– Я никогда….

Сказать о себе «шлюха»? Ни за что!

Она не смотрела по сторонам. Она (и это для всех было очевидно) ощущала себя в одиночестве.

– Я никогда ею не была, – наконец сказала после паузы с гневом в голосе.

Её брови сдвинулись.

Люди оценивающе смотрели на неё, они имели свои догадки по поводу случившегося с ней. Физически сильная, натренированная, да и сила воли у неё имеется, так думали о ней. Да, в ней явно есть нечто.

Кто-то вздохнул. Атмосфера мертвенности была нарушена, народ ожил. Люди переглядывались, подкашливали, как бы на что-то намекая. Сквозь зарешечённые окна в зал судебных заседаний били солнечные лучи, расщеплялись на миллиарды пылинок. И это сочетание солнца с пылью наводило кого-то на размышления о бессмысленности жизни, а кого-то утешало мыслью о близости лета. Впрочем, всех одинаково объединяли усталость от долгого нахождения в душном помещении и желание сытно перекусить.

– И это всё? – послышался над всеми обращенный к Безуглой железный голос.

Она стояла, опустив голову, и кому-то казалось, что она заплачет. Но слёз не было. Она даже выразила готовность искупить свою вину любой ценой. Так и сказала – «любой ценой». Эти слова вызвали сочувственный отклик, люди качали головами. Её заявление не было фигурой речи. Она действительно хотела искупить тюремными страданиями свою нескончаемую вину.

Однако вместе с раскаянием в ней уживалось упрямое чувство, что иначе поступить она не могла.

– Лучше сгнию на зоне… Зато…

Это было последнее, что от неё услышали те, от кого зависело вынесение ей окончательного приговора.

Вскоре всё закончилось. Народ с облегчением покинул неприятное место. Шум, движение, шарканье ног, стук отодвигаемых стульев, человеческое присутствие – всё затихло. Всё исчезло и казалось, что с наступлением тишины, под лучами весёлого солнца, жизнь начинается заново.

И действительно, жизнь вновь и вновь вокруг для всего и вся начиналась каждый день заново, и никто не мог с этим поспорить. И люди, оживлённо спешившие каждое утро по множественным делам, озабоченно думали об этих своих делах и были уверены в том, что они, люди, являются главными вершителями своих судеб.

Но вот Анастасия Петровна Безуглая больше не имела возможности ни так думать, ни так вести себя. Теперь она зависела от чужого зла и чужих прихотей, от жесточайшей дисциплины тюремного бытия, а также и от тех, кто обитал внутри тюремного мира как рыба в воде. И было тех рыб, распорядителей её ежедневного существования, великое множество – от многочисленных надзирателей, охранников, сокамерников, до высшего начальства.

В городе обсуждали громкое дело.

И были такие, кто был на стороне убийцы. Преимущественно сострадание к Анастасии Петровне Безуглой испытывали те, кто хорошо был знаком с нею. Они с сожалением говорили о Безуглой в прошедшем времени, как будто не она, а её убили: «А знаете, что бы там ни было, но она была светлым человеком! Да-а, какое горе, такие люди, как она…». Вспоминали, как она спешила на выручку к попавшим в беду, помогала, чем могла, нуждающимся, и многое другое… Словом, признавали, что Безуглая была человеком, конечно же, очень даже добрым, и очень даже отзывчивым и честным…

Но город продолжал жить своей жизнью, и скоро уже обсуждали другие происшествия, а об этом случае не вспоминали.

 

Молчание стало для неё главным средством защиты от всего и вся там, где теперь проходила её новая жизнь. И смотрела она на эту новую жизнь не так, как все минувшие годы, то есть когда она различала разнообразие красок и испытывала радость от окружающего бытия. А смотрела и видела мир отныне совершенно другим. Ну, как это происходит с человеком, надевшим чёрные очки.

Мир стал чёрным, всё растворилось в черноте. Так, как растворилась белая простыня, которую расстелили на полу при входе в камеру те, которые в первый день прибытия к ним Безуглой желали испытать новенькую. Она скользнула взглядом по чистой простыне и прошла по ней так, будто идёт по грязи, будто вступает в ад. И именно так она и ощущала себя. Ей было всё равно, белое или черное под ногами и вокруг неё, всё – обман зрения, и эта белая простыня, и эти любопытствующие взгляды незнакомых людей, замерших как стая волков в ожидании чего-то… А ожидали вот чего – попадёт ли новенькая в приготовленную ими ловушку. И когда она с безразличием наступила на чистую простыню, сокамерницы признали Безуглую за свою.

От неё ждали исповедь о прошлом. Но она на расспросы не реагировала. Если мешали молчать, посылала матом, выучилась которому вопреки домашнему воспитанию в годы войны. За её сдержанность, за всё, что произошло с ней, в том числе и за успешно выдержанный экзамен с простыней, от неё отстали.

Тюрьмы, переезды, колонии, окрики надзирателей, грубость, а то и подлость окружающих людей, недосыпание, плохая пища, нехватка элементарного, невозможность нормальной гигиены, и многое подобное из того, что происходило в её новой жизни, всё это мелькало будто мимо сознания, и только тело механически участвовало в тяжёлой суете.

Постоянным местом пребывания для неё стал край света – тундра, вечная мерзлота, полярные ночи… На окраине мира, где, казалось, и жизни не может быть. Но эти безлюдные пространства холодной тьмы тундры, вой пурги, бездна ледяных небес – ничего этого, напоминающего о существовании по ту сторону колючей проволоки свободного мира, не проникало внутрь колонии. А в людях, какими бы они ни были, и за что бы ни сидели в этом скорбном месте, оставались надежды, мечты и, конечно, мысли о свободе. Мечтание о свободе было главным, что объединяло осуждённых, каждый из них видел смысл всей своей жизни вернуть себе ту свободу, которую утратил.

С течением долгого изнурительного времени поведение Безуглой было признано начальством примерным. В ней видели образец человека дисциплинированного, выдержанного и надёжного во всех отношениях. «Такая не подведёт», – говорили о ней. Порою ей разрешалось побыть чуть больше времени на прогулке. Это было самое её любимое. Она смотрела на небо. Что там, дальше, выше этого неба, думала она и, задрав голову, смотрела в надежде на что-то такое, чего и сама не могла понять.

Её определили на такую работу, которую иные даже считали почётной. И хотя перед назначением Безуглой на эту работу произошли из-за неё разногласия внутри высшего звена руководства, выдвигалось мнение, что это слишком и так нельзя, и вообще не надо подобное позволять в отношении вот таких, пропащих, даже писали на самый верх жалобу по такому случаю, тем не менее тот, за кем было последнее слово, настоял на принятом решении в силу своего глубокого личного уважения к ней как к человеку стоящему и надёжному, в чём он открыто всем и сказал, и вопреки всему Безуглую определили на привычную для неё работу. Всё, что требовалось в этих условиях, она выполняла чётко, её действия были такими же ловкими, как и когда-то…

Как и на камбузе, где в военные годы работала мойщицей посуды, ей поручили на зоне мыть котлы, миски, драить всё, что требовало чистоты, и так же, как и там, в море, у неё дела шли, в общем-то, безупречно. Никто, конечно, не мог знать, что скрывается за этой внешней безупречностью. Её каменное лицо с годами ещё больше окаменело, узкие губы, казалось, и вовсе перестали разжиматься. Она их так плотно сжимала, словно боялась растерять что-то из той пропасти, которая была в душе, и тьма, что наполняла эту пропасть, рвала душу на части. Что там было, в той бездонной яме, она не знала, только  мучило это ужасно, безнадёжно, и тогда она ещё более ожесточённо шуровала тряпками, драйками, и заставляла себя ни о чём не думать, ничего не чувствовать.

Когда нескончаемые годы заключения подошли к концу, она попала в ловушку, и срок продлили на так много, что теперь и конца, и края нельзя было увидеть впереди.

А случилось вот что. Её второй раз в жизни назвали корабельной шлюхой. Как на том самом проклятом танцевальном вечере в приморском городе более пятнадцати лет назад, куда без особого желания заглянула за компанию с подругами по общежитию.

В  той своей прошлой жизни она была переполнена мечтами о счастливом будущем. Война закончилась, вокруг всё ликовало, и подошедший к ней лейтенант тоже по-своему радовался, но он был пьян.

– Приказываю. Шаг вперёд, мамзель, на танец со мной, ать-два.

Его грубо зашитая после ранения бровь прыгала, и весь он будто прыгал, покачивался и держался с трудом на ногах. Он с ухмылкой протянул к Анастасии руку. Он хотел ухватиться за девушку, чтобы не упасть. Но она отступила в сторону, и другие поддержали лейтенанта за локоть.

Она увидела в его глазах бесстыдство, почувствовала гнусное, похотливое, чего терпеть не могла в мужчинах. Она отвернулась и ушла. Подруги оглядывались, звали к себе.

Послышались смешки в адрес неудачника, кто-то сказал: не по зубам красавица.

И вот, уязвлённый, разобиженный, лейтенант выкрикнул в её адрес поверх толпы то самое, ставшее для них обоих роковым: «Шлюха корабельная!»

Вокруг было много знакомых, люди знали друг друга в лицо, по имени, и главное, уж про кого-кого, но про неё, Безуглую, знали: она шлюхой не была, как говорится, ни разу.

Она умела дать отпор непрошенным кавалерам. Её воспитали родители так, что она отлично знала, какой именно должна быть честь. И крепко держалась за эти, усвоенные в семье, традиции.

И вот её назвали мерзко, гнусно, несправедливо… Такое проглотить для неё было хуже смерти. У неё был пистолет. Его когда-то она получила из рук мичмана, одного из ненужных ей ухажёров. Он особо сильно приударял за ней, и однажды она так же особо сильно наградила его чугунной сковородой по голове. Настырный жених, придя в себя, под напором чувств и подарил Анастасии этот самый пистолет с торжественным напутствием:

– От чистого сердца. За то, что бережёшь честь смолоду. Стреляй в каждого гада, кто посягнёт на тебя.

В кармане помимо пистолета лежал билет на поезд. Утром Анастасия должна была уехать на родину к родителям, её ждали. В мыслях она уже была вся там, дома, она накупила для близких гостинцев и радовалась скорой встрече.

Пистолет оказался таким хорошим, что с одного выстрела выполнил сразу две задачи: отправил одного человека на тот свет, а другого человека в тюрьму.

И вот, спустя очень много горького тюремного времени, Безуглая оказалась перед выбором – жизнь или смерть, честь или… Перед ней стоял солдат, от него зависела сейчас её дальнейшая судьба. Он хотел, чтобы…

– Я знаю место, где мы сможем с тобой этим заняться, – сказал он. – Тебе пришла пора на волю, но если откажешь – я тебя не на волю, а в гроб отправлю. И мне за это ничего не будет, уж поверь на слово.

Солдат улыбнулся.

Улыбка получилась виноватой.

– Откажу, – ответила она.

– Я знаю про тебя всё, – сказал солдат и огляделся по сторонам, он не ожидал отпора и растерялся.

Солдат почему-то решил, так ему казалось, что обитателям этого мрачного мира, в общем-то, на всё плевать: честь, совесть, добро или зло, какая разница, лишь бы дожить до конца срока и вырваться из омута, подальше от этого страшного, мучительного зарешечённого ада.

Пыхтели на плите котлы с похлёбкой, приближалось время обеда.

– Ты корабельная шлюха, вот за что ты сидела. Говорят, человека убила, так потому и убила, что шлюха, – солдат засмеялся.

Он снова оглянулся. Он опасался, что на них обратят внимание.

Солдат был молод. Моложе её намного. Так, мальчишка. Глаза непонятные, глупые, как ей показалось. Да и не глупец ли, если посмел вот так…

Он не успел ничего понять, как уже лежал на полу и не подавал признаков жизни. Она знала запрещённые приёмы, была хорошо подготовлена для боя, умела обезоружить противника, а этот мальчишка, конечно, не имел понятия, с кем имеет дело.

Мальчишка, на её счастье, пострадал не очень сильно, с жизнью, конечно, не расстался, но её это не спасло от нового жесточайшего приговора. Ей добавили ещё так много лет, что жизнь на этом, казалось теперь, закончилась навсегда. И после ледяных тёмных карцеров, голода,  жажды, одиночных камер и многого другого, неизбежно тяжкого, она вновь мотала и мотала обновлённый срок.

А потом, после череды мытарств, после издевательств, жестокости, ненависти, угроз, вдруг, как милость, как награда за испытанные кошмары, опять те же, будто успокоительные процедуры, – кастрюли, котлы, миски. По какой-то, как кому-то казалось со стороны, милости свыше, Анастасию вновь, не чудо ли, вернули в привычный кухонный мир. Её губы, однако, по-прежнему не разжимались, а глаза никуда не смотрели и ничего, кроме работы, не хотели видеть.

Казалось, жизнь застыла на месте. Только эти котлы, тряпки, полы, столы, кастрюли, душный воздух, копоть, пар, жар от плит.

Да, казалось, жизнь застыла, и ад, в котором заключалась эта жизнь, будет вечен. Но годы добавляли морщин, седых волос, болезней, и это опровергало предположение, что жизнь стоит на месте. Нет, жизнь не стояла, она уходила, уходила в прошлое, оставляя старость для тела, и пустоту для души.

Вокруг менялись люди, приходили новые заключённые, уходили на волю старые, а другие, как Анастасия, жили так, будто им хотелось здесь жить, не торопясь в тот мир, где много солнца, света, туда, где есть будущее и надежда на счастье.

И снова, под конец второго срока, у Анастасии произошёл срыв, она подралась с одной. Кто это был – не имело, в общем-то, значения. Потому что это Анастасию не интересовало. Она видела, что эта женщина говорит много злых слов, обижает тех, кто не может ей противостоять, и делает такие вещи, которые никак не могли оставаться безнаказанными.

Подрались они жестоко, беспощадно. Это случилось ночью. Дрались под наблюдением сокамерниц, один на один, молча, чтобы не привлечь внимания. Победила Анастасия. Та, которую она победила, сильно пострадала в драке, но не настолько, чтобы расстаться с жизнью.

Однако дожить до утра ей не дали другие заключённые, которые ненавидели свою мучительницу и хотели мести.

Всю вину Анастасия взяла на себя, никого из тех, кто после неё принял участие уже в коллективной драке, не выдала.

Очередной срок Анастасия выдерживала так же упорно, твёрдо, как и раньше.

 

В стране началось новое время. К ним приехал священник.

Обещали интересный разговор о душе и вечной жизни за гробом.

Анастасии Петровне шёл седьмой десяток, и она теперь часто думала о смерти. Ей было всё равно, когда она умрёт. Но её мучило другое. Что будет после смерти?

У священника было доброе усталое лицо. Он был не молод, седая борода добавляла ему годов. Он говорил неспешно, умиротворённо, его голос был приятен, как и все те хорошие слова, которые он говорил. А говорил он о добре, которое есть в каждой душе человеческой, о счастье, его заслуживает тоже каждый человек, а главное, о той вечной прекрасной жизни, что ждёт душу после смерти. Там будут такое счастье, такая радость, говорил священник, и его голос звучал убедительно.

Вместе с другими, кто поверил в его слова, она дала согласие принять Крещение, и ждала этого дня. Что-то должно произойти, думала она, но что именно, не знала.

И да, она не ошиблась, что-то произошло. Её глаза будто увидели иное, уши будто услышали то, чего она не знала никогда, она почувствовала такую радость, какой не знала. Её душе стало так тепло, так хорошо…И она, после исповеди, после Причастия, плакала ночью, тайно, и была рада слезам, светлым, радостным, облегчающим…

 

Её снова, уже в третий раз, ждала близкая свобода. Но она теперь иначе смотрела на жизнь, и в её новом понимании этой новой жизни было осознание, что главное – это не та свобода, к которой шла многие-многие десятилетия, а совсем другая свобода, да, совсем-совсем другая свобода…

В качестве награды за образцовый труд начальник на прощание вручил ей лично от себя кирзовые сапоги и телогрейку.

Она знала, что будет, когда окажется за опутанным колючей проволокой высоченным и длиннющим, будто до горизонта, возведённым руками зэков тройным дощатым забором. Но всё равно будто впервые в жизни услышала шорох прохладного ветра, ощутила ненавязчивый, слабый и такой милый, такой чудный запах летней тундры. Ещё она увидела перед собою мягкую грунтовую дорогу, которая вела куда-то в небо, да, туда, именно в небо вела эта дорога.

 

И Анастасия Петровна не смогла идти. Не потому, что не могла. Могла. Сил вполне хватало и идти, и жить дальше. Но тут что-то иное, что-то совсем иное охватило её, что это было, этого она объяснить и самой себе не сумела бы.

Она опустилась, как на подушку, на свой мешок с нехитрым скарбом, и долго сидела, скрючившись, и смотрела, смотрела куда-то вдаль, и будто видела невидимое…

 

Боже, Боже, сказала она про себя, но получилось вслух.

Ты есть, сказала она снова.

Ей никто вроде бы не ответил. Во всяком случае, солдаты, что прошли мимо и покосились на устроившуюся возле дороги старуху, ничего не услышали.

Но она знала, что ответ есть. И этот ответ здесь, в её сердце.

05.05.2026 г.

+

Рассказ Галины Мамыко «Совсем другая свобода» опубликован в литературно-публицистическом журнале «ВеликороссЪ» (Москва), № 205, май 2026, гл.редактор И.Голубничий

+

На фото автор Галина Мамыко

 

Мария Петровна не в состоянии больше терпеть. Она уселась за компьютер и стала стучать по клавишам:

«Уважаемые! Накипело, сил нет. Судите сами.

У меня на руках взрослая дочь с психической аномалией в связи с травмой в раннем детстве. И в соответствии с этой аномалией надо ей каждый день таблетки. Выходит, полная зависимость у нас от государственных органов. Приходится с ними общаться каждый месяц на территории городской дурки. На казённом языке – психушка. Но сложилось у меня впечатление, ходить туда опасно для собственного психического здоровья. Потому как делается там всё для его ухудшения. И как бы не вышло так, что скоро не только моей дочери, но и мне лично понадобятся антипсихотики.

Каждый поход туда доставляет мне невыносимые душевные муки. Вот даже сегодняшний пример. Как говорится, один день из моей жизни.

Пришла пораньше. Но прежде чем попасть в основную очередь, нужно отстоять в регистратуру в тесном предбаннике. Однако и здесь не без засады. Потому как сидит при входе в космическом костюме некто, без масок не впускает. Впрочем, и при наличии маски не даёт войти – до тех пор, пока под регистратурой не рассосутся предыдущие четыре человека: «Больше четырёх не положено». – «На улице холодно!» – кричат с крыльца. – «И мне тут, на сквозняке, без сервиса. Терпите».

Наконец, вот уж радость, удалось проникнуть внутрь, и, конечно, в окошке регистратуры никого нет. Это счастье – застать в казённом доме в нужное время нужного тебе исполнителя. Ждать надо. А сколько? Неизвестно.

Когда терпения моего осталось ноль, появилась девица в маске под подбородком с чашкой кофе в руке. Я ей номер карты сообщаю, а она между глотками кофе, не глядя в мою сторону, фыркает: «Я занята, не видите?» Кивает на стопку бумаг. И в эти бумаги с головой ныряет, чиркает, листает, хватает новые листы…

Я жду, смотрю по сторонам для успокоения. Остаётся читать то, что на стенах. Ну, вот например, это: «Оскорбление медработника влечет наказание по статье (далее номер статьи кодекса). Наряд полиции вызывается незамедлительно!».

А рядом зачем-то трюмо. Может, какой-то псих принёс случайно, по пути, да и забыл забрать. Трюмо раздолбанное, кривое, похожее у меня дома, наследство от покойных родителей. И прямо на зеркале (там, в диспансере, не у меня) совсем уж странное для трюмо объявление: «Не входить! Идёт облучение ультрафиолетом!»

На стендах – тексты под стеклом, много посвящено ковидобесию. Из прочитанного запомнились расценки на погребение – 13 тысяч рублей, а если сжигать, то 25 тысяч.

Наконец согласилась регистраторша узнать номер карты больного, и я переместилась в длиннющий узкий коридор в следующую очередь.

Слушаю дискуссию. Народ, из-под масок, врачей обсуждает. По общему мнению, грубых – большинство.

«Максим Леонидович – нормальный, – это я в разговор вступила и сразу завладела всеобщим вниманием. – В отличие от Инны, настоящего имени называть не буду, к участку которой ранее моя дочь была приписана. Хамка ещё та. Чуть что – обгавкает. А главное, требует больную дочь с собой приводить. Объяснений, что пациентке на тяжёлых препаратах в такую даль тащиться непросто, да ещё по утрам, Инна слышать не хочет. Общий язык однажды удалось найти при помощи коробки конфет, пришлось эту практику продолжить и в последующем. Но ненадолго. Аппетиты врачихи выросли. И она вновь потребовала являться вместе с больной. Тогда я нашла другой ключ к Инне. Волшебные бумажки, вот что оказалось лучшим успокоительным средством. Кошелёк, однако, стал истощаться по мере роста инфляции, а моё внутреннее возмущение – нарастать. И когда однажды Инна послала меня туда, откуда я пришла, с требованием показать ей ту, которая на учёте (в тот день не было для Инны у меня ни денег, ни конфет), обратилась я в великом гневе к заведующей с жалобой на грубость Инны. Заведующая, скажу вам, не удивилась услышанному. Просто без лишних слов перевела на другой участок».

«А вот, ещё вспомнила», – дальше рассказываю народу.

(Я вообще люблю с народом беседовать. Целый месяц, считай, дома сижу, хочется иногда и с обществом пообщаться вживую.)

«Было у меня знакомство, когда Ирка в дневном стационаре лечилась. Звали заведующую, без настоящих ФИО, допустим Беллой Константиновной. Сейчас, говорят, она уволилась по состоянию здоровья. И когда мы с Иркой пришли к ней с направлением, она стала агитировать нас обеих пить изумительные, по её словам, таблетки: «Сами увидите, как они чудесно помогают. И сон дают, и успокаивают превосходно, и что важно – абсолютно безобидные. Я чуть что – сразу их глотаю, и просто супер. Внучке четырёхлетней тоже даю, когда приводят её ко мне погостить. Внучка гиперактивная, ей самое то». Мне тогда подумалось: пожалуй, лучше не иметь среди родственников психотерапевтов».

Пока наша очередь ведёт жизненные разговоры, приходит мужик ростом с двух мужиков, и с огроменной, как он сам, выше его головы, дубиной, он на неё как бы опирается. Не глядя по сторонам, пропёр в кабинет, к которому моя очередь.

Толпа возмутилась, чего, мол, по какому праву.

Кто-то ему вслед: «Все тут на голову больные, не ты один, каждому невтерпёж в дурочку без очереди».

Народ развеселился, посыпались остроты на актуальную тему.

На шум медсестра выглянула, оценила ситуацию, дверь за собой плотно прикрыла, сделала большие глаза и говорит крайне многозначительно: «У нас есть такая категория пациентов, которые не сидят».

«Не сидят» она выделила тоном.

Народ замолчал. Догадались, что ещё хорошо отделались. Кто-то сострил: «Надо с кольями и граблями сюда ходить».

Но всё же мне пришлось с этим мужиком, который «не сидит», высидеть рядом чуть ли не целых полчаса. А почему? А дело вот в чём…»

Мария Петровна перестала стучать клавишами, прислушалась. Слышно было, как в соседней комнате скрипнул диван. Громко зевнули.

– Ир, проснулась? – сказала Мария Петровна.

Дочь с сонным лицом вышла из спальни.

– Ещё бы не проснуться. Трещишь клавиатурой как пулемёт. Опять жалобу сочиняешь?

– Опять.

– Ну и зачем… Ничего не изменится. Лучше в психушку не ходи. Здоровее будешь. Мне и без таблеток нормально. А будет ненормально, тогда выпью.

Мария Петровна посмотрела в окно.

– Мороз и солнце, день чудесный. Надо гулять идти.

– Надо, – согласилась дочь.

– Кофе на плите, – сказала Мария Петровна. – Зефир на столе. Позавтракаешь – и пойдём.

– Между прочим, вопрос на засыпку, – Ирка усмехнулась, – а зачем ты вообще в дурку шастаешь, если я без колёс могу обходиться?

Ответ на возможный коварный вопрос у Марии Петровны давно заготовлен:

– Во-первых, надо запас освежать, срок годности истекает. Вдруг понадобится. Во-вторых, я хожу не только за психическими, но и за печёночными.

– Их разве нельзя купить в аптеке без хождения в дурку?

У Марии Петровны и на этот случай алиби продумано заранее:

– В аптеке дорого. А в дурке для тех, кто на учёте, любые лекарства – по льготе. Не забудь, кстати, таблетки от печени, там, на столе, где зефирки.

– Таблетки от печени уже в печёнках. Ха-ха. Выпью, не переживай. Раз врач велит.

– Так врач велит ещё и для психики употреблять.

– Если и употреблять, то чего покрепче. Ха-ха. А про психику даже не начинай. Вот тебе для психики точно не помешало бы. Назарова скоро к тебе санитаров вызовет. Ой, не могу. Ха-ха. Как вспомню, как ты с ней снова сцепилась. И чего тебя несёт. Подумаешь, бельё без отжима. Как там, в сказке про Карлсона, помнишь, – пустяки, дело житейское.

– Как это «пустяки»! Разве не видишь, как задолбала она меня?! – Марию Петровну понесло. – Каждый день с её балкона как из ведра! Или мне на часах там стоять, караулить, чтобы успеть снять своё? Невралгию скоро заработаю с этой Назаровой. Достала! Ехидным голосом разговаривает, рожу морщит, тьфу! Так бы и треснула по башке.

– Во-во, я же говорю, скоро санитаров к тебе, как буйной, вызовут. И вовсе не ехидный голос, и лицо нормальное. Жалко её. Муж умер, стиральная машина поломалась, а тут ещё и соседка снизу нервы мотает. Вот каково ей? Поставь себя на её место. Ты ведь тоже когда-то во вдовах оказалась, должна понимать, каково это, похоронить своего… Не, правда, мам, неужто тебе её не жалко?  Будь моя воля, так я бы нашу стиралку ей подарила.

– Ладно, топай, пей кофе, да на прогулку скорее.

Дождавшись, когда дочь уйдёт на кухню, Мария Петровна продолжила:

«Впрочем, это не важно. Я хотела ещё вот о чём, что меня, уважаемые, крайне волнует.

Как сделать так, чтобы в упаковке с любым нейтральным названием – допустим, витамин С, находился не витамин С, а замаскированный под него нейролептик? Разработайте для таких пациентов, которые отказываются от приёма псих-таблеток, упаковки-обманки, под секретным кодом! Ирка моя отказалась от псих-таблеток, но без них ей никак, да и зависимость от них катастрофическая. Врачи посоветовали обманным путём скармливать.

Очень прошу, помогите. Мне почти семьдесят. Может, и умру скоро. Вот когда ужас начнётся: дочь без контроля останется. Фальшь-упаковки  точно пригодились бы тогда!

Даю честное слово – если вышеописанную проблему решите исчерпывающим образом, то больше от меня – ни одной жалобы, ни письменно, ни устно. Более того, все свои предыдущие жалобы аннулирую, лишь бы … PS И с соседкой враждовать перестану, пусть не отжимает бельё, и на мою стирку пусть потопы с её балкона…  PPS Я даже отпишу ей в завещании машину стиральную!»

Мария Петровна прислушалась. Дочь мыла посуду. «С завещанием – перебор», – подумала и стёрла оба постскриптума.

Она с сомнением перечитывала текст. «Чушь собачья. Никто не поможет, всем по фиг» – подумала о своём письме.

Перечитала ещё раз последний абзац.

«Если вышеописанную проблему решите исчерпывающим образом, то больше от меня – ни одной жалобы, ни письменно, ни устно. Более того, все свои предыдущие жалобы аннулирую».

– Дура, – сказала вслух.

– Кто дура? Назарова? Или я? – засмеялась на кухне дочь.

– Я дура.

– Так вот я в кого.

– Ты позавтракала?

– Да.

– Лекарство выпила?

– Святое дело, – дочь снова засмеялась.

Мария Петровна с сомнением взглянула на конверт с вложенным файлом, помедлила и всё же навела курсор на «отправить».

В зеркале трюмо ей видна была часть кухни. Трюмо специально  находилось у двери в зал – для правильного обзора.

В квартире у Марии Петровны каждая мелочь продумана – для слежки.

Ирка склонилась над мусорным ведром. Она прятала под картофельными очистками не выпитые ею таблетки «от печени».

Пока Мария Петровна плескалась в ванной, Ирка обнаружила, что мать забыла выключить компьютер, войти в который из-за секретного пароля было для неё невозможно. Пользоваться интернетом разрешалось Ирке с согласия матери и под её надзором. Она нашла в папке под грифом «Переписка с властью» файл со свежей жалобой и с весёлым лицом прочла.

То, что она подыгрывает матери в требованиях принимать лекарство «от печени», её смешило.

Во время прогулки Мария Петровна не пересказывала по традиции новую серию любимого сериала, против обыкновения почти всю дорогу хранила молчание. Дочь, напротив, с воодушевлением делилась мнением о взятой в библиотеке книге про доброе и светлое, она любила читать про доброе и светлое.

Они гуляли привычным путём. Прошли через центр города по проспекту, мимо автобусных и троллейбусных остановок, мимо гигантского каменного Ленина на площади Ленина, мимо расположенных там же огромного музыкального театра в стекле и ещё более огромного правительственного здания в граните, два раза спускались в подземные переходы с торговыми ларьками вдоль стен. Эти спуски и подъёмы по ступенькам для Марии Петровны были утомительны, и выйдя наверх, она стояла, чтобы отдышаться, и затем шла ещё более медленно, тяжело опираясь на руку дочери. Мария Петровна не любила подземные переходы ещё и за скопление там людей, толчею, шум, её раздражали крикливые продавцы.

Раньше они гуляли иным маршрутом, без подземок, но пешеходные «зебры» без светофоров пугали Ирку. Она паниковала, что они попадут под машину. Она упросила мать выбрать раз и навсегда путь со светофорами и подземными переходами.

Час бродили вдоль реки по благоустроенной гранитной набережной, смотрели на уток, кидали голубям сырые семечки. Для бродячих кошек был припасен сухой корм, самый дешёвый, из зоомагазина по соседству с их домом.

Когда вернулись домой и освободились наконец от громоздких тяжёлых шуб, Мария Петровна, отдышавшись на табуретке после трудного подъёма на третий этаж, сказала:

– Вот что, я к Назаровой схожу.

– Так подморозило же с утра, в мороз бельё вроде не сушат.

– Можно и в мороз сушить. Свои плюсы. Я в интернете смотрела.

– Что с того. Главное, от Назаровой сегодня точно на нас не лилось. Да и у тебя там ничего не висит. Нет причин к ней идти. Опять нервы начнутся.

Мария Петровна постояла с минуту перед зеркалом, глядя на своё отражение, и после паузы спросила:

– Ты точно хочешь стиралку ей отдать?

– А что?

– Просто…

Во время прогулки Мария Петровна обдумывала предстоящий разговор с Назаровой. И помимо прочего даже приняла было решение подарить ей стиральную машину, как того желала Ирка. Но в последний момент поняла, что на такой подвиг не способна, да и стирать вручную тяжело.

– Думаю, чем бы её угостить.

– Кого? Назарову?

– Что у нас есть такое, чем бы её угостить?

– Яблоки на снегу, розовые на белом, – пропела дочь, открыв холодильник. – Ты  яблок вчера купила…

Мария Петровна взяла из её рук новый, с магазинной наклейкой, пакет с яблоками, и ушла.

Высунув голову на лестничную площадку, Ирка прислушалась к разговору на верхнем этаже.

Потом ей надоело, и она, улыбаясь, закрыла дверь. Она старалась это сделать бесшумно, но поскольку в квартире всё продумано для слежки, то замок звучно щёлкнул.

Услышав звук закрывшейся двери, Мария Петровна почувствовала облегчение, она ждала этого момента. Теперь, когда дочь перестала подслушивать, можно говорить без опасений.

На всякий случай она всё же понизила голос и продолжила разговор, который был до этой минуты чисто светского содержания, то есть ни о чём:

– А теперь главное. Это… – она кивнула на подаренный пакет с яблоками под ногами Назаровой, – не главное… Вика, ты, наверное, слышала, моя Ирка не того, – она постучала пальцем по своей голове.

– Слышала.

– Знаешь, Вика, а ведь моя дочь к тебе прониклась.

– Слава Богу! – Назарова перекрестилась.

Она была верующей и по воскресеньям посещала церковные службы. Марии Петровне  сейчас это казалось важным. «Может, не откажет», – подумала.

Она не могла начать то, что хотела сказать. Побаивалась открыть своё, наболевшее. «Может, я зря затеяла…», – засомневалась.

Из квартиры Назаровой шёл приятный запах ладана. Доносилось приглушённое церковное пение.

– Проходи, Маша, чего в дверях-то.

– Нет-нет, надо домой скорее, – сказала Мария Петровна.

Она решилась взглянуть в лицо соседки, и неожиданно для себя обнаружила в глазах той искреннее сочувствие.

Это придало ей сил.

– Когда умру, ты согласилась бы приглядывать за моей Иркой?

Назарова по-прежнему смотрела на неё с таким искренним участием, что Мария Петровна ощутила комок в горле от нахлынувших чувств.

Она будто увидела себя со стороны. И ничего хорошего не обнаружила. И вот та, которую Мария Петровна терпеть не могла, поедом ела, сейчас к ней, сварливой, гневливой – с любовью, с какой-то даже радостью, будто родного человека встретила.

Дальше говорить Марии Петровне стало легко, и она, ободряемая ласковым взглядом соседки, рассказала о наболевшем.

Иногда она замолкала, прислушиваясь в тревоге к посторонним звукам, а затем торопливо, тем же тихим голосом, продолжала.

– Она смирная, но это пока таблетки пьёт. Правда, есть загвоздка. Когда она отказалась от нейролептиков, то я стала их подсовывать под видом пилюль от печени. Как-то она умудрилась подглядеть за мной, и ответила на обман – обманом: стала делать вид, что пьёт, но тайком лекарство выкидывала. Я сообразила, что меня раскрыли, лишь тогда, когда у неё сон нарушился, появились признаки начинающегося психоза, срочно пришлось менять тактику. В настоящее время так: чтобы дочку не спугнуть,  вида не подаю, что знаю, что она знает. Продолжаю подсовывать пилюльки якобы от печени. А на самом деле – плацебо. Она же, как и раньше, потихоньку от меня это всё выбрасывает. Ирка не подозревает – тьфу-тьфу, не сглазить – что теперь нейролептик смешан с питьём – кофе, чай, компот, кефир… В этом пункте, Вика, не скрою, напряг тебе. Если, конечно, согласишься смотреть Ирку после моей смерти. Надеюсь, это случится не слишком скоро. А в остальном без проблем. И ещё, чуть не забыла, раз в месяц – посещение псих-диспансера: за льготным рецептом и лекарством, там же, в их аптеке.

«А я у нотариуса завещание составлю – квартиру, имущество тебе отпишу», – хотела, но не сказала. «Это она успеет узнать». Ей хотелось убедиться в бескорыстности Назаровой.

«Ангела-Хранителя вам с Ириной, спаси вас Бог!» – вспомнила перед сном слова Назаровой при расставании.

«Боже, спаси и сохрани!» – будто подумалось.

Она удивилась, что такое ей подумалось.

И тут же уснула, ни разу не проснувшись против обыкновения до утра.

Ей снилось что-то хорошее, светлое, такое, как любит Ирка.

Июль, 2025г.

+