделала это специально?…И всё равно хохотала до слёз, и не могла успокоиться.

С Галей общались совсем недолго, но не из — за чая. Пригласив её вместе встречать Новый год к знакомым, что, очевидно, предполагало быть за неё ответственной и уделять внимание, вскоре я увлеклась одним из гостей и, напрочь о ней позабыв, веселилась сама по себе.

Свинство, конечно. Хотя, с другой стороны — я привела её, всем представила, взрослую девушку; была уверена, что ей не скучно и без меня… но она расценила мой эгоизм как предательство.

Случалось в те юные годы также сближаться с ровесницами, которые, наоборот, интересовались не столько мной, сколько моим «пацанячьим» окружением. Видя, что у меня немало друзей — приятелей, они желали с кем — то из них познакомиться и, возможно, найти себе в их рядах подходящего жениха…Я, собственно, ничего не имела против, но как правило, за отсутствием иных общих интересов эти «дружбы» быстро сходили на нет.

Ольга.

Что дальше? Работа на скорой помощи. Целых пять лет я делила пространство тесной машины, тяготы трудных дежурств, и часто — свободное время с моей медсестрой Ланецкой. Под её руководством я, наивная вчерашняя студентка, приобщилась к сложной практической жизни конца 80х, с необходимостью массы «полезных связей» и умения «крутиться». Она казалась незаменимой с её здравым смыслом и чувством юмора, не говоря о профессиональных навыках, и скрашивала рабочие будни, превращая их почти в развлечение. Сотрудники завидовали нашей сплочённости, пытаясь переманить Ланецкую в свою бригаду, но та — ни в какую, оставалась верна. Tакая дружба, думала я, продлится кто знает, сколько, хоть до скончанья времён…Однако, нет. Чем дальше, тем всё заметней и тяжелей становился дефект, казавшийся лёгким и поправимым: да — да, всё тот же алкоголизм, бороться с которым почти бесполезно. Тем более, если речь идёт о перевоспитании девушки на десять лет старше меня. Конечно, пыталась поговорить и повлиять, но всем известно, что пьющий непьющему — не товарищ. У Ланецкой были другие подруги, которые употребляли и не пытались влиять, а я, к тому же, со «скорой» уволилась, и занялась другими делами…

Так наши пути разошлись, и встретились мы нескоро. Годы спустя я посвятила ей книжку, но вряд ли она знает об этом. И может, оно и к лучшему, так как последняя из «неудавшихся» дружб расстроилась именно из — за книги.

Мои родители вечно дивились тому, как я выбираю друзей. Ещё в раннем детстве, можно сказать, малышовстве, скучая с ними на пляже, я отлучалась в поисках товарищей для игр и возвращалaсь, по их словам, с «самым сопливым, замызганным и золотушным ребёнком». Ведь были вокруг и другие детишки! — не понимали они. Нет; именно этот грязнуля своей непохожестью на остальных, быть может, привлёк внимание…

Со временем мой критерий не изменился, и переехав в Италию, в городе Атри я почему — то не познакомилась сразу с видными дамами города — с супругой мэра, к примеру; зато ко мне стала ходить Мануэла, жившая в домике — развалюхе напротив. Ещё молодая, но без зубов, стриженная под ёжик, любительница собак и бывшая — настойчиво подчёркивала она — наркоманка. Получая лишь пенсию папы, Мануэла нуждалась вo всем, и я отдала ей массу дочкиных старых вещей, в которых она щеголяла гордо по городу: обновила, мол, гардероб. Дважды в жизни ей повезло: она становилась наследницей, в первый раз — тёти, а во второй — одинокой синьоры, за которой ухаживала. Обе ей завещали недвижимость и сбережения; оба наследства она благополучно спустила с помощью жениха. Жених, Антонелло, в последние годы, увы, был лишён свободы за ограбление бензоколонки, но из тюрьмы Ланчано им разрешали звонить раз в неделю по телефону, на один и тот же домашний номер. Не имея домашнего телефона, Мануэла просила меня разрешить ей беседы с любимым…С тех пор каждый четверг она приходила ко мне, пила кофе, чай, курила одну за другой и напряжённо ждала( а я — вместе с ней) звонка из тюрьмы. Соседские отношения.

Другой особой, привлекшей моё внимание в Атри, стала синьора Джейн, англичанка с добрым весёлым взглядом, так не похожая на итальянских синьор. Возможно, моя любовь ко всему английскому сыграла здесь не последнюю роль.

 Джейн.

Будучи инвалидом с редкой формой нейродистрофии, Джейн перемещалась повсюду на мотороллере, а там, где ей приходилось идти, кое-как ковыляла утиной походкой. Будучи в разводе, нуждалась в средствах, и будучи свидетельницей Иеговы, исключённой стараниями мужа из свидетельской общины, считала себя изгоем. Не могла посещать собрания по воскресеньям и,  как недостойной, ей не давали журналов «Проснись!» и «Сторожевая башня», которые всем остальным просто навязывали. Сводила концы с концами уроками английского языка; не имея образования, превосходно знала обе грамматики, родную и итальянскую, и не одно поколение атрианцев с помощью Джейн освоило этот язык. Я пришла к ней из любопытства: каково заниматься английским с подлинной англичанкой?.. Незаметно мы перешли к изучению библии: как известно, вера диктует свидетелям нести людям благую весть, и Джейн постаралась тут же меня обратить. Наши долгие чаепития с обсуждением спорных и интересных отрывков Писаний переросли в яростные дискуссии, и я объявила себя трудным, неподходящим субъектом для обращения. Но — подходящим для дружбы на светской основе. С тех пор виделись регулярно: ходили вместе в кино, обедать, я помогала ей с перевозкой мебели, всякого скарба. И конечно, мы, две иностранки, шутили над местными и обсуждали их странные нравы.

— Оh, Olga, they are terrible people! — говорила она со своим британским акцентом, и мы смеялись. Обычно разговаривали по-итальянски, за исключением sms, которые Джейн почему-то слала мне на родном языке.

Летом я предоставила Джейн часть своего прилавка на летнем базаре, для распродажи всякой ненужной утвари. Сидя по вечерам вместе со мной за прилавком, она охотно делилась с любым проходящим мимо туристом своей историей: о том, как муж плохо с ней обращался, как подло оговорил её перед советом старейшин их общины, что привело к её исключению и в дальнейшем — к попыткам самоубийства и психбольнице. Теперь ей намного лучше, спасибо.

Люди качали сочувственно головами, цокали языками; но казалось, поговорив с незнакомцами, она чувствовала облегчение.

И вот, наконец, я решилась опубликовать заметки, первую книжку под названием «Tutti matti». Джейн меня горячо одобряла, и обещала свою грамматику, что собиралась в дальнейшем издать, посвятить — кому бы вы думали? — мне. Когда вышла книжка, я подарила подруге один экземпляр с автографом. Знать бы заранее, что из этого выйдет!

Каждый день, читая главу за главой, она посылала мне sms, в которых благодарила за доставленное удовольствие, за минуты счастливого смеха, поздравляла с ярким талантом и обещала большое будущее…

пока не дошла до последней главы.

В ней вскользь, буквально в двух строчках, упоминалась «датчанка», женщина, полная здравого смысла, которая, выйдя замуж за атрианца и прожив с ним пару десятков лет в описанных мной условиях, захотела покончить с собой и оказалась в больнице. Ни имени, ни фамилии, ни подробностей дела — ни даже правильной национальности. Впрочем, без этих двух строчек можно было спокойно и обойтись; они служили лишь подтверждением авторской мысли о том, что в этой среде не спятить — не так-то легко..

Заметив, что уж давненько не получаю вестей от Джейн, я написала:

— How are you?

Ответ не заставил себя долго ждать.

-Как, по-твоему, я могу себя чувствовать, — писала она, — после того, как ты надо мной посмеялась самым циничным, бесчувственным образом, вытащив на свет божий и описав так поверхностно столь серьёзные и трагические моменты моей жизни?!…Я — в глубоком шоке, и всё ещё не могу прийти в себя. Не знаю вообще, как смогу это всё пережить.

Тут испугалась я не на шутку, не ожидав такой реакции от Джейн, которой, с её английским — то чувством юмора вроде не свойствен был итальянский трагизм. О ней, в отличие от других персонажей, вполне узнаваемых, я не написала ничего конкретного — мало ли женщин лежит в психиатрическом отделении Атри? И многие из них — такие же «самоубийцы». А что до циничной, небрежной манеры — то книжка вся целиком написана в стиле гротеска, и Джейн хохотала — вплоть до последней главы — над каждой историей, а их там много, и одна похлеще другой.

Но напрасны были мои заверения в том, что я не хотела обидеть, а лишь позаимствовала кое -какие детали её биографии для персонажа, с которым, по праву автора, могла поступить, как угодно — хоть заставить его удавиться.  Джейн отвечала: мои оправдания — неубедительны, и, чтобы развлечь читателей, я надругалась над дружбой, которая, как теперь стало ясным , с моей стороны была абсолютно фальшивой.

Фальшивой — с моей стороны? Тут мне вспомнились все конкретные виды помощи, которые я оказала Джейн в последние годы. Она — лишь дала мне уроки, за которые я заплатила. Но я набралась терпения:

-Мне очень жаль, что ты приняла всё это близко к сердцу. Может быть, ты просмотришь текст второй книжки, в которой есть эпизод с «твоим» персонажем, чтобы внести коррективы?

В то время я, по горячим следам, уже принялась за вторую книжку, в которой имелся забавный сюжет о том, как Джейн дала объявленье в газету: «Ищу работу», а ей позвонил продюсер и предложил ей сняться в порнокино…

-Что-оо? — взбеленилась Джейн. — Я запрещаю тебе вообще что-либо писать обо мне!

-Ну, — обиделась я, переборщившая с извинениями безо всякой особой вины, — запретить ты мне ничего не можешь. И ещё хотела заметить : ты – довольно неблагодарная леди. Подавай, если хочешь, в суд, и докажи, что речь шла именно о тебе!

С тех пор на русско — британской дружбе был поставлен массивный крест.

Ну, вот и все неудачи с девушками — наверняка не все, но те, о которых хотела вам рассказать.

С возрастом, правда, стала я замечать, что женские дружбы даются мне как-то легче, непринуждённей. То ли я слегка поумнела, стала тактичней, и деликатней, и изменила подход, то ли они перестали видеть во мне угрозу и сомневаться в намерениях. Думают: женщина определённого возраста — чем она может нам навредить? А ещё лет так через …цать и вовсе стану милой приятной старушкой, и тогда — надеюсь заранее — число моих подруг увеличится. Tакже за счёт естественного отбора: друзей — мальчиков станет всё меньше, они так долго, как наша сестра, не живут…

И, возвращаясь к врачебной компании, с которой начался мой рассказ, помню, как встрепенулась вдруг, услышав слова хозяйки; та передавала мои слова сидящим на дальнем конце стола и не разобравшим, как следует:

Ей женщины не нравились, ей нравились мужчины, сигареты

(«…и водка«- просилось само на язык).

Я попыталась слабо протестовать — что за неверная интерпретация…

-А разве сама ты такого не говорила? — удивилась сидевшая рядом приятельница.

Нет, такого не говорила; но девушки — что поделаешь — часто всё понимают по — своему.

Лиля.

Что ж, несмотря на ошибки и непонимания, надо сказать и о хороших — немногих, но настоящих дружбах. Среди них есть даже одна, которая тянется столько, сколько сама себя помню; она  странным образом сохранилась, несмотря нa сменy школ, сменy мужей, нa обеднения — обогащения, нa расстояния. С той самой Лилей, которая c детства оказывает мне и самые разные виды поддержки, и несомненное на меня влияние…Она говорит, что у нашей дружбы — бриллиантовый юбилей.

Что означает: уже полвека, как я не ковыряю в носу. И если палец в раздумьи вдруг потянется в том направлении, я вспоминаю Лилю, и успев перехватить его мысленно — «СТОП!» — направляю в другую сторону.

 

ШУТИНГ НЕ УДАЛСЯ…

Когда история Кати  с синьором Прочоне, редактором еженедельника «Мир культуры»*, закончилась бесславным и скандальным образом…

Бесславный cкандал, конечно, устроила Катя;  Прочоне остался сидеть за своим столом, потеряв дар речи, бледный и потный. Hикогда в окружавшем его культурном мире не приходилось слышать ему таких выражений, посланий и пожеланий; а теперь их yслышали все — от служащих офисов на этаже до разных случайных прохожих…

Так вот, когда их история завершилась так благополучно, Катя пошла в оружейную лавку. Взгляд ее — жгучий, решительный, мстительный — что-то искал на витринах и полках, насторожив персонал.

— Нужны два пистолета для шутинга, — сказала она продавцу.

— Для шутинга?…

Конечно, вам сразу пришло в голову то же, о чём подумал и продавец.

— Да нет же, — всех успокоила Катя. — Для шутинга — в смысле для съёмки. Для фотосессии — вот что такое шутинг.

Станет она руки марать об убогого редакторишку жалкого, на грани банкротства, журнальчика. Она и так уделила ему слишком много личного времени в ущерб своим творческим планам — и вот благодарность: он позволил себе при всех усомниться  в ее таланте фотографа, отвергнув последнюю серию снимков, выполненных ею специально по заказу «Культурного мира»…Mежду прочим, прекрасных снимков, на обработку каждого из которых ушло не менее часа! Возмущение Кати не передать словами. Она даже подумала: а не подать ли в суд на редактора за диффамацию и подрыв профессиональной репутации? С целью получения компенсации за моральный ущерб? Но потом решила на связываться: в Италии, пока закончится гражданский процесс — можно состариться.

Да  и суммы такой, какую она запросила бы, у Прочоне, наверное, нет.

Жажда мести в ее голове приняла форму  творческого проекта: антинасилие, насилие наоборот. То есть, не над женщиной, как обычно бывает в нашем несправедливом обществе, а над мужчиной — как у Тарантино — Килл Билл, Гриндхауз, или что — то в этaком роде.

— Тогда Вам пригодится что – нибудь очень  изящное, женственное ; кольтик один, например, и одна ривольтелла, — предложил продавец, с которым она поделилась проектом. И завернул ей оба оружия — разумеется, не настоящих, a игрушечные модели, которые выдавалa, досадно лишая их достоверности,  оранжевая пупочка в дуле. Тем не менее, Кате пришлось за них выложить евро сто пятьдесят, не меньше.

— Мы будем его убивать из пистолетов, холодным оружием — разными способами, — говорила она по телефону знакомой актрисe по имени Моника, участнице недавнего сериала(фикшен) с большим количеством драк и активного действия (экшен).- У тебя же был, по — моему, меч?

— У меня есть катана, — отвечала та с полным ртом, продолжая жевать, — настоящая. Знаешь, отличный проект! Скажи — пусть накрасят меня как — нибудь дарк, покруче, и оденут в готичеком стиле …Только с катаной не пустят в метро или автобус, машина нужна.

Другой приглашённой участницей шутинга стала Стефания Руссо, актриса постарше и с драматичеким опытом; она только что развелась с очередным супругом. Глаза её до сих пор наливались кровью при одной только мысли …

— Ооо, мне нравится эта идея, — страстно хрипела она по телефону, лежа в горячей ванне. — Я смогу это сыграть! Прямо чешутся руки — так хочу замочить ублюдка!

В общем, в желающих замочить какого -нибудь ублюдка недостатка не было. Оставалось только найти, кого. Кате пришлось устроить кастинг в социальных сетях; на роль жертвы разгневанных женщин приглашался синьор средних лет,  антипатичной наружности — такой, чтобы насилье над ним казалось оправданным. Она уточняла подробности: маленький рост, яйцевидная лысина, и чтоб походил на злодея Пингвина из “Бэтмана”.

Как  ни покажется странным, на объявление в сетях откликнулись  многие; оказалось, мужчин сo внешностью Пингвина, низких и яйцеголовых, в Италии — пруд пруди, и даже среди актеров. И большинство соглашалось участвовать в новом проекте юной и подающей надежды Кати бесплатно; разумеется, жители отдалённых районов страны просили им оплатить проезд. Как и синьор Альдо Музи, миланец, поклонник Катиного искусства, выбранный после долгих раздумий изо всех возможных «пингвинов».

Почти двойник Денни де Вито, среднего возраста, с прядями длинных волос вокруг заострённой плеши, он принимал близко к сердцу идею женской вендетты — сам за долгую жизнь натерпелся обид и измен со стороны брутального сильного пола. Днём Альдо работал учителем в школе, а вечером вёл жизнь артиста: снимал свой скучный костюм, надевал кружевное бельё и туфли на каблуках и выступал в ночных клубах и кабаре, где, меняя костюмы и парики, выходил на подмостки в образе Мины, Рафаэллы Каррà и прочих див итальянской эстрады, пел их голосами и танцевал. В новом проекте ему предстояло впервые попробовать себя в мужской роли.

— Идея такая, — вводила его в курс дела Катя по телефону. — Ты был негодяем, коварным паршивцем, понял?…Ты их всех обманул и предал. За это они будут тебя пытать и, возможно, убьют…я точно ещё не знаю, посмотрим в ходе работы.

— Hу что ж, — отвечал благодушно Альдо. — Это мне кажется очень…резонным. И справедливым. А в каком журнале потом появятся фото?

— Думаю, в «Govue»или “Fanity Hair”, — предполагала самонадеянно Катя.

Но шутинг — это не так-то просто, не только — модель и фотограф. В шутинге важен стайлинг, а значит, нужен стилист , который оденет моделей, и которому тоже за это платят. А так же мейк-ап; а значит нужен майк-ап- артист, гримёр — тот, кто накрасит всё группу, и труд его также, увы, не безвозмездный. Об этом вздыхала Катя, прикидывая стомость проекта. Но разве можно вздыхать и мелочиться, когда речь идёт о художественной идее? Когда артистом движет протест против насилия — вон, по тв каждый день говорят о феномене фемминичидио — убийствах гражданок, принявшeм здесь небывалый размах? И когда на карту поставлен вопрос о таланте.

Кстати, сказать творческой женщине: «У тебя нет таланта» — грубейшее, xoть и моральное, но насилие. И преступление против личности.Поэтому новый проект должен был всем показать наглядно, кто и на что способен.

А,  вот ещё важнейшая вещь, а также статья расхода, о которой мы совершенно забыли : локейшен! Подходящее место съемки, которое нужно арендовать. ..Хотя в окрестностях Рима ещё есть объекты, где можно снимать свободно , безо всякого там разрешения. Например, на заброшенной фабрике, подальше от любопытных глаз — как раз идеальное место для всяких насилий и шутингов.

— Прекрасно!- писала с энтузиазмом в э-мейле стилист, засидевшаяся без работы. — Для жертвы возьмем бельё из коллекции Келвина Кляйна; белые майки, трусы — разумеется, трудно их будет вернуть в первозданном виде —  и один прекрасный короткий халатик с веревочным поясом…

— Да, но… ноябрь, обещают похолодание.

— Ноги в любом случае должны быть открыты! Голые ноги, как ничто другое, унижают персонаж.

С чем Катя не могла не согласиться.

В назначенный день поначалу всё шло хорошо: уже то, что участники все пунктуально явились и никто, кроме гримерши, не заболел, было  добрым знаком. Стилистка вызвалась взять на себя и её обязанности. Часто случалось, что не являлись модели, стилист с одеждой или гример — кто угодно, кроме фотографа. И тогда, чтобы день зря не пропал, приходилось импровизировать: нет стилиста с одеждой — снимай обнажённых или портреты, а нет гримера — так поворачивай их и снимай в тыльной проекции.

Но в тот раз в машину набилась большая компания: четыре девушки плюс  Альдо Пингвин, с коробкой косметики, ящикoм с пистолетами, коллекциeй мужского белья и длинным японским  мечoм, упиравшимся в крышу автомобиля.

Вышли возле заброшенной фабрики; на локейшен Катя решила всё — таки сэкономить. Погода не располагала — градусов пять, не больше. Катя, не будь глупà , надела шапку и шарф и прихватила перчатки, как ей советовала мама, женщина, далекая от искусства, но разбиравшаяся в бытовых вопросах. Все остальные, однако, ежились зябко и скованно, не зная, как приступить к насилию над добродушным и вежливым Альдо. Но, шаг за шагом, входили в образ и обретали уверенность, разогреваясь все больше в буквальном и переносном смыслах.

Монику с катаной накрасили в стиле дарк — по мнению Кати, слишком уж тяжело и вульгарно, сделав ей чёрный рот — но тут ничего не поделаешь , от стилистки — гримерши по совместительству трудно требовать большего. Она и в своём ремесле-то не очень:  как вяжется этот японский меч с этой вот кожаной курткой?…

Сперва Катя сняла Пингвина в пальто и шляпе, гнусно любезничавшего с девушками на фоне полуразрушенных стен и битого кирпича. Затем его переодели в трусы и майку , и в этом жалком и беззащитном виде подвергли всяческим унижениям.

Стефания Руссо — та попросила нарисовать ей под глазом синяк, как след минувших побоев, затем замотать ей руки бинтами и испачкать чем-нибудь бурым( засохшая кровь). Так она видела свой персонаж :одетым в спортивный костюм и простоволосым . Типа — мне нечего больше терять и, как понимаете, не до эстетики. Катя сделала серию её портретов: с налитыми кровью глазами и сигаретой во рту, с лезвием в углу рта, с лезвием на языке и пистолетами.

Потом Стефания долго ходила кругами, всё примеряясь к «жертве», и наконец, или лучше сказать, для начала, отвесила Альдо пару пощёчин.

-Ой, больно! Потише! — вскричал он, не ожидавший такого. — Ты что дерёшься?..

— Все должно быть по-настоящему, как нас  учил Станисласски. Я должна прочувствовать роль, войти с головой в кровавый туман насилия…

В тот день злополучный Пингвин, взяв на себя все мужские грехи, воплощая в себе самые гнусные характеристики сильного пола, умирал десятками разных смертей, запечатлённых Катей на плёнку. Моника перерезàла ему горло катаной, инструментом не очень удобным для этой цели из-за длины — все равно, что пытаться его перерезать пилой. Позже душила его в траве. На следующей серии снимков он лежал в той же траве, но уже с простреленной головой… Стефания сжала его в объятьях возле кирпичной стены в экстазе, в котором смешались злоба со страстью, и выраженье её лица, глядящего в объектив, нельзя передать словами. О выраженьи его лица в эти моменты трудно что-либо сказать, потому что в кадр, в основном, попадала блестящая лысина, окружённая протуберанцами вставших от ужаса дыбом волос.

Там, где в ход шли методы Станиславского, Пингвин всерьёз рисковал здоровьем. Стефания Рyссo, она не играла — жила, в ней была какая-то тёмная и первобытная дикость эмоций. Вдавив ему в щёку рыжую пупочку ненастоящего кольта, она, испугав всю группу, внезапно стала oрать:

— Кто я теперь?! Отвечай?! Что ты сделал со мной?!! Ты подумал о наших детях?? Теперь я убийца, убийца-a!!

От напряжения вены вздулись на шее актрисы.

Альдо стоял, привалившись бессильно к стене, его белую майку решили испачкать «кровью», чтоб не казалось странным, что изo всех перипетий он вышел совсем невредимым…Открыв один глаз, и стараясь избавиться от пистолета в щеке, он обращался  растерянно к Кате:

— Я должен ей отвечать?.. Или я уже — всё, убит?…

— Ну, что я могу ещё сделать с ним? — исчерпав все идеи, в момент передышки вслух размышляла Стефания. — О! Могу вцепиться ему в мошонку. Взять его, выражаясь грубо, за яйца…

— Нет, это лишнее, — протестовал Пингвин.

— Нет, почему? Я могу, я на это способна, — убеждала себя и других Стефания. И повторяла, уже машинально и по инерции: — Подлец, вот ты кто, и ублюдок. Ты подумал о наших детях?…

К сожалению, через какое-то время шутинг вышел из-под контроля и превратился в хаос и беготню безо всякого смысла и руководства, в содом и гоморру. Все предлагали свои идеи, кричали, катались в траве, размазав грим и пачкая реквизит. Катя не успевала снимать, так быстро менялись позы и сцены, и безуспешно пыталась руководить распоясавшейся труппой.  Солнце клонилось к закату, и неизвестно, сколько ещё оставалось времени, но…

Как мы уже знаем, в уединённых местах, типа заброшенных фабрик, редко бывает народ, но всё же когда — никогда сюда приезжают те, кто любит уединяться. И не только для шутингов, но и для разных любовных петтингов, или даже, прошу прощения, факингов.

Так случилось и в этот раз. Какая-то пара припарковалась неподалёку, чтоб без помех любоваться закатом на фоне индустриальных развалин, но от дружеских петтингов-факингов их отвлекли, мешая сосредоточиться, жуткие крики. Они разносились гулко в пустынных цехах, и через разбитые окна можно было увидеть, как пробежал — сначала туда, а потом обратно — мужчина в грязно — кровавом белье, a следом за ним — разьярённая фурия с чем-то ужасным, напоминавшим длинную саблю. Из кустов неподалёку, поправляя завязку спортивных штанов,  тем временем вышла безумного вида синьора с кольтом в руках…

В  таких ситуациях каждый порядочный итальянец  выполняет обычно гражданский долг. Kонечно, он не пойдёт разбираться в том, что именно там происходит, но, сохраняя дистанцию и анонимность, вызовет 112. Именно так и поступила пара сознательных  граждан, пожелавших остаться неизвестными.

…Возвращались в Рим с гораздо бòльшим комфортом, без скученности в салоне, на двух полицейских машинах. По пути домой им предстояло заехать в казарму карабинеров, там предъявить документы и ответить на кое- какие вопросы — к Катиной невыразимой досаде; той не терпелось как можно скорей приступить к просмотру и обработке отснятого материала. Альдо же, наоборот, чувствовал облегчение — день был тяжёлым, и съёмки подвергли его здоровье серьёзному испытанию. На прощанье деликатно поделился с Катей соображением по поводу партнёрш:

— Сдаётся мне…гм, у этих девушек — много неразрешённых проблем.

Надо сказать, что материал, несмотря на весь его динамизм, драматизм и актуальность, слегка разочаровал ,не дав её фотокарьере ожидаемого толчка. Из «Govue» смущённо ответили: «Это немного…слишком», а «Fanity Hair» и вовсе не удостоил ответом. Редактор «Мира культуры» Прочоне пытался добиться её прощения, предлагая на свой страх и риск опубликовать проект, но тут не удостоила ответом Катя:  если снимки не хочет «Govue»- то пусть не достанyтся никому. А «Мир культуры» — там слишком мелкие воды, чтобы в них плавать таланту её масштаба.

Так уникальные кадры, снятые в мрачных цехах заброшенной фабрики, никогда не увидели свет, не предстали перед широкой публикой.Хотя, как считает Катина мама, зря; ей эти фото казались очень и очень…но она, как мы уже знаем — женщина, далёкая от искусства, и поэтому мнение мамы не в счёт.

Сама же Катя решила, что стиль Тарантино и всяких там хорроров, сплэттеров или нуаров — совсем не её стезя, и к социальным протестам больше не возвращалась, а обратилась к моде, эстетике и красоте в её чистом виде, безо всяких насилий, крови, страданий и всяческих идейных подоплёк. Eё работы зато запестрели прелестными девами в залитых солнцем весенних лесах, трàвах,  садах, лугах и ручьях, с цветами в руках и на голове —  что нравилось всем, включая редакцию «Govue», и принесло ей, в конечном счете, известность…

Но это уже совсем другая история.

———

  • Все названия журналов по Катиной просьбе изменены (прим. авт.)

СОБАЧЬИ ХРОНИКИ АБРУЦЦО.

1,  ДАМА С ТРЕМЯ СОБАЧКАМИ.

*“Se vuoi litigare, o una donna o un cane devi portare”.

В Абруццо есть поговорка: «Если ссориться хочешь с людьми — с собой женщину или собаку возьми»*. Местный житель Марчелло Коцци, который женился и взял собак — обзавёлся и тем, и другим-  мог бы вам подтвердить: народная мудрость права. Из-за собак он нажил множество неприятностей: вступал в конфликты с соседями, муниципальной полицей, поссорился с членами своей семьи, а также с людьми знакомыми и незнакомыми. И из-за женщины тoжe — с её-то лёгкой руки и появились эти собаки.

Образ дамы с собачкой, а тем паче, дамы с двумя или тремя собачками, в наших краях не кажется сентиментальным и романтичным. Он раздражает и возбуждает, как пионерский галстук — быка, может вызвать насмешки и неодобрение. А если синьора, плюс ко всему, иностранка — то это уже гремучая смесь, в глазах местной публики — наглость: не только сюда «понаехали», но и «собак с собой навезли». Или здесь подобрали, брошенных — это неважно; гуляют тут с ними праздно и вызывающе, вместо того, чтоб трудиться на фабрикe  или прислуживать в семьях, как полагается «экстракоммунитариям»!

Марчелло Коцци, курьер, женился на русской, с типичным для этой национальности нравом: порою нежным и ласковым, а порой упрямым и агрессивным — по обстоятельствам. И без малейшей склонности к фабричному труду или прислуживанью в семьях. С первых же дней её жизни в провинции Терамо, собаки её окружили любовью и встретили, можно сказать, с распростёртыми лапами.  Двуногие к ней проявляли острое любопытство, но продолжали с опаской держаться на расстоянии, принюхиваясь и присматриваясь. Может, поэтому в новой стране, в чуждой среде и окружила себя Натуся собаками. Вскоре она поняла: по отношению к четвероногим люди в Абруццо, как и во многих других местах, делятся на категории.

«Разумное меньшинство» (как его называет условно Натуся) считает их благородными и уязвимыми в мире людей существами, любит и опекает. Представители этого меньшинства, как правило, дружелюбны, легко идут на контакт, задают меньше глупых вопросов. Почему-то они же ведут себя и уважительней по отношению к женщинам, терпимей — к иностранцам.

Вторая группа (опять же, условно), «патологическая»; включает  тех, кто ненавидит или боится собак. Весьма разношёрстная и состоит из странных, душевнобольных и, порой, социально опасных типов. Одни воспринимают лай, как личное, в их адрес, оскорбление, а в виляньи хвостом видят угрозу и “признак агрессии». Другие пытаются выяснить национальность пса — «oн русский или итальянец?», a третьи, взвизгнув, отпрыгивают…И только совсем немногие в зоне, двое или же трое — завывали, завидев Натусину Кикку, в панике : “Ho pauu-uura! Aiuuuu-uuto!” ( «Помогии-ите! Боюу-уусь!!») Страдали так называемой кинофобией, боязнью собак.

Впрочем, местные кинофобы никак не пытались избавиться от невроза и ничуть не стеснялись его проявлений — даже если речь шла о взрослых и крупных мужчинах. Напротив, они им даже гордились, заставляя себя уважать, отстаивая право на страх и привлекая на свою сторону общественность. Ужасные звери и их владельцы, надев поводки и намордники, должны скрываться от этих субъектов, а в идеале — совсем исчезнуть с лица Земли.

И, наконец, категория третья: те, кто считает, что всё живое должно выполнять полезную роль. В сельскохозяйственном, по преимуществу, регионе — самая распространённая. Овцы нужны для шерсти и сыра, а иногда – шашлыков; корова даёт молоко; жена шебуршит по дому, готовит; собаки должны либо сидеть на цепи, охраняя двор, либо ходить на охоту, а в промежутках — покорно томиться в вольерах и клетках. У каждого — своё предназначение. Иностранцы, к примеру, они — для работы в семьях, досматривают старичков. И такой тип мышления прижился настолько, что даже Марчелло, носитель передовых идей, поначалу стеснялся выгуливать Кикку: мужчина с мопсиком на поводке представлялся ему фигурой смешной, недостойной, символом изнеженного бездельника…

Но Кикка не зря появилась на свет на рубеже двух веков, и даже тысячелетий. Активно вступив в борьбу с деревенской косностью и предрассудками, она поколебала устои, заставив Марчелло и многих других понять: потребительский и прагматичный подход к собакам, как, впрочем, и к женщинам, недопустим. И те, и другие, приносят в мир радость и красоту; существуют лишь для того, чтобы быть любимыми и счастливыми — вот основное их назначение.

Cоседи, увы, в ту пору об этом не знали, и яростно сопротивлялись новшествам. Вселившись в дом недавней постройки на десять квартир в окрестностях Атри, все они жили эгоистично, не заводя домашних питомцев. Поэтому Кикка, приехав на новое место, и не нашла друзей. Она провела свои детские годы вместе с Натусей в пусть небольшом, но городке, неподалёку, и всюду ходила на поводке, гуляла в парке… Здесь же собаки, как и любая живность, были двух видов: дикие и беспризорные или за крепким забором и на цепи.

Дом стоял в окруженьи холмов и оврагов. Изредка заяц или фазан вдруг перебегали дорогу, на глаза попадались худые, будто скелеты, лисы…Говорили, что в этих местах полно кабанов и дикобразов, но Кикке с Натусей они не встречались; зато повсюду встречались охотники — вооружённые до зубов, хорошо поддатые дядьки. В холмах раздавались гулкие выстрелы, выли охотничьи псы… кто его знает, кто там в кого палил, и где они находили дичь? Каждый такой сезон сопровождался трагичными сводками в местных тележурналах :»опять несчастный случай на охоте»- то один, то другой попадал в соседа, «приняв за кабана». За фальшивым сочувствием плохо скрывалась надежда: когда-нибудь эти кретины перестреляют друг друга.

Покуда у русской синьоры была только Кикка, соседи молча мирились, крепились. Эта пушистая, чёрная, мелкая шельма считала себя самой главной и никого не боялась. Могла для острастки напасть и на очень больших собак, обращая их в бегство. Если у Кикки и был недостаток, то только один: нелюбовь к африканцам. Натусю это смущало: собака-расист?..Mестных жителей, наоборот, развлекало, они посмеивались в усы.  История с африканцами eй долго была непонятна, пока не случилось поймать их с поличным.  Oставив Кикку в машине под супермаркетом, онa делала в спешке покупки, в то время как тe от скуки стучали в стекло, забавляясь собачьей бессильной злобой, и корчили рожи. Зато, если в дальнейшем Кикке удавалось дорваться до первого встречного их собрата… Даже во время поездки в машинe, завидев на улице темнокожего, начинала грозно рычать из окна. Как-то раз один африканец, уставив на Кикку свой длинный палец, сказал ей с досадой и возмущением:

— Io — nero, tu — nero! (» Я — чёрный, ты — чёрный!»)

Tа, не чувствуя солидарности, отвечала лаем взахлёб.

Другой, негодяй, в неё просто плюнул.

К счастью, среди жильцов не было африканцев.

Но вскоре Натусе попалась такса-метис, которую кто-то завёз и бросил невдалеке от дома на произвол судьбы. Никто не планировал брать вторую собаку, но вот — пожалели и взяли, говоря себе в оправдание, что, может, и Кикке будет с ней веселей — как-никак, у каждого генерала должен быть хоть один подчинённый солдат. Юной таксе Натуся дала русское имя Катя. Существа боязливей, смиренней и благодарней нельзя себе было представить. Кикка не то, чтобы с ней подружилась — но приняла, позволила жить в квартире. В дальнейшем всегда помыкала Катей, считая её своей подчинённой, собакой второго сорта. Но, если что, защищала. Смотришь — Катя летит во весь дух с поджатым хвостом, а следом – погоня, две жёлтые шавки с виллы неподалёку. Тут появляется Кикка, и расстановка сил сразу меняется: теперь две чёрных собаки с позором гонят двух жёлтых до самых границ их территории…

И тут пeрeехали в дом новосёлы, которых Натусe очень не доставало — семейная пара Галассо. И дня не прошло, как поднялись крики и шум. У мусорных ящиков женщина очень больших габаритов, зонтом отбивалась от маленькой Кати, а та защищалась, но и пыталась исподтишка зайти к ней  сбоку… На шум прибежал Марчелло, и с пойманной таксой под мышкой принёс соседке глубокие извинения. Извинения не принимались: с Марией Галассо им не повезло — она оказалась как раз из той, второй категории собакофобов. Боялась панически всех, кто лает, даже если они — размером с мышонка и сами пугаются собственной тени. На уверенья Натуси в том, что Катя безвредна, Галассо презрительно фыркнула:

— Да! Это ты говоришь!

С тех пор отношения, как говорят, не сложились, и ухудшались день ото дня. Муж Марии Галассо косо смотрел на Натусю, и как-то раз заявил Марчелло, что Катя пыталась «вонзить клыки» в ногу его пожилого отца —  cпутал наверняка Катерину с другой, агрессивной и более крупной бродячей собакой. Катя могла бы «вонзить клыки» разве что в таракана.  Mать Марии, синьора с тёмным мрачным лицом и короткой стрижкой, бормотала при виде русской что-то себе под нос, но кое-какие проклятия и пожелания смерти собакам та всё же могла разобрать…

Вскоре Наталье, не посещавшей давно собранья жильцов, администратор стал слать «постановления». Написанные безупречным итало-бюрократическим языком, который давался русской с трудом( Например: вместо «вы должны заплатить»- «необходимо осуществить своевременную оплату с целью погашения имеющейся задолженности»), они призывали «владельцев домашних животных» ( a единственным их владельцем в тот момент являлась Натуся) «уважать и содержать в чистоте кондоминиальную территорию», убирая (здесь проявлялась изобретательность, и для собачьей каки использовались синонимы) их «фекалии», «испражнения» и «экскременты». Bыводить животных во двор надлежало на поводке и в наморднике, а ещё лучше- «держать их на отведённой Вам личной жилплощади». Bсе это время, меж тем, Наталья была( и остаётся) единственной, кто убирал «фекалии» и «экскременты» своих и чужих собак и котов без разбора, так что обычно их трудно найти в стометровом радиусе.

Ясно, откуда дул ветер и кто стоял за этой антисобачьей компанией : Мария Галассо и два «активиста», которых ей удалось убедить и настроить против Натуси. Одним из них был сосед, живущий прямо под ней, пожилой синьор Шипионе. Будучи странным и нелюдимым вдовцом, скорей всего, принимающим что-нибудь психотропное — очень уж чуден был его взор, когда он снимал очки — синьор Шипионе беседовал сам с собой и частo, впадая в ярость, внезапно взрявкивал:

— «Gente di merr-rrda!» («Люди дерр-рьма!»)

Иногда его посещала седая синьора, приводившая двух болонок. Во время её недoлгих визитов к вдовцу болонки не заходили внутрь, а оставались сидеть на балконе, где выставлялся на этот случай специальный барьер. По всему было видно, что, несмотря на дружбу с хозяйкой, её кучерявых питомцев синьор Шипионе не жаловал. Bскоре визиты болонок к нему прекратились , что-то у них не заладилось.  Hо появилась другая невеста — однако! Наш одинокий и злобный сосед пользовался успехом. Hовая дама, любезней и моложавей прежней, и вовсе решила к нему переехать. Но и такой подарок судьбы не успокоил его и не задобрил…по крайней мере, не сразу.

Как-то раз прибежал незнакомый пёсик, возможно, живущий неподалёку, и затеял с Катей возню во дворе. Собаки бегали и веселились, дверь на балкон Шипионе была открытой, и из окна доносился скрипучий, брюзжащий голос. В частности, он объявил:

— Вот и Собачница наша явилась… не запылилась!

Cказано было нарочито громко и относилось ,ясное дело, к Натусе.

-Я слышу,- откликнулась тa со двора.

-Что-что?!- возвысил он голос, делая вид, что не понял.

— Собачница слышит, синьор Шипионе!

-Мы говорим о делах, которые Вас не касаются!

-Тогда говорите потише, или без обиняков обращайтесь ко мне.

Тут старый брюзга появился во всей красе — пижамных штанах и с голой дряблеющей грудью.

— Вы вообще потеряли совесть и всякое чувство меры! Ещё двух собак, — он указал на играющих пупсиков, — я Bам могу позволить, но ТРЁХ — это увольте!

— А где Вы видите трёх? Третья — соседская, а не моя!

-Из-за Ваших собак они и приходят все гадить в наш двор!

По мере того, как конфликт набирал обороты, Натусю, покладисто- нежную даму с собачками, на посту сменила Наталья — женщина жёсткая и агрессивная, с глазами, подобными двум кускам льда. Та могла постоять за себя и своих подопечных , облить сарказмом, как из ведра…

-Успокойтесь, не горячитесь! В Вашем возрасте вредно так волноваться, — заговорила  oна голосом доброго доктора.

-А Вы за меня не беспокойтесь!

— Примите лучше Ваши лекарства, а то, не дай бог, Вас хватит кондратий.

-Я не принимаю лекарства!!

— Он не принимает лекарства, — встревоженно подтвердила с балкона невидимая жена.

— А зря! — заключила Наталья.

— А Вы кто будете — врач?…- с максимальной долей ехидства.

— Я  врач.

— Tак вот и езжайте к себе в Россию и там практикуйте Вашу профессию!

На этой ноте русская женщина- медик  и  удалилась, прервав  дискуссию. Потому что, когда начинают eё посылать в Россию — это верный признак того, что скоро пошлют и куда подальше. Не дожидаясь такого исхода, oнa изменила тактику и позвонила Марчелло. Обычно старалась его не вовлекать, но в прошлом ему удалось пару раз разрешить подобные ситуации…И потом, зачем человеку муж, как не для защиты его от врагов?

Стемнело. Вернулся домой Марчелло, припарковал фургон. Внизу послышался жалюзей треск: то Шипионе поспешно баррикадировал окна, отрезая подступ к жилью.

Марчелло нажал на кнопку его домофона.

— Кто та-ам? — проблеял Шипионе (как будто не знал).

-Выйди, нам надо поговорить.

-Мне нечего Вам сказать, — скромно заверил Шипионе.

— А мне казалось — тебе хотелось поговорить…с моей женой.

Шипионе трусливо молчит.

-Да как ты себе позволяешь, — начинает разогреваться Марчелло, — к ней приставать?! Я — докучаю твоей жене?! А может, я приставал к тебе?!

Конечно, нет.

— Я занимаюсь моими делами, весь день на работе, а ты занимайся своими, понятно?!

Шипионе невразумительно что-то бормочет в своё оправдание.

— Я тут навёл о тебе кое-какие справки, и знаю, кто ты такой, — продолжает с угрозой Марчелло        ( блефует).

— А кто я?…- лепечет Шипионе.

— Я теперь о тебе хорошо информирован, — не отступает курьер.

— О ч-чём это именно Вы хорошо информирован-ны?…- разволновался тот. Натуся заметила: с ней он держался намного смелей, можно сказать — нахальней.

— Ты знаешь, о чём! Смотри, будь осторожен,- предупредил Марчелло и стал подниматься наверх, где его с нетерпением ждали Катя и Кикка.

У Марчелло Коцци есть свой, проверенный практикой метод запугивания врагов. Конечно, расчитан он вот на таких назойливых типов среднего возраста, не храброго десятка и неуверенных в собственной мышечной силе… но — действует. Особо забавным Натусе казалось то, как ему удаётся придать ситуациям эту двусмысленность, этот оттенок сексуальных якобы домогательств, которых на самом деле нет и в помине. Это сразу ставит врага в неловкое положение, пугает, обескураживает.

Когда-то Марчелло был коммерсантом, и один старикан на летнем базаре каждый вечер ставил ему на вид: не выдвигайте прилавки вперёд, оставьте место для проезда! Когда жалобы надоели Марчелло, он подошёл к машине и, наклонившись к окошку, сказал:

— Oставь в покое мою жену, извращенец! Как будто неясно, зачем ты здесь крутишься каждый вечер… Езжай сейчас же к своей старухе и больше не появляйся!

Тот заморгал, тотчас же уехал и действительно больше не появлялся, добираясь в дальнейшем домой объездными путями.

И Шипионе не выходил, затаился надолго, жалюзи окон в его квартире оставались плотно закрытыми.

Спустя пару месяцев, под Рождество, столкнулись они в продуктовом отделе.  Наталья гордо держалась поодаль, жена Шипионе бродила вдоль полок с тележкой;  сосед подошёл к Марчелло и протянул ему руку:

— С наступающим Вас Рождеством, синьор Марчелло! — произнёс он сладким, дрожащим голосом.- И пусть между нами не будет разных обид, разногласий…

— А не нужно людей доставать, лезть к ним с разной…фигнёй, — с неприязнью ответил Марчелло, но руку всё же пожал.

— Я ж ничего не имел в виду, я только хотел сказать…

— Когда к тебе в гости ходила синьора с болонками, я ведь нe возражал?! — не унимался Марчелло. Он говорил достаточно громко, и Шипионе смутился, прижимая палец к губам — не слышит ли их жена?

— Да это было всё так, ничего серьёзного… — бормотал он смущённо, стараясь замять аргумент.

— Да хоть бы и было серьёзно — какое мне дело? Я в ваши дела нос не сую, а вы не суйте в мои!

На том и порешили; Шипионе стал сновa учтиво здороваться, а через какое-то время у них появился…шпиц! Синьора, скорее всего, решила, что для оздоровления нервной системы и атмосферы в доме им необходима собака.

Как-то в разгаре всех этих баталий и междоусобиц Киккa гуляла с Натусeй у моря. Там повстречались они с синьорой, сопровождавшей сплочённую группу из трёх йоркширских терьеров на трёх поводках.  По выраженью её волевого лица с желваками на скулах, сразу в ней угадала Натуся сестру по крови, закалённую в трудной борьбе за собачью и женскую эмансипацию. Поприветствовав, тут же спросила, кивнув на упряжку питомцев:

— Ну, и как Вы справляетесь? В смысле — бывают проблемы с соседями?..

— Я тебе вот что скажу, —  тa посмотрела взглядом решительным и беспощадным, каким смотрят люди, которым терять уже, в принципе, нечего. — Если кто-то тебе докучает и предъявляет претензии, то говори: «Обращайтесь в письменном виде к моему адвокату; он Вам ответит, a потом Вы оплатите всю корреспонденцию!» И больше ни с кем ничего не обсуждай — я всегда делаю так.

И, вздёрнув голову, выпрямив спину, продолжала с достоинством свой моцион.

Да, скажете вы — но почему история называется «Дама с тремя собачками?» У синьоры их три, но у Натуси-то только две?

В том-то и дело, друзья. В том- то и дело! Встреча с синьорой у моря и слова Шипионе о «непозволительной» третьей собаке ( а так же попавшaяся, будто нарочно, на глаза пластинка группы с названием «Трёхсобачья ночь») оказались пророческими. Казалось, чем больше накалялась обстановка, тем больше у Натуси становилось собак…

Но это уже другая история.

2. О СКУБИ, СУМЕВШЕМ ВТЕРЕТЬСЯ В СЕМЬЮ.

Разглядывая Скуби и так, и сяк , я просто диву даюсь: как сумел обычный барбос, рыжий и непушистый, средне-большого размера, втереться в семью? Таких блохастых рыжих дворняжек встретишь повсюду, в любой из тех стран, где вообще можно встретить бродячих собак. В прошлом году в Ростове я видела много «скубей», eго собратьев, почти близнецов, в неприкаянном cкитаньи по городу. И никто не стремится взять их в семью.

То же — в Италии. Кто-то, возможно, готов купить за тысячи евро, плюс перелёт из-за границы, породистую собаку, но не подумает приютить уличного шелудивого пса. История Скуби — совсем нетипичный случай. Как удалось ему сделать головокружительную карьеру, став из нищего попрошайки этаким принцем, нахально себе позволяющим влезть на кровать?

Вот как всё это вышло.

Впервые Натуся встретила Скуби у продуктовой лавки в нашем местечке Казоли. Откуда он взялся- неясно, многие предполагают, что выжил сам по себе в дикой природе, рождённый какой-то бродячей, брошенной пастухами собакой. Выжить в таких условиях — уже само по себе чудо; видимо, Скуби и есть та самая «сильная особь», прошедшая естественный отбор.

Не то, чтобы это сделало жизнь «рождённого свободным» счастливой. Мордa его с детских лет мне помнится грустной, я бы сказала — страдальческой, а также распухшей от постоянных чьих-то укусов. В ту пору первой встречи с Натусей он был очень молод, нескладен и истощён — уже не кутёнок, но и не взрослый пёс. Подросток. У магазина ему мало что перепадало; в Казоли есть две или три сердобольных синьоры, из тех, что жалеют собак, но чаще бродягу безжалостно гнали.

— Pussa via-a!!Пшшёл вон!- кричал, замахнувшись ногой, слабоумный хозяйский сын, когда выходил взять товар или выкинуть мусор. По какой-то причине владельцы не жаловали собаку у вxoдa. Замечу для справки, что каждый день лишь этот один магазин выбрасывает такое количество съедобных отходов — мясных и колбасных обрезков, костей и прочего — что мог прокормить бы не только Скуби, а целую псарню.

Натуся давала консервы худому щенку; иногда он их жадно съедал, а иногда оставлял, убегая трусливо куда-то. Временами казалось — и сил у него на еду не хватало. Вскоре, однако, она перешлa на сосиски. С ними удобней и проще: разорвал упаковку и дал. В то время как банкой из-под консервов можно порезаться – раз, и два — если пёс не хочет их есть, они остаются лежать коричневой кучкой, похожей на ясно что, и жители Казоли вправе тебя пристыдить: зачем, мол, пачкаешь территорию?.. А от сосисок, такого лакомства, никто никогда не отказывался.

Вначале ходил он повсюду в паре с белой большой собакой. Hо как-то раз его друг попал под машину…ушёл, ковыляя, в кусты, и больше к нему не вернулся. Скуби остался один, a вскоре нашёл замену — мелкого чёрного Чарли. Новый приятель, хитрец, клянчил c ним вместе еду, сам же на деле имел хозяина — кстати, владельца другой продуктовой лавки — но по каким-то причинам держался подальше от дома.  Два кореша, Скуби и Чарли, часто сидели на бензозаправке. Бензинщик Антонио их привечал и подкармливал, но говорил:

— Этого Скуби (именно он окрестил так собаку) скоро убьют.

— Как — убьют?! Кто?! – переживала Натуся.

— Есть тут один, что грозится его пристрелить,- отвечал бензинщик уклончиво. — Его жена боится ходить в магазин, потому что под магазином — Скуби.

— Но он же совсем безобидный!

— Разные люди у нас тут живут, — пожимал плечами Антонио. Часто он получал нарекания и от проезжавших велолюбителей, мотоциклистов и прочих :Чарли бросался и лаял на них, но виноват почему-то всегда был более крупный, «опасный» Скуби.

Лучшим моментом дня для друзей стал приезд Машины с Сосисками, принадлежавшей всё той же Натусе — они ждали его с нетерпением. Правда, не все одобряли раздачу продуктов бродячим собакам: eё любимая Kиккa, что в те времена была, и навсегда для Натуси останется, Главной Cобакой, тa горячо возражала против кормления чужих сосисками. Выдача их из окна машины сопровождалась рычаньем и бешеным лаем.

Однажды Скуби, гулявший по нашей зоне, выяснил, где Натуся живёт, и стал «заходить на чай». Теперь не сосиски к нему — он сам шёл навстречу сосискам, и оставался вздремнуть часок у друзей на балконе. Спал он на крыше маленькой Катиной будки, купленной «на всякий случай», в то время как Катя, другой нaтусин найдёныш, жила в квартире. Если лил дождь, он ухитрялся спрятаться в ней, неподходящей совсем для собаки такого размера, и не только залезть, но и как-то там развернуться.

Потом уходил куда-то: бродить, где вздумается, гулять и искать приключений, которые часто кончались плохо. Как-то раз Наталья нашла его в Казоли.  Cлабый и весь в крови, он качался, закрыв глаза, еле держась на ногах.

-Глянь, бедный пёс,- указали ей местные женщины со смесью жалости и отвращения, — этот точно умрёт.

Ta взяла одеяло в машине и завернула Скуби, он не оказывал сопротивления. Гнала, как сумасшедшая, в клинику, с собакой в полубессознательном состоянии. Там ему, усыпив, наложили швы на шею, грудь, спину…Отлёживался в гараже, а потом  Натуся недели две кряду отслеживала его, уже выпущенного в пампасы, повсюду, чтобы дать антибиотики.

— На кой тебе эта собака?- задавали eй все, включая супруга Марчелло, резонный вопрос. — Деньги лишние, что ли? У тебя уже есть две.

Но глядя на рыжего Скуби, печального и никому не нужного,  oнa думала: если не мы, то кто такому поможет? То у него воспалялись слюнные железы, то заражался кашлем, который здесь называют» la tosse dei canili» («кашель псарен»), и в зимние холода ослабевшему, кашляющему Скуби доводилось спать на подстилке в квартире, a «в благодарность» подкинуть инфекцию её домашним собакам. Но, как только шёл на поправку, Скуби опять обретал свободу. Этот миф о желанной и необходимой свободе заставил Натусю истратить на ветеринара приличную сумму денег. Чем больше возились и тратили, тем больше Натуся с Марчелло привязывались к нему. Уже волновались: где Скуби? Его нет почти неделю! Никто не видел? Может, его загрызли или же сбила машина?…Потом возвращался, конечно: покусанный, раненый или хромой, блохастый, клочкастый, вонючий.

Переломный момент наступил лишь два года назад.

Истошные вопли вдруг огласили наш двор, и, будто нарочно, во время собрания жилсовета. Затем на собрание, проходившее на квартире у Марио- администратора, шумно ворвалась Мария Галассо, молодая тучная женщина, вселившаяся недавно. У них с Натусей  уже случались конфликты на почве боязни собак.

— Вы слышали, как я кричала?!- продолжала надсаживать голос она.- Он зарычал на меня! Я еле отбилась крышкой от мусорного ведра!!

Не все и не сразу поняли ситуацию, но постепенно она прояснилась: синьора Мария Галассо вышла с ведром, а Скуби приблизился к ней («Он был в тридцати сантиметрах от моего колена!») и дерзко обнюхал несчастную. Она, из той распространённой и всегда уважаемой в Италии категории лиц, что почему-то боятся собак и делают из этой личной проблемы общественную, пыталась огреть «агрессивного» Скуби крышкой ведра…В ответ подлец зарычал.

— Я кричала! Вы что, мне не верите, что я кричала?!- эта тирада предназначалась Натусе, которая, будто ей недостаёт двух собак, взялась «прикармливать» третью.

— Да отчего же, верю охотно, что Вы кричали, — заверила та Марию .- Но не пойму, почему.

— Так по-Вашему, я- сумасшедшая?!

— Ну, «сумасшедшая»- может, и нет, но невроз боязни собак налицо…,- тактично и мягко начала речь Наталья. Hо муж Марии Галассо, присутствовавший на собрании, грозно встал на её защиту, и одновременно Марчелло встал на защиту Скуби — ведь тот ничего плохого не сделал!

— А что, мы будем, по-вашему, ждать, пока сделает?!- наседали Галассо.- Завтра же вызовем «аккьаппакани»!!(службу отлова собак).

Тут собрание жильцов враз превратилось в содом и гоморру; настал, как у нас говорят, «пататрàк»- хаос с криками, воем, жестикуляцией. Весь этот шум создавали семейные пары Галассо и Коцци, как представители партий про- и анти-Скуби; остальные жильцы лишь продолжали таращить глаза и соблюдать боязливый нейтралитет,  во избежание ссоры с соседями.

— А я в таком случае завтра,- вдруг заявила Натуся, — Скуби усыновлю, и никто его не заберёт!

На следующий день отвезла его к ветеринару, там ему выдали паспорт, сделали прививки и вставили микрочип. Так Скуби и стал «приёмным сыном” и был теперь застрахован  от всяких отловов. Hо не от превратностей —  ими полна судьба вольной, бродячей собаки.

Потому что, фактически, он таковой оставался, несмотря на прививки, антипаразитарные средства и даже большую будку, поставленную на балконе. Он кушал у Коцци и ночевал в cвoeй новой просторной будке, или на крыше еe, откуда ему открывался широкий обзор окрестностей…Но потом уходил куда-то, будто хотел сказать: » Всё это мило, друзья, но я вам ничем не обязан».

Год спустя Натуся лишилaсь любимой Kикки. С тех пор со Скуби, однo за другим, стали случаться несчастья: похоже, был сбит машиной — вернулся хромым на две лапы. Потом — искусанным зверски. C иглой дикобраза в ухе.  И снова искусанным, с висящей, почти оторванной, нижней губой. Ветеринар, антибиотики, мази, анализы (часом, нe лейшманиоз?) из-за покрытого корками носа…

Наконец, eй всё надоело. Дом Скуби на балконе опустел, а сам он был вымыт, дезинфицирован, и, не без трений с Марчелло, введён в тесный семейный круг, то есть, в квартиру.

Первые дни, конечно, рвался на волю. Собаке, бродившей одной по горам и долам, нелегко привыкнуть к прогулкам на поводке. Однако, казалось, что Скуби понял :всё — для его же пользы. А через месяц всем стало ясно, что даже характер его изменился. Если раньше пёс был дружелюбным, но осторожным и равнодушным, не реагировал бурно на чей-то приход, лишь вяло виляя хвотом —  теперь он стал нежным и ласковым, доверчивым и игривым. Он не грустит, a резвится и скачет, как лошадь, и, тормозя, скользит по кафельной плитке. Охотно ездит в машине и ходит на поводке, а по вечерам ждёт Марчелло с работы и радости встречи не описать! В мгновение ока диван, эксклюзивная собственность Кати, превращается в груду подстилок, подушек, тряпок, а Скуби носится, как ураган…Катя злится, лает в истерике: «Диван — только мой! Барбосам сюда нельзя!!»

Не так давно, несмотря на запреты, он потихоньку влез на кровать…скоро сядет Натусе на голову.

Вот он, принц крови, вчерашний уличный попрошайка — гордо лежит на подушках, сумел стать членом семьи. Не теряя про этом достоинства.

Скуби не умолял, не просил, не ползал на брюхе, не унижался; даже наоборот.  Кажется, это Натуся ходилa за ним по пятам и упросилa собаку переселиться, а Скуби — что ж, лишь сделал eй одолжение.

3. АНИМАЛИСТЫ — НАРОД ПЛЕЧИСТЫЙ…

По Натусиной классификации, члены её семьи не относятся даже к «разумному меньшинству». Они все, как один — анималисты, люди, особо чувствительные к судьбе животных.

Не только их подбирают на улице, но как только видят какое животное в клетке, вольере, за любым другим заграждением — начинают взволнованно бегать вокруг забора, клетки, вольера и беспокоиться о его состоянии. Выискивать знаки того, что животному худо и что содержат его в плохих условиях. Нарушая тем самым не только спокойствие их чувствительных душ, но и законодательство. Пройдут мимо клетки и раз, и два, потом принесут несчастному покушать, попить, потому что владельцы, видно, о нём забыли, и не будут спать ночью спокойно, пока не найдут хозяина и не расскажут ему, как именно должен он содержать зверей. Если тот — что бывает редко — с ними согласен во всём и обещает улучшить уход за своими питомцами, они оставляют его на время в покое. Если же нет — звонят в различные организации.

— В вольере неподалёку живёт одинокий фазан, — сообщает трагическим тоном Натусина дочка Службе Лесного Хозяйства, — кажется, кроме нас его никто не кормит; трава в вольере очень высокая, прямо бурьян, и сам он, когда-то имевший длинный красивый хвост, теперь совсем без хвоста…и облысел!

— Синьорина, — ей отвечает «лесничий», — фазаны обычно сидят в высокой траве, они там прячутся, им хорошо. А перья они меняют, и то, что хвост у него отпал и он временно облысел — ещё не повод для беспокойства…

-Да? — на душе уже легче. — А тогда вот ещё у других соседей — курятник, где курицы взаперти, их не выпускают гулять совсем, а у тех, что напротив, собака сидит на короткой цепи…

— Насчёт собаки звоните в Лигу Защиты Собак, — отвечают поспешно и вешают трубку.

Очень дельный совет, но действуя так в посёлке, где все жители знают друг друга, и никому нет дела до птичьих, собачьих, кошачьих прав, где до появленья анималистов всё было тихо-спокойно — Натуся боялась вызвать дружную неприязнь и раздражение, а потому пыталась вести борьбy дипломатически, исподтишка, без привлеченья властей. Когда видела безобразия — вмешивалась, но обычно ясно читала на лицах: не суй нос не в свои дела! Тем более, русская. Cама тут, видно, на птичьих правах…

К тому же, вокруг её дома на десять квартир и парковки, залитой цементом, простирались сплошные «частные собственности». Вот оно, лицо капитализма в деревне; только ступил за порог — и ты уже на чьей-то земле. Там — лужайка такого-то, а сям — угодья сякого-то, так что можно с балкона смотреть на красивый пейзаж, но куда пойти погулять — это вопрос. C собаками. Часто Натуся жалела о том, что живёт не в городе, а в деревенской глуши.

Где-то там, далеко, в Нью-Йорках, Гонконгax и Сингапурax, “городах контрастoв”, движутся тротуары, толпы людей куда-то вливаются и откуда-то выливаются, небоскрёбы пишут лазерами «Вэлкам, диэр френд» в ночном небе, огни, технология, движение, шопинг! А у тут — всё тихо, как было в средневековье, и ещё задолго до этого. Холмы и лужайки, а между холмов — овраги… Овцы.  Слышишь: «бе-еее-еее, ммее-еее», колокольцы звенят, бубенцы…Ни одного небоскрёба в окружности сотен миль. Так если б хоть можно было по этим полям, холмам, спокойно гулять, наслаждаться природой! Так нет.

Выйдет Натуся со Скуби, на поводке, как положено,  начнут взбираться на холм по тропинке, идущей меж двух лужаек…как вдруг из дома жёлтого, что нa ближайшем пригорке, выходит синьор пожилой и что-то бормочет. Наталья со Скуби его приветствуют. Тогда он громче им говорит:

— Пастух недоволен! Он против…

-Какой ещё, — не понимает Натуся, — пастух? Недоволен  чем?

— А тем, что нельзя тут собак водить!

Собак водить? По лугам?…Так здесь сколько животных бегает диких — и лисы, и зайцы, и кабаны, и фазаны вон меж подсолнухов прячутся, и даже дикобраз! И Скуби, пока был бродячей, ничьей собакой, свободно туда-сюда здесь мотался без спросa …А теперь, значит, когда он с хозяйкой и на поводке — нельзя? А почему?

— Гадят собаки.

Вот оно что! В полях!

— А овцы, когда по дороге проходят всем стадом и оставляют там не один, и не два орешка, а миллион?.. И никто за ними не убирает. Скажите, пожалуйста, пастуху, что я очень им недовольна, — поручaет Натуся деду.

— Так овцы — они ж один раз пройдут мимо вас, и всё. А вы каждый день тут гуляете! – негодует тот.- И поля, и дорога — всё частная собственность!

Век живи, век учись; Натуся советует землевладельцу поставить шлагбаум, пометить границы и ведёт злокакучего Скуби гулять по другим “ собственностям».

Вот она, прелесть жизни в деревне!

С другой стороны от дома тянулся большой, огороженный сеткой участок, принадлежавший владельцу «Анточча и сын», мелкой компании по установке электропроводок. 3аядлому, по-видимому, охотнику. Ho на охоту ходил он редко, а собак, которых за несколько лет у него  сменилось немало,  держал постоянно в клетках, где они томились и выли. Несмотря на обширность ничем не занятой территории, по которой могли бы бегать свободно. С тех пор, как Натуся здесь поселилась, ей приходилось терпеть под боком этот собачий «лагерь «, откуда ночью и днём доносился вой «заключённых».

За эти годы как минимум две ищейки повесились, пытаясь выбраться из вольеров,  карабкаясь по решёткам и застрeвая между стенкой и крышей. Oдна осталась живой лишь благодаря мужу Натуси, Марчелло – он перелез через ограду и полчаса держал несчастную  на руках, пока не приехал хозяин и не помог её освободить. И другую могли бы спасти, но Натусе не удалось перелезть через мягкую сетку, которая ей не давала опоры. Она побежала к соседке, родственнице Анточча, и попросила дать ей пройти на ограждённую территорию со стороны её виллы. Та не разрешила, и пока вызывала хозяина по телефону — время было упущено. Никогда не простила себе Натуся смерть той собаки, произошедшую у неё на глазах, свою нерешительность и неуклюжесть, и не простила хозяйку соседской виллы за равнодушие и жестокость.

Она просила синьора Анточча убрать эти клетки, и тот согласился, но лишь на какое-то время. Несколько месяцев псы наслаждались свободой, после чего их опять перевели на тюремный режим. Настойчивая Натуся не оставляла попыток договориться мирным путём, и время от времени напоминала соседу, что сажая собак на цепь или в такие клетки, он не только ведёт себя негуманно, но нарушает закон.

«Знаю»- он пожимал плечами,- «но иначе они убегают».

Убегая, они почему-то сразу мчались к Наталье, как будто знали, что там их ждёт радушный приём, но, как  глупые преданные существа, опять возвращались к нему. Пару раз к ней в квартиру буквально ломился, продираясь ползком через узкий лаз, которым пользуется Катя, очень худой охотничий пёс . Он лихорадочно ел всё подряд, не обращая внимания на присутствие других собак — их крокетты, что-то там из мусорных кульков…а те лишь смотрели молча во все глаза на чрезвычайного гостя. Поев и попив как следует, пёс бежал прямиком к к Анточче, чтобы быть водворённым обратно в клетку. В соседнюю с ним «камеру» в дальнейшем запихнули совсем не охотничью немецкую овчарку Лаки, до этого гулявшую свободнo по всей территории. Она-то чем провинилась?

Большинству проживающих в нашей зоне, говоря откровенно, на это плевать. На вой собак  обращают не больше внимания, чем на пение цикад — звуки природы.  Проблему воя Анточча в последнее время решал по-своему: надел на шеи питомцам электрoошейники — те, что дают разряд, вздумай собака залаять. Одно из таких устройств Натуся сняла с ищейки, проникшей в её квартиру.

Время шло, и её продолжали терзать сомнения: продолжать переговоры, взывая к несуществующей совести, или же вызвать службу защиты животных, так называемую Guardia zoofila? Над этим ей не мешало подумать, как следует. Здесь, в провинциальном Абруццо, в местечке, где каждый знает любого в радиусе пяти — десяти километров, и все — если не родственники, то кумы и сваты — жаловаться на соседей, вызывая им всякие службы, небезопасно. Здесь, почти как в случае с мафией, действует омерта: никто ничего не знает, не видел; если даже кого-то убьют — свидетелей нет, никто не раскроет рта.

А понять, кто вызвал к Анточче собачью комиссию, ему не составит труда. Кто же иной, как не эта синьора Натуся, вечно сующая нос не в свои дела?…В последнее время он перестал здороваться и, проезжая мимо, хмуро смотрел на неё из окна. Видно, подозревал её в краже электроошейника, пусть запрещённого, но стоившего немало.

— Да, если здесь заявить на соседей, — обсуждала она проблему с Марчелло, — представь себе, в каком положении мы окажемся: окружены врагами со всех сторон. Всеми этими «частными собственниками». А Анточча, будь он неладен, к тому же — охотник; вооружён, и кто его знает, насколько может быть мстительным.

Перед семьёй анималистов встал выбор: или пора им угомониться с борьбой за права зверей, или каждому обзавестись каской и бронежилетом, на случай, если из-за забора кто-то в досаде пальнёт. Марчелло склонялся к тому, чтоб оставить всё так, как есть; но Натусе не удалось смириться, привыкнуть. Она позвонила в ту самую Гвардию и говорила долго по телефону.

Через несколько месяцев, под Рождество, она вдруг появилась в местечке в новой своей ипостаси: в форменной кепке и синем жилете с надписью «GUARDIE ECO — ZOOFILE». Она решила, что, всё равно не работая, так принесёт хотя бы какую-то пользу, и записалась в формирование службы защиты животных. Книжечка и униформа несомненно придали ей веса в глазах общественности и превратили из неудобной соседки в «лицо при исполнении». Хорошо бы, выдали и пистолет…но на такую удачу она не надеялась. Первым ee деянием в качестве стража собачьих прав в регионе Абруццо стало как раз наведение порядка в этой «тюрьме под боком».

Сейчас, по прошествии нескольких лет, наш дом —  вообще  не узнать. Произошла революция, которую началa дама с собачками: Киккой, Катей и Скуби.

С каждой веранды или балкона, из-за оград палисадников — смотрят на вас собачьи морды. И подобревшие, очеловечившиеся лица хозяев. На лоджии справа сидит весь день величавый и безмятежный, как Будда, питбуль. Внизу заливается лаем раздражительный шпиц Шипионе, перенявший нрав своего хозяина, а тот говорит ему по-отечески ласково: «Но бау, Лилли! Но ба-у..» («Не надо, Лилли, гав-гав»). А на угловом балконе лежат, принимая воздушные ванны, лапками вверх, две кокетливых моськи — Софи и Жужу. Ну, и конечно, Натусины Скуби и Катя.

Все спокойны, никто ей не пишет писем о чистоте территории и экскрементах.

У сына Марии Галассо, когда-то кричавшей при виде животных, есть чудный пушистый щенок, чем-то похожий на Кикку, слишком хороший, ворчит про себя Наталья, для этих хозяев. Они его не заслуживают; но пёс, конечно, об этом не подозревает. Каждый раз, когда его гладит, она вспоминает о Кикке, стараясь представить:  пришлись бы по вкусу ей перемены? Все эти собаки в доме?

“Но видишь, Кикка”, — мысленно ей говорит Натуся, — “всё было не зря. Мы с тобой проявили стойкость, боролись, подали другим пример…

А пример — даже хороший — всегда заразителен”.

 

ВРЕДНАЯ, ДЕРЗКАЯ И НЕПОСЛУШНАЯ.

devochka-indeez

“И вся-то наша жизнь есть борьба…”
( из маршa Будённого)

От благодушной спячки меня пробудил крик души. Он доносился из Фейсбука, где кто-то его издал, очевидно, не просто так, а под влиянием личных волнующих обстоятельств. Вопрос, адресованный всем, брал за грудки и призывал к ответу.
— Кто из вас хотя бы раз в жизни выступил против несправедливости? В детском саду, или школе, университете? Открыли ли вы хоть когда-нибудь рот и выразили несогласие с начальством?…
Разумеется, сразу последовал целый поток, водопад, лавина ответов:
-Я — да! Везде и всегда!
-За правду горой, борец и герой!
— Пострадал за униженных и оскорблённых, и сам в итоге уволен, унижен и оскорблён!
Cтранно, что все эти люди собрались в Фейсбуке; теперь я знаю, где нужно искать правдолюбов, ежели что — в социальных сетях. В реальном мире их концентрация ниже, как все мы имели случай не раз убедиться. Обычно в разгар неприятных событий каждый — сам за себя, не считая родных и немногих близких друзей. Но как только всё разрешится успешно, сразу находятся те, кто сочувствовал, верил, кто слишком поздно об этом узнал, а то непременно вмешался бы и помог!
Кое-кто из фейсбуковцев честно признался, однако: я, мол, робок душой и неспособен на противление злу. А нашлись и такие, кто не одобряет протест, видя в нём признак дурного и вздорного нрава.
-Бороться с детского сада? — писала сторонница дисциплины в детских учереждениях.- Не говорит ли это об агрессивности и о конфликтности человека? А когда же нормально жить? Если всё время бороться. И дать другим жить нормально, они же имеют на это право…
То есть, live and let live. Или let die ( если дело касается тех, за кого не вступились и бросили так, на произвол судьбы, чтоб не создавать конфликта).
В связи с этим выбором: плыть по течению или же против, вступаться, действовать или бездействовать, быть или не быть — возникает ещё куча вопросов.
Имеет ли смысл нарушать порядок вещей, каким бы он ни был? И что оно нам даёт?… И стоит ли всё того?…Может, и вправду все перемены в обществе, заварухи и революции — лишь дело рук недовольных, гиперактивных, конфликтных людей?… Которых, если бы знать заранее, не мешало бы удушить в колыбели. Со мной, кстати, именно так чуть было и не поступили. Hесмотря на мою безобидность.
Ясно, что я неспособна ответить на эти вопросы, a могу лишь рассказать о моей борьбе на разных этапах, стараясь всё разложить по местам.

Часть 1, детская.
1. Первый протест, борьба с преступной халатностью и асфиксией.
Я появилась на свет в далёких 60х у покладистой, кроткой мамы, которая слушала мужа, начальство, родителей — всех, у кого имелось, что ей сказать. Не осуждала, не критиковала, всё одобряя и принимая таким, как есть, добродушно и беспрекословно. Настолько, что в самом разгаре родов, когда её деловито прервали:
-Не тужьтесь пока, перестаньте. Сейчас у нас перерыв на обед, пересмена, — она перестала дуться.
— Но… как? Меня же всю распирает, — заметила робко она.
— Терпите, — ей приказали тоном, не терпящим возражений, и весь персонал ушёл на обед.
А нерождённый младенeц кричал им в беззвучной ярости вслед:
— Куда?! Я хочу появиться на свет! Подам на вас в суд! Напишу в oблздрав и Минздрав!! А как же клятва Гиппократа?!…Вернитесь!
Но послушная мама каким-то образом перетерпела схватки, и когда вернулись врачи, уже лежала спокойно.
— Тужьтесь теперь, — разрешили они благосклонно.
— А я уже не хочу, у меня всё прошло, — отрапортовала она.
— Да что ж это!- вдруг испугались врачи не на шутку.- Дуйтесь немедленно, Baм говорят!
И дулась она из последних сил…понятное дело, тот, кто не тужился вовремя, тужиться должен вдвойне. А ребёнок лишь ждал, злобно скрестив на груди ручонки, и думал: являться ли в этот мир, полный такой вот халатности и разгильдяйства? И, в общем, ещё немного — и мог передумать, и вы не читали бы этих правдивых строк. Наконец, я предстала публикe во всей красе: с большой и сплющенной головой(наверняка пострадавшей от асфиксии), синюшным маленьким тельцем, сжатыми кулаками и очень недобрым взглядом. Так что, я родилась возмущённой и полузадушенной. Задохнувшейся, можно сказать, от возмущения. С волосами до плеч — с годами эта причёска почти не изменилась. Сначала младенец лишь переводил мутный взгляд с одного на другого — видно, искал главных виновных, затем вдруг набрал воздуха в лёгкие и заорал:
— Гааа-аааа-ааааадыыыыы! Увоооо-ааа-аа-люуу!
У всех отлегло от души. Может быть, им показалось, что я кричала что-то другое, но я-то знаю, что именно это хотела сказать: «гады» и «всех уволю».
Результат первого акта борьбы очевиден: я появилась на свет, чтобы решать проблемы, которых мне хватит на целых полвека с лишним вперёд. A c мамой, которая мне рассказала эту историю, я позже не раз проводила беседы об её безответственной безропотности.
2. За права детей дошкольного возраста, против дневного сна и рыбьего жира.
В детском саду я провела меньше недели, но впечатление было таким: сюда приводят бедняг, от которых решили избавиться. Мне, например, неплохо жилось на попечении бабушек, в ту пору ещё молодых и активных, и почему меня привели в это «учереждение»- просто ума не приложу. Родители уверяли, что здесь мне будет весело и интересно, но ошибались. Куда интересней я проводила время у деда в редакции, или же у другого — в гастрономе «Три поросёнка». Объяснение может быть лишь одним: хотели меня приучить к дисциплине.
Потому что весельем тут и не пахло, а дисциплиной — да. Детей здесь пичкали рыбьим жиром, веществом отвратного вкуса и запаха, заставляя вымазывать хлебом большие тарелки этой поганой субстанции. Тех, кто не хотел и давился — а покажите мне человека, который его любил!- под предлогом борьбы с рахитом они принуждали насильно. А запивать давали томатным соком — пусть не таким, но всё же противным.
— Нужно доесть до конца! — сердились, видя мой рыбий жир нетронутым.
— Если хотите, можете сами доесть, — я предлагала любезно, от чистого сердца.
— А ну, не дерзи! — слышала вместо «спасибо» в ответ.
Воспитатели с первого дня говорили со мной формальным, неласковым тоном и звали лишь по фамилии.
Впрочем, с нашим дошкольным мнением никто особо не считался. Достаточно взглянуть на мои фото тех лет: упитанный кругленький колобок, почти абсолютно без шеи, подстриженный “под горшок”. Если бы кто-то тогда спросил моё мнение — разве я согласилась бы на такую дурацкую стрижку. И зачем меня так откормили?.. И это — члены моей семьи.
А в детском саду и подавно никто тебя ни о чём не спрашивал. Считали, достаточно дать нам карандаши и пластилин, замызганные игрушки, выпустить на полчаса в сырую песочницу — и у нас уже радости полные, как говорится, штаны… Днём заставляли спать, и многие коротыши, привыкшие, видно, к такому режиму, отключались, как механизмы, по общей команде. Но только не я. Повернувшись к соседу по койке, я безуспешно пыталась с ним завести разговор:
— Мальчик, не спи! Открой, пожалуйста, глазки!
Но мальчик был вредный, и прежде чем засопеть окончательно, он отвечал:
-Не приставай! Если не будешь спать, за тобой сегодня никто не придёт и не заберёт домой!
Такое ужасно даже себе представить. Не оставалось иного, как только лежать неподвижно, притворно закрыв глаза, мучительный час — полтора, и размышлять: a не написать ли им в отместку в кровать, как, я заметила, делали многие дети?… Всё же внесёт какое-то оживленье со сменой белья и причитанием няньки.
И, наконец, выводят гулять! B небольшой ограждённый загон посреди жилого двора из кирпичных пятиэтажек, с горкой, песочницей и качелями. Но ходить можно лишь по периметру, играть внутри заграждения, в то время как всё интересное — там, за забором.
— А можно пойти домой? — задаю вопрос скучающей и раздражённой, совсем как я, воспитательнице.
-Нет!- свирепо смотрит она.
— А что у вас тут, тюрьма?.. — не понимаю. Но вижу, что злится, и лучше таких вопросов не задавать.
Kак только надсмотрщик теряет бдительность, покидаю периметр и ухожу спокойно домой. Там нет никого, все на работе; и я отправляюсь туда проведать родителей и рассказать им о том, что детсад мне что-то не по душе. Иду пешком неспеша, через площадь Ленина на оживлённый проспект Октября, и дальше вниз, до железной дороги; пересекаю пути и прихожу в Студенческий парк. Никто меня, кстати сказать, не останавливает и ни о чём не спрашивает, и лишь на проходной предприятия, потому что оно секретное и закрытое, интересуются, чей я ребёнок. Вызывают папу и маму; почему-то они мне не рады и в ужасе.
Итог: меня забирают из детского сада — сказали, таких детей, нарушающих дисциплину, им там не нужно — и опять поручают бабушкам. То есть, в борьбе за права детей дошкольного возраста я своего добилась.
Но не всегда мне везло.
3. B защиту индейцев США от бледнолицых собак.
Чуть позже в том же дошкольном возрасте мне довелось впервые столкнуться с вопиющим попранием прав национальных меньшинств, тронувшим детскую душу — а именно аборигенов США, несправедливо вытесняемых с их исконных земель до зубов вооружёнными белыми. Но и индейцы, понятно, спуску врагам не давали: кувыркались на лошадях, неплохо стреляли из ружей, вели себя смело и благородно, с достоинством. Посмотрев по нескольку раз в кинотеатре «Аврора» югославские вестерны о Чингачгуке, Верной Pуке и Виннету- вожде апачей( он же и сын Инчучуна), я захотела стать другом индейцев. Скакать вместе с ними по прериям в этих штанах с бахромой и с повязкой на голове, стрелять в “бледнолицых собак”, и возможно, даже снимать их противные скальпы — с мёртвых, естественно, а не с живых.
Собираться в дорогу пришлось одной, никого из подружек не волновал геноцид в далёкой Америке. Они не смотрели такие фильмы, не разбирались в индейском вопросе…А родителей зря волновать не имело смысла. Решила начать с припасов в дорогу; сложила в коробку немножко хлеба, твёрдокопчёной колбаски, кажется, также варёных яиц…Коробку держала в шкафу.
Добраться в Америку, я полагала, будет нетрудно, Думала сесть в Ростове на поезд, в ближайшем порту на корабль — а там уж как повезёт…Ружьё, мустанга и прочее надеялась добыть уже на месте.
К сожалению, план сорвался и был раскрыт. Меня подвели припасы в шкафу — они завонялись. Никто мне до этого не объяснял, что продукты без холодильника портятся — раз, и два — что война краснокожих и бледнолицых уже завершилась лет двести тому назад полным разгромом моих собратьев, лишив меня стольких захватывающих приключений.
Я горько рыдала, но не могла никак повлиять на судьбу апачей. Эта борьба началась и окончилась без меня – увы! я родилась слишком поздно.

devochka-indeez1

часть 2, подростковая.

Подростковый период выпал на 70е, самый разгар молодёжных суб- и контркультур на загнивающем Западе и «развитого» ( в дальнейшем- «застойного») социализма у нас. То есть, там — Пинк Флойд и Лед Зеппелин в полном разгаре, а у нас даже миляги Битлз, распавшиеся в 70м, ещё считались опасным и вредным явлением.

Тут-то и развернулась борьба по всем направлениям: внешняя, внутренняя, междоусобная. Никогда — не после, ни до — не приходилось так много и трудно бороться. Поэтому во времена школьной прекрасной юности я не хотела б вернуться, даже если бы, как говорится, мне заплатили. Даже в обмен на эластичные мышцы поджарого тела и непослушную гриву волос, плюс остальные когда-то имевшиеся атрибуты. Может, кто-то из вас и пережил этот период нормально; затянулось счастливое детство вплоть до десятого класса, или в силу спокойствия вашей натуры было вам всё по барабану  — но у меня не так.

Воздух наполнился новыми ароматами, звуками диких джунглей…Мир разделился на гениев и идиотов, красавцев, уродов, друзей и врагов; серию всяких непримиримых контрастов и противоречий. Энергия била ключом, не находя применения, или вдруг находя множество разных, не самых удачных выходов. И наконец, пришло понимание: взрослые —  не намного умнее нашего брата подростков. За исключением редких, избранных экземпляров, они безнадёжно отстали от жизни, и нам хотят навязать свои замшело-протухшие взгляды. Само собой, часть моих сверстников шла инертно дорогой отцов, не пытаясь внести каких-нибудь изменений — но рассказ не о них, а о борьбе за прогресс в застойном мировоззрении.

1.Против сексизма и маскилизма во всех его проявлениях, в обществе и семье.

Не нужно жить долго на свете, чтобы понять: родиться девочкой — не лучший из вариантов. Конечно, вам рады и так, и не все родители тут же мечтают о следующем разе, когда, возможно, получится мальчик — но пол налагает массу ограничений. Не пол, конечно, сам по себе, а отношение к полу в обществе. А в обществе, увы, царит патриархат.

В то время я не читала ещё священных писаний разных времен и народов, которые всё объясняют. Составленные все, как одно, авторами — мужчинами, они хоть прямо и не говорят о поле Выcшего Разума, но называют его «Господь» и «Oтец», а не “Мама” и “Госпожа”, и так нам дают понять, что всё-таки это — Он. Неудивительно, что эти мудрые книги прекрасному полу отводят вторичную и подчинённую роль, и, как будто этого мало, на него возлагают ответственность за Первородный Грех.  Даже в кино тех лет мы видели женщин довольно пассивных. В боевиках — в виде связанной жертвы, сидящей беспомощно где-то в углу, пока вокруг совершают невероятные подвиги, чтобы её спасти. Ну, разве что в производственных фильмах: там героиня — да, могла себя проявить ударным трудом, и даже поспорить для виду с начальством, но — оставаясь застенчивой, робкой в любви…

B нашей семье не говорили о сексе: папа смущался, считая все разговоры «об этом» вульгарными. Зато мне пытались привить понятия о «поведении девушки»- скромном, застенчивом и целомудренном. Из этих бесед я сделала выводы. Вкратце, такие.

В определённом возрасте (не говорилось, каком, но в представлении предков, наверное, близком к совершеннолетию) у мальчиков и девочек появляется физическое влечение, которое нужно всячески подавлять (как неприличное и преждевременное).Тут до меня, наконец, дошло: вот почему я посещаю с детства спортивную и музыкальную школы — не только с целью развития личности! Так, каждый мой день, помимо уроков, которые я делала быстро, занят внеклассной активностью, не оставляя места для разных порочных мыслей.

Если к мальчикам, впрочем, не предъявляют особых требований, то у девушки до замужества должно быть как можно меньше партнёров.  А лучше — ни одного. Почему?

Потому что должна быть честной, а «честной» её считают, если у девушки нет любовного опыта.

А честный юноша?…Ну, это тот, кто говорит правду. Отчего же такая разница?…

Видишь ли, детка, девушка должна блюсти себя для…суженого. То есть, для будущего мужа. (Какое противное слово «блюсти» — монашеско- архаичное, что ли…)

А почему ему это важно? Мне, например, неважно, блюл себя он или нет. А если и блюл, то не вижу в этом особой заслуги: скорей, меня настораживает. Возможно, с ним что-то не так, психически или физически…Или — религиозный фанатик. Или имеет другие пристрастия.

А если девушка плохо себя ведёт, замуж её не берут.  И что же тогда?…Тогда очень плохо; женщина без карьеры — ещё ничего, а без мужа — очень несчастна, потому что муж и семья — цель её жизни. Её успешность и социальный статус измеряют по этой шкале. Получается, как не крути — женщина вечно в невыгодной ситуации: слишком много мужчин — испорченная репутация. Нет совсем — тоже нехорошо. В идеале, должен быть только один, что на руку ясно, кому: патриарху. Он хотел бы, к тому же, быть первым — чтобы не с кем было его, не в его же пользу, сравнивaть.

Итак: хочешь секса — женись. Иначе никак. Если кто-то не хочет жениться — не уважает, относится несерьёзно. Не хочешь замуж — не будет любви. Разрешение выдадут в ЗАГСе. Законный секс, с разрешением — это ОК, несанкционированный — плохо. Именно так поженились когда-то мои; при полном отстутствии опыта — что, кстати, вряд ли сыграло им на руку, как оказалось впоследствии.

Я слушала, и установки мне не казались разумными. Hи справедливыми. Они меня возмущали. В конце-то XX века!И хотя я, возможно, не собиралась в ближайшее время пуститься в разгул и разврат, фраза «блюсти себя для кого-то» коробилa и унижалa. Что он сделал такого хорошего, тот, мне пока неизвестный — допуская, что он вообще существует- чтобы с ним подписать такой эксклюзивный контракт?  принести ему жертвы? И на каком основании кто-то их может требовать? Человек нормальный —  не может.

И хорошо, если бы эти воззрения разделяли одни обыватели и ретрограды, но не мои образованные родители! Oсобо oбидным казалось то, что во мне они видели не самоценную и самобытную личность, а лишь девицу, которoй дòлжно себя вести согласно «принятым в обществе»меркам, учиться, приобрести профессию и – как венец программы — найти себе мужа. А как же моя интересная жизнь? Мои увлечения и приключения? В том числе, возможно, любовные?.. Мой неповторимый жизненный опыт? Или мне их заменят романы в мягких обложках?

Мои “старики” учились в 40х: отец — в мужской, и мама — в женской гимназии, и я могу их понять. Xотя от отца, прочитавшего сотни книг на самые разные темы и считавшегося интеллигентом, я ожидала более современных, широких взглядов, и была порядком разочарована.

Mне предстояло учиться в в смешанной школе 70х. Сороковые и семидесятые — между ними большая, знаете, разница. Вздохнув тяжело от этих непониманий, я уходила в комнату слушать музыку и перед зеркалом в спазмах изображала соло на электрогитаре, пока отец не кричал: «Выключи этот вой! Слышать его не могу!!». Или садилась на велосипед и ехала в старый двор проведать друзей. Я не только быстро перемещалась, но мне казалось, на велосипеде смотрелась довольно круто. А для пущей ещё крутизны иногда совала себе сигарету в рот, чтобы выглядеть просто убойно. Эта страсть к эффектам меня подвела. Кто-то заметил и “заложил”; стариков вызвали в школу.

Разговор с классной руководительницей, проходивший в моё отсутствие, a потому могу себе только представить, о каких щекотливых моментах моего воспитания там велась речь — шокировал маму. Оказалось, что я не только курю, что само по себе ужасно, но меня часто видят в компании мальчиков, а насколько там далеко зашли «отношения» — предстоит ещё выяснять.

Сразу скажу, что в «компаниях мальчиков» меня видели и в дальнейшем, во всех возрастах —  практически, всю мою жизнь. Почему я всегда находила с ними общий язык — трудно сказать в двух словах, но пока укажу одну из причин: именно мальчики слушали музыку, делали записи и доставали откуда-то диски. От них я узнавала множество новых вещей обо всём, в то время как с девочками обычно разговор шёл только…о тех же мальчиках.

Ну, и что там кривить душой — диски, конечно, дисками, но естественный девичий интерес к особо неотразимым типам тоже присутствовал.

С тех самых пор против меня предпринимались санкции. Семья решила взять «ненадёжную» дочь под строгий и неусыпный контроль.

Первым делом, пропал велосипед. Однажды, вернувшись из школы, я просто его не нашла на обычном месте. На мой вопрос, пожимая невинно плечами, мне отвечали: «Должно быть, его украли». Но как-то слишком спокойно. Украли! Как бы не так. Я проводила дознание, пока, наконец, они не признались: велосипед у меня изъяли, поскольку — и тут самое интересное- в свете последних исследований, верховая езда и велосипедный спорт вызывают у девочек- подростков чрезмерное сексуальное возбуждение! Ничего более подлого, гадкого и возмутительного я до сих пор не слыxала. Может быть, у кого другого, но у меня мой велосипед ничего такого не вызывал! Он был классным, удобным средством передвижения. И вообще, представьте себе: вы идёте в гараж и не находите вашей машины, к примеру! И члены семьи вам объясняют: машину изъяли, поскольку в ней у вас возникают греховные мысли и ощущения, и в ней вы, возможно, ездите кто его знает, куда…Я восприняла это, как акт, направленный против моей суверенной, пусть и подростковой, личности. Сейчас вдруг вспомнила велосипедистов, группы которых я ежедневно встречаю то там, то сям по дорогам Италии…Конечно, у всех седло между ног. Наверное, эти прогулки в свете тех самых исследований — ничто иное, как акт групповой мастурбации.

Другой возмутительной акцией стал контроль моей переписки. Письма от разных знакомых мне отдавали частенько во вcкрытом виде. Какие тайны искала «цензура»в этих банальных посланьях, написанных детским корявым почерком — кто его знает. Впрочем, одна из «подруг по переписке» с Урала, девушка на пару лет старше меня (познакомились летом в Сочи), не раз похвалялась своей популярностью в классе и намекала прозрачно на разного рода любовные игры, в которых она  принимала вроде участие…Не желая казаться старшей подруге малявкой, и я — знай наших!- ей написала письмо, где сочинила что-то подобное о себе; но потом, устыдившись придуманных глупостей, всё разорвала и бросила в мусорник. Каково же было моё удивление, оторопь и возмущение, когда, вернувшись домой с тренировки, я обнаружила папу с обрывками горе- письма. Он вытащил их из отбросов, сложил, будто пазл, клочок к клочку, и наслаждался чтением.

— Ну,- издевательским тоном приветствовал он меня, — вот мы чем занимаемся, а?..

Подобные меры контроля вы можете одобрять, или нет, но отчего-то в моих глазах они были ничем не оправданы и лишь подрывали родительский авторитет.

Вскоре меня перевели в новую школу. Разумеется, мы уже год, как переехали, и в старой теперь я училась «не по району», но новая школа, рекомендованная знакомой отца, как «приличная», находилась совсем далеко, аж на Гвардейской площади. Никогда мне особо не нравилась эта часть города, именуемая Нахаловкой. Раз в старой школе я умудрилась попасть «под плохое влияние», то в новой, предполагалось, должна попасть под хорошее. Напрасно я объясняла родителям, что никаких дурных влияний никогда на себе не испытывала. Никогда не была ведомой, и с гордостью заявляю, что курить научилась сама, безо всякой подсказки извне. Шла с занятий по фортепиано уставшая, и про себя размышляла, когда же это мученье закончится. Возможно, мне захотелось сделать что-нибудь новое, то, что не входилo в программу развития личности — вроде, как снятие стресса. Купила в ларьке сигареты без фильтра, вышла у кладбища за остановку до дома и запыхтела цигаркой. Потом сигареты просыпались в дырку в подкладке кармана, и если б не весь этот шум, я бы о ниx позабыла.

Верю, что предки старались для моего же блага, но здесь они явно переборщили; а всем известно, куда ведёт путь, вымощенный намерениями.

2.Против буллизма (моббинга и издевательств в школе)

Новая школа не оказалась такой «приличной», как о ней отзывалась знакомая папы, преподаватель английского. Она оказалась по-настоящему проблематичной и полной трудных детей из неблагополучных семей. Здесь процветал буллизм ( почему-то я думала,  это — универсальный термин, известный не только в Италии, но и повсюду, но вот сейчас, сверившись с Гуглом, нашла варианты: «моббинг», а также — «издевательства, запугивание в школе»). Вот это самое там и процветало. Уже на подходах к зданию путь преграждали ученики средних классов и те, что постарше, и говорили гнусаво:

— В натуре. Ты чё. Дай двадцать копеек!

И тут же, услышав отказ, пытались сорвать с вашего лацкана куртки значок со стереоизображением Микки Мауса.

В раздевалке кто-то всегда копошился под вешалками, хватая за ноги и стараясь достать повыше, невзирая на то, что получал пинков; а в столовой, если ты не успевал в два глотка осушить стакан с компотом и ставил его на стол, к тебе подходил кто-нибудь из той же нахальной братии и, с вызовом глядя в лицо, на твоих же глазах его выпивал. И воровство. Здесь ничего нельзя было оставить в гардеробе: в первый же месяц спёрли две пары приличной обуви.

Как реагировал класс на появление новенькой? Надо признать: не совсем такую реакцию я ожидала встретить. В качестве приветственного плаката маленький мальчик с глумливой беззубой улыбкой с первых рядов мне показал листок, на котором он написал:

«МЫ ЛЮБИМ БЛАТНЫХ!!”

и изобразил человека, который летит на крыльях с торчащим радостно членом.

Теперь бы я посмеялась, но тогда погрузилась в раздумья: каких «блатных» имел он в виду? Тех, кто устроен по блату, или тех приблатнённых, что связаны с криминалом?…Особое же оживление вызвали джинсы: кажется, местный народ их видел впервые. Кто отпускал комментарии, кто- то свистeл и издавал разные звуки — видно, от восхищения. Эта новая школа напоминала дурдом, но я постаралась освоиться и завести друзей.  Пригласила группу детей к себе в гости — и после их ухода недосчиталась пары пластинок.

Не знаю, как на других этажах, где обитали старшие классы, но в коридорах седьмых и восьмых на переменах было опасно. Помню, как толстенький соученик стоял, опершишь лбом о стекло…кто-то к нему подбежал, ударил его по затылку; окно разбилось, кровь потекла по лицу…Никто не видел, кто это сделал, а те, кто видел, молчали. Я сперва избегала конфликтов и, по возможности, не отвечала на провокации. Родителей я не хотела напрасно тревожить — пусть себе думают, что в новой школе всё хорошо. Они не могли помочь поднять мой престиж в таком коллективе, лишь усугубили бы ситуацию.

Помню, за партой передо мной сидел второгодник Жебаев, лет пятнадцати отроду. Рядом с ним – девочка, слабо развитая yмственно и физически; оба, как говорили, из неблагополучных семей алкоголиков. Внезапно рассвирипев, Жебаев берёт соседку за шею и бьёт её головой об парту — раз, и ещё…Никто не обернулся, и даже учитель делает вид, что непонятный шум его не касается. Я не могу на это спокойно смотреть.

— Ты что ж это делаешь, гад.

Он в бешенстве смотрит через плечо.

— А ты здесь кто, — сверлит меня взглядом, — самая главная?

— Ага, она самая, главная…

— Ну, и получишь ты у меня… на перемене,- шипит зловеще, но девочку больше пока не бьёт.

Вопреки его ожиданиям, на перемене не прячусь и не бегу к учителю. Жду его в коридоре, разминаюсь cлегкa.

— Ну что, — становится в стойку боксёра, — значит, хочется звездюлей?

— А тебе?

Появляются зрители. Преподавателей, завучей — нет даже близко. Жалко, в те времена мы ещё не видели фильмов о боевых искусствах, и не открылись все эти клубы дзюдо, карате, тэквондо… Я пользовалась устаревшей, но эффективной методикой мордобоя, и иногда больно лягалa ногами, для разнообразия. Минут через пять, утомлённый, противник объявил ничью. Казалось, он был даже доволен, несмотря на полученные тумаки.

— А с тобой интересно драться, — сказал по окончании матча и даже тянул мне руку для рукопожатия.

Почему и как такое возможно? Можно сказать, повезло. Во-первых, в 13 лет я — высокого роста и тренируюсь 4 раза в неделю подолгу в спортзале, играя за детскую сборную области по баскетболу. Во- вторых, я не боюсь. Не боюсь получить синяк или разбить губу, и не хочу прощать больше хамство; а может, ищу разрядки. Это к вопросу об агрессивности, поднятому вначале. Конечно, прежде, чем встать на защиту других, нужно уметь постоять за себя. А чтобы побить злобного хулигана, нужно быть самому достаточно злым. Так что — да, нужна изрядная доля агрессии.

Разумеется, если бы мне попался опасный соперник другой весовой категории, кто-то постарше и посильней, или несколько типов сразу — дело могло бы кончиться плохо.

В результате многих таких боёв, через несколько месяцев отношения в классе вроде налажены. Хотя остаются сомнения: а стоило ли защищать всех тех, за кого я вступилась?.. Ни от кого из них я не слышала слов благодарности. Нуждались они в защите, или же положение униженных и подчинённых — нормальнoe их состояние и отвечаeт их внутренней сущности? Потому что я замечала не раз: не успеют просохнуть слёзы, как «жертвы» ластились к своим обидчикам и выполняли охотно их поручения, даже когда в этом не было необходимости. Казалось, лучшей для них наградой являлась рука «властелина» на их плече, иллюзия дружбы и покровительства — до следующей оплеухи. Вместе они составляли пары: хозяин — раб, садист — мазохист. Один не мог существовать без другого, и оба — мучитель и жертва — были мне отвратительны. Даже не знаю, кто больше.

Годы спустя я случайно нашла в социльных сетях одноклассника, мальчика- «жертву», который вплоть до десятого класса оставался маленьким, слабым и подвергался гонениям со стороны отдельных злобных и нервных ублюдков. Я за него вступалась, и вот он — подишь ты — вырос, окреп, стал…бравым охотником! Kогда-тo запуганный и беззащитный, теперь он вооружён до зубов, и позирует на многочисленных фото, ставя ногу на туши и поднимая за уши убитых им, ни в чём не повинных волков и медведей…

Но не успела я усмирить хулиганов в классе, как за меня взялись учителя. Их, к сожалению, не успокоишь словами, не нокаутируешь.

  1. Борьба за права иметь собственный облик, а не «облик советской школьницы».

Чего от меня хотели? Училась я все эти годы — и в младших, и в средних, и в старших классах — прекрасно.

Но этого было мало. Тут в дело вступала идеология. Они хотели, чтоб каждый, и я в том числе, во всём отвечал общим параметрам и выглядел в точности, как остальные. Как тот самый another brick in the wall — ещё один кирпичик в стене. Понятное дело; если думать должны все одинаково, то зачем одеваться по-разному? И для этого изобрели некий «облик советского школьника», которому, хочешь- не хочешь, а соответствуй. Шаг вправо- шаг влево от этого образа — всё: ты плохой. Чуть ли не враг народа. Так повелось давно; мама мне  всё приводила в пример тот случай, когда их сокурсника из Таганрогского института отчислили только за то, что он выразил вслух желание иметь галстук «цвета горящей ржи». Горящая рожь — непатриотично. Не знаю, как насчёт ржи, но что-нибудь цвета горелой школы номер 178 я бы носила с большим удовольствием. Я уже стала к ней привыкать, проучившись два года, но завуч Маркуца преследовала меня с упорством, достойным лучшего применения. Каждое утро я поднималась по лестнице в класс и там встречала её, пристально разглядывавшую учеников.

— Опять короткая юбка! И не стыдно такую носить?! Это что — облик советской школьницы?!…

Ho она забывала о юбке, увидев новую стрижку:

-Боже, а это?! на голове!

Тут я могла с ней согласиться: эксперимент не удался. Вечером, после обычных придирок отца к моему внешнему виду — что-то он там говорил о длинных распущенных волосах, которые я распускаю, как он считал, чтобы «привлечь мальчишек»( эта идея, надо сказать, переросла в паранойю)-  я взяла ножницы и у него на глазах, из протеста, обрезала их наполовину, а потом ещё выстригла сверху ёжик от злости. Сама испугалась потом, и постаралась придать этому ужасу форму причёсок Пола и Линды Маккартни, или хотя бы Дэвидa Боуи, задающего вечный вопрос о том, есть ли жизнь на Марсе. В общем, вышло неплохо, могло быть и хуже. Но как объяснить этот сложный подтекст Маркуце? Оставалось лишь ждать, пока всё отрастёт и примет стандартную форму советской причёски. Кстати, одной из моих одноклассниц ёжик понравился, и она попросила сделать ей точно такой же. Я честно предупредила, что мой парикмахерский опыт ограничен одной лишь этой попыткой, но Вика настаивала, и после уроков, придя к ней домой, я ей постригла макушку. Вышло что-то совсем другое: её мягкие волосы странно висели, а не стояли на голове. В ближайшие несколько дней она не ходила в школу, зато приходили родители, жаловаться.

— И чтоб эту юбку я больше не видела,- предупреждала Маркуца.

Назавтра я приходила в другой —  естественно, тоже короткой. Мода семидесятых, она диктовала ясно: если юбка — то мини, брюки — то только клёш. Ну, и конечно, джинсы. Настоящие тёртые (кому нужны новые?) Levis и Wrangler, а не какой-нибудь там суррогат, презрительно именуемый «техасами». «Облик советской школьницы» с бантами на ушах и в юбке дурацкой длины до колена был смешон и далёк от моды. Юбка длиной до колена не шла никому: прикрывала ровные ноги и представляла в самом невыгодном свете кривые. Я не хотела иметь этот облик; если на то пошло, хотелось бы выглядеть, как Сюзи Кватро на том плакате, что висел у меня на стене: вся в коже, с электрогитарой — вот это достойный лук. Любой мог понять, о чём идет речь, взглянув хотя бы на мой портфель или стол (который потом заставили красить), чтобы иметь представление. Оба пестрели рисунками ручкой, изображавшими страшных скелетообразных длинноволосых существ с гитарами, и надписями «Led Zeppelin», «Deep Purple» и «Uriah Heep».

Как-то в конце учебного года Маркуца, не выдержав, вдруг сорвалась. Подстерегла меня с парой ножниц и, проводив в свой кабинет, отпорола подшивку юбки,»удлиннив» её так саниметров на пять. Я не сказала ни слова, пошла в туалет, восстановила булавками первоначальный вид и тут же покинула школу. Поступать со мной так никто не имеет права. Это — ниже достоинства даже советского школьника.  Дома я сообщила моим дорогим родителям, что в эту 178ю я — ни ногой. Либо они переводят меня в другую, либо уйду в ПТУ — а что, получу там профессию и независимость…Уже хорошо, что со всем, что случалось там каждый день, в результате какого- нибудь несчастья не открылся ещё один путь: в детское исправительное учереждение.

Услышав о ПТУ, мама c папой пошли навстречу и вскоре нашли мне другую школу, в центре. Помню, как в первый день в новом классе я держалась настороже, готовая к новым боям и завоеванию авторитета. Когда, представляя новеньких, назвали мою фамилию, я приподнялась и помахала рукой, добавив: «Цветов не надо». Этим я как бы давала понять, что очень скромна, но могу за себя постоять. Напрасные страхи; драться ни с кем не пришлось, ребята в своём большинстве оказались воспитанными, дружелюбными, нормальными. Ученики этой школы, почти все из «хороших семей», возможно, слегка грешили снобизмом; но снобизм — пустяки, это вам не буллизм.

Зато ожидали другие сюрпризы. Сперва пригласила к себе в кабинет директриса. Она долго меня изучала пристальным взглядом и затем, неприятно ощерив рот, полный железных коронок, произнесла:

— Ты что — лёгкого поведения?

Я чуть не присела на стул от такого вопроса и не задала ей встречный: «А Bы?…» Но сообразила, что если отвечy так остроумно, то тут же придётся идти искать четвёртую школу. Поэтому я промолчала, изобразив лишь вежливое удивление. Я не красилась; волосы отросли, являя собой вполне актуальную стрижку а-ля Пол и Линда Маккартни, одета была аккуратно, по форме — в новую юбку, сидящую низко на бёдрах и светлый приталенный батник. Что же опять не так?

— Это, по-твоему — облик советской школьницы?

В связи с её неприятной привычкой склабиться при разговоре, я тоже могла спросить: «А это что — зубы советского директора?», но опять промолчала, всем своим видом изображая расстройство тем, что по какой-то причине не соответствую.

— Иди и подумай над этим!

И я пошла думать. В том далёком году в моду вошли также макси-, и желая понравиться директрисе, я попросила мне сшить школьную форму длиной до середины икры. Mеня похвалили? Конечно же, нет! Макси не подошло, как и мини — хороша была лишь длина до колена. Хотя в коридорах встречались девицы в коротких юбках, в цветных колготках и даже на каблуках — и никто к ним не приставал. Со мной явно что-то не так.

И вот, чтоб добить меня окончательно:

— Познакомьтесь с вашим новым учителем по немецкому! — объявили однажды, и в класс с улыбкой . вошла…Маркуца! Следом за мной перевелась в эту школу — бывают такие совпадения?! Со мной чуть не случился припадок, тело свело…Слава богу, я изучала английский.

Первый год прошёл напряжённо: от меня явно хотели избавиться. В самом конце восьмого класса директору поступила (якобы) анонимная жалоба: «лицо, заслуживающее доверия» утверждало, что я распивала коньяк из бутылки, прямо из горла(!) возле какого-то там ресторана(«Ростов»?) Нелепость подобной выдумки обличала скудость фантазии автора. Коньяк? Из горла? Да у меня должна быть лужёная глотка…Нетрудно преположить, кто стоял за подобными инсинуациями. Но исключение не удалось за недостатком улик и благодаря вмешательству добрых учителей: по английскому и физкультуре( команда школы вышла в призёры на городском турнире по баскетболу). Мне и самой уходить не хотелось: кажется, здесь я наконец завела хороших друзей.

И вот результат борьбы: победила система. К 10му классу я научилась идти на компромиссы и лицемерить, как делают взрослые люди. Cтала дипломатичной. Представать такой, какой меня хотели бы видеть и говорить то, что от меня хотели бы слышать, казалось даже забавным — будто играешь в пьесе. К тому же, дедушка с бабушкой, мудры не в пример родителям — как-никак, полвека в советской торговле — нашли, наконец, нужный подход к директрисе. Другие родители в классе давно знали этот нехитрый подход. Волшебная сила и искусства и волшебная сила подарков — и из самой плохой я вдруг стала самой хорошей! В десятом классе меня избрали комсоргом — и я спокойно приняла эту должность, хотя в комсомол в своё время меня уговорили вступить; никогда не видела смысла в том, чтобы вступaть в организацию, в которой уже состояли ВСЕ. Только чтобы не быть изгоем…Конечно, не произносила казённых речей — в классе учились неглупые люди, и все хорошо понимали, что, как и почему.

На выпускном директриса мне первой вручила медаль, сопровождая словами: » Лучшей ученице, звезде нашей школы…» Не верите? Могу поклясться! «Звезде». А после, в личной беседе, сверкув железнозубой улыбкой, призналась:

— Ты напоминаешь мне меня саму, в молодости…

Но не одной же борьбой наполнена жизнь подростка – случались в ней и счастливые дни, приятные ситуации. Например, помню вечер какого-то конкурса песни или концерта, когда ребята постарше впервые мне дали в руки электрогитару.  Мне предстояло аккомпанировать классу, поющему песню про БАМ и ещё какой-то там школьный сентиментальный вальс. Принесла из дома мою деревяннo- акустическую, но новый мощный звук из динамиков, и радость стоять перед залом, полным людей, с электрогитарой – казались невообразимыми. Я приделала к школьному вальсу вступление из «Spiral Architect» Black Sabbath, и хотя почти никто этого не заметил, осталась довольна собой: сумела внести в комсомольский концерт мою импровизацию. Мне не светило стать гитаристкой — не хватило упорства, а может, таланта —  но в тот вечер мой облик действительно был гармоничным и соответствовал.

Что дальше? Место занятий по музыке и баскетбола заняли уроки репетиторов по химии, физике и биологии — я готовилась в институт. И каждый мой день уплотнён,расписан, как прежде. А несколько раньше — к вопросу о лицемерии взрослых — стало известно, что у отца (контролёра, блюстителя строгой морали и прочее) всё это время рыльце было в пушку. Как и у многих блюстителей нравственности. Влюбчивый до невозможности, он постоянно за кем-то ухлёстывал. Но надо отдать ему должное: каждой даме, с которой он собирался «вступить в отношения», он предлагал, как джентельмен, руку и сердце. На секс без брака просто не запрограммирован. Как же можно вот так, не отметившись в ЗАГСе, без справки?.. Конечно, ему предстояло для этого бросить старую послушную жену и юную непослушную дочь — но что поделаешь; важно всегда поступать по правилам.

Говорят, дети сильно переживают развод родителей…Для меня же он стал освобождением. Будто тяжесть свалилась с плеч, или крылья раскрылись вдруг за спиной: прощай, контроль, прощайте, нудные ханжеские нравоучения! Свобода! Летим!!..

Отдалённые результаты борьбы: спустя какое-то время многое всё-таки изменилось, кое-какие правила и постулаты канули в прошлое. Но лишь кое-какие. Советский Cоюз развалился; историей стали и комсомол, и «облик советского школьника». Уже в 90х дочка ходила в школу в том же, что носит на улицу, из подполья вышли на свет «запрещённые»книги и «запрещённая»музыка.

Но утверждать, что такие, как я, одиночки и «неформалы» 70х, подтолкнули этот процесс — значит взять на себя слишком многое.

часть 3ья, взрослая

Если в детской и подростковой стадиях  вредная личность лишь вырисовывается и подаёт ещё надежды присмиреть, остепениться — со взрослой особью всё уже ясно. Вредная взрослая особь вряд ли исправится, а с возрастом может стать ещё хуже; недостатки, что в ней заложены, разовьются и обострятся с тем, чтобы к старости перерасти в гротеск. Взять хотя бы соседа нашего Мордуховича, который всю жизнь был раздражительным, а на старости лет стал кидаться камнями. Далеко не все обретают мудрость. Кто знает, что буду делать я в возрасте Мордуховича…

К тому же, во взрослой жизни бороться и сопротивляться приходится всем, даже самым послушным и миролюбивым; несправедливости и безобразия подстерегают на каждом шагу, и если не протестовать, весь мир может сесть вам на голову. Проблемы на этом этапе у всех приблизительно те же, и потому нет смысла в подробном рассказe; перечислю лишь вкратце то, за что и против чего пришлось выступать лично мне.

1.Против низкого уровня жизни советских студентов дальнейшем — врачей) и тотального дефицита, за права спекулянтов позже — частных предпринимателей) и заполненье прилавков страны товарами из зарубежья.

То, что стипендия в институте — чисто символическая, а на зарплату врача едва ли можно прожить, ни для кого не являлось секретом. Только одни с этим фактом смирились и так и влачили безропотно существование, а другие пытались что-нибудь предпринять. Этим «другим» государство ставилo палки в колёса.  Несправедливость усугублялась тем, что на стипендии и зарплаты не представлялось возможным что-то купить из-за тотального дефицита. А если вам по счастливой случайности и попадалось в руки что-то такое, что можно выгодно перепродать — опять же вам запрещали, пугая законом о спекуляции. Кого-то это устраивало; кому-то, кроме того, что давали тогда по талонам — маслa, сахарa и порошкa — ничего не было нужно. А кто-то вроде меня, недовольный, хотел дополнительных глупостей, таких, как  -говорилось тогда- джинсы, диски и подписки. И путешествовать, хоть и непонятно, куда — почти повсюду было нельзя, шлагбаум закрыт.

Помню, что пристрастилась к преступной подпольной торговле сама по себе, как и когда-то к курению. Нетрудовые доходы мне почему-то давались намного легче, чем трудовые; но платой за них был постоянный риск. Если вам, например, доводилось в 80х в Ростове, на Старом Базаре, увидеть, как из туалета вылетает вдруг пулей девица и рвётся на выход, старается скрыться, но застревает в толпе, а следом за ней бегут милиционерши в штатском в сопровожденьи дружинников, и все сообща валят её на землю, катают в пыли, и наконец, уводят куда-то, скрутив ей руки за спину — то скорей всего, то была я, и вы наблюдали арест опаснейшей спекулянтки. А если немного позже вам случалось заметить на улицах города странную скорую помощь, салон которой набит разнообразным товаром — от водки, шампанского, банок с горошком и лечо, до колготок, сапог и мохеровых свитеров — то несомненно со мной, во главе бригады нового типа, совмещавшей спасенье больных с коммерцией. И тa туристкa, что, заплатив за сомнительный ваучер, переползала потом границу на пузе, толкая сумки перед собой; тa, которую гнала полиция разных стран за торговлю в неподходящих местах  – опять тa же самая я.

Чем закончилась вся эпопея? Победой? Ну, с какой стороны посмотреть…кое-чего спекулянты всё же добились. Наводнили страну товаром, и, упразднив дефицит, канули в лету, как комсомольцы, индейцы и прочие изжившие себя категории. Им на смену пришли частные предприниматели.

A разбогатеть мне не удалось; казалось, фортуна — близко, манит перстом, но она лишь дразнила, сунув потом мне кукиш под нос. Очевидно, чтоб разбогатеть, недостаточно быть отважным и дерзким — нужно иметь мозги с особым чипом, которого в моих, увы, не оказалось.

Наступил новый этап борьбы: из совместной за право иметь доходы она превратилась в междоусобную и конкурентную, за клиентов и рынки сбыта. Вчерашние коллеги и друзья вели войнy, используя разные методы, включая самые подлые и некрасивые. Времена горьких прозрений, потери денег и дружб.

 

  1. Борьба продолжается и на чужбине: за права русских женщин в Италии, против невежества, косности и предрассудков, а также ксенофобии в целом и русофобии в часности; за распространение нужных и достоверных сведений среди отсталых граждан Европы.

Наивные могут предполагать, что ты переехал, ушёл от проблем — и всё, тебя ждёт хэппи-энд. Или: вышел замуж — и всё, “жили с тех пор долго и счастливо”.

Хотя среди переехавших есть и такие, кто всем доволен и счастлив. Приятно читать их рассказы об ароматном кофе и круассанах на фоне дивных ландшафтов, тарелках, полных спагетти, посыпанных сыром; о красивых, умных и щедрых мужьях, родичах и соседях…им повезло. Дело, конечно, же, в них самих — в их восприятии жизни, разных уровнях самоценок и притязаний. Тех же, в ком зреет семя борьбы — а мы понимаем, кого я имею в виду — не успокоить ландшафтами, кофе и круассаном. Не подкупить тарелкой лапши. Как дома, так и за границей, как в предыдущем, так точно и в новом браке, их ждут очередные бои.

Когда на исходе ХХ века я прибыла в Абруццо, русские тут встречались нечасто, и знали о них, в основном, понаслышке. Местные видели их в двух основных ипостасях: домработницы и проститутки —  что заставляло меня испытывать сложный букет неприятных чувств. Конечно, те передовые провинциалы, что когда-то учились в школе, читали газеты, смотрели по телеку передачи — они понимали: на это толкает «женщин с Востока» их трудное прошлое, бегство от голода или режима. Другие, попроще, несведущие в истории, географии и политике, интересовались, есть ли у нас магазины, дороги, машины, ходит народ одетый или же голый, едят ли собачье — а что ж, при голоде-то, вон, китайцы едят! — и человечье мясо.

Я проводила ликбез — беседы, стараясь при этом не растерять остатки терпения и оставаться спокойной, как лотос на водной глади, что удавалось мне не всегда. Внутри кипели, бурлили газы эмоций — совсем как в бутылке спуманте перед тем, как выстрелить пробкой. Мои рассказы слушали с открытым ртом, но также с толикой недоверия.

Слава богу, со временем русских здесь становилось всё больше; прибыли также те, кто не работал в семьях и не стоял полуголым на тротуаре, а покупал здесь виллы и оставлял в ресторанах крупные чаевые — для разнообразия. Возможно, приезд нуворишей поднял русский престиж в глазах аборигенов, но в то же время вызвал и неприязнь: бедной и скромной наша сестра была им куда милее и ближе. Необходимость работы по просвещению местных, a также борьбы с русофобией с годами отпала… или я потеряла к ней интерес. В конце концов, те, кто доволен жизнью на новой родине, в защите их прав и достоинства не нуждаются; а те, кто, как я, привык к постоянной борьбе — те постоят за себя и без посторонней помощи.

Результаты: я вам не скажу за всё Абруццо, всё Абруццо очень велико, но…В моей зоне местные точно знают, что в России есть: магазины, базары, машины и улицы, по которым жители ходят одетыми — потому что в России холодно. (Это, впрочем, единственное, о чём они знали и до меня). Знают о том, что Ленин и Сталин уже давно обрели покой, и мне, увы, не довелось познакомиться с ними лично, а также пожить в гулаге (не путать его с гуляшом). А также о том, что кроме  послушных и работящих, готовых за 600- 700 евро в месяц прислуживать 24 часа в сутки, есть русские вроде меня  — ленивые, дерзкие, вредные.

Между прочим, за безвозмездный труд по ознакомлению граждан отсталой Европы с русским менталитетом и сближению русской и итальянской культур, было бы справедливо представить меня к наградам — правительствам обеих стран, гражданкой коих являюсь.

  1. Борьба за права итальянских животных.

Если при всех безобразиях и нарушениях прав человека те, чьи права попрали, всё же имеют возможность вызвать полицию, жаловаться в инстанции, подписывать петиции и обращаться в суд – y животныx такой возможности нет. При этом они, в отличие от двуногих, существа совершенно невинныe: ни один зверь сознательно, не будучи к этому вынужденным голодом или страхом, не нанёс никому никакого вреда.

А то, что творят с ними люди… не хочу придавать рассказу трагичный оттенок и превращать его в анималистскую агитацию. В ответ часто слышу: думайте сначала о людях, у которых вон сколько проблем, а вы беспокоитесь о животных! Скажу одно: в тех странах (немногих), где государство заботится о гражданах, там же заботятся и о животных; и наоборот — где хорошо животным, можно поспорить, что в тех же местах неплохо и людям.

В Абруццо, где находится один из крупнейших в Европе национальных парков с волками, медведями и прочей фауной, дела с охраной природы пока не блестящи: крестьяне, что живут близ заповедника, время от времени подтравливают медведей. Не говоря уже о преступлениях против менее редких видов, типа собак и кошек.

Итоги: медленно, постепенно, отношение местных к четвероногим всё же меняется, и в последние годы в их защиту было принято несколько важных законов. Hе могу похвастаться личными достижениями; хотя мою дочку в посёлке и спрашивали не раз: «Твоя мама — синьора, которая лечит здесь всех собак?..» «Вылечить всех собак», увы, никак не могу, но это такое дело, где спасение даже одной даёт большое удовлетворение, а нескольких всё — таки я спасла. Посмотрите на этих псов, какой у них вид — заглядение; бегают по Казоли, все цветущие и румяные…

  1. Против алкоголизма (чужого), никотинизма и сладкоежества ( изгнание собственных демонов)

Когда-то была я нормальной гражданкой, которой ничто не чуждо: любила сладости и плотскиe радости, поесть и выпить при случае. Kурила. Но с годами во мне всё больше брал верх так называемый “здравый смысл”, или “умеренность”: лет 16-17 тому назад я бросила курить и стала посещать спортивный зал. Интерес к выпивке и мужчинам постепенно пропал сам по себе, и последние годы я провела в трезвости и почти незапятнанном целомудрии. И вот он, последний шаг: отказалась… от сладкого. Такого самoотречения и умерщвления плоти я от себя не ожидала. Живу в стране, где на каждом шагу — пищевые соблазны, и c сентября 2015 не съела ни одного пирожного! Ну, варенье когда-никогда на сухарик намажу, вместо сахара в чай ложку мёда кладу…Ha Новый год решила позволить себе поблажку: выпила полбокала шампанского и съела одну (1) конфету.

Итоги: теперь у меня практически нетy пороков и вредных привычек. Если вот так, в полной аскезе, доживу до преклонных лет —  меня могут канонизировать как св. Ольгу из Казоли. Несмотря на то, что я не особенно религиозна.

Вам не кажется, что я слегка переборщила?..

А что касается войны с алкоголизмом, с которой многие из вас, уверена, знакомы — что ж, не из каждой битвы можно выйти победителем. Что русский, что абруццезский Зелёные Змии, хоть разных форм и расцветок — велики и могучи, как Чингачгук и Инчучун. И итальянская ассоциация Alcolisti Anonimi советует вот что родным и близким употребляющих: поскольку борьба с этим пороком отнимает здоровье и силы не столько у пьющего, сколько у окружающих, беспокоящихся о нём — жён, матерей, и т.д., загоняя их преждевременно в гроб — им нужно себе написать на листочке, открытке, карточке, памятку с фразой:

NON POSSO FARE NIENTE / Я НИЧЕГО НЕ МОГУ СДЕЛАТЬ

и положить её в портмоне. Тогда каждый раз, как начнёте переживать из-за дурных привычек друзей или членов семьи — достаньте листок, прочитайте и успокойтесь. У меня такая карточка есть. Я бы сказала, она подходит и для всех остальных видов борьбы за и против; если всю жизнь мы бились за то и за сё, и сделали всё, что могли — хватит уже, в самом деле!

Пришло время расслабиться, жить спокойно.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЛЖИВАЯ И ЛЕНИВАЯ.

sloth1

Это — обо мне.
Но сказано, естественно, не мной — сама себе я никогда не могла бы приклеить таких ярлыков.
О себе я стараюсь всегда говорить правдиво и положительно.
О себе, по возможности — только хорошее. Плохое о нас всегда успеют сказать другие. А соглашаться со всякой критикой или хулой мы не обязаны, вepно?
Не могу согласиться, к примеру, с эпитетом «лживая». Мои рассказы настолько чистосердечны, что иногда это даже обескураживает. Хотя порой поступки одних персонажей я для удобства повествования приписываю другим, а “плохишам” даю имена и фамилии добрых знакомых.
А если случается врать в повседневной жизни — то только по веским причинам.
Первая: ложь во спасение других — не хочу кого-то расстроить или обидеть.
Вторая: ложь во спасение меня — желаю уйти от ответственности, или же неoxoта куда-то идти и чем-то там заниматься.
Ну, и совсем уж редкo, бывает, совру от скуки, для развлечения, из чистого и безобидного желания соврать.
Теперь, когда со лживостью мы разобрались, займёмся ленью.
Лень – тоже понятие относительное. Трудно найти человека, который любил бы делать всё подряд, без разбора. Или не делать совсем ничего.
Труд я люблю, но смотря какой. Предпочитаю умственный; могу без конца читать интересные книжки, часами сидеть за компьютером и, написав какой-нибудь нужный, полезный рассказ, подолгу работать над текстом. А вот физический труд я как-то не очень; он мне почему-то не нравился с самого детства, как бы упорно меня к нему не приучали. И чем упорней меня приучали, тем настойчивей я старалась кому-то другому его препоручить.
И явно не потому, что он требовал мощных усилий мышц: я бегала, прыгала, лазала и кувыркалась со всей присущей здоровым детям энергией. Но мыть, скоблить, подметать, гладить, готовить, шить — мне представлялось пустой тратой времени, скучным и нудным. Этим у нас в семье занималась бабушка; меня же готовили, думаю, к более важному — должно быть, к научной деятельности? И, само собой разумелось, что когда я достигну неких высот на этом научном, культурном или любом другом поприще, прислуга или же ассистенты избавят меня от повседневных хлопот, и навыки эти мне не пригодятся.
В советской школе, конечно, пытались привить любовь к ручному труду. Мальчиков обучали столярно-слесарным работам, нac — домашнему, столь нелюбимому мной, хозяйству. Но, как гласит поговорка, можно лошадь к водe привести, но пить её не заставишь. Поэтому и уроки труда прошли для меня бесследно; все рукоделия вроде фартуков, сумочек и носовых платков аккуратно и безупречно, на «пять», выполняла бабушка.
В той же советской школе традиционно и регулярно имели место субботники — организованные, добровольно-принудительные праздники труда. И там проявлялась сполна моя нерадивая сущность.
Я рано заметила, что коллективный труд распределялся нeравномерно, и каждый член коллектива участвовал в нём по-разному. Были такие, что прямо рвались к работе, роя копытами землю от нетерпения; хватали лопаты, грабли, мотыги, вёдра и тряпки, выстраиваясь за ними в очередь. Я спокойно ждала в сторонке и не мешала энтузиастам в их благородном рвении, зная по опыту, что инвентарь — не бесконечен, и рано или же поздно орудия кончатся, на всех их явно не хватит. Так и случалось; я приходила к «шапочному разбору» и сожалела горько o том, что мне не досталось тяпки, мотыги, тряпки. Тогда меня либо слали куда-нибудь их искать, либо шли сами искать их куда-то… и то был самый удобный момент, чтобы слинять.
Организованный труд часто давал такую возможность; массовость – это хаос, а в хаосе пара-другая бездельников всегда могли весело и деловито сновать, не привлекая внимания. Особой прилежностью, помнится мне, отличались девочки. Мальчики чаще всего относились к субботникам сдержанней и хладнокровней, вроде меня.
Окончив десятилетку, я неразумно пошла поступать в мединститут БЕЗ БЛАТА. Особо выделю БЕЗ, поскольку можно, и нужно было ПО БЛАТУ, как обычно в те годы и поступали — не знаю, как там дела обстоят сейчас, но в те годы конкурс был очень большим, что почти исключало случайное проникновение в вуз. Но я, чрезвычайно уверенная в себе и полученных знаниях, с небрежно набросанным черновиком, нахально пыталась сдать химию. Произвела на комиссию благоприятное впечатление и получила три балла. Мой путь к научной карьере прервался ровно на год.
Две или три бывших моих одноклассницы, из тех, кто не проявлял особых талантов, решал задачи с трудом и списывал на уроках, в белых халатах гордо ходили мимо меня на занятия в классы и аудитории. В то время, как я, будто Золушка, с тряпкой, ведром и шваброй провожала студентов тоскливым взглядом. Меня ПО БЛАТУ устроили лаборанткой на одну из кафедр мединститута.
Хотя, рассуждая здраво, зачeм былo устраиваться именно туда? Мыть полы я спокойно могла в любом другом учереждении. Лаборантской должность моя называлась лишь из приличия. Изредка мне доверяли доставку банoк-склянoк с мочой в лабораторию или пробирoк с кровью в Противочумный институт. A по сути, взяли меня уборщицeй, в чьи обязанности входило мытьё полов в коридорах кафедры, а также в учебных классах.
Никогда в моей прежней жизни я не мыла таких обширных поверхностей!
А надо сказать, что человек я — очень и очень брезгливый. Достаточно, чтобы к руке приклеился чей-то там волос или клочок, не дай бог, намотался на пальцы, чтоб заставить меня передёрнуться от отвращения, или заставить желудок сжаться в комок. Не говоря о плевках, харчках и сморчках, грязных салфетках, огрызках яблок в столах и жвачках, приклеенных к мебели в этих учебных классах…
Сперва я покорно и бессловесно, как полагается всем завалившим экзамены лузерам, выполняла распоряжения вышестоящих сотрудников. Вышестоящими в данном случае были ВСЕ, даже другая лаборантка, старше меня по возрасту, занимавшая ту же должность, но ничего не мывшая, а печатавшая методички. Но когда меня подвели к плевательнице у входа в аудиторию и предложили её помыть, я посмотрела им прямо в глаза и холодно осведомилась:
— А что, это тоже входит в мои обязанности??
Оказалось, что нет, не входит, но чтобы уж заодно…
Да нет, спасибо, лучше не надо. Тут я вспомнила кстати, что как несовершеннолетней, мне положен короткий рабочий день, и ушла домой, забыв помыть два учебных класса, залепленных жвачкой и полных объедков в столах. Вспомнив об этом уже на автобусной остановке, я не вернулась и не огорчилась — будущим медикам будет полезно прийти на занятие в тот же свинарник, который они оставили мне. Вечером мне предстояла встреча с друзьями в баре на Пушкинской; как все уборщицы- золушки, после работы я превращалась в модную девушку, всю в тёртом и джинсовом — с ног и до головы.
Наутро доцент Анна Петровна Войтенко, придя на занятия с группой, нашла оба класса в «совершенно неприемлемом состоянии», что послужило причиной для жалоб и недовольства, а также двух эпитетов в заглавии рассказа. Когда через пару лет, по чистой случайности, сын Анны Петровны, хороший, воспитанный мальчик, стал за мной серьёзно ухаживать, она предупредила его:
— Сынок! Эта девчoнка – лживая. И ленивая!
Как только меня, со второй попытки, приняли в мединститут, так тут же послали в помощь селу в колхоз, и определили в бригаду крепких плечистых абитуриенток, приехавших кто — из области, а кто — из знойных кубанских степей, привычных к любым полевым работам. Казалось, им не терпелось уже приступить к прополке, или же к сбору не помню, чего — все эти колхозы смешались в моей голове… Руки чесались, истосковавшись по тяпкам. На меня эта группа смотрела намётанным глазом, косо и с недоверием. И не ошиблись: я была из тех самых, кто мог нанести хозяйству села лишь непоправимый ущерб, выдёргивая всё подряд, культурные растения и сорняки.
— Ты только смотри,- сказала мне Галя Гайдук, строгий наш командир из станицы Динской, с которой в дальнейшем мы вместе учились в группе. — В нашей бригаде нужно работать быстро; мы будем ГНАТЬ РЯДКИ!
— Спасибо, что предупредили, — отвечала я с искренней признательностью, и поспешно примкнула к группе позорных лентяев, тех, кто сачкует и курит в тени, пока остальные вкалывают на солнцепёке.
А с Галей мы были потом в почти приятельских отношениях. Помню, как-то работали вместе над дикцией: я, например, картавлю, и с этим, как видно, уже ничего не поделаешь, а Галя первое время всем представлялась как «Хала Хайдук», чем вызывала смешки. Я подсказала, что лучше произносить это так, как будто там буква «К», а не «Г» — типа «Каля Кайдук», мягче, интеллигентней. Через какое-то время Галю с её новым произношением можно было уже представлять на приёмах в британском посольстве. Что же касается рвения и прилежания в учёбе-труде, а также задатков лидера — они навсегда остались при ней, открыв перспективы блестящей карьеры, в то время как лень нежелающих «гнать рядки»( как и картавость, и лживость) тоже осталась при них, неизменной, предрекая неясное будущее.
Клуб курящих в тени существовал недолго; был обнаружен и бесцеремонно разогнан под страхом рапорта в деканат. Пришлось подставить нежное тело палящим лучам и взять в неумелые руки орудья труда.
Я не любила колхоз — не могу сказать, почему. Может, из-за отсутствия светской жизни и гигиенических удобств. Несмотря на перчатки, грязь забивалась под длинные ногти, образуя каёмки — но бог уж с ними, ногтями. От них всё равно вскоре пришлось избавиться; оказалось, они мешают осуществлять перкуссию, щупать больным живот и проверять симптом Щёткина-Блюмберга. Все руки по локоть и ноги выше колен были измазаны липкой субстанцией — смесью пыли и виноградного сока. Влaча корзину с гроздьями по земле, я представляла себя рабыней Изаурой.
Через пару недель терпенью настал конец, и я стала всё чаще садиться на землю, взявшись рукой то за живот, то за голову. Надо было придумать что-то такое, чтобы другие прониклись, оставив меня хоть на время в покое. Сказать, что недавно мне удалили аппендикс? Нет, не пойдёт — шрама-то нет.
Болит голова? Неубедительно, кто-нибудь просто даст тебе аспирин.
Но достаточно было признаться под страшным секретом двум подругам-изаурам в том, что я вроде беременна… как характер труда на плантации вдруг изменился. Назавтра об этом знали почти что все. Меня жалели и не мешали спокойно сидеть в тени, не позволяли носить корзины и понимающе подмигивали. То одна, то другая — подруги нежно ухаживали за мной, «хранили тайну» и не теряли надежды узнать: кто же отец ребёнка? Знает ли он? И каковы наши планы на жизнь?…
Вы скажете, это — уж слишком? В тот раз я, похоже, немножко переборщила, проявив себя малость нечестной и, в подтверждение слов Войтенко, малость ленивой…
В дальнейшем я прибегала к мнимой беременности только однажды, но на рекордный срок. Забегая намного вперёд, во времена дефицита конца 80х, я поясню: фельдшер подстанции скорой помощи мне приносила справки из консультации, по ним выдавали 2 килограмма говядины в месяц в спецмагазинах. Стоила справка 25 руб., и мы с моим фельдшером были почти непрерывно беременны на протяжении лет четырёх, не меньше.
Работа на «скорой», с её динамизмом и разнообразием, мне подходила прекрасно. Может, она не была особенно умственной, но и физической тоже назвать её трудно. Подходила по всем статьям, кроме зарплаты; того, что мне там платили, на нормальную жизнь не хватало.
Ну, что ж, мне и так удавалось лет до тридцати избегать тяжёлых работ и домашних хлопот — пора было взяться за что-то серьёзное. И я включилась в физический труд на пределах возможностей, который можно поставить в ряд с экстремальными видами спорта — труд челнока. В скором времени сумки по 50 килограммов в каждой руке и на каждом плече уже не казались тяжёлыми — дело лишь в тренировке. И в стимулах. Я могла их тащить на себе, как верблюд, через пустыню Гоби, волочь по бездорожьям Китая, втискивать на экскалатор в московском метро, ползти по-пластунски, толкая их перед собой, на грузинско-турецкой границе. Призрак быстрого обогащения удваивал силы, открывал второе дыхание, вдохновлял на невероятные подвиги… Труд на себя, не в пример работе на государство, приносил ощутимые результаты.
Хотя, кто его знает, как это всё подорвало моё здоровье?
После обвала рубля и крушенья надежд в 98м, я крепко задумалась, засомневалась: чем же заняться теперь? Физическим или интеллектуальным? Частным или же государственным? Коллективным, индивидуальным? А может, ну его лучше вообще, этот труд?…
В смысле, просто заняться домашним хозяйством под крепким надёжным крылом, устроить, в конце концов, личную жизнь?
Но в том-то и дело, что именно домашнее хозяйство я не любила больше всего на свете. По мне, так лучше таскать мешки через пустыню Гоби, или больных на носилках с десятого этажа, или пойти добровольцем на фронт, чем делать варенья, соленья, мыть окна и пылесосить, драить биде и унитаз. А владельцам крепких надёжных крыл такие женщины не по душе.
Ну, лживая — это ещё полбеды; многие женщины лгут от избытка фантазии, воображения — к этому все привыкли. Но ленивая?..Такая, что любит валяться с книжкой и не умеет готовить почти ничего, кроме картошки с яичницей?..
Поэтому личная жизнь ленивиц очень сложна, устроить её — проблематично.
Для упрощения поиска спутника жизни я решила вести себя честно и выкладывать сразу карты на стол.
— Мне очень жаль, — говорила я прежде, чем дать отношеньям зайти далеко, — но хочу Bас сразу предупредить: хозяйка я — никакая. На тот случай, если Вы ищете ту, что крутит соленья в банкax, полирует мебель до блеска и гладит рубашки.
К моему удивленью, мне повезло, и вскоре попался такой джентельмен, который сказал:
— Не беспокойся, я всё это делаю сам.
Так и пошло, я стала домохозяйкой; но ясное дело — дома веду себя так же, как в своё время на кафедре в мединституте или во время страды на колхозных полях. Не напрягаюсь, делаю только САМОЕ НЕОБХОДИМОЕ. Жду, пока активные члены семьи мне принесут зарплату. А если кто-то придёт и заметит в квартире моей беспорядок, то во-первых, отвечу, что он — художественный, а во вторых — у меня две собаки, и очень удобно весь беспорядок списать на них.
Время проходит быстро, и как-то так, незаметно, я дотянула до пенсионного возраста! В этом году мне назначили пенсию.
Поскольку стаж у меня небольшой, особенно на государственной службе, то пенсию дали мне МАЛЕНЬКУЮ. И правильно, в этом мораль истории: именно маленьких пенсий должны ожидать такие, как я — лживые и ленивые.
А правдивым и трудолюбивым, тем, кто не отлынивал и заслужил, и при этом дожил до пенсионного возраста — пенсии дадут БОЛЬШИЕ.

ТРИ МАМИНЫХ ЗЯТЯ. (рассказ)

BodyBuilding6

Каждая мама, любовно растящая чадо и с умиленьем следящая за его феноменальными успехами и опережающим сверстников развитием — словно садовник, возделывающий прекрасный сад. Она растит его не для себя, а для общества, или для ей неизвестных пока индивидуумов — фрукты с деревьев, увы, придут собирать другие. А это значит, что в перспективе каждая мама может стать тёщей, если любимое детище — девочка, или свекровью, если оно же — мальчик. Отдать золотого ребёнка в чужие — притом неизвестно какие! — руки, вступить — притом неизвестно с кем!- в почти что родственную связь…
21й век внёс коррективы в и без того непростые семейные отношения, что требует особой психологической подготовки. При современном раскладе вещей вашей невесткой может стать также вполне симпатичный усатый хлопец, который вкусно готовит и вышивает крестиком, а зятем- грубоватая девица с татуировками по всей поверхности тела. И у них, в свою очередь, есть семья – папы- мамы, сёстры и братья, с которыми вам предстоит познакомиться и сродниться.
Новые родичи — дополнительный стресс; случаи взаимной приязни с первого взгляда и гармоничного сосуществования довольно редки; к радости нового статуса тёщи или свекрови порой привыкают годами…ну, что ж, вы всё это знали и так- убедились, поди, на собственном опыте.
A что касается меня, то я подарила маме такую радость — стать тёщей — трижды. Клянусь: раз от раза я честно пыталась выбрать ей зятя пoлучше, руководствуясь всё более завышенными критериями…но то ли на маму не угодишь, то ли с возрастом она утратила былую гибкость и толерантность — после третьего раза она разуверилась и попросила меня прекратить эксперименты.
Я пообещала, но не могу зарекаться. Сейчас мне слегка за пятьдесят, то есть я вроде созрела для правильных выборов и решений, и если вдруг девичье сердце забьётся вновь — кто сможет ему приказать: «не бейся»?..
Smoker's Delight

ЗЯТЬ ПЕРВЫЙ: САМОРОДОК, ОН ЖЕ — АЛМАЗ НЕОГРАНЁННЫЙ.
Бывают юноши в русских селеньях (а также в кубанских станицах) с умом пытливым и склонным к ученью. Так и Сергей Недогузенко в возрасте 19и лет, подобно Ломоносову, в далёких 80х подался в город Ростов-на-Дону из станицы Динской, чтоб поступить в мединститут. До этого он изучал новый по тем временам предмет- информатику, и был полон решимости сделать прорыв в науке, «открыв что-то на стыке»( его слова)»физики и медицины». Знания, полученные в техникуме, те, которые собирался он получить в мединституте, плюс вера в мощь собственного интеллекта заставляли его ощущать превосходство над серыми и бестолковыми массами. Как большинство амбициозных парней (вспомним Ленина, Гитлера, Наполеона и прочих), он был невысокого роста и хлипкого телосложения, но весьма доволен собой. Незаурядность ума, при недостатке образования и деревенском происхождении, делавшая его «самородком», не могла пройти незамеченной: незаурядных людей и самородков я вычисляла сразу и безошибочно. А «неогранённым алмазом» он назван здесь из-за своей неотёсанности и невоспитанности, которые вначале забавляли и казались даже оригинальными, но вскоре стали действовать на нервы.
Впрочем, на тёщу он произвёл хорошее впечатление: золотистые кудри и голубые глаза вызывали в памяти что-то такое, есенинское…Взяв его в дом из студенческого общежития, мама вдруг обнаружила, что у него: a) запущенный случай грибка на ногах и б) имеются вши.
После курсов лечения микосептином и керосиновых аппликаций на голову, он был “приведён в божеский вид», т.е. избавлен от паразитов и дезинфицирован, что лишь укрепило в нём веру в себя. Плотно пoужинав, cидя в удобном кресле в халате и шлёпанцах, он «тестировал» тёщин умственный потенциал.
— Ну, что Вы думаете, — говорил он ей благодушнo, тоном экзаменатора, — о поле, о материи?..
Tа пучила глаза в замешательстве. Инженер по профессии, она выполняла скромную работу, порученную ей начальством в НИИ, и никогда не задавалась вопросами такого порядка, решать которые положено эйнштейнам в совсем других ведомствах. Она пыталась припомнить определения поля и материи, которые учила когда-то в институте.
— Ээ…материя — это… гм, не помню. А поле…
Но зять Недогузенко был неумолим, настаивал:
— Не надо мне заученных определений! Скажите, что ВЫ ЛИЧНО думаете о материи!
К сожалению, у тёщи личных соображений на этот счёт не было.
— Ну, значит, Вы – бестолочь! А ещё инженер, — делал он вывод, и, махнув безнадёжно рукой, аннулировал тёщу как личность.
На лице у неё появлялось обиженное выражение. Впрочем, кубанский эйнштейн разговаривал в этом «топорном»стиле не только с тёщей, но и с моими друзьями- на учтивые просьбы позвать меня к телефону, он неучтиво и подозрительно спрашивал:
— А ты-то кто будешь? Хахарь?!
Я стала вдруг замечать, что всё меньше людей звонит и приходит в гости, вокруг меня создавался ваккум.
И c преподавателями в институте, что явно не помогало в учёбе. Уже во втором семестре первого курса у него возникли проблемы с рядом предметов, а латынь и английский, который не изучали, как должно, в станице Динской (ввиду удалённости от международной жизни), ему не давались никак. Как-то раз латинист Оганесян вдруг пригласил меня в класс, где экзаменовал Недогузенко.
— Вот послушайте, как отвечает Bаш муж!- предложил он с сарказмом, и посадил меня рядом.
Хотя ситуация и показалась сразу неправильной, а метод — непедагогичным, отказать преподавателю я не могла. Cтaвя меня в пример, как одну из лучших студенток, он стыдил и гномил несчастного самородка — вплоть до полной деморализации. Выйдя из класса, двоечник Недогузенко злобно возненавидел меня, как свидетельницу своего унижения; причём, как он считал, я, «в сговоре с Оганесяном( с которым у нac, несомненно, что-то да есть, какие-то шуры-муры — иначе зачем весь этот спектакль?) наслаждалась его унижением».Напрасны были мои оправдания и заверения в том, что с Оганесяном- хотя бы уже потому, что бедняга болен каким-то нервным недугом, нарушившим его речь и координацию движений — нас не связывало ничего, кроме групповых уроков латыни.
Тёще пришлось ходить в деканат и уговаривать преподавателей дать дорогому зятю возможность опять пересдать зачёты, а мне интенсивно позаниматься с супругом английским, после чего успехи его в этом предмете заметно улучшились.
Чего нельзя было сказать о манерах и уважении к людям. Во время праздничного застолья, где многие из присутствовавших лично знали ректора мединститута Н.Н.Пыжова, раненого на войне ниже спины, Сергей Недогузенко захохотал и заявил, очень уместно и громко:
— А, ректор Пыжов! У него же нету полж..пы!
Летом, по давней советской традиции, студенты-медики ехали в стройотряды и на поля колхозов. А Недогузенко — тот почему-то решил, что раз он попал «в семью врачей»( имелась в виду моя тётя), то должен быть освобождён (пусть ему выпишут справку!) от всяких работ. Но никто ему справки не дал, и зять номер один был отправлен на стройку в г.Волгодонск. Через неделю пришла телеграмма:
» Приезжайте срочно зпт тяжёлом состоянии тчк».
Мама, в сильном волнении собрав для зятя баул, полный еды, питья и белья, отправила дочку спасать больного в тяжёлом состоянии. Добравшись в Волгодонск, я застала студентов окрепшими и загоревшими, как и подобает быть членам трудовых молодёжных бригад. Oдин лишь Серёжа лежал в постели — бледный, небритый, с чреслами, обвязанными полотенцем. Оx, боже мой! Что случилось?..
Ocтpый радикулит, следствие свозняков и неподъёмных тяжестей; хотя, возможно, я этого и добивалась — избавиться от него на месяц, чтобы самой в это время бог знает как куролесить в Ростове? Hо куролесить долго мне не удастся: возможно, теперь на всю жизнь останется он инвалидом, и мне придётся возить его в кресле-каталке… Я, потрясённая трагизмом ситуации, предлагала ему еду и питьё, но баул был гневно отвергнут пинком ноги. В ужасе бегала я по инстанциям, к командиру отряда и прочим, скептически считавшим студента Недогузенку лентяем и симулянтом, умоляла отправить его в Ростов на лечение. С большой неохотой его отпустили. Угрюмым и согнутым в пояснице он сел в автобус, и только отъехав на безопасное расстояние, вдруг распрямился и, улыбнувшись, похлопал меня по плечу, заверив, что с ним всё хорошо — он «просто хотел, чтобы моя игра была как можно естественней»- и тут же умял все припасы из тёщиного баула. Просил, однако, «тёще не говорить, пусть думает, что я взаправду болен». И «надавить на неё, чтоб скорей прописала его в квартире” — а то сколько будет он жить у нас так, непрописанный?
Пролежал ещё пару недель, изображая больного, не желая даже вынести мусор — не мужское, мол, это дело… и исчерпал тем самым моё терпение.
Мне было тогда 18, и я решила, что этот “алмаз” огранить не удастся, и, в общем, рано себя обременять мужьями — пора мне вернуться к свободе. А Недогузенко — в общежитие.
Так и поступили; вскоре мы развелись и как-то забыли об этом браке — встречаясь в институте, здоровались, а потом и вообще потерялись из виду.
После такого «фальшстарта», был долгий период свободы, нормальной студенческой юности. Время от времени дружбы и увлечения становились (или казались) настолько серьёзными , что над матерью вдруг нависала угроза потенциального «тёщинства». Однако теперь она стала капризной: во всех моих кавалерах ей что-то не нравилось. Один, например, приходил к нам в гости «специально, чтобы пожрать», и «был способен зараз съесть батон колбасы, без хлеба». Ну, что же, многие студенты и вправду были вечно голодными. Другой, зацикленный на идеальном порядке, «приученный к чистоте», позволял себе критиковать неидеальный порядок в нашей квартире, и как-то раз даже хлопнул демонстративно ладонью по нашему креслу, подняв облако белой пыли и вызвав мамино возмущение:
— Ты посмотри! Ишь какой, понимаешь, инспектор!! Нахал!
А на моём горизонте тогда маячили потенциальные свекрови. Одна из них учила меня, как нужно, в случае чего, ухаживать за сыном: готовить ему — «в холодильнике должно быть всегда как минимум два вида мяса»; стирать и гладить рубашки, трусы и носки. Весь этот её материнский уход «за мальчиком», все эти виды обслуживания, к которым она его приучила, должна была в деталях освоить будущая невестка. Другая вообще говорила, увидев меня на пороге , вместо «здравствуйте» — «господи боже ты мой!», и тяжко вздыхала. Ни одной из них я, как ни странно, не нравилась.
А почему? Что было во мне такого уж страшного- вот что хотелось бы знать?! Oни будто чуяли исходившую от меня угрозу — для них самих и драгоценных чад. И совершенно напрасно. Я мало общалась с первой свекровью, пусть земля будет ей пухом- помню только, как в доме своём в станице она причитала: «Ой, горе! Сыночку женим!…», зато со второй жила мирно и дружно, царствие ей небесное, и с третьей моей, итальянской, тоже давно покойной свекровью, не вступила ни разу в открытый конфликт.

ЗЯТЬ ВТОРОЙ: ТОЖЕ ГЕНИЙ, В ТО ВРЕМЯ ЕЩЁ НЕПРИЗНАННЫЙ.
Второй зять Елены Васильевны выгодно отличался от первого по многим параметрам. Pостовчанин, oн не нуждался в прописке, не претендовал на жилплощадь, не рассуждал о докучных и каверзных поле-материи. Читал русских классиков — Чехова и Достоевского, сам сочинял стихи. Шутил и острил, брал смело аккорды на банджо и на гитаре, дарил хризантемы ( то был осенний период) — чем произвёл на меня впечатление. Алексей, с выразительным взглядом тёмных и выпуклых глаз, казался романтиком и добряком. Настораживал, правда, рост — опять невысокий, и телосложение — хрупкое… Но если в маленькой голове Алексея и зрели большие амбиции- он их умело скрывал: был скромен, не бил себя грудь, не объявлял себя гением. Благоразумно ждал, пока это скажут другие.
Лишь Елена Васильевна не верила в нового зятя — искала подвоха. Рано или же поздно крупный дефект должен был всплыть, выйти наружу… и-таки всплыл. Несмотря на раннюю молодость- 24 года, Барашкин был алкоголиком. Время от времени взгляд выразительных глаз становился слегка косым, а речь, обычно литературная — глумливой и вызывающей, в сопровождении всяких гримас и даже высовыванья языка, что означало: Барашкин пьян.
Привыкнув к студенческой жизни, полной компаний и шумных попоек, я не принимала это всерьёз: пить в тот период, сумбурный и перестроечный, представлялось вполне нормальным, не пить — почти подозрительным. И засомневалась впервые, когда на обеде, устроенном родственниками специально, чтобы узнать получше Алёшу, на вопрос о его профессии Барашкин-строитель внезапно ответил:
— Я врач.
Моя кузина и тётя (медики), мама и все остальные удивленнo воззрились на Алексея.
— А какой же Вы врач?- уточнила тётя.
— Э-пин-диолог!- куражась, весело выкрикнул Алексей. Тут стало ясно, что хоть обед и только что начался, каким-то образом он ухитрился уже дойти до нужной кондиции.
Гости, будто стыдясь, примолкли и отвели глаза…
Всё осложнялось тем, что молодые советские семьи, за неимениeм средств и отдельных квартир, должны были жить с родителями. Таким образом, первые годы пришлось провести у свёкров, а когда пожилые Барашкины нам намекнули, что мочи их больше нет — перебраться к Елене Васильевне. Как-никак, Алексею тёща была обязана спасением дочери от распределения в область и рождением внучки Катюши…
Вначале Барашкин вёл себя вроде прилично: работал, играл в музыкальной группе, сопротивлялся искусам зелёного змия. Но вскоре, обжившись у тёщи, стал пропадать всё чаще на репитициях, реже являться домой, а иногда исчезал и вовсе на несколько дней, что означало победу змия над человеком. Если родная мама(свекровь) закрывала на это глаза, была снисходительна к слабостям сына — то Елена Васильевна не собиралась им потакать. Она была женщиной очень простой, приземлённой, и не принимала богемного образа жизни, жизни в искусстве. Такое, считала она, могут себе позволить те, у кого нет детей. A те, у кого они есть, думать должны прежде всего о детях, а уж потом — о своих удовольствиях. Барашкин смиренно с ней соглашался — но только когда был трезвым; в пьяном же виде он ёрничал, явно глумился и как-то назвал её «полным ничтожеством».
Этого тёща стерпеть не могла; под руку ей в тот момент подвернулся совок, которым она и огрела Барашкина.
В её оправдание можно бы было сказать, что то был единственный случай рукоприкладства с её стороны — если бы рукоприкладству вообще имелось какое-нибудь оправдание. Даже будучи скверным и нерадивым зятем, Барашкин — он, безусловно, не заслужил битья лопаткой для мусора. Удар совком из лёгкой пластмассы не мог нанести серьёзной физической травмы, но ранил достоинство личности и самолюбие, а потому навсегда отравил отношения зятя и тёщи. Нельзя сказать, что развод был вызван этим прискорбным событием- к нему привела масса различных факторов, но совок свою роль определённо сыграл.
Шли годы, Алёша Барашкин развил многочисленные таланты, став художником и музыкантом, поэтом и модельером, известной в Ростове личностью. Приобрёл экстравагантные привычки, подобающие каждой знаменитости: oн никогда не платит по счёту в кафе-ресторанах, а лишь оставляет автографы на салфетках. Hе водит сам никакого транспорта, будь то автомобиль или же мотороллер, ходит повсюду пешком, не удаляясь, притом, от дома больше, чем на полтора километра. Этот круг на карте Ростова радиусом в 1,5 км стали со временем называть Кругом Барашкина, и не сомневаюсь, что в будущем его будут показывать туристам как достопримечательность. Теперь, говорят, Алексея зовут «Королём ростовского андерграунда» и «позиционируют как гения». Народ посещает выставки и концерты, покупает одежду марки «Барашкин». И недалёк тот день, когда какой-нибудь автор напишет его серьёзную биографию.
Если бы бывшая тёща знала об этом заранее, наверняка нe повела бы себя хулиганским образом, побоявшись войти в историю как реакционная гонительница таланта, поднявшая руку на гения…
Ну, что взять со старушки? Надо отдать Барашкинy должное: он, как истинный джентельмен, не только не дал Васильевне сдачи, не стал ей мстить — но и годы спустя пусть нехотя, но контактировал с бывшей тёщей. Даже брал ей билеты на самолёт

ЗЯТЬ ТРЕТИЙ, ЗАМОРСКИЙ: МАРЧЕЛЛО.
Марчелло Коцци стал маминым зятем лет двадцать тому назад, побив все рекорды выносливости и терпения. Уже сама цифра «3» приводит его в смущение; и часто Марчелло просит «никому из знакомых в Италии не рассказывать», что я — в третий раз замужем. «Ещё два раза- куда ни шло. Но три…» Сам он женат впервыe.
И, как и следовало ожидать, маме его я не нравилась. А также папе и брату. То есть, я нравилась им, пока приезжала с подарками и деньгами, удачливая коммерсантка, продающая где-то там, в им неизвестном Ростове, итальянское prêt-à-porter. Так продолжалось несколько лет, пока в 98м наш рубль внезапно не обвалился, и торговать итальянским prêt-à-porter стало невыгодно и несподручно. Тут Коцци мне ясно дали понять, что на поддержку с их стороны расчитывать нечего. Невестка С ВОСТОКА — без денег, работы, с ребёнком — им, очевидно, не требовалась. К радости нового статуса свёкров привыкали болезненно, трудно…
Но не хочу повторять всё те же, рассказанные раньше, истории. Здесь главное — выяснить, чем же Марчелло Коцци лучше в качестве третьего зятя(если и вправду лучше) других? Kак он справляется с ролью?
Кое-что в нём напоминает двух предыдущих: как Недогузенко был уроженцем кубанской станицы, так и Марчелло можно назвать «деревенским»- он родом из самой глухой глубинки Абруццо. Зато глаза у него большие и выразительно-круглые — прямо как у Барашкина.
Необразован, и по сравнению с ним оба российских зятя — настоящие кладези знаний. Но приспособлен, что очень важно, к практической жизни: умеет собрать, разобрать, прибить, завинтить, починить, приготовить… Хорошо разбирается в международной политике.
Никакого тщеславия, ноль амбиций, но по количеству разных пороков и вредных привычек Коцци легко переплюнул бы десять любых, вместе взятых, зятьёв: привычка к вину — с детского возраста; а чего стоит одна лишь людомания — склонность к азартным играм?…
Сперва Елена Васильевна его просто идеализировала — пока гостила у нас недолго и не узнала зятя получше. Он — и «добытчик, работник», и «помогал воспитывать Катю» (на самом деле — это ещё как посмотреть, кто там из них кого воспитывал и продолжает воспитывать). На первых порах и Марчелло с Еленой Васильевной старался держаться как можно дипломатичней, водил её в рестораны, встречал и провожал в аэропорт. Постепенно, однако, по мере того, как мама стала задерживаться подольше — стали возникать неизбежные разногласия. Чаще они касались важнейшего для итальянцев вопроса- еды, но также- порядка в доме, и иногда — международной политики.
Внимательно наблюдая за тёщей, Марчелло со временем изучил все привычки её и повадки, и пришёл к основному выводу: у нас нет культуры питания. Вместо того, чтобы готовить пару раз в день и есть свежие блюда, тёща готовила борщ и наслаждалась, разогревая его семь дней в неделю. Мазала хлеб сливочным маслом, любила сало, а также паштет из печёнки, от вида и аромата которого зять содрогался. Вернувшись домой, он открывал холодильник и доставал брезгливо одну за другой различные банки с остатками пищи: жира со сковородки, пюре и котлет, обнюхивал их и кривился, что раздражало тёщу.
— Что ему надо?! Чего он всё крутит носом?
А если готовил Марчелло, Елена Васильевна часто пеняла, что макароны al dente («на зуб») настолько тверды, что их не прожевать, даже надев зубные протезы- напрасно он ей объяснял, что наоборот, в неразваренном виде они лучше усваиваются организмом. Она вставала из-за стола, чтоб полить их то кетчупом, то майонезом — кощунство и неуважение как к макаронам, так и к его искусству кулинарии. Вообще, отличаясь редкой прожорливостью, тёща питалась в течение дня неоднократно…
Замечая его недовольство, Елена Васильевна тоже сердилась:
— Чем это он опять недоволен? Зануда!
И чем больше старалась ему угодить, тем чаще видела «неблагодарность». Тогда она собиралась домой:
— Ну, всё: вижу- я вам надоела.
Жизнь в итальянской деревне, на положении гостьи, маму не привлекала. И всё же, с последним зятем на протяжении долгих лет ей удавалось ладить. В чём здесь секрет?
Секрет простой: незнание языка.
Чтобы с кем-то ругаться, нужно в достаточной мере освоить язык, а Елена Васильевна, хоть и прилагала усилия, но итальянским не овладела. А зять Марчелло и вовсе усилий не прилагал, он выучить русский и не пытался, поэтому каждый из них мог говорить всё, что заблагорассудится, не рискуя быть понятым. А если бы им и хотелось вступить в дискуссию, то поневоле пришлось бы привлечь меня в качестве переводчика; а я, понятное дело, перевожy всё по своему усмотрению- как говорится, «фильтруя».

Я, КАК ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ ТЁЩА.
wedding
Я давно отдавала себе отчёт в том, что, как Катина мама, когда-нибудь — очень нескоро, но всё же — cмогу стать чьей-нибудь тёщей. И разумеется, точно была уверена: если настанет момент — я, умудрённая опытом мамы и прочих свекровей-невесток-тёщ-и-зятьёв, буду держаться от всех этих дел подальше, предоставляя решать Катерине — с кем, как и когда строить, или же нет, семейную жизнь. Никаких советов, эмоций, вмешательств, симпатий и антипатий! Да ради бога. Я не настолько глупа, чтоб портить нервы себе и другим; буду примером нового типа тёщи — мудрой, спокойной и беспристрастной.
Вплоть до вчерашнего дня, когда Катюшин приятель Франческо- тот самый, который звонит ей ночью и днём, и нет от него покоя — пожелал внезапно прийти и поговорить со мной «о чём-то ужасно важном». Раскалывалась голова, и я попросила его повременить с визитом, пока не пройдёт…
Но уже через полчаса, как будто я говорила с ним по-турецки, он был у нас! Выпив ещё две таблетки ибупрофена, я села напротив него, приготовившись слушать «о важном», сдавив руками виски.
В двух словах он мне объяснил, что их отношения с Катей — намного серьёзней, чем я себе представляю, и конечно, их ждёт совместное будущее. Я приняла это к сведению, раздражённо думая про себя: «Маленькие, близко посаженные глазки, длинный лоснящийся нос, тонкие губы…Катя, такая красивая девочка — не могла найти кого-то получше?..»
Так вот, продолжал дочкин жених, поскольку Катя заслуживает самого лучшего, и он ей желает, естественно, самого лучшего, а я не принимаю всерьёз их отношения…( я продолжала массировать виски, не понимая ещё сути дела)… A впрочем, я вообще не уделяю дочери должного внимания…
— Простите?!.. не поняла, — возможно, я говорила с будущим зятем холодным и настороженным тоном, сквозь зубы — но это лишь оттого, что у меня болит голова.
Тогда Франческо мне объяснил, что поскольку Катя не водит машину, а мы живём далеко- практически у чёрта на куличках — ему приходится КАЖДЫЙ РАЗ забирать и потом опять отвозить невесту домой. Не могла бы И Я иногда, видя серьёзность их отношений, подвозить ему Катю, или потом её забирать?…Так ему меньше придётся расходовать времени (и денег — естественно — на бензин).
Теперь от спокойствия уж не осталось следа: на сидящего передо мной маленького, наверняка ниже метра семидесяти, наглого амбициозного наполеончика я смотрела со смешанным чувством злости, гадливости и возмущения, скрывая весь этот коктейль за желчной, холодной улыбкой. Даже боль головная вроде прошла.
И, обдумывая подходящий ответ, я поняла: вот оно, началось.
Это чувство к зятьям — в крови. И не будет ему конца.